Андреа Семпл

Проверка на любовь

Посвящается Мэтту

Глава 1

Я не знаю, что делать.

Это хуже, чем вы можете себе представить. Уж поверьте мне.

Понимаете, знать, что именно мне делать, это как раз то, чем я и занимаюсь. Это моя работа, смысл моего существования, как раз то, что удается мне лучше всего. Я Марта Сеймор — «Гуру любовных интриг». Да-да, та самая Марта Сеймор, что заполняет вакуум между рубриками «Истинный секс» и «Что предрекают ваши звезды» на странице шестьдесят девять в журнале «Глосс». Та, с кем можно «поболтать» на чате «СпросиУМарты. com» вечером по четвергам. Это я — девушка, зарабатывающая тем, что подставляет свои уши всем обманутым, разочаровавшимся, бесящимся от хронического недотраха и патологически влюбленным.

И никогда не иссякнет поток моих советов. У меня найдется ответ на любой вопрос, хотя некоторые весьма своеобразны:

Дорогая Марта!

Является ли симуляция оргазма половым преступлением?

Марта, душечка!

Должна ли я худеть ради влюбленного в меня придурка?

Милая Марта!

Мой парень протестует против секса до брака. Стоит ли мне дожидаться, пока он созреет, или нет?

Марта, миленькая!

Мой лопух жаждет любви втроем, причем третьим имеется в виду какая-то сельскохозяйственная рогато-копытная скотина с фермы его папаши. Как мне следует поступить?

Без ложной скромности заявляю, что обладаю достаточными познаниями в этой области. Научная степень по психологии и звание магистра в области клинических особенностей любовных отношений — вот главные драгоценные камни на моей сверкающей визитной карточке. И вот теперь я чувствую себя растерянной первокурсницей, делающей первые шаги университетской жизни, не имеющей при этом расписания лекций и не ведающей о будущем.

Наверное, все прошло бы более гладко, если бы в тот момент я не оказалась голышом. Если бы Люк не решился на откровения в разгар любовной прелюдии, я бы просто ушла с высоко поднятой головой, счастливо оставляя все неизбежные вопросы без ответа.

Но нет же!

Я находилась в постели, наслаждаясь нашими традиционными субботними любовными играми. И вот я валяюсь поверх простыней, благосклонно реагируя на его поцелуи, скользящие вверх по внутренней стороне моих бедер, как вдруг, без всякого предупреждения, он останавливается.

— Я не могу…

Обескураженная этим абстрактным «нехотением», я спросила его, в чем дело.

Он вылез из постели, зыркнул на свое отражение в зеркале, и лицо его исказила гримаса человека, пытающегося вытащить из пятки острую колючку.

— Марта, я должен тебе кое-что сказать.

Я наблюдала, как его прежде торчащий, словно поддерживаемым невидимым кронштейном, пенис начал безжизненно сникать.

— Это касается вчерашнего вечера…

Вчерашний вечер. Ежемесячная пьянка Люка в компании команды дегенератов из журнала «Интернет Плэнет». Я же в это время находилась у Фионы.

— И что же? — поинтересовалась я, натягивая на себя простыню.

Он помолчал, словно что-то подсчитывая в уме, и выдал:

— Я кое с кем переспал.

Мне показалось, что фраза эта умерла, не родившись. Все произошло слишком быстро, чтобы я смогла полноценно воспринять сказанное. Словно меня пырнули ножом. Сначала был абсолютный шок, смятение, потом пустота, а вслед за этим — незатихающая боль. Видимо, на моем лице была пустыня, прежде чем оно смогло выразить все то, что я прочувствовала.

Двумя часами раньше.

Город жил своей обычной шумной жизнью. Мы с Люком прогуливались по Нью Бонд-стрит, глазели на витрины, перебрасывались шутками и наслаждались солнцем поздней весны. Хотя Люк был молчаливей обычного и не так откровенно веселил меня своими приступами самоуничижения, я приписала это похмелью, которое, кстати, выдавали его покрасневшие глаза.

Не считая его немногословия, все прочее казалось вполне обычным. В «Ди-Кей-Эн-Уай», пока я бегала по второму этажу, он присел и принялся терпеливо перелистывать страницы бесплатных рекламных проспектов. Потом, уже в «Прада», легонько толкнул меня локтем, кивком указывая на одну знаменитость, возмущавшуюся дороговизной понравившейся ей одежонки. А в «Кальвин Кляйн», где за нами никто не наблюдал, кроме камер слежения, он прошептал мне на ухо откровенную скабрезность, и, будто невзначай, «припарковал» свою лапу на моей попке.

На улице, когда мы, не торопясь, фланировали в густой субботней толпе, мы, наверное, казались настоящей Влюбленной Парой, купающейся в солнечных лучах и провожаемой завистливыми взглядами одиночек. Я не обнаружила в Люке ни одного известного мне по учебниками признака состоявшейся измены: не было ни чрезмерно подробных описаний той вечеринки, ни задумчивого потирания лба ладонью, ни искусственного приподнятого настроения, ни выражения ностальгии по чему-то давно утраченному или потерянному.

«Я кое с кем переспал».

Смешно, какой силы и количества слов требуется для того, чтобы воздвигнуть здание любовных отношений, и сколь немногими можно обойтись, чтобы в одночасье разрушить его до основания.

Шок, поразивший меня, оказался намного основательней всех, обрушивавшихся на меня прежде, поскольку, как это ни странно может прозвучать, но я оказалась совершенно неподготовленной к случившемуся. Не было никаких тревожных сигналов или симптомов приближения подобного. Люк всегда оставался верен мне. Может быть, он был неверующим во всем, но в наши любовные отношения он действительно верил. Поэтому нынешнее отклонение, этот отказ от веры, казались невозможными. Сама мысль о том, что Люк попытается искать удовольствий где-то на стороне никогда не посещала мою голову. И вдруг это стало такой ощутимой реальностью, что мне стало дурно.

В моей душе начал пробиваться росток гнева, но поначалу он был скрыт странными темными наслоениями стыда. Я неожиданно оказалась голышом перед совершенно чужим человеком. Чужим, с которым я два года делила постель, но тем не менее, как оказалось, чужим, посторонним. Я попыталась нащупать трусики, но никак не могла вспомнить, куда их швырнула. Пока я их разыскивала, Люк пытался ответить на мои пока еще невысказанные вопросы.

— Мне самому было стремно… Я почти ничего не помню… это какая-то ошибка… ужасная ошибка… мы оказались в одном такси, потому что нам было домой по пути… я сам себя ненавижу… я должен был сознаться сразу… ты должна мне поверить… я люблю тебя…

Когда в своей журнальной колонке «Поступай правильно» я не раз твердила, что для сохранения гармонии любовных отношений партнеры должны каждый день открывать друг в друге что-то новое, я имела в виду отнюдь не это.

Я взирала на него с недоумением, а потом перевела взгляд на его член, напоминавший сейчас размерами и видом сморщенную шляпку только что проклюнувшейся поганки. Наконец, я обнаружила местонахождение своих трусиков и лифчика и неловко облачилась в них, стараясь сделать все, чтобы мои глаза ничего не выражали. После этого я прошла к стулу, на котором лежали мои джинсы и топик, и закончила свой туалет. Люк все это время стоял столбом, и яркое солнце светило прямо на его голую задницу.

Полностью одевшись, я почувствовала, что гроздья гнева в моей душе окончательно созрели. Я осмотрелась, пытаясь найти какой-нибудь острый предмет, чтобы швырнуть в Люка и чтобы память об этом осталась на его теле навсегда. Мои туфли. Серые «фендолуччи» со смертоносными шпильками.

— Ты должна поверить… это ровным счетом ничего не значит… ничего…

— Он немного ожил, зашевелился и тут наткнулся на мой ядовитый взгляд. — Ну… скажи хоть что-нибудь…

Но я ничего не собиралась говорить. Он потянулся за своими боксерскими трусами и прикрылся ими, как фиговым листком. Я схватила туфлю и в ярости запустила в него. Люк обладал безупречной реакцией ниндзя, и он резко соскочил с «линии огня», и туфля, пролетев мимо, со звоном высадила оконное стекло.

Дзы-ы-нь!!!

…твою мать!

Я подняла вторую туфлю и направилась к выходу.

— Марта, подожди!

В дверях я не выдержала и обернулась:

— Ты думал обо мне?

— Что?

— Когда ты трахал ту девку, ты думал обо мне?

— Почему ты так себя ведешь? Я сам не понимаю, как это получилось.

— Люк, отвечай на мой вопрос. Ты обо мне вспоминал?

Он с отчаянием посмотрел на меня:

— Конечно. Ты все время была в моих мыслях.

Когда он произнес это, меня охватил ужас. Мне показалось, что я если не соучастница, то, по крайней мере, свидетельница произошедшего. Однако факт, что мысленно я все-таки присутствовала при этом, облегчил мой уход, не оставляя места колебаниям. Сама мысль о том, что обнимая, целуя и трахая ту неизвестную девицу, Люк думал обо мне, была невыносима. Это было еще хуже, чем если бы он просто вычеркнул меня из памяти. От этого и измена показалась еще изощренней и обидней.

— Все кончено, Люк. Надеюсь только, что она была достойна тебя. — Мой голос звучал отстраненно, будто записанный на пленку.

На улице, осторожно обойдя осколки стекла, я подняла туфлю. Люк стоял голый на верхней лестничной площадке, продолжая взывать ко мне. Урод!

На той стороне улицы, на тротуаре, пожилая пара, остановившись, с любопытством разглядывала меня так, словно я откуда-то сбежала. В некотором смысле, так оно и было. Правда, сама я этого не чувствовала. По крайней мере, в тот момент.

— Марта, прошу тебя, Марта…

Его голос улетал в никуда, а я отрешенно прошествовала к станции метро Ноттинг Хилл Гейт, растерянная и почти потерявшая рассудок.

Глава 2

Направляясь на восток по центральной ветке к Боу, зажатая между локтем субботнего рабочего и рюкзаком немецкого туриста, я изо всех сил пытаюсь определить ближайшие перспективы. В конце концов, я вооружена необходимыми знаниями для преодоления именно таких вот ситуаций.

Ничего страшного не случилось, рассуждаю я. Такое происходит постоянно. Разумеется. Каждую минуту, каждый час, каждый день во всех уголках Лондона. Любовные отношения прерываются: одни напоминают жестокие побоища, другие — жалобный скулеж. Это жизненный факт.

Я пытаюсь вспомнить времена, когда мне должно было быть еще хуже. Но эта стратегия — пораженческая. Вроде того, что ты решил отрубить себе руку, дабы отвлечься от мигрени.

Мне приходит на ум единственная личная трагедия за последнее десятилетие: четыре года назад умерла моя бабушка. Я натужно пытаюсь восстановить душевную сумятицу, которую должна была испытывать тогда. Однако единственным воспоминанием остается всепоглощающее чувство собственной вины. Не то, что порождается осознанием ответственности за случившееся, а другое, то, что возникает из-за отсутствия истинных переживаний. Вопрос формулируется следующим образом: почему меня это не колышет? Нет. Ничто не может сравниться с кристаллом этого иррационального горя, которое я испытываю сейчас.

И вдруг, впервые за последние двадцать минут, в моей голове рождается первая, вполне практичная мысль. Я осталась без дома. Единственное, чем я наказала Люка, так это тем, что сама себя выбросила из его квартиры. Все мое имущество помещается в сумочке «Аня Хиндмарх» (кошелек, пачка «Мальборо Лайтс», блеск для губ, мобильник, капсулы от расстройства желудка и грязные носовые платки), да еще та одежда, которая сейчас на мне. Молодчина, Марта! Это, конечно, его многому научит. Естественно, я отдаю себе отчет в том, что мне придется возвращаться за своими пожитками. Но это потом, потом, не сегодня. Сейчас это невозможно.

Почти инстинктивно я направляюсь к Фионе. Фи — моя лучшая подруга, часть меня самой, так же, как и я, наверное, являюсь ее частью. Ее статус лучшей подруги зиждется на том, что она сочувствует, но никогда не осуждает. Несмотря на тот факт, что по матери она наполовину немка, Фиона не относится к тем, кто радуется беде ближнего, ей чуждо само понятие schadenfreude[1]. Когда я чувствую себя по-настоящему в дерьме, ей и в голову не придет торжествовать и свысока лицемерно сочувствовать. Никогда она не ляпнет: «Я же тебя предупреждала!» или «Я так и знала, что это случится», даже когда для этого имеется веский повод. А это очень редкое качество, особенно для подруги. Кроме того, Фиона является той самой личностью, жизнь которой в очень многом похожа на мою. Мы вместе учились в университете и дружно сбегали с лекций по познавательной психологии. Вместе мы хохотали, проливали слезы и даже дрались, сходили с ума на отдыхе в Ибице, а потом, когда закончили обучение в Лидсе три года назад, переехали в Лондон.

В течение первого года нашей жизни в большом городе мы снимали одну квартиру на двоих и, хлебнув для храбрости водки, вместе искали приключений на свою задницу. А потом, в одном и том же месяце, она познакомилась с Карлом — Фотографом из журнала мод, а я — с Люком — Подонком, Вруном и Предателем (ранее в нашей компании он был известен как Самый Сексуальный Журналист на Всей Планете). И хотя с тех пор мы стали видеться с Фионой чуть реже, что было неизбежным, тем не менее симметрия в наших судьбах продолжала сохраняться. До настоящего момента, разумеется. И вот неожиданно все перекосилось и стало каким-то кривобоким.

Итак, я подъезжаю к дому подруги и некоторое время стою у ее подъезда, стараясь прийти в себя и успокоиться, потом нажимаю кнопку домофона.

— Кто там?

— Фи, это я.

— А, привет! Сейчас я тебя впущу.

Дверь призывно пищит, я прохожу внутрь и топаю по длинному коридору до квартиры Фи. Она уже стоит и ждет меня, эдакий стройный силуэт в дверном проеме. Но вот я приближаюсь к ней, и она успевает прочитать на моем лице все.

— Что стряслось? Ты ужасно выглядишь!

Я безвольно останавливаюсь рядом с Фионой, стараясь как можно дольше не встречаться с ней взглядом.

— Я… видишь ли… э-э-э…

Какая-то упрямая часть меня противится тому, чтобы тут же выложить подруге все, что произошло. И не потому, что она не поможет мне справиться с бедой. Она знает, как следует вести себя в подобных ситуациях. Как и подобает девушке, работающей по связям с общественностью, она обязательно найдет положительные моменты в любой трагедии. Но дело в том, что в ее голове мы с Люком до сих пор вместе, и ничто на свете не сможет нас разлучить. И от того, что сейчас эта иллюзия развеется, мне самой может стать гораздо хуже. Однако я каким-то образом заставляю себя пробормотать эти страшные слова:

— Между мной и Люком все кончено.

Она морщится и сочувственно наклоняет голову чуть вбок. Фиона протягивает руки, всегда готовые заключить меня в дружеские объятия:

— Ах ты, милая моя, ну, иди сюда.

Я роняю голову ей на плечо, и слезы неудержимо катятся по моим щекам. Все это сопровождается некоей смесью всхлипываний с подвываниями, означающими наивысшую степень жалости к самой себе, и продолжается это примерно минуты две. Все это время Фи неустанно и с искренней нежностью поглаживает меня по затылку.

— Прости меня, — поскуливаю я, когда слезы кончаются, и мне становится просто нечем плакать.

— Это еще за что?

Я поднимаю зареванное лицо:

— Прости, я тебе всю рубашку своими соплями изгваздала.

Мы заходим в квартиру. Карла здесь нет, он сейчас во Франции на очередных съемках какой-то новой модной коллекции одежды.

— Итак, что же все-таки произошло? — настаивает на ответе Фиона, протягивая мне сигарету. Между нервными глубокими затяжками я умудряюсь посвятить ее в события дня. Когда я объясняю ей, в какой именно момент Люк соизволил сообщить мне о своей измене, ее ответ заставляет меня улыбнуться:

— Неисправимый сиськовыжиматель!

Должна заметить, что у Фионы есть удивительная привычка применять небывалые экзотические выражения. Вот примеры ее уникального словарного запаса: «небритые кокосовые яйца», «факом затраханный трах» и мое любимое «галоп обкуренного гомика». Иногда со стороны может показаться, что она произносит реплики из сценария, написанного совместно Квентином Тарантино и Энидом Блайтоном. (Наверное, именно так вела бы себя любая девушка, насмотревшаяся по видео «Бриолина», предварительно приняв изрядную дозу экстази).

Но Фиона умеет и слушать. Она знает, когда и как нужно вставлять подбадривающие «м-м-м» или «ах!». При этом она не переигрывает, потому что искренне сопереживает. Даже ее внешний вид и одежда действуют успокаивающе: пушистые домашние тапочки, мешковатые спортивные брюки и легкомысленная розовая рубашонка. Ее волосы аккуратно причесаны и стянуты в идеальный «хвост». Она ассоциируется у меня с большой чашкой ароматного какао, хотя последнее вроде бы не имеет никакого отношения к одежде и прическам.

— Я полагаю, что ты должна ему чем-то ответить за такую наглость.

Но эти слова не имеют для меня никакого значения. Рано или поздно он все равно сознался бы в содеянном, так как секретов между нами не водилось. С первой же ночи мы были полностью открыты друг другу и так изливали душу, что это казалось для меня чем-то непостижимым, по крайней мере, в отношениях парень — девушка. Любовь к правде — одно из положительных качеств Люка, и он постоянно ищет ее и презрительно высмеивает любые попытки скрыть истину. На личном уровне это всегда влекло меня к нему. Ну, хорошо, он циничен. Тем не менее проявляет интерес буквально ко всему. С ним было здорово: приятно иметь рядом человека, которого интересуют не только конкретные факты твоей биографии, но и более расплывчатые понятия: твое отношение к различным событиям, личное мнение и, раз уж на то пошло, даже такие глобальные проблемы, как жизнь и смерть.

Однако раскрываться друг перед другом, подходя к истине так близко, как только могут позволить слова, — все это — игра опасная. Она сродни притязаниям не только на прошлое человека, но и на его сокровенные мысли. Не остается ни одного местечка, чтобы спрятать туда свою тайну или способа как-то приукрасить истину. Неожиданно понимаешь, что все уже присвоено другим.

Может быть, из-за этого у Люка возникли трудности. Может быть, он и попытался бы вычеркнуть этот эпизод из своей жизни, но у него вряд ли бы это получилось. Как он однажды с гордостью заявил, заканчивая одну из своих статей в «Интернет Плэнет»: «Информация жаждет свободы, и это стремление естественно». Оказывается, он прав.

И что мне теперь делать, я не знаю.

Возможно то, что рассказал мне Люк, действительно очень важно, но только не в том, как это понимает Фиона. Может быть он сам, на подсознательном уровне, хотел прекратить наши отношения. Не исключено, что этот бессмысленный секс с незнакомкой оказался для него столь восхитительным, что он, наконец, понял, чего лишал себя столь долгое время. Теперь мой разум начинает меня пытать. А что, если это был вовсе не бессмысленный половой акт? И под Люком оказалась вовсе не незнакомка? Может быть, он давно знал эту девицу, и между ними был роман. Математически это допустимо: хотя мы находимся вместе в течение шестидесяти процентов всего времени, остается еще целых сорок, за которые никто ни перед кем не отчитывался… А уж измена мне, как специалисту по любовным интригам, — яркое проявление его любимого черного юмора.

Но в этот момент ход моих мыслей прерывает голос Фионы:

— Ты можешь жить у меня, сколько хочешь.

Я, конечно, оценила ее предложение, но сразу поняла, что такое решение проблемы весьма кратковременно. Уже через несколько дней Карл вернется из Франции, а уж он-то встретит эту затею Фионы приютить меня здесь без всякого энтузиазма. Да уж если быть честной до конца, меня не очень привлекает идея — делить одно жизненное пространство с Карлом. Я хотела сказать, что даже если внешне он, может быть, и напоминает старшего и длинноволосого брата Джоша Хартнетта, на шкале ментальной стабильности я бы расположила его способности где-то между Марайей Кэрри и Оззи Осборном. Правда, Фи уверяет, что он здорово изменился и теперь больше интересуется ею самой, а не тем, как бы втянуть ноздрями половину всех запасов кокаина Колумбии. Надо отдать ей должное — она действительно помогла ему достойно перенести этот трудный этап его жизненного пути, как она иносказательно выражается о тех месяцах, когда Карл доставал кокаин буквально из-под земли и пользовал его самыми немыслимыми способами, большей частью, просто насыпая в столовую ложку. Свернутые в трубочку банкноты оказались ему не по нраву — во-первых, было слишком муторно скручивать их, а во-вторых, принимая во внимание это дорогостоящее увлечение, банкноты далеко не всегда водились у него в доме.

Как бы там ни было, я отношусь с некоторым подозрением к человеку, который предпочитает воспринимать меня через объектив своего фотоаппарата, и который за все время нашего знакомства не соизволил переброситься со мной и дюжиной слов. («Она вышла», «Ее нет» и еще «Неужели ты носишь парик?») И даже если не принимать во внимание проблему с Карлом, после недели, проведенной на этой софе, мне обязательно потребуется самая серьезная консультация у специалиста-остеопата.

Мне придется подыскивать себе квартиру, как бы страшно это ни звучало. Всю свою жизнь я провела в домах, принадлежавших не только мне одной: я жила то с Люком, то с Фионой, а перед этим с родителями, и потому сама мысль о том, что мне придется жить в квартире одной, несколько пугает меня.

— А сегодня вечером, — сообщила Фиона, довольно потирая руки, — мы наберем каких-нибудь интересных видеофильмов, напьемся в стельку и изготовим куклу Вуду с проклятием на этого Законченного Онаниста.

Я натянуто улыбнулась:

— Согласна.

Эта затея действительно показалась мне привлекательной, хотя не настолько, как та, чтобы оказаться наедине с Люком, по крайней мере, с тем прежним Люком, который остался в моем воображении, верным и преданным: тот Люк смотрел только на меня, он никогда бы не стал ломать наши отношения, устроившись на заднем сиденье такси с девицей, имени которой он не знал, да и не хотел знать.

— А что будет с твоим барахлом?

— Каким барахлом?

— Ну, с теми пожитками, которыми ты успела обзавестись.

— Ах, черт! Понятия не имею.

Тогда Фиона самостоятельно разрабатывает план действий. Завтра мы отправляемся к Люку около часу дня, в это время он скорее всего будет сидеть в пабе. Мы поедем туда на ее машине, заберем все мои вещи и привезем их сюда. Здесь же они и будут храниться до тех пор, пока я не подыщу себе подходящую квартиру. По тому, как она все это говорила, можно было подумать, что речь идет о какой-то рискованной военной операции. Я машинально киваю, во всем соглашаясь с ней, и тут же наливаю себе бокал вина.

Но я не успеваю сделать первый глоток — срабатывает мой мобильный телефон. Я знаю, что это Люк, даже не глядя на дисплей. Я не собираюсь отвечать, но все же рассчитываю на то, что он оставит мне голосовое сообщение.

Так и есть:

— Марта, надеюсь, к тому времени, когда ты услышишь это, ты уже успокоишься и, как девушка прагматичная, согласишься выслушать то, что я хочу тебе сказать. Пожалуйста, позвони мне, нам действительно нужно поговорить. Я понимаю, что был не прав, именно поэтому я должен был все рассказать тебе. Но это не должно стать концом наших отношений. И кому как не тебе понимать это лучше всех остальных? Мне почему-то кажется, что ты поспешила с принятием решения.

Кому как не мне понимать это?

— Дешевая уловка, — фыркнула я, обращаясь к Фионе. Люк пытается использовать специфику моей работы против меня же самой. Он хочет превратить мой статус специалиста по залатыванию дыр в чужих отношениях в аргумент. Фиона что-то невнятно бормочет в мою поддержку, какие-то неубедительные слова. Но что раздражает больше всего, так это то, что подобное заявление исходит от человека, чей выбор профессии так же отражает его личные качества, как доктор Джекил напоминает мистера Хайда. Я хочу сказать, что этот так называемый журналист не может самостоятельно даже присоединить приложение к электронному письму и всякий раз просит посторонней помощи.

— И он еще говорит, что я поспешила с принятием решения! Ха-ха! Очень интересно! Ну конечно, все дело только во мне. Разумеется! В этом никто не сомневается. Конечно, это я толкнула его на то, чтобы он слетел с катушки и совокупился с какой-то сексуально озабоченной нимфоманкой, чтоб ее!.. Вот урод! — Я выключаю телефон. Голова у меня раскалывается.

— С тобой все в порядке? — забеспокоилась Фиона, услышав, каким образом я, наконец, озвучила свои ощущения.

— Да, конечно, — отвечаю я нарочито спокойно и отпиваю еще глоток мерло. — Все отлично.

Но в голове моей — сумбур. Как психолог, я могу объяснить происшедшее с точки зрения неврологии. Итак, приготовьтесь услышать научную трактовку происходящего.

Природный мозг стимулирует выработку допамина, норепинефрина и фенилэтиламина — так сказать, химических составляющих любви, и они свободным потоком циркулируют в нем. Те счастливые ощущения, которые им удавалось генерировать в течение двух лет, пока мы с Люком были вместе, теперь изменились на диаметрально противоположные.

Видите ли, Брайан Ферри оказался прав. Любовь на самом деле является наркотиком. Если быть более точной, то она представляет собой то, что, как известно, в 1982 году на конференции, посвященной проблемам любви и полового влечения ученые определили как «когнитивное, поражающее нервную систему состояние, характеризующееся навязчивой и всепоглощающей фантазией касательно взаимности любовных чувств со стороны объекта приложения любви». (Конечно, это определение должно быть известно вам так же, как и мне, если, конечно, вы входите в число тех двадцати семи человек в мире, удостоенных звания магистра в этой области.)

«Вы сами почувствуете, когда это произойдет», — твердят они вам. И я почувствовала. Сегодня вы еще нормальное, рационально мыслящее человеческое существо, способное воспринимать и различать хорошее и плохое в современном мире, а уже в следующий момент вы начинаете вести себя так, словно вам сделали лоботомию и пересадили мозги от тупого, громко аплодирующего и вечно хохочущего статиста из дневной телепередачи.

Внезапно в руках у вас оказывается экземпляр «ОК», и вы сознаете, что читаете его уже без иронии и смеетесь над тем, что напечатано в рубрике «юмор», а потом начинаете излагать нечто вроде: «Селин Дион, конечно, дерьмо, но голос у нее — что надо».

А вот теперь у меня началась ломка. Говорят, героин убивает. Любовь! Вот настоящий убийца. Люк, конечно, не предупреждал меня, как правительство о пагубности любовных отношений для здоровья, но вред мне причинил существенный. Все дело в фенил-этиламине, вот оно что! Уж поверьте мне. Это страшная хреновина. Действует мгновенно. Именно она снабжает вас энергией, позволяющей всю ночь болтать друг с другом о пустяках, а после этого, в шесть утра, заниматься акробатическим сексом. Но когда вы «врежетесь лбом в стену», как это получилось со мной, та же самая дурь разорвет вас на части.

То, что вы понимаете весь этот механизм с научной точки зрения, никак не помогает вам справиться со своими чувствами на практике. А вот алкоголь, с другой стороны, может творить чудеса. Памятуя об этом, я твердо решила провести остаток вечера, планомерно нажираясь вдрызг.

Глава 3

Разрыв отношений — явление не скоротечное. Вы будете переживать его, прокручивать в мозгах, и каждый раз по-разному рассказывать о нем разной аудитории. Друзья сглотнут одну версию, семья — другую, а правда будет болтаться где-то посередине.

Правдой о таком разрыве очень тяжело делиться. Хотя я с легкостью могу пользоваться такими штампами, как: «Это было обоюдное решение», «так будет лучше для нас обоих», «нам лучше остаться просто друзьями», но моя интонация все равно будет выдавать истинные переживания.

Если с Фионой мне было легко, то общение с другими становилось проблематичным. Как, например, с мамой, обладающей сверхъестественной способностью позвонить мне именно тогда, когда мне хуже всего. Ее талант еще раз проявился в восемь часов утра в воскресенье, когда зазвонил мой мобильник.

— У тебя ужасный голос! — с ходу объявила она. — Где ты находишься?

— У Фионы, — еле слышно проквакала я.

— Я звонила Люку, но там никто не отвечает. — Почему-то эта фраза прозвучала у нее вопросительно.

— Понимаешь… м-м… я решила заночевать у Фионы. У нее был день рождения. — Я говорю это так неубедительно, что у меня возникает желание рассказать правду. — А как папа? — спрашиваю я, чтобы выиграть хоть немного времени.

— Прекрасно! — И в этом слышится какой-то косвенный намек. — Мы как раз решили сегодня подольше поваляться в постели. — Она хохочет.

Понимаете, дело в том, что первые восемнадцать лет моей жизни родители ограждали меня от самый мысли о существовании секса, а вот теперь из кожи вон лезут, чтобы доказать, что и пятидесятилетний возраст секс-игрищам не помеха. Я не знаю, может быть, медицинские познания моей матушки или не наступивший кризис у отца, но что-то повлияло на их несколько запоздалое, но бурное проявление страсти. По правде говоря, от постоянных упоминаний об их совокуплениях меня уже тошнит.

Я спрашиваю маму о работе, потому что знаю: если она заведется на эту тему, то будет говорить, без остановки, минут двадцать, сообщая мне все больничные новости. И я не ошибаюсь. Она начинает бесконечный монолог о проблемных пациентах, ненасытных терапевтах, о внутрибольничных передрягах и заканчивает очередной главой из нескончаемой саги о Рэчел, секретаря в приемной (она же известна, как «самая ленивая из всех живущих на земле женщин»).

Пока мама вещает, я стараюсь дышать тихо и ровно, чтобы собраться с силами. Когда наступает пауза, означающая, что мама высказалась, я произношу быстро и на едином выдохе:

— Мы с Люком разошлись.

В трубке повисает тишина.

Когда мои родители в прошлом году познакомились с Люком, он очаровал их до мозга костей. Правда, они и не ведали о том, что я перед этим долго инструктировала своего любимого: «Симулируй интерес к классической музыке и альтернативной медицине, а потом сам умрешь со смеху, какой это произведет эффект». Мы перекусили в «Пицца-Экспресс», затем прогулялись по набережной. Именно тогда мама отвела меня в сторону и, не скрывая своего восторга, затараторила: «Марта, дорогая моя! Этот Люк — просто чудо!.. Мне кажется, вы подходите друг другу».

— Что? Что ты хочешь этим сказать? — наконец, спохватилась мама, и в ее голосе прорезались сердитые нотки.

— Все кончено, мы разошлись, вот в чем дело… — Я продолжаю разглагольствовать в том же духе, распространяясь насчет «обоюдного решения», применяя классические уловки Марты Сеймор, например, сообщая ей всяческую ерунду о том, что отношения между людьми проходят свои обязательные этапы, при этом они, безусловно, могут зайти в тупик… К моему удивлению, мама молча проглатывает эту чушь.

— Ах, как жаль…

— Ма, я серьезно говорю, так будет лучше для нас обоих. — После этого я прошу прощения, что не могу больше говорить, потому что Фиона зовет меня завтракать, и прощаюсь. К счастью, отец, как выяснилось, ушел в гимнастический зал, так что неприятные новости ему сообщит мама.

* * *

День начался отвратительно и продолжается не лучше.

Фиона одевается, и мы едем к Люку за моими пожитками. Окно спальни залатано тоненькой доской из прессованных опилок, отчего все жилище выглядит довольно сиротливо.

Я открываю дверь своими ключами и, входя в квартиру, мысленно представляю себе то, что мы с Фионой можем сейчас увидеть:

1. Люк свернулся на кровати в позе зародыша и без конца повторяет мое имя, не в силах остановиться.

2. Люк покончил жизнь самоубийством и теперь лежит мертвый на полу в ванной после принятия пяти упаковок снотворного, оставив после себя записку душещипательного содержания.

И — самый худший вариант:

3. Люк продолжает развлекаться со своей таинственной мисс Икс, причем они так разошлись в своих кувырканиях, что даже не замечают нашего присутствия.

Но вскоре выясняется, что Люка в квартире нет. Совершенно ясно, что он не настолько расстроен, чтобы пропустить воскресную попойку в Голубом баре.

Я частично успокоена, но и расстроена тоже. Мы с Фионой заходим в спальню, и я начинаю собирать свои вещи. Неожиданно комната начинает на меня действовать каким-то непостижимым образом. Люк присутствует здесь повсюду, в каждой вещи, в каждой мелочи. Я начинаю произносить про себя мантру «Урод», чтобы сдержать собственные эмоции. Проклятый Урод. Скотина и Урод. Чтоб ты сдох, Урод. И так далее.

Понимая, что долго мне здесь оставаться нельзя, я побыстрее сгребаю свою одежду и обувь в мешки для мусора, и прихватываю под мышку свой ноутбук. Все то, что было приобретено нами вместе (к изумлению Фионы): книги, кинопостеры в стиле «кич», компакт-диски, дорогую пепельницу из художественного салона — все это я оставляю, потому что это для меня уже не просто предметы, а памятные вещицы, связанные с тем, чего я помнить не желаю.

Затем я прохожу на кухню, чтобы написать Люку прощальное послание. Все здесь, как мне кажется, заряжено отрицательной энергией. Чайник, подставка для ножей, серебристая микроволновка и даже тостер: все эти предметы излучают ненависть, словно являются хитроумным тайным оружием в невидимой войне.

Записка, которую я оставляю, получается короткой и по существу:

Милый Люк!

Так решил ты сам.

Марта.

Я дважды подчеркиваю слова «ты сам», чтобы они имели двойную выразительность и силу. Мы успели все сделать за двадцать минут, теперь едем обратно. Минуя Грейт-Портленд-стрит, я впервые осознаю тот факт, что могу больше вообще никогда не увидеть Люка.

Я пытаюсь завязать беседу с подругой, которая сегодня не слишком словоохотлива, поскольку для нее любая поездка на машине каждый раз напоминает сдачу экзаменов на получение водительских прав, поэтому у меня ничего не получается. Но перестать думать я не могу. Я для этого слишком слаба. Вернее, то, о чем я думаю, обладает такой мощью и силой, что мои мыслительные процессы на некоторое время становятся неуправляемыми. Думаю, не надо говорить о том, что все мои мысли связаны с Люком. Я пока еще не скучаю без него, но уже предчувствую, что очень скоро начну скучать, а это по большому счету одно и то же.

Я буду скучать по его смешной рожице, которую он корчит всякий раз, когда я щекочу его, а он начинает сдержанно хихикать.

Я буду скучать по его болезненному выражению лица и сморщенной физиономии, которую мне столько раз приходилось наблюдать, когда я выдавливала ему угрей.

Мне будет очень не хватать нашей шутливой перепалки с подкалываниями во время еженедельного похода по магазинам. Как, например, в прошлую среду.

В магазине «Бутс»:

Я: Почему бы нам не приобрести вон тот гель для душа?

Люк: Который?

Я: С эффектом ароматерапии.

Люк: Потому что это обман, чушь собачья. Разве не так?

Я: Нет, не так. Его положительные качества уже давно доказаны.

Люк: Так же, как в свое время была доказана эффективность применения пиявок. А ведьм вообще предпочитали сжигать, и это тоже считалось правильным.

Я: Прекрасно! Ты сейчас пойдешь и наловишь себе симпатичных пиявок с отшелушивающим эффектом — будешь мыться пиявочками, а лично я куплю себе скраб для тела с запахом лаванды. Возражений нет?

Люк: Вот уж и сказать ничего нельзя!

Или еще, в «Уэйтроуз»:

Люк: Март, почему ты всегда гоняешься за продуктами с этикетками «экологически чистый продукт»?

Я: Потому что такие продукты гораздо полезней для здоровья.

Люк: (Поднимая вверх огромную, генетически модифицированную морковь, по сравнению с которой ее экологически чистая кузина кажется какой-то корявой малявкой). Но твоя морковь в два раза меньше моей и во столько же раз дороже. Все эти разговоры о ее повышенной полезности — чушь собачья!

Я: Но размер — еще далеко не обо всем говорит, Люк. Тебе ли не знать об этом?

Люк: На что, собственно, ты намекаешь?

Я: Вот уж и сказать ничего нельзя!

Но трудней всего мне придется привыкать к тому, что мы уже не будем спать вместе. В прямом смысле слова. Знаете, мое мнение таково: именно совместный сон, а вовсе не секс определяет удачные и процветающие любовные отношения. В конце концов, вы можете заниматься умопомрачительным сексом, ломая при этом мебель, с малознакомым парнем или даже с тем, кто вам не слишком нравится. Но зато просто так спать с ним вы ни за что не ляжете. Открытость друг перед другом в случае секса — ничто по сравнению с тем, какое доверие требуется испытывать по отношению к тому человеку, рядом с которым вы собираетесь просто заснуть. Что касается Люка, то он был будто создан для совместного сна со мной. В постели он сразу отбрасывал свой цинизм, с которым никак не желал расстаться в течение дня, и сразу же расслаблялся. Он уютно прижимался к моей спине, подогнув колени и, словно желая уберечь меня от всех земных невзгод, аккуратно клал свою ладонь поверх моего бедра.

Вот так мы и засыпали каждую ночь в течение почти двух лет.

Я уже знаю, что ностальгия по этим спокойным ночам без сновидений очень скоро станет невыносимой. Мне будет не хватать очень многого: его тепла, его ног под моими ногами и даже его несвежего дыхания по утрам. Ах, Люк, какой же ты негодяй! Я ведь уже начинаю тосковать по тебе.

Мы возвращаемся в квартиру Фионы, и она тут же сообщает, что ей нужно переделать кучу дел на завтра, а потому она надеется, что я не буду сердиться, если она оставит меня одну. Я пытаюсь разложить свои вещи как можно аккуратней, чтобы они никому не мешали, но это очень трудно, если учесть, что габариты Фиониной квартирки — чуть больше коробки из-под сапог. И особенно, принимая во внимание тот факт, что сама Фиона обожает свой крохотный рай, где и пукнуть-то по-человечески страшновато.

И меня тут же начинают мучить угрызения совести: ведь это я виновата в том, что вношу хаос в привычный мир подруги. Нет, мне нужно как можно быстрей подыскать себе квартиру.

Я в отчаянии, и чтобы как-то заполнить пустоту воскресного дня, включаю свой ноутбук и проверяю почту. Итак, пришло сто одиннадцать сообщений. Не менее пятидесяти из них можно стереть сразу же — это сомнительные предложения приобрести новый дом в кредит, купить партию виагры, выиграть тур в Лас-Вегас, принять участие в молодежном празднике и удлинить мой пенис на целых три дюйма (с гарантией на 100 %-й успех). Однако между фальшивыми обещаниями на лучшую жизнь в почте встречаются строки, говорящие о более приземленной и печальной реальности:

Я боюсь его потерять.

Мой парень — импотент.

Я люблю его лучшего друга.

Он не знает о том, что я беременна.

Он хочет, чтобы я одевалась в точности, как его мать.

Щелчком по кнопке я раскрываю одно из посланий, озаглавленное «Неужели я останусь одинокой навсегда?». Читаю:

Дорогая Марта!

Я общительная девушка и веду активный образ жизни, но мне очень сложно знакомиться с симпатичными одинокими мужчинами. Когда мне встречается приятный молодой человек, он либо уже «занят», либо серьезные любовные отношения его попросту не интересуют.

Что мне делать?

Ева Блюм, 23 года,

помощник менеджера по розничной торговле,

Эдинбург.

Как ни странно, но ответ у меня получается быстро и легко:

Сначала вы должны спросить у себя, зачем вам нужны любовные отношения. Необходимо ли это для вас самой или же для тех, кто вас окружает? Мечтаете ли вы о моногамных отношениях, или такая связь будет для вас трудновыполнимой? Не чувствуете ли вы давления на себя? Дело в том, что, достигнув определенного возраста, после связи с определенным количеством партнеров или просто по прошествии какого-то промежутка времени, человек испытывает некоторое давление со стороны и чувствует, что он уже обязан стать «взрослым» и иметь серьезные любовные отношения. Однако возможно и то, что вы, сами того не сознавая, ведете себя так, что отпугиваете одиноких молодых людей, посылая им неверные сигналы.

Возможно, вы искренне желаете завести серьезные любовные отношения, но делаете все не так, чтобы осуществить свою мечту. Как только вы знакомитесь с симпатичным молодым человеком, вы, возможно, сразу начинаете думать о том, что отношения с ним непременно зайдут в тупик. В этом случае ваши наихудшие опасения обязательно сбудутся. Вам нужно разобраться в себе и решить, чего именно вы сами хотите, а не то, что вы, учитывая ваше положение, возраст и т. д., уже должны были бы иметь. И тогда вам обязательно повезет.

Меня впечатляет мой собственный авторитет, пользуясь которым, я раздаю советы, даже несмотря на то, что я, в общем-то, сама при этом полностью не раскрываюсь.

Глава 4

Разумеется, самая большая проблема одинокой девушки двадцати с лишним лет заключается в том, что самым быстрым и надежным способом снова найти себе пару является знакомство как раз с таким же одиноким молодым человеком двадцати с чем-то лет. Одинокие юноши двадцати с лишним лет, которых я знаю лично, остаются одинокими не без причин.

Возьмем три примера. Заметьте, что они вовсе не случайны.

Имя и фамилия: Стюарт Прайс.

Возраст: двадцать шесть лет.

Профессия: программист.

Интересы: компьютеры, фильмы Джона By, пицца, настенная живопись, пошлые анекдоты, компьютерные игры и программы собственного сочинения.

Стюарт — старший брат Фионы и, должна признаться, он относится к своим обязанностям весьма ревностно. Ну, всякие там «вытирания носика и попки», переходящие в постоянные поучения, «доставалки» и выпытывания всех мелочей жизни сестры. Разумеется, он искренне проявляет свою братскую любовь, но зачастую сует нос не в свое дело. Мне приходится частенько видеться с ним: он является к Фионе вечерами чуть ли не через день, чтобы получить бесплатный ужин и побыть в женском обществе, даже несмотря на то, что эта женщина — его родная сестра.

Внешность у Стюарта, конечно, не как у кинозвезды, но, с другой стороны, безобразным его тоже никак не назовешь. То есть у него нет ни усов ни чего-то другого из этой серии, и, кроме того, он сохраняет стройность фигуры благодаря строгой диете, состоящей из готовых блюд, которые он покупает в дешевых забегаловках, и обильного потребления алкоголя.

Однако, несмотря на то, что он является братом моей подруги, существует и ряд других факторов, благополучно срабатывающих в качестве отпугивающих средств. Хотя он уже далеко не мальчик (о чем свидетельствует приличная выпуклость в определенном месте на его штанах), все же было бы проблематично назвать его взрослым мужчиной. Создается такое впечатление, что он застрял в некоем чистилище, где люди достигают половой зрелости, и никак не может выбраться оттуда, чтобы присоединиться к остальному мужскому населению.

Эта незрелость проявляется у него во всем. Вернее, не проявляется. Согласно распространенному штампу о характере компьютерных идиотов, Стю действительно не будет изливать на вас все те чувства, которые, возможно, действительно испытывает. Видимо, из-за этого на его физиономии всегда написано смущение.

Его инфантилизм отражается даже на его жилище, которое он делит с командой таких же сдвинутых на компьютерах друзей в небезызвестных ангарах в Уайтчапел. Я, правда, лишь однажды побывала у него в спальне, чтобы одолжить CD-ROM для разработки своего сайта, но впечатление осталось незабываемое.

На полу валялось огромное пуховое одеяло вместе с коллекцией грязных носков, коробок из-под пиццы, клубных листовок и журналов для юношей. Вся мебель состояла из жуткого шкафа-монстра с комодом и хлипких полок, забитых компьютерными дисками и видеокассетами. У стены одиноко приютилась жалкая односпальная койка, а над ней в каком-то диком количестве как попало, наползая один на другой, были наклеены постеры из журналов. Больше всего мне в память врезалась вонь — эдакая неистребимая плесневато-затхлая смесь, состоящая из запахов пота, табачного дыма, прокисшей пиццы, пролитого пива и заскорузлых простыней. Когда он обозвал эту берлогу «гнездышком любви», я уж и не знала, смеяться мне или плакать. Сама мысль о том, что половозрелая женщина может возбудиться в подобной атмосфере, показалась мне дикой и какой-то извращенной.

Возможно, я чересчур жестока в своей оценке. Надо отдать Стюарту должное. Он где-то даже симпатичен, как бывает мил и очарователен неуклюжий бассет, и, я уверена, у него доброе сердце. Что же касается отношений с противоположным полом, то тут он сам себе — злейший враг. Ну, сами посудите: если парень называет женскую грудь «базуками», он явно обречен надолго оставаться на унылой и печальной Земле Одиноких.

Впрочем, скоро вы с ним познакомитесь, и тогда сможете оценить его сами.

Имя и фамилия: Гай Лонгхерст.

Возраст: двадцать восемь лет.

Профессия: редактор раздела журнала «Глосс».

Интересы: итальянская кухня, дом моды «Гуччи», садомазохизм, половая неразборчивость, зеркала (и любые другие отражающие поверхности).

Гай — самый привлекательный мужчина из всех тех, которых вам приходилось до сих пор видеть. Более того: умножьте красоту и очарование Джорджа Клуни на мощь и энергию Брэда Пита, и вы получите примерное представление о Гае. Он обладает той самой мужской красотой, которая может стать весьма опасной и даже причинить вам немалую боль, если что-то произойдет не так. Вы наверняка влюбитесь в него в течение одной секунды и, утонув в этих темных шоколадных глазах, уже никогда не сумеете отыскать путь к спасению.

Ровно до того момента, когда Гай откроет рот. Вот в чем все дело.

Как это часто бывает в жизни, красивые мужчины чем-то расплачиваются за свою внешность, то есть, как правило, бывают слегка идиотами. Например, Гай искренне верит в то, что все на этой планете было создано исключительно для его развлечения. Видимо, такое суждение возникло благодаря тому факту, что Гай — единственный мужчина в отделе, где работают «сексуально привлекательные милашки», как он любит называть наш коллектив.

Конечно, Гай одинок не потому, что он попросту мудак, и никто не хочет выходить за него замуж (моя вера в женскую половину человечества не настолько сильна). Он остается холостым оттого, что так этого хочет или, вернее, так нуждается в собственном одиночестве. Серьезные отношения и обязательства перед другим человеком для него равносильны самоубийству, потому что для Гая смысл жизни заключается лишь в бесконтрольном распылении собственной спермы. И если он не слышит, как призывно влечет его к себе женщина, то это лишь потому, что в данный момент он уже находится в объятиях очередной пассии.

Он пытался соблазнить каждую девушку в нашем офисе и, надо признаться, пока что его успех достигает сорока процентов. В офисе ходит легенда о том, что он получил свое место потому, что, используя весьма агрессивную стратегию, сумел овладеть нашим издателем, Сэлли Марсден.

Хотя Гай время от времени дает мне понять, что всегда «готов услужить моей страсти» (это один из его любимых эвфемизмов), тем не менее он все же благоразумно предпочитает сохранять дистанцию, имея дело со мной. Возможно, это происходит потому, что он знает о моей связи с Люком, или я просто не принадлежу к тому типу девушек, которые ему нравятся (хотя сам Гай не склонен делить женскую половину ни на какие «типы»), но все же, как я полагаю, это больше связано с моим статусом эксперта по любовным отношениям. Во всяком случае, это создает некое непроницаемое и устрашающее силовое поле для тех, кто считает, что моногамия — это то ли сорт древесины, то ли музыкальный термин, и полагает, что «соблюдает сдержанность», если половой акт в течение ночи повторяется у него лишь трижды.

Наверное, по тем же причинам он постоянно старается (хотя и безуспешно) заполнить шестьдесят девятую страницу нашего журнала всевозможными конкурсными статьями и информационной рекламой той самой хваленой косметической продукции, которую почему-то никто не желает покупать. В любом случае, доверьтесь моей оценке: он действительно немножко идиот.

Имя и фамилия: Сайрадж Наир.

Возраст: двадцать пять лет.

Профессия: дизайнер-график.

Интересы: валяться в постели, говорить о высоком искусстве, смотреть кабельное телевидение, напиваться или обкуриваться марихуаной до умопомрачения.

Сайрадж — мой самый близкий друг среди мужчин, хотя раньше был для меня чем-то гораздо большим.

Он закончил художественный колледж и ждал, когда мир созреет для возрождения неодадаизма. Когда Сайрадж выходит из свой спальни-студии, он становится весьма симпатичным молодым человеком, а когда мы с ним познакомились, он идеально подходил мне с моими интересами и жизненными запросами. Мы оба тогда недавно приехали в Лондон, и оба сохраняли студенческие привычки. Мы жили в дешевых безрадостных квартирках в районе Кэмберуэлл — я вместе с Фи на втором этаже мрачного домика на Хейг-роуд, а Сайрадж обитал в компании своих лохматых однокашников в какой-то развалюхе рядом со станцией метро.

Мы познакомились с ним на вечеринке в доме приятеля нашего общего друга. Сайрадж, ссутулившись, устроился на полу и ни на кого не обращал внимания. Мне кажется, тогда я нашла сразу две принципиальные причины, почему тут же решила пристроить свою задницу рядом с этим персонажем на прожженном окурками, заляпанном пивом и еще Бог знает какими веществами, ковре.

1. Он отличался остроумием и сообразительностью, несмотря на свой нездоровый, полуголодный образ жизни, начисто лишенный спорта и вообще каких бы то ни было физических упражнений. Тогда Сайрадж был одет в футболку с изображением Че Гевары и потертые джинсы. Хотя сразило меня вовсе не это. Когда я, уже изрядно захмелев, взглянула на него и увидела его темные, помутневшие от выпивки глаза и спутанные волосы а-ля «ночевка в стогу сена», я тут же оценила его в восемь баллов из десяти возможных по своей системе «С-Ним-Бы-Я-Потрахалась».

2. Он был как раз занят тем, что конструировал невероятных размеров косяк, со стороны напоминавший гигантскую белую морковку.

Закутавшись в дымное облако марихуаны, мы стали неторопливо познавать друг друга.

После часа шутливой и ни к чему не обязывающей беседы мы начали время от времени прерываться на антракты, состоявшие из неуклюжих поцелуев. После двух часов общения наша дымовая завеса переместилась в одну из пустующих спален, и там мы перешли к такой же замедленной, как в полусне, любовной игре. Через десять минут нам стало понятно, что секс в таком состоянии для нас подобен недоступным горным вершинам, и потому, не сговариваясь, спокойно заснули в объятиях друг друга. Очнувшись, мы кое-как сообразили договориться о следующем свидании.

И понеслось. Все произошло совершенно естественно. У нас сложились любовные отношения. Классический телероман. Нет, все было, конечно, не так, как у Скотта и Шарлин или у Росса и Рэчел, или даже у Ричарда и Джуди. Я имею в виду то, что наша любовь развивалась и умирала перед крошечным экраном. Телевизор не выключался никогда, даже пока мы спали. Это было наше единственное развлечение, потому что все деньги уходили на оплату квартиры, поездки в метро, пакетики с суперлапшой, дешевое вино, презервативы и сигареты.

Большую часть времени мы проводили в доме у Сайраджа, потому что телевизор у него стоял прямо в спальне и довольно прилично принимал пятый канал. Когда мы не были заняты работой, то бездельничали в постели настолько подолгу, что Джон и Йоко уже не выдержали бы и вылезли из своих пижам.

Фактически каждое крупное событие нашей тринадцатимесячной совместной жизни происходило перед экраном телевизора. Мы впервые занялись сексом во время передачи «Время для вопросов» (позднее он признался, что ему удалось избежать преждевременного семяизвержения лишь благодаря тому, что он сосредоточился на контрасте лиц ведущей программы и ее оппонента). Наша первая ссора состоялась во время телеигры «Кто хочет стать миллионером?», а Крис Тарант исполнял роль рефери, подсчитывая «плюхи», которыми мы обменивались. Но наша главная размолвка — обвинение спьяну друг друга в неверности — произошла, когда Рикки Лейк в классической киноленте закричал: «Хотя мы с тобой и близнецы… я ненавижу тебя всеми фибрами души!»

Наверное, самым значительным событием в истории отношений нашего чокнутого любовного треугольника (я, Сайрадж и телевизор) стало одновременное признание друг другу в любви в понедельник утром, во время очередной встречи с друзьями, и происходило это у них на глазах.

Хотя признание было искренним, оно стало началом конца наших отношений. Перед тем как мы произнесли друг другу заветные слова «Я Люблю Тебя», все было как-то просто и естественно. Мы находились на той удобной стадии, когда нам не нужно было производить друг на друга впечатление. И неловкая пауза никогда не казалась нам неловкой.

После заклинания «Я Люблю Тебя» все изменилось.

Мы сразу почувствовали некое давление извне. Обязательства, наложенные на нас любовными отношениями, стали понемногу давать о себе знать. И мы оба понимали, что очень скоро нам придется встать перед проблемой Принятия Правильного Решения.

Я всегда знала, что Сайрадж не был для меня тем самым Единственным Мужчиной. Мы не являлись идеальной парой. Он был для меня, пожалуй, только лишь прекрасным половым партнером. Боже мой, тогда мне исполнилось всего двадцать два года. И ему тоже. Медленно, но уверенно, мы принялись рушить свой привычный ритм жизни. Я проводила вечера в Фионой, у нее же и ночевала, и все реже возвращалась в дом к Сайраджу.

Если, конечно, память мне не изменяет, не было между нами такого момента, когда бы мы окончательно решили порвать отношения. Мы просто так же естественно в один прекрасный день перестали видеться. Это произошло само по себе, как и наше знакомство.

Разрыв не сопровождался ни слезами, ни бессонницей, ни потерей аппетита. Я никогда не задумывалась о том, являлся ли он моей движущей силой, фактором, превратившимся в экс-фактор. Мое эмоциональное состояние не волновало меня. Это получилось так просто, как будто я переключила на телевизоре канал и начала смотреть другую передачу. Мы любили друг друга, в это я искренне верю, но это была такая любовь, при которой люди просто заботятся друг о друге, то чувство, которое не переходит в страсть, граничащую с одержимостью. Между мной и Сайраджем существовала теплая привязанность, если хотите, больше напоминающая мелодии Гленна Миллера, нежели Гленна Клоуза.

Как бы там ни было, после того, как мы разошлись, Сайрадж остался одиноким и превратился в типичного холостяка, боящегося серьезных отношений с женщинами и предпочитающего платоническую любовь к тем, кто ему нравился, и плотскую — со всеми остальными.

Этот триумвират может дать вам некоторое представление о современных одиноких мужчинах. Возможно, я и ошибаюсь, поскольку теперь мне сложно судить о подобных проблемах. Во всяком случае, мне это уже не интересно. А искать себе партнера и ждать свиданий… Такая идея привлекает меня не больше, чем то, если бы привязать к своим соскам колокольчики и пройтись средь бела дня полностью обнаженной по одной из центральных лондонских улиц.

Глава 5

До сих пор я старалась отложить это «на потом». Я пыталась занять себя работой в то самое время, когда мне надо было бы позвонить по телефону и поговорить, как я и обещала, хотя бы для того, чтобы сохранить лицо. Если, конечно, я не хочу, чтобы моя старинная подруга (действительно подруга, в самом полном смысле этого слова, совсем как у Шекспира) не узнала обо всем самостоятельно. Дело в том, что Фи слеплена из одного теста, а вот Дездемона — совсем из другого. (Я не имела ввиду ничего плохого, как вы уже, наверное, сами догадались.)

А может быть, она уже все знает. Вот черт! Придется все же ей позвонить.

Полгода назад, на Портобелло-роуд.

— Марта, на тебя уставилась какая-то женщина, прямо глаз не сводит, — произнес Люк, причем голос у него прозвучал, как у чревовещателя.

— Какая женщина?

— Вон та, на той стороне улицы.

— Господи Боже мой! — пробормотала я тогда себе под нос. И в тот же момент раздался ее голос, тот самый неподражаемый голос, мигом вернувший меня во времена школьных дискотек, после которых мы дружно чуть не просыпали первые уроки.

— Марта, это ты?

— Господи Боже мой! — повторила я уже более внятно. — Дездемона!

— Марта!

Как забавно иногда получается в жизни, да? Неважно, сколько раз вы ни говорили себе, что прошлое миновало, что с ним покончено, а оно нет-нет да и вернется, настойчиво твердя при этом ваше имя.

Мы, как в театре пантомимы, жестами «обнялись» через улицу, еще не успев подойти друг к другу.

— Как долго мы не виделись, — начала я.

— Целых семь лет, — не задумываясь, ответила она.

— Боже ты мой! Неужели?

Семь лет! Семь лет назад мы закончили школу в Дареме, и наши пути разошлись. (Она стала студенткой в Бристоле, а я — в Лидсе.) Не могу поручиться за нее, но, что касается меня, я умышленно не стала поддерживать с ней с тех пор никаких отношений. Например, когда мои родители переехали жить в новый дом, я даже пальцем не шевельнула, чтобы сообщить Дездемоне наш новый адрес.

— Ты выглядишь потрясающе, — искренне заметила я, нехотя констатируя этот факт. Хотя Дездемона всегда следила за собой, в ее внешности были заметны перемены. Ее грим был наложен с некоторой утонченностью, чего о ней нельзя было сказать семь лет назад, и, скорее, придавал больше очарования ее ледяным голубым глазам и светлым волосам. Ее вкус в выборе одежды, как вы сами понимаете, тоже изменился к лучшему. Более того, она словно успела прослушать курс лекций о творчестве Джона Слоана: ее стройное и чуть угловатое тело было старательно упаковано в обтягивающий комбинезон из джинсовой ткани. Голову Дездемоны украшала шапочка от Бэрберри, и завершали туалет чудесные модные сапожки. Короче говоря, ее внешний вид вызывал множество ассоциаций, большинство из которых почему-то казались даже неприличными.

— Спасибо, — как бы между прочим, заметила она, даже не пытаясь ответить мне каким-нибудь равноценным комплиментом.

— Кстати, познакомься, это Люк.

— Привет. — Люк торжественно поднял руку, словно встречая своего брата из племени апачей.

— Ух, ты! Марта, а у тебя, по-моему, все в полном порядке! — по-девичьи непосредственно отреагировала Дездемона.

— Ну а ты как? — Я приготовилась услышать что-либо не столь радостное. — Еще не нашла любовь всей своей жизни?

— Нашла, хочешь — верь, хочешь — нет. И ты его должна помнить. Это Алекс. Алекс Нортон — он из нашей школы. Мы с ним снова встретились в Дареме год назад, когда оба приезжали навестить родителей. Он сейчас работает шеф-поваром в Галгери…

Вот это да! Я почувствовала, как кровь разом отхлынула у меня от лица.

Алекс Нортон.

Алекс Нортон.

Алекс — мать его! — Нортон.

Это имя не только всколыхнуло мои воспоминания, у меня в мозгу начался настоящий девятибалльный шторм. Знаете, Алекс Нортон был не только близок мне, поскольку мы учились в одной школе, мы с ним были постельно близки. Он стал моим первым парнем. Первым, кто раздел меня, а потом случилось то, что было похожим на пятисекундное катание на русских горках. Он первым признался мне в любви и произнес заветные слова «Я люблю тебя».

Заметив мое оцепенение, Дездемона встрепенулась:

— С тобой все в порядке, Марта?

— Аб-со-лют-но. — Мне удалось отделаться от воспоминаний. — Для меня это было несколько неожиданно. Даже удивительно, я бы сказала. Просто фантастика. Я очень рада за тебя.

Она как-то странно улыбнулась, и мне показалось, что эта улыбка больше предназначалась Люку, нежели мне.

— Значит, вы оба живете где-то здесь?

— Возле Лэндброук-Гроув. А вы?

— У Люка на Джеймсон-стрит. Это там. — Я неопределенно махнула рукой куда-то за спину. — А чем ты сейчас занимаешься?

— Охочусь за головами.

На какую-то долю секунды мне показалось, что я сошла с ума, и у меня начались галлюцинации. Мне представилась Дездемона в боевом костюме амазонской индианки, зажавшей под мышкой легкое копье с отравленным наконечником. Я чуть не умерла на месте.

— За головами?

— Ну да. По всей стране ищу новые таланты для работы в средствах массовой информации.

— Ах, ну да, конечно. Это… это просто фантастика.

— М-м-м… Действительно, интересное занятие, — подхватил Люк. — А как тебе приходится работать больше: по адресам «точка-ком» или с людьми из плоти и крови?

Мне было странно слышать его, поскольку Люк старался не заговаривать на людях, тем более выступать со своими приколами, и теперь я видела, как он наслаждается этим выступлением.

— По-всякому. Правда, многие фонды уже иссякли, и теперь компании, владеющие акциями с высокими дивидендами, первыми захватывают способный технический персонал.

Ну, для меня это было уже слишком. В последний раз, когда мы виделись с Дездемоной, она пыталась на лето устроиться в местную пекарню. Не в силах состязаться с ее новым словарным запасом, я скромно замолчала, лишь изредка выдавая свое неизменное: «просто фантастика».

— …так что нам нужно обязательно встретиться и наверстать упущенное, — вещала Дездемона. — Могу поспорить, что тебе до смерти хочется снова увидеться с Алексом. Правда, Марта?

— Да. До смерти.

Обменявшись телефонными номерами, мы расстались.

Продолжая прогулку с Люком, я замолчала надолго. Моя память упорно возвращала меня в прошлое.

Я вспоминала те времена, когда ее официально называли Самой Привлекательной Девочкой в школе, а еще у нее (правда, это к делу совершенно не относится) была самая выдающаяся грудь из всех девчонок в нашем классе. Чтобы отдать ей должное: грудь составляла далеко не единственное ее преимущество. У нее была чистая кожа без единого прыщика, которая светилась здоровьем, а ее блестящие светлые волосы и ярко-голубые глаза казались даже несколько жестокими в своем совершенстве. Поэтому нет ничего странного в том, что, когда дело казалось противоположного пола, Дездемона всегда была на несколько ступеней (и уровней тоже) выше меня.

Мальчишки смущались и не знали, как вести себя при ней, и Дездемона беспощадно пользовалась этим. Если не ошибаюсь, главной мишенью для нее стало одно долговязое кудрявое существо, которое оказалось не в ладах с собственным организмом. Этого типа звали Пол Хобб. Бедолага так быстро тянулся в высоту, что иногда нам даже казалось, будто он растет буквально на глазах. Так нет же, и этого мало! Хобб имел непослушный пенис, который попеременно твердел и обвисал при малейшей провокации. Зная об этой особенности несчастного Пола, Дездемона приноровилась сверлить его взглядом с дальней скамейки аудитории, где ряды были расположены амфитеатром. Именно сюда мы приходили по утрам три раза в неделю на классное собрание. Едва Дездемона занимала свое место, как тут же принималась «гипнотизировать» Пола, и уже через некоторое время его лицо начинало покрываться багровыми пятнами. Даже не поворачивая головы, Пол затылком чувствовал ее сексуальный взгляд через всю аудиторию.

Коварная Дездемона поставила перед собой цель добиваться у Пола эрекции как раз к тому моменту, когда мы все должны были встать со своих мест, чтобы приветствовать нашего строгого учителя мистера Бэнтона. Мы легко определяли, что Дездемоне удавалось добиться своего, и даже не по выпуклости на штанах Пола, а по тому, как он неловко приподнимался со скамейки, полусогнувшись, держа левую руку в кармане. При этом лицо его выражало такие муки, словно ему кто-то действительно намазал яйца жгучим бальзамом для растираний.

Как-то раз бедняге пришлось простоять в такой позе в течение десяти минут, когда мистеру Бэнтону, узревшему в классе слишком яркий галстук, взбрело в голову прочитать нам лекцию о школьной форме, бесконечно повторяя при этом основные принципы закона Бэнтона о тройном «В», что означало: отлично Выглядеть, отлично Выучить и отлично Выступить.

В это время мы все успели кивками и толчками оповестить друг друга о состоянии Пола, а Дез, повернувшись ко мне, лишь победно сверкнула своими голубыми глазищами. Она торжествовала, а бедняга Пол Хобб (которого с того дня прозвали Хобб-коротышка Большая Шишка) был морально растоптан навсегда.

— Это жестоко, — сказала я ей после собрания.

— Марта, расслабься, — фыркнула Дездемона. — Это была шутка. И даже если получилось не совсем смешно, разве я виновата, что оказываю на парней такое воздействие?

Она взрослела и стала оказывать свое воздействие не только на одноклассников. Каким-то образом ей удалось совершить что-то вроде подвига Геракла, и она нравилась абсолютно всем мужчинам в школе: и ученикам, и учителям. Когда ей исполнилось четырнадцать лет, все мужчины-учителя (и заслуженные, и новички) попадали под ее чары «а-ля Лолита». Перед ее пухлыми губками не мог устоять даже учитель французского языка мистер Найт. Кстати, привлекательность не раз выручала Дездемону. Когда настало время экзаменов, и она вошла в тесный кабинет для устного ответа мистеру Найту, он умышленно не стал сразу записывать ее ответ на пленку, а предварительно спросил, нет ли у нее вопросов относительно непонятных слов в экзаменационном тексте. Этот рыцарский жест не только спас Дездемону от некоторых неприятных мелочей (иначе как бы она вспомнила французское слово «переписка», когда ей от страха мерещилась одна только «пиписка»), но и вывел ее на первое место в классе по своему предмету, поставив отличную оценку.

Вам может показаться, что то, что она стала любимицей учителей, рассорило ее с одноклассниками. Ничуть не бывало! Как раз наоборот. Дездемона была уверена в себе и никогда не оказывалась в разряде «неприкасаемых», куда входили выходцы из деревни, мусульмане и другие не слишком привилегированные, с нашей детской точки зрения, экземпляры. Правда, сама она курила уже в тринадцать лет и при этом, надо заметить, не получала от данного процесса никакого удовольствия.

Но вернемся к сути дела. А она заключается в том, что в школе, несмотря на все наши различия, мы с Дездемоной были неразлучны. Я считала ее потрясающей девчонкой во всем, с ее шикарными бзиками и мелочными подковырками. Чего стоило только ее умение стирать мальчишек в порошок одним только взглядом! Я ненавидела ее и любила одновременно так, как это могут только школьные подруги. Мне казалось, что она сможет научить меня очень многому.

Однако то, что мы подружились, случилось отнюдь не благодаря моему желанию. Инициатива исходила от Дездемоны. Именно она имела право принимать решения. А кто я была такая, чтобы осмелиться отказать ей? Вот, наверное, поэтому легенда о том, что «родителей не выбирают, а друзей — сколько угодно» в отношении меня не совсем справедлива. Хотя дружба с Дездемоной меня вполне устраивала, я бы ничего не смогла изменить в наших отношениях, даже если бы и захотела. Сопротивляться Дездемоне было невозможно.

Почему она, самая известная девочка в школе, выбрала меня в лучшие подруги, так и осталось для меня чем-то вроде тайны. Да, я частенько давала ей списывать домашние задания. Да, я выглядела старше своих лет, а потому мне беспрепятственно продавали сигареты (а с четырнадцати лет и пиво). Еще мы обе считали вещь Снэпа «Ритм-танцор» грандиозным шедевром. Но это, пожалуй, и все, что могло бы нас объединить.

Правда, сейчас, оглядываясь в прошлое, я начинаю понимать наши отношения лучше. В школьной иерархии я была пустым местом, и именно это, по всей вероятности, сыграло свою решающую роль в выборе Дездемоны. Мое ничем не примечательное лицо, обрамленное тусклыми, словно серая тряпка, волосами, должно было, очевидно, еще больше подчеркивать всегда опрятный и здоровый облик красавицы-Дездемоны. А те потайные жуткие уголки, куда я была вхожа, делали ее присутствие еще более неотразимым. Поэтому, как мне кажется, мы являли собой некий контраст — белое и черное. «Содружество света и тени», — так, наверное, высказался бы о нашей дружбе Сайрадж.

Только в университете, когда я познакомилась с Фионой, я поняла, что дружба может быть совсем иной. Ведь мы могли бы взаимовыгодно дополнять друг друга и буквально сиять, находясь вместе. Наверное, осознание этого факта и привело к тому, что я твердо решила окончательно порвать с Дездемоной. Вот почему, как только я услышала ее голос в телефонной трубке через два дня после встречи на Портобелло-роуд, у меня сразу же испортилось настроение.

Так как я не сумела быстро придумать достойную отговорку, мне пришлось согласиться на встречу в присутствии наших парней, в баре «Три этажа». Хотя это свидание не принесло никакой радости — ведь мне пришлось сидеть между своей первой любовью и нынешней — тем не менее вечер прошел гладко. Дездемона вела себя на удивление тактично, а Люк и Алекс довольно терпимо отнеслись друг к другу. Наверное, меня спасло еще и то, что сейчас Алекс ничем не напоминал неуклюжего подростка, лишившего меня когда-то девственности. Когда мы расстались, с трудом разместившись на заднем сиденье мини-такси, я даже испытала нечто похожее на угрызения совести. Наверное, была несколько несправедлива к Дездемоне.

Чтобы загладить свою вину, я сама выступила инициатором следующей встречи. Как оказалось, после этого они и стали повторяться на регулярной основе. В течение последних шести месяцев мы встречались или просто разговаривали по телефону каждую неделю. Если получалось так, что у меня накапливалось много работы, я специально звонила ей, и мы встречались вечером, чтобы выпить по коктейлю.

Теперь, когда мы выросли и нашли каждая свое место в жизни, наши отношения стали проще, но тем не менее у меня все еще остаются замечания. Я хочу сказать, что в любом случае с Фионой я чувствую себя абсолютно раскованной, а с Дездемоной все же чуть напряжена: я до сих пор ощущаю дух соперничества. Это чувствуется во всех наших беседах: о работе, о Лондоне, о жизни и о наших мужчинах. Особенно меня волнует последняя тема. Дездемона словно видит во мне соперницу, и хотя сразу так не скажешь, это чувство затаилось у нее где-то на задворках сознания и только ждет своего момента, чтобы неожиданно выпрыгнуть из темноты в нужный момент, который сейчас как раз и наступил.

Как бы мне этого ни хотелось, но все же придется ей позвонить. И прямо отсюда, из квартиры Фионы. Если я не сделаю этого, то все решит время, и очень быстро: она сама позвонит Люку и выслушает его версию случившегося. Вот черт! Я поднимаю трубку, набираю номер и все ей рассказываю. И пока я выговариваюсь, она упрямо молчит, никак не реагируя на мой рассказ. Никаких сочувственных вздохов или восклицаний, как это принято, например, у Фионы. Это проверка на выдержку, но я спокойно продолжаю говорить, пока не дохожу до последней точки.

— Марта, бедненькая ты моя! Даже не знаю, что сказать.

Да, небогатый набор слов.

— А тебе и не надо мне ничего говорить. Просто я посчитала, что мне нужно тебе об этом сообщить.

— И кто же она, эта девица?

— Понятия не имею. Если верить Люку, он тоже видел ее впервые в жизни.

— И как он все объяснил?

— Ну, примерно так, как ты себе это можешь представить. Что это для него ничего не значит. Что с его стороны, это была просто глупая ошибка…

— И ты ему поверила? — Этот вопрос у Дездемоны прозвучал почти риторически, словно она уже поняла, что я не поверила ни единому слову.

— Ну, видишь ли, я думаю, что дело даже не в этом. Главное, что он переспал с другой девушкой, и теперь я не знаю, смогу ли когда-нибудь его простить.

— Наверное, по отношению к тебе это особенно дико, да?

— То есть?

— Ну, я имею в виду специфику твоей работы и все такое…

Ну, вот, опять начинается! Сколько раз мне еще придется выслушать нечто похожее? «Вот так ирония судьбы!» В конце концов, это, наверное, действительно была ошибка.

— Гм-м… Дез, спасибо, что выслушала меня, а теперь мне нужно уходить.

— Хорошо, милая моя. Береги себя. Если я тебе понадоблюсь, позвони. Ты знаешь, я всегда готова помочь тебе.

Мне это совершенно неизвестно, но я, конечно, говорю ей, что очень высоко ценю поддержку подруги.

Глава 6

В понедельник утром я просыпаюсь и обнаруживаю, что все в гостиной у Фионы перевернуто вверх дном. Или нет, но что-то тут не так. Сильная боль в шее подсказывает мне, что моя голова свисает с софы, и я вижу все так, будто вещи поставлены вверх ногами. Кроме боли, меня угнетает еще какое-то неопределенное чувство, словно я должна сейчас быть в другом месте.

Внезапно ко мне возвращается память.

Работа!

В последнем месяце я подписала контракт еще на год о сотрудничестве с журналом «Глосс» в качестве консультанта, но теперь мои обязанности расширялись, и мне предстояло, помимо всего прочего, выполнять и кое-какую редакторскую работу. А это, кроме увеличения зарплаты, означало еще и конец моей свободной и беспечной жизни. Вероника, наш главный редактор, теперь хочет располагать мной целиком и полностью. Она желает, чтобы я была там, где она смогла бы наблюдать за мной, чтобы я посещала заседания редколлегии, чтобы я всегда была на своем рабочем месте, чтобы я была там… вот черт! Я должна там быть уже через сорок пять минут.

Но мне требуется всего пять секунд, чтобы понять: никакая сила, существующая на этой планете, не сможет заставить меня сегодня пойти на работу. Я выбираюсь из постели и принимаю решение позвонить Веронике и признаться во всем.

Я набираю номер, и в этот момент в моем сознании всплывают строки из колонки «Поступай правильно», которые я сама сочинила несколько недель назад. Одна девушка прислала мне письмо о том, что ее бросил жених. Она была в отчаянии и просила посоветовать, как ей теперь себя вести и как жить в одиночестве, к которому она не привыкла. Ей казалось, что она не сможет уже ничего нормально делать. И, конечно, ей хотелось, чтобы я начала ее утешать, советуя взять отпуск, отдохнуть и развлечься. Но нет. Я помню слово в слово все то, что я велела ей делать: «Ты не должна допустить, чтобы мир вокруг тебя развалился. Ты должна заниматься всеми теми обыденными вещами, которые не касались ваших любовных отношений. Как бы тяжело тебе поначалу это ни казалось. Окунись с головой в работу и как ни в чем не бывало продолжай жить полноценной жизнью. Теперь, как никогда, у тебя должна быть занята каждая минута». Что ж, неплохо у тебя получилось, Марта Сеймор.

Трубку сняли, по-моему, даже прежде, чем телефон на том конце успел прозвонить:

— Вероника Найт, — коротко сообщает трубка.

— Привет, это Марта. — Свободной рукой я зажимаю нос и стараюсь говорить басом.

— Что с тобой? Ужас какой-то, а не голос.

— Я и сама это чувствую. Летний грипп скорее всего. Причем вчера я была в полном порядке и ничего не подозревала, но вот сегодня, кажется, я не смогу прийти.

— Ни о чем не беспокойся и выздоравливай, — говорит Вероника с таким сочувствием, что меня начинают мучить угрызения совести (а заодно я испытываю некоторое удивление — Вероника считалась женщиной строгой, вовсе не из тех, кто с пониманием относится к захворавшим коллегам). Впрочем, это лучше, чем слыть лицемером.

— Спасибо, — бормочу я уже более уверенно и жизнерадостно.

— Только не забудь: в среду состоится внеочередное заседание редколлегии, — строго напоминает Вероника. — Тебе совершенно необходимо присутствовать.

— Хорошо, я постараюсь.

— Ну а если всплывет что-то срочное, я тебе перезвоню.

Она тяжело вздыхает, и я кладу трубку на рычаг.

Фиона уже проснулась и оделась, она безупречна, как всегда, и жует тост с мармеладом.

— Доброе утро, туристка, — щебечет она.

— Доброе, — слабым голосом отвечаю я.

— Я поджариваю для тебя тост. А в буфете есть немного мюсли, если хочешь. — Когда-нибудь из Фи получится великолепная мать.

— Спасибо, — успеваю произнести я как раз в тот момент, когда готовый горячий хлебец выскакивает из тостера. — Я сегодня никуда не иду.

— Знаю, слышала. Наверное, это и к лучшему. По крайней мере, у тебя будет время привести в порядок собственную голову.

Я согласно киваю, одновременно пытаясь отыскать что-нибудь особенно вредное, что можно было бы намазать на тост.

— Я уберу за собой и наведу здесь полный порядок, — обещаю я, заметив на столе арахисовое масло.

— Ну, что ты, даже не думай! Как я выгляжу? — спрашивает Фи, и в голосе ее чувствуется напряжение. Сегодня, как я помню, у нее Ответственный День. С тех пор как она работает в отделе по связям с общественностью в «Хоуп энд Глори», она впервые должна сопровождать своего босса на важную встречу. Я внимательно оглядываю ее с головы до ног, продолжая держать в руке нож. Ее волосы разделяет безупречный пробор, макияж совершенно невидим, а черный брючный ансамбль отглажен с такой тщательностью, что, кажется, может стоять самостоятельно. Фиона — настоящий алхимик в области одежды. Она — единственный человек, способный совместить сразу несколько предметов туалета от разных законодателей мод, и в результате получить что-то свое и неповторимое. А все вместе смотрится куда роскошней, чем каждая отдельная деталь.

И если бы не ее невинные, большие, как у совы, карие глаза, она могла бы выглядеть даже устрашающе.

— Ты смотришься… обалденно. Просто фантастика. Они все умрут, как только тебя увидят.

— Надеюсь на это, — вздыхает Фи, допивая стакан розового грейпфрутового сока. — Я так волнуюсь, жуть, просто усраться можно.

Она тут же переключается в режим «быстрая перемотка вперед»: ставит свою тарелку и стакан в мойку, хватает плащ, последний раз проверяет свое отражение в зеркале, обнимает меня на прощание и вылетает из квартиры. На все это ей потребовалось ровно тридцать секунд.

Оставшись одна, я нарочито медленно начинаю представлять себе это огромное временное пространство, протянувшееся от данной секунды до конца дня. Как им умеют распоряжаться одинокие люди? Зачем им столько свободы? Вот и у меня так внезапно времени стало в избытке.

Перво-наперво я действительно привожу квартиру в порядок. Сама не знаю, как это все получилось, но за последние сорок часов квартира минималистки Фионы превратилась в сцену с декорациями для какой-то абсурдистской пьесы. Но, несмотря на беспорядок, я учитываю и то, что квартирка у Фи крохотная, а потому очень скоро все здесь снова начинает блестеть и сверкать, дыша чистотой и свежестью.

Следующий пункт моей программы — поход по магазинам. Я настраиваю себя так, будто делаю это на благо Фионы. Мне неловко питаться ее продуктами. На самом же деле мне нужна нормальная еда. Я не кролик, и то, что можно употребить внутрь из запасов Фионы (шоколадки на сахарозаменителях, кресс-салат, который варится в пакетиках на пару, сухарики из муки, смолотой из нескольких сортов зерна, и сырая морковка) — все это меня совершенно не удовлетворяет.

Я выхожу из дома и вступаю в серое утро Ист-Энда. Мне нужно в подземку, на ветку Уайтчапел, чтобы попасть в Сейнсбери. Когда я нахожусь на полпути к цели, ко мне вдруг пристает старушка с прической, похожей на облако сахарной ваты. Похоже, она потеряла счет времени еще тогда, когда Британия только перешла на метрическую систему.

— Мой попугайчик прихворнул, — грустно сообщает она мне.

— Простите, что вы сказали? — переспрашиваю я, хотя прекрасно слышу все то, что она мне говорит. — Да, это, должно быть, ужасно. — Я сочувственно киваю, принимая скорбный вид.

Она хватает меня за руку и смотрит затуманенными катарактой глазами так, будто я — ее последняя надежда, единственный человек на всем белом свете, который может помочь ей спасти несчастного попугайчика.

— Вы поможете мне? — вопрошает она, и я вижу, как ее глаза набухают слезами. — Прошу вас, девушка, помогите мне! — Ее хватка становится все более настойчивой.

В этот момент мы вливаемся в пеструю толпу пассажиров, которые подсаживаются к нам с соседней ветки, и я думаю: ну, почему она выбрала именно меня? И почему, окруженная тысячами людей, я не могу вот так запросто стряхнуть ее со своей руки и сразу же раствориться в толпе?

И тут меня захлестывает чудовищное чувство вины.

Я впервые обращаю внимание на ее одежду.

На ней тусклый потрепанный кардиган, почти доходящий ей до лодыжек, а под ним виднеется футболка с насмешливым призывом: «Бери от жизни все!» Если не ошибаюсь, это старый лозунг компании Пепси. Лицо старушки перепачкано копотью, а что касается ее дыхания, то, если бы не полное отсутствие зубов, можно было бы подумать, что в течение года она сохраняла строгую диету и питалась одним только репчатым луком.

Я смущена. Я обескуражена. Я лезу в карман джинсов и достаю оттуда монету достоинством в фунт. Старушка вздрагивает и чуть загораживает лицо свободной рукой. Именно так, наверное, отреагировал бы Супермен, если бы вы продемонстрировали ему свою коллекцию криптонитов.

— Нет! — взвизгивает старушенция к неудержимой радости двоих долговязых юнцов, стоящих неподалеку. — Мой попугайчик…

— Простите. Я не понимаю. Мне нужно сходить. — Я выкручиваю руку, высвобождая ее из цепкой старушечьей лапки. — Я ничем не могу вам помочь. — И еще раз, помедленней, чтобы до нее, наконец, дошло. — Я. Не могу. Вам. Помочь. — Правда, теперь ни жалости, ни сострадания в моем голосе уже не ощущается.

Она смотрит на меня пустыми глазами, словно не сознавая, что происходит вокруг. А в уголках ее рта я вижу намек на воспоминания о другой женщине, гораздо более молодой. Женщине, которая жила, любила и вдруг потеряла все.

Как это случается со всеми нами.

— Простите, — беспомощно бормочу я, а затем поворачиваюсь и ухожу. Я убыстряю шаг, а позади себя во влажном утреннем воздухе еще долго слышу старушечье хриплое завывание и развеселый хохот подростков.

Не понимаю, как Фиона выдерживает все это. Как она может жить здесь, в Ист-Энде, окруженная этими бесконечными трагикомедиями. Слишком много всего тут происходит, если хотите знать.

Что касается других районов, она искренне считает, что там происходит то же самое. Надо только иметь тонкое ухо и глаз журналиста, чтобы уметь различать такие истории, которые имеют место всегда и везде.

Все дело в культурном назначении, как заметил когда-то Сайрадж в одной из своих статей. Это то же самое, что постоянно брать взаймы из запасов истинных культурных ценностей, пока те не иссякнут. Получается что-то вроде «Робин Гуда наоборот». Богатые грабят бедных, чтобы их собственный статус не страдал. (Кстати, никогда Сайрадж не прибегал к этой зауми, когда дело касалось его коллекции футболок с Че Геварой.)

Но Фиона ничего этого не замечает. Ничто не может поколебать ее оптимизма. Ее можно назвать поклонницей Гая Ритчи номер один. Что касается меня, то мне необходим каждый день блеск Вест-Энда. Тогда, по крайней мере знаешь, ради чего живешь.

Вернувшись через два часа из Сейнсбери, сидя перед телевизором Фионы, я пожираю уже вторую упаковку чипсов «Принглз» и тупо смотрю рекламы, советующие мне портить себя, потому что «я достойна этого».

Я чувствую себя жалкой и несчастной. И это не только из-за старушки с ее инвалидом-попугайчиком. У меня внутри образовалось какая-то пустота, и ее не заполнить никаким количеством чипсов. Все дело в Люке. Вернее, в его отсутствии. Каждая клеточка моего организма так и требует, чтобы я подошла к телефону и набрала тот самый заветный номер, который в течение последних полутора лет раздавала знакомым, как свой собственный. Каким-то образом мне удается сопротивляться этому зову. Сегодня понедельник, упрямо повторяю я себе, причем больше для того, чтобы успокоиться. Никто не занимается сексом со случайными знакомыми по понедельникам, так что если Люк сейчас и развлекается где-то, то может быть только в кругу своих старых друзей.

Но что именно он делает сейчас? Мне просто нужно это знать, и такая необходимость начинает одолевать меня.

Я осталась одна вынужденно после долгого отрезка времени, когда нас было двое, и привыкнуть к моему новому положению — очень сложная задача, требующая от человека немалых усилий, а потому я не знаю, способна ли я справиться с ней. Даже если не принимать во внимание ментальную сторону проблемы, остается еще много вопросов. Как говорится во всех соответствующих учебниках и пособиях, чувство отчаяния и одиночества может перейти в неприятные физические симптомы, усиливая, например, головные боли, провоцируя появление язв, слабости, приступов тошноты и головокружения, учащенного сердцебиения. Это истощает весь организм в целом и способствует появлению всевозможных заболеваний. Вот теперь, надо вам сказать, я начинаю непосредственно ощущать на себе вред такого огромного количества информации, которым владею.

В этот момент звонит телефон. У меня возникает абсолютно иррациональное, но всеобъемлющее чувство, что это может быть только Люк. Или нет — я даже знаю наверняка, что это и есть Люк. Похоже, сама телефонная трель подсказывает мне, что я не ошибаюсь. «Люк-Люк, — блеет звонок. — Люк-Люк. Люк-Люк. Люк-Люк».

— Алло, — я поднимаю трубку, и мне кажется, что сердце сейчас разорвется от ожидания.

— Марта, это я. — Не помню случая, чтобы мне был так ненавистен голос Сайраджа, как в эту минуту.

— Как ты узнал, что я здесь? — интересуюсь я, даже не пытаясь скрыть своего разочарования.

— Я разговаривал с Люком.

Сердце снова начинает тревожно колотиться:

— И что же он тебе сказал?

— Только то, что ты его бросила, — как бы между прочим сообщает мне Сайрадж.

— А он не уточнял, почему это произошло?

— Он заявил, что это не мое собачье дело.

Вот это действительно похоже на Люка. Он всегда ненавидел Сайраджа. Кроме того, ему непонятно, как я могу спокойно общаться со своим бывшим любовником и при этом случайно не отдаться ему еще разок по старой памяти.

— Он… ну…

— С кем-то переспал? — Господи, неужели это так очевидно? Неужели со мной так неинтересно в постели, что пришлось искать разнообразия?

— Ну да, — совсем сникнув, подтверждаю я.

— Вот скотина!

— Это для меня не новость.

— А ты знаешь, с кем он тебе изменил? — Что-что? Что это еще за вопросики?

— Нет, не знаю. И не хочу даже говорить больше на эту тему.

— Прости. Марта, я просто не понимаю, как он мог так поступить.

Голос у Сайраджа теплый и успокаивающий.

— Ты это серьезно?

— Ну, разумеется.

— Ты извини, что я накричала на тебя. Я немного не в себе.

Иногда я жалею о том, что мы с Сайраджем расстались. Может быть, он временами и казался мне апатичным болваном с претензиями на высокий интеллект, но он тем не менее обладает почти женской способностью к сопереживанию, которое бывает очень кстати, как, например, сейчас. Между прочим, должна сказать, что я обратила внимание на эту его замечательную черту только после того, как мы расстались.

Мы болтаем какое-то время, и его неторопливая манера говорить действует на меня лучше всякой терапии. Потом Сайрадж спрашивает меня, не желаю ли я посетить новую выставку картин Магритта. Я соглашаюсь, у меня есть на то свои причины, хотя меня это ни к чему не обязывает, потому что в последнюю минуту я всегда могу отказаться.

Буквально через несколько секунд после того, как я кладу трубку, возвращается Фиона. Она выглядит так же безупречно, как и утром. Хоть она и говорит, что встреча прошла тяжело, ее голос звучит весьма жизнерадостно и оптимистично. Фи не забывает добавить, что босс был очень доволен тем, как она себя вела во время переговоров и как выступала.

— Просто фантастика. — Я заставляю свой голос прозвучать восхищенно.

— Ну, хватит об этом. Как у тебя прошел день?

— Неплохо, — тут же начинаю врать я. — Немного поработала, ходила по магазинам, чуток убралась.

— Ну, ты хоть чувствуешь себя немного получше — внутри, я имею в виду? — Глаза у нее большие и сентиментальные. Совсем, как у диснеевского зайчика.

— Ну, конечно. Со мной все в порядке. Если честно, я о нем даже и не думала.

Я лопочу это скороговоркой, чтобы больше не возвращаться к данному вопросу хотя бы сегодня.

— Хорошо. — Фиона проходит на кухню и начинает инспектировать холодильник и заполненные полки буфета. Продуктов здесь гораздо больше, чем обычно, причем все они достаточно калорийные.

— Ух ты, сколько всего накупила!

— Ты меня знаешь. Я могла бы закатить пирушку на всю Англию.

И снова я мысленно напоминаю себе о том, что это только временное решение жилищной проблемы, и уже завтра мне надо будет начинать подыскивать себе квартиру. Фиона, конечно, вслух ничего не произнесет, но я-то знаю, о чем она сейчас думает. Скоро вернется Карл, и станет чертовски неудобно все время помнить о том, что мое койко-место и их диван в гостиной — одно и то же. Фиона направляется в спальню и переодевается из делового костюма во «что-нибудь уютненькое», как она любит комментировать свое действо (непременно имитируя при этом тоненький и противный голос сутенера).

Я сижу и разрабатываю в уме план поиска нового жилья. Или, по крайней мере, честно пытаюсь на этом сосредоточиться. Но пока что в голову лезут только отталкивающие факторы. Их, если быть точной до конца, набралось уже целых пять:

1. В настоящее время я с трудом умудряюсь приготовить себе завтрак, поэтому еще неизвестно, сумею ли адекватно общаться с нахальными и развязными агентами по недвижимости.

2. Хотя я регулярно зарабатываю неплохие деньги, кредитоспособность моя неудовлетворительна для Западного мира. Вот поэтому мне будет сложно даже оплачивать ренту, а уж приобрести что-то в рассрочку не получится совсем, иначе последний взнос мне пришлось бы делать примерно в возрасте ста семи лет.

3. Стоимость аренды крошечной квартирки «бижу» в центре Лондона в течение полугода значительно выше, нежели стоимость годового валового внутреннего продукта большинства развивающихся стран.

4. Люди, которые дают объявление о том, что сдают комнату или просто приглашают жить совместно с ними в одной квартире, четко делятся на две одинаково отвратительные категории: это либо старые леди, спятившие по причине преклонных лет, — у которых по пять волнистых попугайчиков и двадцать пять сиамских кошечек, мучающихся хроническим несварением желудка, — либо серийные убийцы. Или и то и другое. Это доказанный и неопровержимый факт.

5. Страх жить в одной квартире с престарелой психопаткой, помешанной на попугайчиках и кошечках, не идет ни в какое сравнение с житьем, готовкой и просмотром телевизора в полном одиночестве. День за днем. Ночь за ночью. И так будет всегда. Аминь.

В начале девятого вечера в дверь кто-то звонит. Мое сердце замирает, а Фи направляется к домофону. Какую-то долю секунды мне кажется, что это должен быть Люк, вооруженный огромным букетом цветов, явившийся сюда с извинениями для переговоров о перемирии. Но я опять ошибаюсь. Это Стюарт, и вооружен он какой-то невзрачной хозяйственной сумкой, до отказа набитой сигаретами и выпивкой.

Он вразвалку входит в комнату, и я уже точно могу сказать, что ему все известно обо мне и Люке. Мне неловко за него и, чтобы облегчить положение бедолаге, я начинаю сама:

— Полагаю, Фи уже доложила тебе все насчет Люка?

— Ах, да. Вот поэтому я все это сюда и притащил, — заявляет он, явно импровизируя и доставая из сумки упаковку из шести бутылок «Ред Страйп».

— Марта не пьет светлое пиво, — напоминает Фиона.

— А у меня и вино есть, — тут же находится Стюарт.

— Стю, сегодня же только понедельник, — осуждающе высказывается Фиона.

Он что-то недовольно ворчит, плюхается на софу, лукаво поглядывая на меня. Это архетип исключительного и неповторимого мужчины, последнего в своем роде, если не принимать во внимание его среду обитания, представляющую собой выгребную яму.

— Стю, это очень мило с твоей стороны, — киваю я. — Правда.

Он реагирует на мои слова застенчивой улыбкой. Надо, правда, заметить, что у Стю все улыбки получаются какими-то неловкими и застенчивыми (если он трезв, конечно).

Остаток вечера мы внимательно слушаем рассказ Стю о тех интересных сайтах, которые он успел посетить за последние дни. Хотя нам приятно узнать, что он, по крайней мере, отклонился от своей любимой темы и теперь не ходит по адресам с весьма сомнительными названиями (например: БольшиеКакДыни. com или ОральноеУдовлетворение. co.uk), все же мы могли бы запросто обойтись и без подробного описания всего того, что он нашел на страничке УдивительныеКинофакты. com.

А известно ли нам, что, вопреки всеобщему убеждению, Хичкок не появлялся во всех своих кинолентах, а малоизвестный фильм «Спасательная шлюпка» как раз и стал исключением?

А известно ли нам, что «Золушка» экранизировалась пятьдесят восемь раз, или что Том Хэнкс является родственником Авраама Линкольна, или что псевдоним Кевина Спейси составлен из имени и фамилии его любимого актера Спенсера Трейси?

А известно ли нам, что учение Джедайя официально признано как религия Австралии только потому, что в опросных листах десять тысяч фанатов «Звездных войн» обозначили идеологию фильма как свою веру?

Нет, нет и нет, ничего этого нам раньше известно не было, но теперь, спасибочки, благодаря вам, мы все узнали.

Глава 7

По-моему, у агентов по недвижимости имеется свой собственный словарь. Я права?

То есть они произносят всем известные слова, но под ними имеется в виду совсем не то, к чему мы привыкли. Возьмем пример. Район Лондона, в котором я только что побывала, был расписан мне агентом как «перспективный и многообещающий», хотя он мог бы просто сказать «посмотрела, вздохнула и отвернулась». А уж проходя по этой «спокойной идиллической улочке, с обеих сторон обсаженной деревьями» (перевод: рай для воров-взломщиков), так и кажется, что здесь каждый дом тихо оплакивает свою трухлявость.

Нет, я человек непривередливый и многого не прошу. Мне нужная очень скромная квартирка. Ну, как в рекламе по ящику про «рено» или вот еще, что на прошлой неделе показывали, в передаче «Вог Декор».

Пятьдесят один, пятьдесят три, пятьдесят пять… ага, вот он, номер пятьдесят семь «А».

Ну, конечно. Так я и знала. Это даже не смешно.

Знакомство с квартирой на первом этаже начинается с полуразрушенной кирпичной кладки, двери с облупленной краской и окон, занавешенных портьерами ранних семидесятых прошлого века. Сам номер 57-А кто-то вывел дрожащей рукой, словно специально выбрав отвратительную краску цвета зеленовато-желтой слизи, прямо на кирпичах. Короче говоря, сейчас мне будет предлагаться одна большая куча дерьма. Ну, что ж, остается надеяться, что первое впечатление иногда бывает ошибочным.

Сажусь на ступеньки и принимаюсь ждать агента. Он запаздывает на пять минут, а когда появляется, то, не отрывая мобильника от уха, продолжает разговаривать с кем-то, если верить его интонациям, о чем-то очень важном.

Он приветливо приподнимает брови, показывая тем самым, что узнал меня и, открыв входную дверь, приглашает пройти следом за ним в квартиру. Внутри она оказывается еще хуже. Теперь я начинаю серьезно подумывать о том, что французское «бижу», должно быть, просто какое-то сокращение или аббревиатура из слов, означающих что-то вроде «смерти от клаустрофобии». В гостиной довольно сыро и пахнет плесенью. На полу лежит задравшийся по краям ковер, а сама комната обставлена мебелью давно ушедших времен.

Наконец, агент захлопывает крышечку мобильника, притворно улыбается и начинает подробно рассказывать о преимуществах окон, выходящих на юг, а также о счастье иметь в квартире настоящий камин. На все это я только изредка вставляю ничего не значащие «хм» и «а-а». После этого он показывает мне раковину, душ и крохотный стенной шкафчик с унитазом, и все это шутливо обзывает «ванной комнатой». В заключение мы проходим в кухню, которая оказывается настолько узкой, что нам приходится поворачиваться на девяносто градусов и ретироваться из нее боком.

— Ну, и каково ваше мнение? — в итоге интересуется он.

М-да… Я еще не совсем сошла с ума и считаю себя полноценным человеком, обладающим нормальным зрением и обонянием. Кроме того, я привыкла жить в условиях европейских стандартов, как минимум.

— Я думаю, что мне надо еще подумать, — неуклюже сообщаю я и удаляюсь.

Примерно тот же плачевный эпизод повторяется еще четыре раза в течение дня, но в разных районах города, а отчаявшиеся агенты наперебой пытаются произвести на меня впечатление: кто авторитетно и маняще позвякивая ключами, кто уговорами, а кто и просто заученными манерами и стеклянными улыбками. Мне даже показалось, что одного из них я уже видела раньше, на прошлой неделе, в передаче «Агенты по недвижимости, вышедшие из Ада».

Но у меня нет другого выхода, и нужно пройти через все это самой. Дело в том, что Карл приезжает уже завтра вечером, и хотя, конечно, он выразит свое сочувствие по поводу нашего с Люком разрыва, думаю, он не очень-то обрадуется, узнав, что я нашла, пусть и временное, но все же прибежище, устроив свой бивуак в его гостиной. А Карл не принадлежит к той категории людей, с кем мне бы хотелось портить отношения. Не знаю, что уж в нем такого особенного, это, наверное, очень трудно объяснить. Но все это время он прекрасно устраивал Фиону. Дело в том, что он как будто постоянно начеку, и это так заметно со стороны, что невольно начинаешь думать, в чем тут причина. А их может быть две: либо он что-то тщательно оберегает, либо скрывает.

Но как бы там ни было, мне нужно найти себе жилье в самом ближайшем будущем. И неважно, насколько невыполнимой кажется эта задача. А судя по тем развалюхам, которые я исследовала сегодня, она и впрямь почти нереальна.

Когда погоня за квартирой заканчивается, я почти физически ощущаю, как усталость опускается на меня тяжелым влажным одеялом. Именно поэтому, когда мне на мобильник звонит Фиона, я сообщаю ей, что никак не могу пойти на презентацию «Ликвид Эн-Эр-Джи», куда она достала нам пригласительные билеты, поскольку завтра утром мне необходимо присутствовать на заседании редколлегии.

— Тебе это поможет забыться и перестать думать о Люке, — не отступает Фиона. В ее голосе звучит столько искренности и участия по сравнению с сегодняшними лицемерами и словоблудами, что я легко сдаюсь.

— Ну, хорошо, хорошо, как скажешь. — В конце концов, я ей обязана слишком многим.

Через пару часов мы начинаем приготовления. Если бы мы отправлялись на вечеринку в возрасте восемнадцати лет, это означало бы следующее: перемеривание, как минимум, двадцати нарядов, сопровождаемое пением с гримасничением под дерьмовую музыку с псевдомикрофоном из щетки для волос, а все для того, чтобы получить халявную бутылку дешевой водки.

Теперь, когда нам уже почти по двадцать пять, наша подготовка выглядит несколько по-другому. Это: перемеривание, как минимум, двадцати нарядов, сопровождаемое пением с гримасничением под дерьмовую музыку с псевдомикрофоном из щетки для волос, а все для того, чтобы получить халявную бутылку дорогой водки.

Вот что значит зрелость!

Фиона сегодня в удивительно хорошем настроении и отчаянно пытается «высушить мое одеяло усталости и отчаяния», прежде чем мы начнем веселиться на вечеринке. Выбрав себе костюм, она забралась на кровать с щеткой-микрофоном и вовсю распевает вместе с хором «Я выживу». Со стороны очень похоже. Ну, просто королева эстрады, поющая своим голосом. Правда, меня это не сильно впечатляет, и тогда она переключается на более душещипательную вещицу «Почему моему сердцу так больно?», и после нее плавно переходит на сумасбродную версию «Уцелевшего». Она поет вместе с группой «Дестиниз Чайлд», и все это записано на одной из тех пленок, которые мы когда-то с удовольствием слушали во время каникул.

Может быть, это глупо, но я всякий раз чувствую себя как-то по-особенному, когда Фи вот так дурачится. Наверное, потому, что я — единственный человек, знающий ее именно с этой стороны. Мне хорошо знакомо это дитя, обычно закованное в доспехи СМИ-атташе.

На презентации «Ликвид Эн-Эр-Джи» присутствует обычная для таких случаев толпа: это в основном представители Сохо — люди известные и откровенные посредственности, разбавленные трезво выглядящими представителями пивоваренных заводов. Фиона притащила меня на дегустацию довольно рано, поэтому я отлично себя чувствую и уже успела завестись этой зеленой шипучей смесью с добавлением водки-текилы-гуараны-кофеина и еще чего-то. Ну, теперь, как мне кажется, я могу провеселиться весь остаток недели.

— Прости, — бросает Фиона, как только мы отыскиваем свободные места, куда можно присесть.

— За что?

— За то, что заставила тебя притащиться сюда, — поясняет она, преданно глядя на меня своими сказочными глазами.

— Ничего подобного. Ты только высказала предположение, что мне здесь будет хорошо, и я перестану думать о Люке. Так оно и есть.

— Как?

— Я перестаю думать о Люке.

— Ты уверена?

— Уверена в том, что уверена.

Да, я действительно уверена в том, что уверена. И хотя я перестала думать о Люке, я не думаю и ни о ком другом. То есть, конечно, мой мозг сейчас полностью заполнен водкой, текилой, кофеином и так далее.

Мимо нас проходят два трансвестита, разукрашенные перьями, и раздают всем желающим леденцы на палочке.

Фиона, несмотря на уже пятую выпитую бутылочку «Ликвид Эн-Эр-Джи», не забывает о работе и, заметив неподалеку редактора известного сайта танцевальной музыки, только что появившегося в толпе, предлагает отправиться к нему и побеседовать.

— Что, если я тебя подожду здесь? — предлагаю я.

— Хорошо. Тогда я постараюсь вернуться побыстрей.

Я вжимаюсь в стул и пытаюсь слиться с мебелью, хотя это практически невозможно, поскольку она сияет флуоресцентными красками.

Ах, черт, вот на меня уже обратили внимание! Какой-то тип с невообразимой прической уставился на меня и глаз не сводит. Даже не старайся. Мне это не интересно. В самом деле. Однако на него моя телепатия не действует, и он, явно нацелившись на меня, начинает зигзагами пробираться вперед через прокуренный зал.

Куда запропастилась эта Фиона?!

И тут, впервые за всю неделю, что-то получается так, как этого хочу именно я.

Откуда ни возьмись, какая-то женщина, внезапно оступившись, пролетает три ступеньки и приземляется точно у моих ног. Я наклоняюсь, чтобы помочь ей подняться.

— С вами все в порядке?

Женщина выпрямляется и очень смешно, почти по-клоунски, смахивает пряди волос с лица. Хотя она, как это сразу видно, здорово набралась, ее внешностью нельзя не восхищаться. Она выглядит фантастично, даже нереально, если хотите.

— Все нормально, сестренка, — кивает она и тут же громко икает. — Мои подушки безопасности, как всегда, смягчили удар. — И она кивком указывает на свою пышную грудь.

Ее огненно-рыжие волосы, пухлые губы и удивительные формы создают потрясающий эффект. Поймите меня правильно. Это не та внешность, которая сразу же вызывает либо зависть, либо ненависть с первого взгляда. Это именно та заразительная красота, когда начинаешь сознавать, что и сама неплохо выглядишь, да и все те, кто находится поблизости, сразу становятся как-то симпатичней.

И хотя тот подвыпивший урод уже отступил, все же остальные обладатели членов тут же начинают пялиться в нашу, вернее, в ее сторону.

— Можно, я присяду? — спрашивает женщина, экстравагантно склонив голову набок.

Я не возражаю, и она представляется:

— Джеки Фальстаф.

— Марта Сеймор.

Мы обмениваемся визитками, и я узнаю, что она является одним из промоутеров «Доллар Диско» в престижном клубе высшего света «Зюк» в Клеркенуэлле, который она почему-то довольно грубо рекламирует, как «лучшее место во всем городе, где можно попытать счастья и получить свою долю ВИПов. Под «П» имеется в виду «пенис», разумеется».

Когда возвращается Фиона, она, как я замечаю, немного обескуражена появлением этой неукротимой огненно-рыжей бури, хотя очень быстро приходит в себя и, будучи женщиной разумной и сильной, подключается к нашей беседе.

В ходе разговора мы обнаруживаем, что Джеки имела половую связь почти что с половиной присутствующих здесь мужчин. Один из них, вон тот, одетый во все от Версаче, симпатичный юноша с изумительными зубами, находящийся от нас метрах в пяти, был даже влюблен в нее по-настоящему.

— Неужели? — хором произносим мы с Фионой с преувеличенным удивлением.

— Да, именно так, — подтверждает Джеки. — У нас были самые настоящие любовные отношения. Правда, уже через три недели я поняла, что ничего хорошего из этого все равно не выйдет.

— Почему же? — интересуюсь я.

— Он сексуально примитивный человек и совершенно не знает, чего хочет женщина, — задумчиво отвечает Джеки. — То есть он относится к тому типу парней, которые твердо уверены в том, что «кунилингус» — это название ирландской авиакомпании или что-то в этом роде. — Она так заливисто начинает хохотать над своей собственной шуткой, что мне начинает казаться, будто она сейчас грохнется со своего стула еще раз. — Простите, — старается успокоиться Джеки. — Я понимаю, это старо и вы уже слышали.

Мне становится спокойно и приятно. В самом деле, не часто увидишь такого раскрепощенного человека на подобном мероприятии, в противоположность целому собранию зажатых в журналистов, ди-джеев, всевозможных администраторов, представителей связей с общественностью и прочих деятелей СМИ, бросающих слова на ветер и лижущих друг другу задницы с одинаковым рвением.

И хотя Джеки Фальстаф является членом клуба Красивых Людей, она все равно отличается от всех остальных. Для начала, она действительно по-настоящему красива. То есть, если у нее отобрать Гуччи, снять фальшивый загар, изменить изысканную прическу, она все равно останется своеобразным, уникальным человеком. Вернее, останутся те, кто с удовольствием будет восхищаться ею и исполнять все ее желания.

Я понимаю, что сейчас у меня начнется сентиментальное излияние чувств. Со мной это происходит всякий раз, когда я напиваюсь вдрызг. Ну, с этим уже ничего не поделаешь. Но есть в ней что-то непостижимое, что-то располагающее в ее честных голубых глазах, и мне хочется выплеснуть все, что у меня на сердце, словно я пришла в исповедальню.

Именно так я и поступаю, к большому удивлению Фионы. Сама себе поражаюсь. Меня просто несет. И самое главное, я рассказываю ей абсолютно все, что связано с Люком, как бы парадоксально это ни звучало. Я говорю о том, что вы можете знать человека и в то же время не знать его совершенно. Я распространяюсь о том, как это странно — быть влюбленной. Я распинаюсь на тему о разнице между любовным сексом и сексом плотской страсти, заканчивая тем, что, возможно, на самом деле никакой разницы-то и нет. Я продолжаю что-то бубнить в течение, как мне кажется, часов семи, не менее, и к тому времени, как я иссякаю, я уже готовлюсь увидеть свою новую знакомую в состоянии, близком к коматозному.

Но — ничего подобного. Она продолжает внимательно слушать меня, сидя на краешке стула, все так же склонив голову к плечу.

— Хотите услышать мою теорию? — вопрошает она и тут же выпускает из ноздрей две тонюсенькие струйки дыма.

Мы с Фионой синхронно киваем.

— О верности мужчины можно судить при наличии у него свободы выбора.

Я улыбаюсь. Что ж, неплохое утверждение. Хотя идет вразрез со всем тем, что я когда-то читала в учебных пособиях относительно любовных отношений. Но вот сейчас мне почему-то кажется, что Джеки может быть права. Вернее, это только один из вариантов правильного ответа. Один из тех, с помощью которого мы можем успокаивать или наказывать самих себя.

Простите великодушно, но, кажется, мне пора еще немного выпить.

Глава 8

Среда. Утро. Издательство «Мортимер Пабликейшнз».

Для человека, страдающего похмельем, лучшего места не сыскать.

Когда я, переваливаясь, как пингвин, медленно прохожу во вращающиеся двери Дома Глендоувер, я начинаю чувствовать, что реальность самым серьезным образом давит на меня. Где-то там, на заднем плане, раздается гул — это идет созидательная работа — город движется вперед, сам себя изобретая заново. И это еще раз напоминает мне о том, что, несмотря на все доказательства противоположного, жизнь все-таки продолжается.

Последние несколько дней я вела себя так, словно все для меня вдруг стало невозможным. Будто все вокруг замерло, застыло навсегда. Но конечно, это не так. Земля крутится, и ей так же наплевать на все твои заботы и огорчения, как вон тем вращающимся дверям. Ну что ж, приняв эту истину, я понимаю, что мне становится немного дико возвращаться в это знакомое окружение. Ведь последний раз, когда я входила сюда, я была совершенно другим человеком. В тот, последний раз, у меня еще был Люк, и все было по-другому.

Теперь, когда меня лишили моего круглого окна в крыше, окрашенного в нежный розовый цвет, мне кажется, будто я все стала видеть по-новому. И, надо признаться, вид этот отвратителен.

Кроме того, что в Глендовере размещаются редакции таких журналов, как «Глосс», «Уордроуб», «Сиззл» и «Бластед», это здание, наверное, самое ужасное во всем западном Лондоне. Или нет, пусть будет лучше в Западном полушарии.

Когда вы впервые входите сюда, вы смущаетесь: это строение не соответствует вашим ожиданиям увидеть нечто грандиозное. Крошечные офисы, которые, сверкая, глядят на вас со страниц журнала «Констракт» (это еще одно детище «Мортимера») слишком сильно отличаются от тусклых кабинетов с низкими потолками и повышенной пожароопасностью.

И даже не так важно, как выглядит редакция. Все дело в том, где она находится.

Вы, наверное, вряд ли поверите, что журнал «Глосс» уживается на одном этаже с победителем торговых премий и профессиональным изданием «Разведение форели на фермах». Или вот еще. Если вам в свое время не удалось вдоволь посмеяться над снимком чопорной Вероники, который вы видите в каждом номере нашего журнала на страничке редактора, здесь вы можете от души хохотать сколько угодно. Однако здесь я сама бываю редко, а потому мне жаловаться не пристало.

Пока я работаю сколько могу в домашних условиях, эти заседания для меня являются чем-то «недействительным», как любит выражаться сама Вероника. Правда, я сама не до конца понимаю значение этого выражения, как и того, зачем мне так необходимо являться сюда. Ведь ни одно мое предложение, с которыми я выступала на этих заседаниях, не было даже принято во внимание. Тем не менее Вероника уверена, что мне полезно поприсутствовать здесь хотя бы для того, чтобы мой вклад в общее дело не выбивался из общего потока и оставался в духе «Глосса», если такое понятие вообще существует.

Но как бы там ни было, сегодня я все же явилась сюда. Если не духом, то хотя бы в телесном воплощении. Неприятный привкус «Ликвид Эн-Эр-Джи» еще держится у меня где-то на корне языка. И Вероника, судя по ее пристальным взглядам и сложенным в трубочку губам, похожим сейчас на кошачью задницу, не очень довольна моим видом. Однако ей удается на одном дыхании произнести фразу: «О, Марта, как я рада видеть тебя, надеюсь, ты чувствуешь себя уже значительно лучше» — которая звучит, как старческое ворчание — и после этого начать вести собрание, то есть перейти к сути дела.

— Времена настали тяжелые, — мрачно говорит она, констатируя всем известный факт. — Скоро придут статистические данные за май и, — буду с вами жестока, но откровенна, — все говорит о том, что эти цифры — мать их! — будут на редкость неутешительными. — В этот момент начинает звонить ее телефон. — Ага… Ага… И сколько это получается?.. Нет, мне это важно, чтобы выяснить сферу влияния… Ага… В конце той недели обязательно закончим… Ага… Ага…

Пока она продолжает «агакать», я изучаю комнату и присутствующих. Несмотря на то, что сейчас времени всего без десяти девять, все здесь выглядят белыми и пушистыми. Даже наш Гай, который, без сомнения, всю ночь, как всегда, занимался тем, что прятал свою колбасу в чей-то волосатый погреб, смотрится сейчас сосредоточенным и напыщенным, как китайский мандарин, впитывающий энергию утреннего солнца.

Вероника швыряет трубку на рычаг:

— Что ж, вернемся к делу. Статистика… Сэлли уже наступает мне на пятки, отдел продаж получает плюхи от наших постоянных рекламодателей, а в этом месяце нам предстоит стать свидетелями выпуска двух пилотных номеров конкурирующих изданий.

Гай, сидящий рядом с Вероникой, понимающе кивает, как это обычно делает заместитель премьера. Остальные нервно ерзают на своих местах.

— Кроме того, конкуренты заготовили на лето потрясающие обложки с подарками, а для нас это стало несбыточной мечтой, так как Сэлли урезала нам бюджет на три месяца вперед…

Веронику и Сэлли Марсден никак не назовешь теми женщинами, которые «грудью встанут друг за друга», и не только потому, что и ту и другую природа одарила неразличимым, плоским, как блины, бюстом.

Без всяких видимых причин принтер за спиной Вероники вдруг оживает и начинает отчаянно верещать. Она замирает и медленно поворачивается за распечатанным листом.

В комнате воцаряется напряженная тишина.

Мы все внимательно наблюдаем за тем, как выражение ее лица меняется с олимпийски-спокойного на кисло-горькое, пока она пробегает послание глазами.

— Вот оно, — произносит Вероника зловещим шепотом. — Черным по белому.

Что же там такого написали? Глядя на нашу Веронику, можно подумать, что она только что прочла пресс-релиз, оповещающий сотрудников журнала о конце света. Вероника демонстрирует нам листок, и тут все мы видим, что там распечатана таблица с какими-то цифрами.

— Двести пятьдесят семь тысяч шестьсот восемьдесят. Повторяю: два, пять, семь, шесть, восемь, ноль.

На какую-то долю секунды мне кажется, что я оказалась на просмотре «Обратного отсчета» на эпизоде предстартовой подготовки перед запуском ракеты, после чего попала в компанию каких-то изысканных картежников: «Мне, пожалуйста, две сверху и четыре снизу, Кэрол».

— А это значит, — продолжает Вероника, готовая в любой момент лишиться чувств, — это значит…

Гай спешит ей на выручку:

— Это означает, что количество проданных экземпляров на данный момент самое низкое за все то время, когда Вероника ступила на борт нашего роскошного корабля по имени «Глосс» два года назад. Корабль, дорогие мои, тонет, и тонет довольно быстро.

Но, в отличие от Вероники, Гай не теряет оптимизма, и голос его звучит не столь траурно. Он свеж, как огурчик, и все его мысли настолько прозрачны, что кажется, будто они видны у него прямо в голове еще до того, как он их озвучит. «Я знаменитость, — можно прочитать у него в мозгу. — Я Знаменитость. И это знает каждый. А кому какое дело до всего остального? Я есть и всегда буду оставаться… ЗНАМЕНИТОСТЬЮ». Вероника продолжает стоять и так сильно сжимает спинку стула, что всем становятся видны побелевшие костяшки ее пальцев. А Гай продолжает распинаться:

— Это также означает, что никому теперь нельзя ошибаться. Речь идет о выживании сильнейшего и самого приспособленного на данный момент. Одно-единственное проявление слабости — и нас съедят заживо…

Он продолжает в том же духе еще примерно минуты две. Наверное, возбудившись от своего собственного голоса, Гай продолжает развивать тему своего дарвиновского восприятие мира издания журналов, в то время как Вероника отчаянно пытается вернуть свое хладнокровие.

— Хорошо, возьмем нижнюю строку, — начинает она. — У нас есть еще шанс в течение трех месяцев вернуться на рубеж в триста тысяч, прежде чем к нам нагрянет проверка. Нам нужно заново завоевать сердца этих глупых сучек, которые решили бросить нас ради двухсот страниц рекламы и бесплатной косметички. Единственный выход — это серьезный прорыв. Полная перестройка и пересмотр нашей политики. Вот что нам требуется сейчас. Только не в области графики, Кэт, это было бы чересчур рискованно…

Кэт, наш художественный редактор, со вкусом Генри Форда (годится любой цвет, если только он черный), вздыхает с облегчением и устраивается на стуле поудобней.

— Но все остальное, все остальное должно быть тщательным образом пересмотрено. Значит, нам нужно в первую очередь отказаться от всех этих рассказов, давящих на общественное сознание. Ну, вы меня понимаете. Не нужно нам никаких поучительных очерков вроде «Мой ад в Гималаях» или «Младенцы на продажу».

Зара, наша штатная писательница и женщина на все случаи жизни, которая, кстати, и сочинила оба рассказа, поеживается от смущения.

— Видите ли, я стала понимать, что несколько лет назад такие статьи были полезны нам, так как привлекали тех читательниц, которые делали вид, что интересуются материалами о Третьем Мире и медицинских подробностях о родах в этих странах. Теперь эти люди перестали притворяться. Честно говоря, милые мои, им на эти проблемы, как оказалось, наплевать. Так давайте оставим всю эту чушь насчет переделки мира ради его же спасения журналам «Мари Клэр» и «Социалистическому — мать его! — Рабочему».

Как вы уже поняли, судя по поведению Вероники, можно предположить, что у нее наступил нервный срыв.

— Ради Бога, не забывайте, что мы называемся «Глосс». То есть лоск, блеск. Можете считать это тупостью, но давайте смотреть правде в глаза. Существует всего две вещи, благодаря которым журналы вообще кто-то покупает: секс, красота и мода. Причем именно в таком порядке…

Хотя все заметили ее ошибку, горе-математика никто поправить не осмеливается. Мы терпеливо ждем продолжения, пока Вероника прикуривает сигарету.

— В конечном итоге все зависит от секса. Нам надо немного сдобрить наши материалы, вот что советуют исследователи сегодняшнего рынка.

Затем она начинает нести какую-то чушь насчет групп качественного анализа статей и мнения избалованных подопытных кроликов из вышестоящих организаций, которые принимали участие в данном проекте.

— Техника фелляции, ноу-хау минета — вот что сейчас прежде всего вызывает читательский интерес…

Пока она вещает, я не могу отделаться от неприятного чувства, будто на меня кто-то упорно пялится. Это Гай. В чем же дело? Может, у меня к подбородку что-то прилипло? Нет, этот взгляд говорит совсем о другом. Словно этот урод почувствовал, что я снова осталась одна и ищу партнера.

Только бы не посмотреть ему в глаза.

Сопротивляйся, Марта, держись!

Он просто решил немного поиграть с тобой, и, если ты на него посмотришь, он выиграет.

Ах, ты!

Кретин недоделанный!

Ну, вот, теперь, чтобы уж окончательно все испортить, ты вдобавок еще и краснеешь. Жалкая, несчастная деваха.

… — буквально все, начиная от гороскопа и кончая «Полицией моды» теперь должно быть написано с сексуальным уклоном. И тебя, Марта, это тоже касается.

— Простите, что?

Вероника бросает на меня усталый взгляд отчаявшейся женщины:

— Я говорю о сексе. Тебе нужно побольше секса.

Зара закрывает рукой рот, чтобы не расхохотаться, а уголки рта Гая чопорно опускаются. Я начинаю себя осматривать и только сейчас обращаю внимание, во что я одета: поношенные джинсы и застиранная футболка. Может быть, я всегда стремлюсь одеваться соответственно, но сегодня, видимо, кому-то показалось, что мой вид достоин, разве что, городской ночлежки.

— Да нет, Марта, не лично тебе, разумеется, а твоим советам.

— Ах, да. Конечно.

— Поменьше статеек типа «Мой парень меня бросил, что мне теперь делать». Пусть это прозвучит так: «У моего парня плохо стоит, поэтому я решила его бросить». Любовь теперь мало кого интересует. Ее время прошло. От поколения «икс», быстро минуя поколение «игрек», мы пришли к поколению полных пофигистов.

И тогда смущение во мне плавно переходит в праведный гнев. Ну, уж с этим я мириться не согласна. Когда Вероника решила нанять меня, прочитав всего одну мою статью, она дала мне полную свободу, так сказать, карт-бланш. У меня же не было никакого практического опыта. И она это очень быстро поняла, заявив, что он и не нужен. Ей необходим был психолог с перспективой, и это она во мне нашла. Ей было наплевать на то, что мне только исполнилось двадцать четыре года и единственный жизненный опыт насчет привязанности, которым я могла поделиться, была история моего горячо любимого и оплакиваемого бассета, перенесшего тяжелую операцию. Но вот недавно я поняла, что как раз опыт играет в моей профессии немаловажную роль. Ну, хорошо, хорошо. Она отнеслась ко мне с пониманием, и я это оценила. Но вы посмотрите хотя бы на наши нынешние сайты. Она могла бы просто выделить мне место на страничке самого журнала «Глосс», но она решила сделать по-своему, и выделила мне самостоятельный сайт, потратив на это чуть ли не половину всех денег рекламодателей. И все же немного уважения к моей теме не помешало бы иметь.

— Нет проблем, — весело заявляю я. — Я об этом мечтала всю свою жизнь. Секс — мое хобби. Я сплю и вижу его.

Тут уже Зара не выдерживает и хохочет в открытую. Все, включая Веронику, дружно подхватывают ее веселый, заливистый смех. Вот видите, какая я разносторонняя. Пока я умело притворяюсь, что работаю экспертом по любовным отношениям, я еще успеваю прислуживать и выполнять обязанности придворного шута.

Глава 9

— Ты все же считаешь, что поступаешь правильно? — Фиона — храни ее Господь — искренне волнуется.

— Ну, почему и нет?

— Во-первых, ты ее совсем не знаешь. Во-вторых, она, как мне кажется… — Фи старательно подыскивает нужное слово. — Опасная, что ли.

Я не сдерживаюсь и от души хохочу:

— Опасная? В каком смысле? Что же она такого плохого может совершить?

— Если бы я только знала, — вздыхает Фиона, всем своим видом признавая, что зашла чересчур далеко и сболтнула какую-то ерунду. — Может быть, она знакома с нехорошими людьми. Последние два слова она нарочно произносит, как в дешевой мелодраме. Ну, как тот скороспелый, не по годам развитый отпрыск из «Шестого чувства», когда он сообщает Брюсу Уиллису, что видит мертвых людей. А так как этот фильм у Фионы один из самых любимых, значит, и фразу она подобрала тоже специально для меня. Но за всеми этими словами я чувствую ее искреннюю любовь и заботу обо мне.

— Погоди-ка. Ты только что призналась, что мы ее совсем не знаем. Как же мы можем судить о том, насколько она опасна?

— Не знаю. Мне так показалось.

Если у Фионы и есть какой-то роковой недостаток (что вряд ли, по крайней мере, насчет рокового), так это то, что она привыкла сразу же, в одно мгновение, составлять свое мнение о человеке и потом еще долго придерживаться его, даже несмотря на то, что оно иногда оказывается ошибочным. Мне кажется, такая привычка исходит от ее желания привести в порядок все то, что ее окружает, разложить людей и все предметы по коробочкам, и пусть они там себе лежат и хранятся.

— Послушай, Фи. Я не стараюсь притворяться и делать вид, что нашла идеальный выход из положения. Но ведь это не свадьба, которая должна быть продумана тщательнейшим образом. Я просто переезжаю к ней жить.

Именно так. Переезжаю. Ну, что еще я могу добавить? Мне показалось, что это чудесный выход. У нее имеется лишняя комната. А мне как раз и нужна такая комната. Может быть, это и есть идеальное решение.

— Я все понимаю. И все равно, мне как-то странно слышать и сознавать это. Я же не против, что ты живешь у меня. Только и всего. — Она обеими руками одновременно заправляет волосы за уши.

— Фи, дорогая, мне здесь очень нравится, но ты же сама знаешь, что я поступаю так, чтобы нам обеим было лучше.

Мы от всей души обнимаемся, и в этот момент у меня возникает такое странное чувство, будто сейчас я предаю подругу, и она буквально сникает у меня в руках. Фиона вздыхает, и этим опять напоминает мне проколотую шину.

Как это ни парадоксально, Джеки живет в церкви. В церкви святого Лаврентия, гордо возвышающейся в Холланд-парке на Лэнсдаун-роуд. Несколько лет назад она была переоборудована в жилой дом из шести претенциозных квартир. Надо заметить, что мастера здесь потрудились со вкусом. Ажурные решетки из нержавеющей из стали. Массивная щитовая дверь, отделанная вишневого цвета шпоном. В коридорах — паркет из мореного дуба. Специалисты старались по возможности сохранить архитектуру церкви, оставив без переделки каменную кладку, арки, все деревянные части строения и даже витраж в ванной комнате, изображающий сцену Нагорной проповеди. Разумеется, Джеки добавила в квартире и немало своего: развесила по стенам японские гравюры, расставила комплект ярко-красной мебели, модные стеллажи для книг и широкоэкранный телевизор.

Хотя Джеки довольно, как бы это лучше сказать, спокойно относится к порядку в квартире, особенно если ее сравнивать с Фионой, она серьезно увлекается системой фэн-шуй или, как она произносит это: Фан-шуэй. Вся мебель, как она пояснила мне, стоит именно на том месте, где она должна находиться, чтобы приносить в квартиру здоровье, достаток и пищу, состоящую из случайных продуктов. Ну а кто я такая, чтобы возражать хозяйке дома? Тем более что эта система, по-моему, у Джеки неплохо работает.

Если большая часть квартиры находится в относительном порядке (еще раз повторю, что стандарты Фионы здесь неуместны), то длинный журнальный столик, стоящий посреди гостиной, представляет собой средоточие хаоса. На нем постоянно пребывают, сваленные в кучу, пульты дистанционного управления и журналы. Здесь же присутствуют пустые винные бутылки, забитые окурками пепельницы, использованные одноразовые носовые платки, свечные огарки и даже бигуди.

Джеки показывает мне вторую спальню, где относительно пусто, если не считать двух плакатов в рамках (реклама фильмов «Покидая Лас-Вегас» и «Дикое сердце» — Джеки, оказывается, поклонница Николаса Кейджа, он, как она выражается, вызывает у нее приятные ностальгические воспоминания).

— Очевидно, именно здесь когда-то находился алтарь, — осведомленно информирует она меня.

— А тебе никогда не бывает страшновато жить в таком месте? — тут же интересуюсь я.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, то, что это бывшая церковь.

Она бросает на меня насмешливый взгляд:

— Только в дни святых и в религиозные праздники. Тогда мне действительно бывает не по себе. Но зато по воскресеньям здесь очень удобно причащаться.

Я улыбаюсь и ставлю свою сумку на кровать.

Через пару дней я понимаю, что почти успела акклиматизироваться в новой обстановке. Я говорю «почти», потому что все же до сих пор испытываю нечто вроде культурного шока в окружении Джеки и ее непрерывного конвейера симпатичных подвыпивших поклонников.

Конечно, я к ним даже не притрагиваюсь, боже упаси. И в этом, наверное, тоже заключается часть проблемы. То есть мне трудно понять, зачем ей все это нужно? И как она все это успевает? Я, конечно, извиняюсь, но только я сама никогда не могла понять прелести случайных и мимолетных половых связей. Да и как их можно называть мимолетными, если под этим словом подразумевается тяжкий труд — ну, там, надо как-то пристроиться, учитывая все эти неудобства в мини-такси. И ведь потом, на следующий день, начинаешь обо всем сожалеть и раскаиваться…

Возьмем, к примеру, сегодняшнее утро. Из ее спальни выбежало какое-то существо с головой квадратной формы и в боксерских перчатках. Ну, как это можно назвать, и кто это был?!

Неожиданно секс, которым мы занимались с Люком, начинает казаться мне самым значимым и важным делом во всем мире. Когда я говорила о том, что спать с Люком для меня было истинным чудом, я не имела в виду сексуальную половину этого понятия, если вы помните. Но вот теперь мне начинает не хватать секса с Люком не меньше, чем не хватает его присутствия во время сна.

Ну, конечно, нельзя сказать, что у нас все восхитительно получилось с самого первого раза. Я бы не стала называть наш первый опыт «все как надо», так, как привыкли это делать наши американские братья. Никаких фейерверков и салютов не было. Вернее, было какое-то подобие одного вращающегося колеса с огнями, которое крутилось и крутилось где-то рядом с полминуты, а потом выстрелило вверх и растворилось в ночном небе.

Но постепенно дела у нас налаживались.

Мы вскоре приноровились к одному ритму и, как послушные любовных дел мастера, каковыми я нас считала, совместными усилиями выяснили, что именно возбуждает и заводит каждого из нас. В моем случае это оказалось до смешного просто. Как и у многих мужчин, у Люка нашлась одна-единственная эрогенная зона, которая удобно болталась у него между ног. Но и он добился не меньшего успеха, когда своими спокойными пальцами стал проникать на новую территорию и радоваться каждой находке — он искал самые чувствительные места — точки «г».

Однако всякий раз попадать точно в цель трудновато, верно? В наших отношениях наступил такой момент, когда простое траханье стало чем-то более героическим. Но и на этом этапе мы сразу поняли друг друга. Мы знали, когда кончается пробный, подготовительный этап — в этот момент наши взгляды встречались, и мы уже больше не сводили друг с друга глаз. Я перебирала ему пальцами волосы, а его голос с каждым движением становился все более напряженным: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…»

Ну, хорошо, может быть, я немножко увлеклась романтикой наших отношений. Виновата. Это я снова, оглядываясь назад, смотрю сквозь розовое окошко, которого больше для меня не существует. Как бы там ни было, я считаю, что мы не сильно отклонялись от того, что называется среднестатистическим сексом, ни по частоте актов, ни по их форме. И мне даже надо было бы прекратить пытаться вычеркивать маленькие бытовые отступления, которые происходили до, во время и после наших встреч «плоть к плоти». Ну, например, как он неуклюже возился в ящике комода, ругаясь, на чем свет стоит, пытаясь отыскать куда-то запропастившийся презерватив, а потом, с несколько недовольным видом, так же неловко раскатывал его на своем члене. А еще всякие опасные перемены поз и, разумеется, сам немного неряшливый и мокрый момент окончания полового акта. Разумеется, наш секс не имел ничего общего с киношным и даже с телевизионным, хотя, как мне показалось, пару раз я как будто слышала смех, кем-то заранее записанный на пленку.

Ну и, конечно, дорожная карта наших постельных путешествий скоро стала нам известна наизусть. За довольно короткое время мы выучили все маршруты, куда нам можно было ехать и куда нельзя. Мы знали, где можно срезать участок пути, где находились самые живописные местечки, и без слов понимали, следует ли сейчас мчаться по магистрали или медленно тащиться проселочной дорогой. Все, что касается секса, и даже кое-что новенькое, становилось для нас вариациями хорошо выученной музыкальной темы.

Однако нельзя отрицать и того, что, по-своему, наш секс стал по-особенному красив. Мы стали идеальными партнерами одного акта и продолжали сближаться с каждым разом. По крайней мере, нам так казалось. Да, очень многое, да почти что все у нас повторялось, но разве не в этом и кроется сам смысл секса?

Правда и то, что элемент сюрприза испарился у нас довольно рано, и мы с удовольствием приняли привычный ход событий. Ну, и что в этом плохого? Неужели новшество — единственный критерий хорошего секса? Хотя мне знакомы люди, которые считают именно так. Эти бедолаги почему-то внушили себе, что принципы для счастливого занятия любовью и проведения костюмированного бала-маскарада — одни и те же. Но мы с Люком никогда не играли в подобные игры. Мы не переодевались и не устраивали, например, «чаепитие у викария» или «дежурство ночной сиделки». Вы можете называть меня старомодной сколько угодно, но я никогда не просила Люка переодеваться моряком и петь мне матросские песни, чтобы моя киска стала влажной (что бы он вам там ни рассказывал).

Наш секс, по крайней мере, по стандартам очень многих людей, можно честно назвать «средним», лишенным крайностей и извращений. Мы никогда не прибегали к помощи батарей, наручников, шоколадного фондю, макаронных изделий, розовых лепестков, третьих лиц, чтения отрывков из Библии или четвероногих любимчиков вроде ослов. И по большей части все у нас происходило в постели. Да-да, в постели. Я понимаю. Скучно, очень скучно.

Однако привычность одного и того же места, отсутствие всякого рода экспериментов, все это не имело для нас значения. Вернее, наоборот, даже помогало. Дело в том, что до Люка, об оргазмах я только читала в книжках, но никогда их не испытывала. В научных трудах это состояние описывалось очень сухо, без всяких там поэтических сравнений. Комплексная последовательность процессов, происходящих в момент наивысшего сексуального возбуждения, куда включаются непроизвольные движения половых органов и произвольные — прилегающих к ним групп мышц, а также нейропсихологическая реакция, выраженная в сильном и приятном сексуальном ощущении, заканчивающимся резким чувством облегчения после напряжения.

Вот что я знала об оргазме и почему-то всегда считала, что это состояние — нечто такое, что происходит с другими, но только не со мной. Это как умереть от удара молнии или выиграть в лотерею. На моих «билетах» почему-то никогда не сходились цифры. Когда мы были вместе с Сайраджем, несколько раз я оказывалась близка к оргазму, но… нет, в последний момент все почему-то срывалось. (Я имею в виду только себя, конечно. Для него получить оргазм никогда не составляло большого труда. Вот в этом, как я полагаю, тоже заключалась часть нашей проблемы.)

Тогда мне удалось успокоить себя тем, что я вовсе не одинока. Когда я должна была получить степень магистра и проводила свои исследования, я обнаружила, что женский оргазм, оказывается, такая штука, которая встречается гораздо реже, чем я могла это предположить. Научные труды на эту тему стали моим любимым чтивом перед сном. Из одного отчета я узнала, что, по статистике (и это меня тоже здорово утешило), при исследовании трех тысяч женщин выяснилось, что две трети из них никогда (или крайне редко) испытывали оргазм во время полового акта, а одиннадцать процентов не испытывали его вообще никогда. Я одну за другой проглатывала теории бородатых ученых о том, что женщина редко испытывает оргазм по вполне естественным причинам, поскольку «клитор расположен не в том месте, где он мог бы реагировать на толчки пениса». В то же время мне было страшно думать о том, что существует убеждение, будто отсутствие оргазма объясняется психологической травмой, полученной в результате раннего начала половой жизни.

Психологическая травма? У меня? Нет, лично я так не считаю.

Но, как бы там ни было, психология ли моя в том виновата или биология, но факт остается фактом: отсутствие оргазмов привело меня, как и многих других женщин, к тому, что я начала их симулировать. В этом деле я здорово преуспела, вздыхала и стонала с такой искренностью, что Мег Райан по сравнению со мной казалась жалкой дилетанткой.

Однако с Люком мне не приходилось притворяться. Я могла оставаться сама собой, работать в собственном ритме и скорости, и все происходило вполне естественно. Это случилось, как мне помнится, во время нашей пятой совместной ночи. Мой первый оргазм. Как поется в рекламе о кока-коле — это все по-настоящему! О Боже, как же я радовалась этому знаменательному событию! Я изогнулась дугой и ртом хватала сладость ощущений, в то время как все мое тело растаяло и растворилось где-то в небытие. Наверное, в земле обетованной.

Но мы с Люком и ссорились тоже. Из-за чего именно, я уже толком и не помню. Скорее всего из-за каких-нибудь пустяков. Или нет. Ах, вот, я как раз припомнила один случай. Это насчет родителей. Если быть точной, то насчет его родителей, «старого пердуна и наседки», Брайана и Маргарет. Они приезжали к Люку на выходные, и я должна была с ними познакомиться. Но только этого не произошло.

— Наверное, это не самая хорошая моя затея, — невнятно произнес он тогда, — знакомить тебя со своими родителями. Возможно, тебе с ними придется туговато, да и ты сама, наверное, еще не готова к такой встрече.

— Ты меня стесняешься, — возразила я. — И боишься услышать их мнение. А вдруг им покажется, что я тебя недостойна?

— Чушь собачья! — фыркнул он. — Просто уже через пять минут знакомства они начнут обсуждать детали свадьбы. И, кроме того, они приезжают только на несколько часов.

Этот довод показался мне убедительным, и я сдалась. Но я ему это простила. Конечно, не сразу, упаси Боже! Только после того, как он поклялся мне в вечной любви и страсти. Только после того, как он обещал меня познакомить со своими родителями в их следующий приезд, то есть ровно через месяц. И только после того, как он повалил меня на кровать и начал любовную игру.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

— Нет, я действительно тебя люблю.

— Нет, это я действительно тебя люблю.

— Докажи.

— Как?

— Сам знаешь как.

— Ах! — чмок — да — чмок — я — чмок — верю — чмок — тебе — чмок — правда! — чмок…

Он на самом деле знал как. Или я просто верила ему, когда глядела в его чистые глубокие зеленовато-серые глаза, а потом ждала его прикосновения, от которого по всему телу разбегались приятные мурашки. Ну, доставь мне удовольствие хотя бы на одну секундочку…

Все у нас получалось естественным, когда он ложился на меня, налегая всем блестящим от пота телом, и становился внутри меня большим и очень твердым. Мы переплетали беспокойные пальцы и начинали толкаться, борясь за место сверху. Вот тогда фейерверки сверкали повсюду, и огнями высвечивали наши имена на черном шелке неба, присоединяя к ним и сердечко, и стрелы Купидона, в знак празднования того факта, что так долго настоящая любовь и секс мирно уживаются в одной вселенной.

Что там однажды сказал Вуди Ален? Что секс можно считать грязным, если все сделано правильно? Ерунда какая-то. У нас с Люком не было и намека ни на какую грязь, могу вам с уверенностью это сказать. Скорее, наоборот, наш секс являлся противоположным понятию «грязь». Он был чистым и прозрачным, и все при нем фокусировалось, как в хорошем фотоаппарате. А мы были невинны и чисты, как клубнички, как говорится в одном старом стихотворении.

Но вот теперь секс или, вернее, хороший секс снова стал невозможен. В Университете Жизни я выучила этот урок еще в течение самой первой недели первого курса. И в этом только твоя вина, Люк, если ты меня слышишь.

Только твоя вина.

Глава 10

Для Джеки, разумеется, секс возможен всегда. Это, в частности, объясняет и то, почему она не слишком соответствует понятию «утренняя пташка». Более того, сравнивать Джеки с ранней пташкой, все равно что заявить, будто Папа Римский не слишком одобряет аборты, а высокие шпильки не очень подходят для марафонского бега. Дело в том, что Джеки и утро несовместимы, они словно ненавидят друг друга, и вот поэтому, наверное, они практически не контактируют. Однако случается и такое, что им приходится сталкиваться, как, например, сегодня. В этих редких случаях весь день может пойти кувырком. Мирное сосуществование исключается.

Вот посмотрите на нее сами.

Задница барсука при походке источает больше грации, чем Джеки в ее сегодняшнем состоянии.

Да, она, конечно, остается красивой женщиной, и это никто оспаривать не станет. Под пламенно-огненными спутанными волосами, которые сейчас можно с перепугу принять за парик, и размазанного грима в стиле боевого раскраса, можно, если постараться, разглядеть ее собственные родные черты, только для этого вам придется еще и прищуриться. Если вы человек непривычный, то, наблюдая за ней, стоящей у холодильника и жадно поглощающей содержимое пивной бутылки, вы запросто можете принять Джеки за ярчайшую представительницу нечистой силы.

За короткое время моего пребывания в ее «Доме греха», как она любит называть свое жилище, я научилась даже не обращаться к ней, пока она находится в подобном состоянии. И не потому, что Джеки может огрызнуться или обругать меня. Нет, этого не случится. Она просто вообще никак не отреагирует на мои слова, потому что пока для нее весь мир — пустое место.

Однако о прошедшей ночи ее и спрашивать не надо. Все видно и так: разгул шел на полную катушку, и она играла в нем не последнюю роль. Не обошлось без секса, причем какого-то феноменального, судя по ее походке а-ля Джон Уэйн. Покрасневшие глаза и обвисшие щеки говорят о той степени интоксикации, которую она успела получить за ночь, да и вообще каждая часть ее тела может рассказать свою отдельную историю. Она присаживается за кухонный стол напротив меня, а я раскрываю свой ноутбук.

Несколько дней я пытаюсь бороться с собой и не начинаю работать с накопившимися письмами читателей и их проблемами. Как-то раз я заглянула в свой почтовый ящик и испытала жалость к себе самой. Я искренне позавидовала отправителям всех этих посланий. У них, по крайней мере, остается какая-то надежда, они еще во что-то верят. Правда, вся беда заключается в том, что верят-то они не в себя самих, а в меня.

Как раз перед тем, как расстаться с Люком, я решила немного расширить сферу своей деятельности. То есть работать где-то еще, помимо журнала «Глосс». Пару раз меня приглашали выступить на шоу «Саншайн» на Эф-Эм. И все прошло очень даже гладко. Получалось, что я хорошо знаю все то, о чем говорю, да и сама сижу вроде как на троне. Но вот только теперь, когда я с этого трона свалилась, то поняла, что снова на него забраться будет ох так трудно!

Та беспристрастность, в которую я облачалась, как в мундир, теперь исчезла навсегда. Возможно, это и к лучшему. Конечно, очень здорово быть корреспондентом и описывать поле битвы как бы с позиции нейтралитета, но что может произойти, если тебя самого вдруг втянут в эту войну, да еще не снабдят оружием? А потом еще и оставят одного в опасной зоне: мол, отбивайся, как хочешь? Как в этом случае ты сумеешь восстановить свою объективную позицию?

Неожиданно я поняла, что начинаю терять веру в самоё себя. В свои собственные советы и рекомендации. Все, что я пишу, — не важно, насколько убедительно все это звучит, — не вдохновляет меня ни на что, а лишь вызывает серьезные сомнения. Все это фикция и выдумки. С таким же успехом я могла бы сочинять романы.

Каждый раз, когда я умоляю читательницу простить своего возлюбленного или стараюсь убедить ее в том, что измена вовсе не обязательно должна привести к окончательному и бесповоротному разрыву, то, что я на самом деле хочу ей сказать, звучит примерно так: «Он попользовался тобой. Ему наплевать на тебя. Он ненавидит тебя, и это выразилось в том, что он совершил именно то, что должно было больней всего задеть и унизить тебя. Ты не должна, ни при каких обстоятельствах, прощать его. Любовь — штука вовсе не сложная. Любить очень просто. Это самое легкое, что есть на свете. Вот поэтому измена является страшнейшем врагом любви. Это враг всем нам. Но надежда все-таки существует. Если даже мы договорились не брать пленных, мы все равно можем победить измену».

Но это писать я, разумеется, не могу. Во-первых, никто бы не стал этого публиковать. Во-вторых, я бы сразу потеряла свою работу. Но теперь я и сама не знаю, верю ли я в то, что когда-то думала. Правда стала для меня первой катастрофой, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Теперь мне кажется, что я все понимаю и чувствую немного по-другому. И вот еще что. Мне даже стало трудней писать всякую слащавую обнадеживающую чепуху из серии «у меня найдется ответ на любой вопрос». Да, советы — этой мой конек, мой хлеб, если хотите, но вот только сейчас, похоже, запасы его иссякают и поставок в ближайшем будущем не предвидится.

Я уже составила несколько ответов за этот месяц. Но выбирала самые простые, над которыми и думать-то не пришлось, такие, где ответ очевиден. Например: у моего парня воняют ноги. Мне нравится наш босс. Такая вот ерундистика. Но я прекрасно понимаю, что этого будет маловато.

Я снова всматриваюсь в послания. Джеки снова задремала, подперев щеку рукой и полуоткрыв рот.

Чтобы вновь приобрести форму, я решаю мысленно вернуться назад. Туда, с чего все это началось.

Я вспоминаю ту самую первую статью, которую представила Веронике, ту самую, за что она мне и предложила сотрудничать в «Глоссе». Статья посвящалась признакам, по которым девушка могла судить о верности и измене своего парня. «Крушение любви: десять способов узнать, что ваши любовные отношения в опасности». Я нахожу ее в памяти компьютера. Вот она, моя статья, в ее первоначальном электронном виде.

И хотя она не была полностью основана на психологической теории, я сама искренне верила в каждое написанное мною слово. Само предположение: если ваш парень вам изменяет или теряет к вам интерес, то его поведение выдаст его же самого, кажется мне весьма логичным.

И все равно, в то время как я «пролистываю» странички на экране, мои советы снова начинают казаться мне выдержками из художественной литературы. Вот, например, цепочка шизоидных вопросов, адресованных анонимной читательнице: Он стал разговаривать с вами менее откровенно? У него изменился распорядок дня? Он сразу же бросает телефонную трубку на рычаг, если вы внезапно появляетесь в комнате? Он стал больше обращать внимания на свою внешность, при этом не интересуясь вашим мнением? Он стал не таким нежным и страстным, как прежде?

Если бы я задала эти вопросы сама себе еще месяц назад, я бы твердо ответила на каждый из них «нет», даже не задумываясь. Но теперь, когда я живу в совершенно ином мире, мне все это кажется смешным и слишком упрощенным. Конечно, нам хочется верить в то, что существуют некие предупредительные сигналы и изменения в поведении. И нам интересно узнать, что нас ждет там, за углом. Конечно же!

И должна признать, все это кажется нам весьма разумным. Мы все это знаем сами, разве не так? Как определить измену. Какие признаки искать и на что обращать внимание. Мы замечаем приближение опасности. Все это вбито в наши мозги с незапамятных времен. Еще когда наши предки были неандертальцами, женщины делились друг с другом знаниями, как определить, что задумал твой партнер, едва мужчины уходили из пещеры на охоту. Женщины вглядываются в тени, пытаясь отыскать в них тайный смысл. Они непоколебимы в решении остановить своих воинственных мужчин и не допустить их «свободного выгула». Им нужно точно знать, что скрывают эти мрачные глаза…

Но этого мы не узнаем никогда. Нам это не дано.

Как кто-то сказал очень давно, «любовь слепа». И неважно, пользуетесь ли вы при этом палочкой или нет, вы все равно будете постоянно натыкаться на фонарные столбы и вляпываться в собачье дерьмо.

Но нет. Я уклонилась от темы, а значит, признала свое поражение. Ответ все же должен найтись.

Оставив Джеки в ее бессознательном состоянии за кухонным столом, я иду к телефону и звоню Люку.

Номер, который запечатлелся в моем мозгу навечно, как-то странно отдается у меня в голове. Будто каждая набранная цифра отталкивает меня.

— Люк, это я.

— Марта!

— Ага.

— Я пытался дозвониться до тебя. Вчера Фиона сказала мне, что ты нашла себе жилье, а телефона ей не оставила. Я уже переслал тебе несколько сообщений на мобильник, но он у тебя постоянно отключен.

Пока Люк говорит, я ловлю себя на том, что не могу себе его представить. То есть сложить его лицо в полный портрет. А ведь мы виделись с ним всего неделю назад. Мне видятся только какие-то отдельные его части. Его глаза. Рот. Бритый затылок. Нос. Но они никак не хотят складываться воедино, и остаются разрозненными, как на картинах Пикассо. Элементы полной версии, восстановить которую в памяти невозможно.

Только теперь я сознаю, ради чего звонила Люку.

— Мне нужно увидеться с тобой, — говорю я, делая особое ударение на слове «нужно». — То есть я хочу сказать, что нам еще много чего выяснять.

— Я тоже так считаю. — Он произносит это так, что у меня в тот же момент закрадываются всевозможные сомнения. — Когда?

— Завтра. Я могла бы зайти к тебе где-нибудь в районе шести.

— Нет, это будет не очень удобно, — как-то слишком уж обтекаемо заявляет он.

— Почему?

— Ну, видишь ли, тогда бы возникли некоторые трудности. Я бы чувствовал себя, как бы это лучше выразиться, под напряжением, что ли.

— Ну а где тогда?

— Давай в баре 52. В шесть часов, как ты предлагала.

— Ну хорошо, если тебе там будет удобней.

— О'кей. Увидимся завтра.

— До завтра.

Глава 11

Если вы верите в цветотерапию, то никогда не станете назначать свидание своей бывшей подружке в баре 52, если хотите уладить с ней отношения. Столики там выкрашены в серый цвет, стулья синие, а стойка бара желтая. Стены чередуются кроваво-красными и ослепительно оранжевыми полосами. Создается впечатление, что этот бар оформлял психопат-дальтоник, обладающий утонченным чувством черного юмора.

Но Люк не верит в эффективность цветотерапии. И теперь, когда я стала чаще задумываться о нем, я поняла, что Люк вообще мало во что верит. «Чушь собачья, верно?» — вот его стандартный ответ на любой взгляд или убеждение, которые противоречат его собственным или просто ставят их под вопрос. Вся его суть состоит в том, что его окружает сплошная «чушь собачья» (особенно это касается религиозных, политических теорий и новых мировоззрений). В начале нашего знакомства, когда я еще не до конца сумела оценить всю глубину его цинизма, я, бывало, время от времени произносила что-то вроде: «По тебе заметно, что ты родился под знаком Рака» или «Говорят, крышку унитаза держать закрытой — к счастью». Тогда он смотрел на меня, как на сумасшедшую и заявлял: «Не подходи ко мне близко со своими хрустальными шарами, ведьма и сумасбродка!» или что-то еще, такое же прикольное.

Вот болван!

Когда Люк появляется в баре, я понимаю, что не готова к этой встрече. Я еще не собралась с мыслями. Я не готова видеть его лицо. Слышать его голос. Вообще ощущать рядом его физическое присутствие. Но он так внезапно возникает рядом, что я не успеваю ничего сообразить. Весь сотканный из атомов и пустых обещаний, тот, кто заставил меня страдать, сомневаться в себе и просто плыть по течению, не сопротивляясь.

И он вот просто так, в темпе вальса (счет — раз, два, три), как ни в чем не бывало подходит ко мне. Как будто мы старые добрые приятели и решили встретиться, чтобы мило посидеть и вспомнить былые дни.

— Хочешь что-нибудь выпить? — вот его первые слова, обращенные ко мне.

— У меня уже все есть, — отвечаю я и киваю на свой коктейль «водка с клюквой».

Пока он ждет у стойки, я пытаюсь отыскать в его поведении признаки отчаяния или хотя бы беспокойства. Но он не чешет ладони, глаза его не перебегают нервно с предмета на предмет, и даже лоб он не хмурит и не потирает. Ничего похожего. Он улыбается бармену, благодарит его и возвращается к столику с бутылкой пива.

— Ну, как ты развлекаешься? — безмятежно произносит он.

Развлекаюсь?

Вся ситуация становится какой-то несерьезной. Совсем не такой я представляла себе нашу встречу. Тем не менее я решаю, что его вопрос был задан не преднамеренно, в виде ничего не значащего вступления, а потому попросту игнорирую его.

— Так мы будем разговаривать? — спрашивает он через минуту. — Или просто посидим молча?

Я всматриваюсь в толпу богемного вида студентов за его спиной. Они только что зашли в бар — все с ухоженными бородками, оживленные и хохочущие.

— Мы будем разговаривать. — Я стараюсь сделать все, чтобы мой голос прозвучал непринужденно. Только теперь я начинаю понимать, что все это — какая-то грандиозная ошибка. Я знаю, что мы должны поговорить, но только вот о чем конкретно?

— Так как у тебя идут дела?

— Ничего особенного. Я съехала с квартиры Фионы и живу теперь у девушки по имени Джеки. — Я замолкаю, а паузы пускай заполняет он сам. — А у тебя как?

— Продолжаю трудиться, ушел с головой в работу. Ты знаешь, я очень подолгу и помногу думал, с тех пор, как ты ушла…

Я приподнимаю бровь. Вот это уже интересно.

— Я хочу сказать, что наверное, так оно лучше. Ну, как это все произошло. Видимо, ты была права, что ушла от меня.

Мой рот открывается и закрывается, как у гуппи в аквариуме, но ни одного слова оттуда не исходит. Люк отхлебывает свой «Старопрамен» и продолжает:

— Наверное, если я буду честным перед самим собой до конца, то скажу, что я ожидал чего-то такого. То есть, ну, что ты еще могла сделать? Ведь я же не оставил тебе… — Он ненадолго замолкает, потому что у него за спиной раздается взрыв хохота: это веселятся бородатые студенты. — Не оставил тебе никакой альтернативы. И когда я нашел твою записку, я смотрел и смотрел на нее. Читал одну и ту же строчку снова и снова. И вот — ура! — смысл твоих слов наконец-то дошел до меня. Это было как откровение. Я ведь действительно так решил сам. Это я — мать твою! — так решил.

Я смотрю на него широко раскрытыми округлившимися глазами. Нет, чего-чего, а вот этого я уж никак не ожидала. Последний раз, когда я его видела, он стоял совершенно голый на лестничной площадке и в отчаянии выкрикивал мое имя. Я была нужна ему. Теперь он сидит передо мной, полностью упакованный — облаченный в свой джинсовый костюм «Дизель», и это уже совсем другая картина. Портрет независимого мужчины. Такого, который скорее исключает присутствие постороннего, нежели предполагает его наличие или тем более зависит от кого-то. Даже когда он говорит со мной, находясь на таком расстоянии, что я могла бы выдавить ему всех угрей на лице, я для него сейчас не существую. Он не смотрит мне в глаза и вообще ничем не выдает того факта, что замечает меня.

— Наверное, я просто еще не готов к этому. Ну, к тому, к чему мы с тобой постепенно приближались. То есть скорее всего я боялся этого и сам искал выход. Или что-то типа того. То, что ты сделала на той неделе, — прости — то, что мы, а вернее, я сам сделал на прошлой неделе… это было лучше для нас обоих.

Он делает большой глоток пива и вытирает рот. Судя по всему, монолог окончен.

Но я пришла сюда вовсе не за тем, чтобы выслушивать нечто подобное. Мне нужно было видеть, как он мучается. Мне нужны были его страдания, его кровоточащее сердце и, если хотите, его голова на блюде. Но больше всего, конечно, мне нужно было узнать, что шансы еще есть. Что в тот момент, когда дело дошло до сжигания мостов, я была единственной с коробком спичек в одной руке и канистрой бензина в другой.

И вот Люк еще раз доказал, что способен удивлять, да еще как! Все то время, пока мы были вместе, он казался мне достаточно предсказуемым. Но не в том смысле, что с ним было скучно, нет. Напротив, я считаю, что предсказуемость — это та положительная черта, которую очень многие так незаслуженно недооценивают. Знать человека настолько хорошо, чтобы уметь заканчивать за него предложения и точно угадывать его мнение о только что встреченном незнакомце — это, по-моему, одно из чудеснейших качеств во всем мире.

А остолбенеть от неожиданности и быть сбитой с толку в одну минуту — ну, вот в этом точно уж я ничего хорошего не вижу. Любовные отношения, по своему определению, должны быть во многом предсказуемы. Так надо, чтобы они срабатывали. Вот поэтому Люк и был для меня идеалом. Но теперь все изменилось, и моя уверенность куда-то улетучилась.

Он переменился даже внешне.

То есть, разумеется, его пухлые губы и бархатный подбородок остались неизменными, но за поверхностью этих серовато-зеленых глаз притаилось что-то неприятное и тревожное. Что-то непонятное, и оно постоянно ускользает от меня.

— Я рада, что теперь для тебя очень многое прояснилось.

Я вспоминаю беседу, которая произошла между мной и Люком два месяца назад. Мы лежали голышом в постели, и после совокупления его грудь служила мне подушкой. Разговор был ничем не примечателен: обычный обмен банальными признаниями в любви, как это обычно случается после окончания полового акта. Мы произносили те самые слова, которые кажутся очень важными в ограниченном мире влюбленных, и бессмысленны за его пределами. Но сейчас мне припомнилась именно та фраза, которую Люк произнес под конец нашего постельного диалога: «Лучше и быть не могло».

Тогда это утверждение подействовало на меня, как батарея центрального отопления, согревая меня всю изнутри. Я улыбалась, а моя солоноватая кожа прилипала к его телу. Это было, как я прочла в одной книге, отречением от внешнего мира. Я стала хозяйкой его вселенной. Все, что он хотел, находилось рядом с ним, буквально лежало на нем сверху. Но теперь те же самые слова и усталый тон, которым они произносятся, заключают совершенно другой смысл:

— Лучше и быть не могло.

И это никак нельзя было назвать верой в наши любовные отношения. Он признавал их неадекватность. Если лучшего со мной не получилось, значит, ему захотелось добыть это в другом месте. И с кем-то другим.

Наверное, поэтому он сейчас, как настоящий дзен-буддист, старается излучать ауру абсолютного спокойствия. И ни морщинки сомнения не пробежало по его прежде такому подвижному и взволнованному лицу.

Мы одновременно прикуриваем сигареты, но на удивление по-разному. Его рука тверда, а мои пальцы так и пляшут вместе с пламенем. Что со мной происходит? И тут я понимаю все. Смятение чувств, вот что. Книга правил была выброшена через окно вместе с туфлей «фендолуччи» в тот самый роковой день.

Мой Люк (версия 1.0) являлся единственным в своем роде уникальным существом. Он был верен мне. Он был несчастным ублюдком (что касается мужчин, я никогда не была сластеной). Но сейчас он сканировался и запустил одновременно тысячу измененных версий Люков. Их слишком много, чтобы отслеживать или хранить в своей памяти.

Мы допиваем каждый свой напиток. Встреча закончена. Мы расстаемся.

Я возвращаюсь домой в пустую церковь, и моя подушка очень скоро становится мокрой.

Глава 12

Я сплю и вижу сон.

Он напоминает малобюджетный фильм, снятый на натуре, на пленке «Техниколор» с объемным пространственным звуком. Непривычный сон и непривычная обстановка.

Мы едем в джипе. Фиона, Люк и я путешествуем по пыльной африканской саванне. За рулем сидит нервный, но довольно благожелательный смотритель национального парка. Воздух переполнен богатейшей какофонией экзотических звуков: невидимые птицы, сидящие на деревьях, исполняют брачные песни.

В машине очень жарко, солнце высушило и раскалило дорогу так, что на ней образовались всевозможные кочки, рытвины и ухабы. Фиона вытирает со лба пот и передает мне флягу с водой. Я собираюсь сделать глоток, и, когда вода касается моих губ, мы ощущаем сильный толчок в машину сзади. Смотритель пытается вывернуть руль так, чтобы мы не съехали с дороги. Мы оборачиваемся и видим двух носорогов, мчащихся на полной скорости и вознамерившихся по очереди долбить нашу машину. Бум!

— Вот дер-р-рьмо! — визжит Люк, и его от удара перебрасывает ближе к дверце. — Мы все погибнем!

Из открытой фляги выплескивается вода и заливает мне лицо. Бум! Несмотря на то что водитель не убирает ногу с педали, удары носорогов учащаются, и сами животные каким-то образом умудряются набирать скорость вместе с джипом.

Смотритель (теперь я поняла, что его играет Николас Кейдж) тем не менее сохраняет спокойствие:

— Держитесь, ребята, — бросает он нам через плечо, и в этот момент джип сворачивает влево и мчится прямо в лес. — Мы обязательно оторвемся от этих тварей!

Но у нас ничего не получается. Интервалы между ударами постоянно сокращаются, и при этом джип всякий раз безжалостно бросает из стороны в сторону.

— Что-то мне это не нравится, — сообщает Кейдж, заметив, что дорога ведет к крутому обрыву. Мы окружены десятитонными носорогами, и потому у водителя не остается другого выбора, как затормозить у края обрыва и надеяться на лучшее.

Но носороги не унимаются.

БУМ!

Они подталкивают нас все ближе к пропасти. Мы разобьемся насмерть, в этом не может быть никакого сомнения.

Мы с Люком сжались от страха, и каждый забился под руку Фионы. Мы обречены!

БУМ! БУМ! БУМ!

Но водитель не из тех, кто так быстро сдается. Он старается сделать все, чтобы его клиенты получили то, чего желали — счастливого конца.

Вспотев от напряжения, он пытается дать задний ход, чтобы отодвинуть машину от края бездны. Но мы все очень скоро убеждаемся в том, что лошадиные силы не могут соперничать с двумя убийцами-носорогами, каждый из них — не меньше танка.

Задняя часть джипа теперь напоминает искореженную консервную банку, и к тому же с каждым новым ударом, массивные рога проклятых тварей оказываются на дюйм ближе к человеческой плоти.

БУМ! БУМ! БУМ!

Передние колеса джипа уже висят в воздухе, и все попытки водителя отъехать от пропасти оказываются тщетными. И тут до наших ушей доносятся новые звуки.

Они исходят от самих носорогов. Теперь каждый удар сопровождается резким и довольно тонким воплем. Наша машина стала напоминать качели, раскачивающиеся между двумя смертельными факторами.

Еще один удар — и мы погибли. Мы все сознаем это.

— Что такое, черт возьми? — вопрошает Николас после довольно длительной паузы, не сопровождающейся ударами. Мы поворачиваемся и теперь видим, что один носорог насел на другого, и они совокупляются.

— Мы для них были не обедом, — делает свое заключение Люк, наконец, начавший играть свою роль, — а только прелюдией к любовной игре.

В этот момент джип отрывается от земли и подбрасывает нас всех в воздух.

— А-а-а-а-а-а-а!!!

Мы падаем со скоростью пятьсот миль в час, отчаянно размахивая руками и ногами…

И я, «приземлившись» на собственную кровать, просыпаюсь.

Мне требуется еще пара секунд, чтобы определить свое местонахождение. Я отчаянно моргаю, и передо мной четко вырисовываются плакаты с изображением Николаса Кейджа.

БУМ!

Черт! Сон продолжается.

Надо ущипнуть себя. Нет, это уже не сон.

— ДА! ДА! ДА!

Я смотрю на часы. Пять утра. Она вообще когда-нибудь останавливается?

БУМ!

Мне почему-то раньше казалось, что стены в церкви должны быть очень толстыми.

БУМ!

— Давай, мой мальчик, давай, ну, давай же!

И в этот момент, что уж совсем на меня не похоже, я стала думать о том, а какие слова в тот момент говорила она? И, что еще хуже, что она сейчас ему говорит? Та, которая с Люком. А он сейчас, наверное, уже внутри нее, под ней или сзади нее, а может быть, и сверху. Сегодня ночью. Сейчас. Я истязаю себя образами Люка и Ее, той безликой и безымянной девушки, и эти картинки мелькают в моем мозгу, как порноужастик со звуковым оформлением в виде Джеки и ее анонимного партнера в соседней комнате.

— Глубже! — приказывает Джеки. — ГЛУБЖЕ!

Ее дружок по койке беспрекословно повинуется и чуть не рушит всю стену своими стараниями. А если хорошенько подумать, Люк, конечно же, никогда бы не выдержал ритм этого парня-носорога, хотя, что касается рогов, у него их, наверное, будет много. Нет, вы только подумайте: какая выносливость, а? Какой ритм! Раз-два, раз-два, раз-два-два-два, раз-два, раз-два… Нет, это не половой акт, это настоящее землетрясение!

И тут из горла Джеки несется такой первобытный рев, что, несомненно, этот оргазм у нее самый настоящий, какой только может быть. А мистер Носорог продолжает свои удары, набирая при этом силу и скорость. Он, наверное, не остановится никогда. Сколько же времени я спала?

Я прячу голову под подушку, чтобы избавиться от этих звуков. Бесполезно. Землетрясение продолжается еще минут пять, после чего человек-носорог издает такой страшный звук, который может означать только одно из двух: либо он достиг оргазма, либо помер.

В любом случае это значит, что я могу хоть немного выспаться и отдохнуть перед очередным заседанием редколлегии.

Заседания редколлегии в понедельник утром редко бывают занятными даже в лучшие времена, а сегодняшний день никак нельзя назвать хорошим. Дело в том, что когда я проснулась от звука сношающихся носорогов, я долго еще лежала и размышляла о своем дерьмовом положении. Итак, я являюсь консультантом по любовным отношениям, который не имеет ни малейшего понятия о том, какими должны быть эти отношения в идеале. И даже представить себе не может.

О, когда-то я знала это великолепно.

И знала не хуже, чем что-либо другое. Это было для меня так же просто, как перечислить наизусть дни недели. Удачные любовные отношения, это когда:

У вас имеется взаимопонимание;

Вы делитесь друг с другом своими проблемами;

Вы доверяете своему партнеру;

Вы открыты перед ним;

Вы вместе составляете свои основные жизненные правила;

Вы любите друг друга;

Вы способны выполнять свои обязательства.

Ну, и что же здесь удивительного? Мы все это знаем, верно? Да нет, что касается меня, теперь я так о себе сказать не могу. Уже не могу. Всякий раз, когда я пытаюсь найти для себя ответ, я где-то застреваю. Или во мне что-то заклинивает. Что, правда, по большому счету одно и то же.

И она, конечно, это заметит. Вероника поймет, что я теряю свою сюжетную линию. И хотя она ничего не говорит об этом во время собрания, я вижу, что она решила оставить меня на десерт.

— Марта, перед тем, как ты уйдешь, я бы хотела переброситься с тобой парой слов.

Вот, видите? Я же вам говорила.

Вероника закрывает дверь, и мы остаемся с ней наедине.

— С тобой все в порядке? — интересуется она.

— Да. Все… м-м-м… прекрасно. А что?

— Ты в этом абсолютно уверена?

Я киваю.

— Дело вот в чем. Я просматривала твои последние ответы читательницам и заметила, что кое-где ты… не совсем в себе уверена.

— Неужели?

Она прищелкивает языком и тяжело вздыхает.

— Да, именно так. — Затем ее голос становится более сочувствующим: — Ты только не подумай, что я сую нос не в свои дела, но мне важно знать, все ли у тебя в порядке за пределами работы?

За пределами работы. Надо же! Честно говоря, я и не подозревала, что Вероника знает о существовании такого места и периода времени.

— М-м-м… э-э-э… А что ты имеешь в виду?

— Твою личную жизнь, Марта, твою личную жизнь. Ты можешь считать, что это не мое дело, но здесь затронута твоя профессиональная компетентность, а потому я имею право знать все, так ведь?

— Ну, наверное.

— Так как?

— Что — как?

— Ну, так ты расскажешь мне, в чем дело?

— Дело? Ни в чем.

— Как насчет любви в твоей жизни?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не ответить ей «Да-да, конечно, я очень люблю жизнь», но вместо этого выдавливаю из себя:

— Все в порядке. (Перевод: это не твое собачье дело!)

— Ну, я имею в виду тебя и твоего парнишку. У вас все в порядке?

Парнишку? Парнишку?

— С Люком?

— Ну, да, конечно.

— М-м-м…

Скажи ей правду, Марта. Скажи. Не рой себе яму еще глубже, чем она уже есть.

Но в девяти случаях из десяти честность должна быть добровольной.

— М-м-м… Дела… — Говеные? Паршивые? Капут делам? Хуже не бывает? — Дела с Люком отличные. Да. Дела отличные.

— Отличные?

Господи, да отвяжется она когда-нибудь от меня или нет?

— Лучше не бывает.

Она так пристально смотрит на меня, как изучает десятилетнего ребенка мать, после того, как нянька наговорила ей о нем всяких гадостей. Только во взгляде Вероники нет ничего материнского. И в ее груди тоже. Да и в этом брючном костюме, в котором она почему-то становится похожа на Муссолини. Да и вообще в ней нет ничего от матери, раз на то пошло.

В этот момент звонит телефон.

— Вероника слушает… ага… ага… ага…

Она продолжает «агакать», а я тусклым взглядом обвожу ее офис. Как правило, здесь все опрятно и прибрано, как на кухне у Фионы. Сегодня кабинет представляет собой вместилище бумажного хаоса. Повсюду валяются пресс-релизы, контракты с внештатниками, прочитанные факсы, анонимные распечатки, фотопробы и даже распоряжения о приведении в исполнение приговоров о смертной казни. Вся комната забита ими. Только стены, на которых сверкает галерея обложек «Глосса», остаются неизменными.

Я снова переключаюсь на Веронику, которая теперь в стиле Мак-Энроэ вопит в телефонную трубку:

— Мать твою! Ты не можешь так говорить со всей серьезностью… нам нужен этот эксклюзив… хуже времени выбрать ты не можешь… нет-нет, все в порядке… конечно, мы выплываем… Насчет этого даже не беспокойся… ага… пока.

Она швыряет трубку, достает из сумочки таблетку и запивает ее остатками давно остывшего кофе.

— Гребаный урод! Педик! Урод сраный! — выдает Вероника.

— Может быть, я лучше… — И я кивком указываю на дверь.

— Да, пожалуй, — соглашается она. — Так действительно будет лучше.

Глава 13

Фиона встречалась с Дездемоной только один раз. Это было в день моего рождения, два месяца назад. Нас было немного: я, Фи, Дез, Алекс, Люк, Сайрадж, Стю, Карл и даже кто-то из «Глосса». Оглядываясь назад, могу сказать, что общество собралось не слишком гармоничное. Наверное, этим и объясняется тот факт, что праздник совершенно не удался. Сайрадж и Люк постоянно перебивали друг друга во время беседы. У Фи чуть не началась истерика, когда выяснилось, что она забыла свой кошелек в салоне Вуду, Люк и Дез потерялись в танцевальном зале «Фабрик», куда набилась куча народу, а Стю, накачавшись текилой, решил, что лучший способ уговорить нас перейти в бар «Лагуна» по соседству — это вывернуть свой желудок наизнанку перед швейцаром.

На следующий день я попросила Фиону высказать свое мнение насчет Дездемоны.

— Мне трудно судить о ней, — дипломатично ответила Фи. Но, думаю, что, если дело касается Дездемоны, тут и опытный человек окажется в затруднительном положении. Она становится все более и более непонятной даже для меня.

Ну, конечно, немаловажную роль в этом сыграла школа. И то, как она постоянно искусно и утонченно унижала меня. Словно ей всегда, еще в те времена, хотелось смахнуть меня со своего пути. А может быть, она и не такая уж плохая? То есть мне кажется, что Алекс никогда бы просто так не влюбился в отличницу-сучку. Да, характер у нее ужасный. Да, она может пройти по трупам для достижения своей цели. Но у нее было трудное детство. Когда ее родители разводились и играли в «перетягивание каната», она-то как раз и выступала в роли этого самого каната. Вот поэтому промежуток времени в два года (с одиннадцати до тринадцати лет) стал для нее одной длинной бессонной ночью. Не удивительно, что ей приходится постоянно изменять — себя даже еще чаще, чем это делает Мадонна.

А недавно она прислала мне письмо по электронной почте, чем окончательно меня обескуражила:

Марта!

Пыталась до тебя дозвониться. Ты не подходишь к телефону, потому я решила послать тебе это письмо на твой ящик «горячей» почты.

А теперь по существу. Я волнуюсь за тебя. То, как поступил с тобой Люк, просто ужасно. Ты заслуживаешь лучшего. Ты обязательно должна зайти ко мне.

Дай мне знать…

А пока — чао.

Дез.

И четыре крестика, означающие поцелуи. Теперь я знаю, что электронная почта — безликое средство связи, и послания можно трактовать по разному — есть тысячи вариантов. Тем не менее в этом мне почудилась какая-то непривычная теплота, исходящая прямо на меня с монитора в тот момент, когда я читала о ее приглашении в гости. А может быть, на меня так подействовали слова «ты заслуживаешь лучшего»? Или же — «я волнуюсь за тебя»? Дездемона волнуется? Да еще за меня? Тогда я проверяю сообщения, оставленные для меня на автоответчике. И тут от нее есть текстовое послание: «Приходи ко мне в пятницу (часов в восемь). Алекс угостит нас кое-чем вкусненьким. Дез». И снова четыре крохотных крестика-поцелуйчика.

И тогда я решила уступить ей.

Правда, когда я приехала к ним на квартиру, то тут же поняла, что жестоко ошиблась.

Знаете, чтобы выразить все в двух словах, скажу только, что ужин превратился для меня в настоящий — кошмар.

Нет, я опять что-то неправильно сказала. Сама еда оказалась фантастически вкусной. Для начала были поданы помидоры, запеченные с чесноком, основным блюдом стала широкая лапша под чесночным соусом, с добавлением измельченного фундука, и на десерт — нечто воздушное, под названием Шоколадное Забытье. Все это Алекс приготовил сам, и каждое блюдо у него выглядело по-настоящему великолепно.

Так что еда была королевская. Весь кошмар устроила Дездемона. Как только я вошла в квартиру, она тут же стала на меня наезжать, почти незаметно, но довольно искусно.

— О, Марта, что-то ты рановато заявилась, — объявляет она, увидев меня в дверях. — Я еще не переоделась… — Она критически оглядывает меня с головы до ног. — Впрочем, теперь я вижу, что мне не стоит и суетиться.

Я протягиваю ей бутылку вина. Она и это не оставляет без комментариев:

— А, мерло… Ну, хорошо. — Она вроде бы недовольна моим гостинцем. Как будто я передала ей ручную гранату, а не прекрасное, давно проверенное красное вино, далеко не из самых дешевых.

И эта медленная пытка продолжается в течение всего вечера.

Но честно говоря, я бы спокойно стерпела все ее колкости, если бы не Алекс. Он-то как раз весь вечер был чрезвычайно мил. Даже не буду говорить, какой он обалденный, забавный, умница, скромник, очень внимательный и заботливый парень. Да и вообще, к нему можно отнести все те прилагательные, которые ассоциируются у вас с понятием «Идеальный Мужчина».

Я просто никак не могу выбросить его из головы. Когда я вошла, Алекс возился на кухне с приготовлением ужина: в тот момент он как раз менял кастрюли на конфорке. Рукава его черного джемпера были закатаны, и я сразу разглядела широкие, мужественные запястья. Он повернулся ко мне и улыбнулся такой знакомой широкой и дружелюбной улыбкой, чуть затуманенной паром, идущим из кухни, и смягченной волнистыми волосами, обрамляющими его лицо, что мне понадобилось собрать всю силу воли, чтобы тут же не броситься ему на шею и не попросить произнести мою любимую фразу: «Все будет хорошо».

Поэтому каждый раз, когда Дездемона втыкает в меня свою очередную шпильку, я спрашиваю себя: почему он выбрал ее? Неужели он не видит, какая она? И дело даже не в том, что именно она говорит, а в субтитрах.

Здесь мне, наверное, надо кое-что пояснить. С тех пор, как мы повстречались на Портобелло-роуд, я не могу представить себе Дездемону так, чтобы при этом мне не мерещились субтитры, которые я мысленно проговариваю про себя. Потому что я хорошо понимаю, что говорит-то она одно, а вот имеет в виду совсем другое.

Например, когда она говорит: «О, Марта, ты очень скоро оправишься от невзгод и встанешь на свои хорошенькие ножки, я уверена», субтитры в моей голове информируют меня о ее настоящих словах: «О, Марта, несчастное жалкое существо. У тебя нет абсолютно никакой надежды, так ведь?»

Если она произносит: «У нас с Алексом все так замечательно, нам так здорово вместе», то субтитры легко заканчивают это предложение: «…и поэтому, я уверена, что ты просто позеленеешь от зависти».

К сожалению, в этом случае субтитры не врут: мне и впрямь немного не по себе от зависти. Меня даже начинает мутить, и я не в силах по достоинству оценить ни чесночно-ореховый соус, ни уж, разумеется, изысканное шоколадное суфле, чтобы тут же впасть в «забытье», как обещает его название.

Я смотрю, как трепещет Дездемона при общении с Алексом, и у меня создается впечатление, что она ведет себя так, словно явилась на первое свидание. Она начинает безудержно хохотать при каждом его замечании. И при этом неважно, остроумно его высказывание или нет.

Когда ужин подходит к завершению (кстати, он только что и закончился), я собираюсь уходить. Вообще-то, если честно, то я с удовольствием ушла бы еще час назад.

— Угощение было потрясающим, — сообщаю я, похлопывая себя по животу, и вздыхаю, — сейчас я похожа на карикатуру: толстячек сытно и вкусно пообедал. Еда мне действительно очень понравилась, но чувствуя я себя сейчас и в самом деле как какое-то жалкое посмешище.

Лицо Алекса принимает кроткое выражение, а Дездемона бесцеремонно хлопает его по колену, и, подавшись вперед, заявляет:

— Талант этого мужчины — многогранен. (Читаем субтитры: «Он еще и потрясающий любовник, и как только ты свалишь, у нас начнется восхитительная ночь безудержного и уникального секса, причем стартуем мы прямо вот отсюда, от стенки на кухне».)

— А кто она, эта Джеки? — спрашивает Алекс, при этом весьма сексуально вращая в руке свой стакан. (Между прочим, все, что бы ни делал Алекс сегодня вечером, — все это казалось мне чрезвычайно сексуальным. О, боже, наверно, если бы он сейчас просто высморкался, я бы тут же возбудилась до предела.)

— Она… м-м-м… как бы это сказать, удивительная личность.

— Вот как?

— Она любит развлекаться. В основном с мужчинами. Она промоутер клуба — «Доллар Диско».

— Значит, шлюха и наркоманка, — тут же выдвигает свое предположение Дездемона. Красное вино делает свое дело, и Дез уже не сдерживается: в ее голосе звучит неприкрытая злоба.

— Ну, я бы так не сказала. Она, видишь ли, знает, как можно со вкусом провести свободное время.

— Да-да, я понимаю, понимаю, — добавляет Дездемона, но это звучит так двусмысленно, что догадаться о субтитрах на этот раз просто невозможно.

— Значит, тебе с ней весело, — замечает Алекс. И это утверждение, к моему удовольствию, вызывает у Дездемоны осуждающий взгляд: она зло зыркает на Алекса.

— Да, это так.

Мы с Алексом смотрим друг на друга и улыбаемся. Этот момент затягивается, и сердце у меня начинает трепетать.

— Ну, неважно. А как у тебя с работой, Марта? — Дездемона задает этот вопрос так, будто заранее знает мой ответ.

— С работой?…э-э-э… с работой… Да все, в общем-то, в порядке. Работа продвигается. Да-да, все в порядке.

Дездемона досадливо морщится. Наверное, я не угодила ей.

— Да, лучше и не бывает. Мне даже хотят расширить пространство и дать четыре страницы вместо одной.

Ну, что ж, пусть я немного привираю и пускаю пыль в глаза. Плевать. Зато мне доставляет удовольствие — утереть нос этой красотке. Если после этого меня можно считать плохим человеком, пусть будет так. Мне все равно.

— Ну а как твои дела? Как прошла охота за головами? — осторожно выпускаю я коготки.

Но она готова к этому выпаду и, как всегда, оказывается на высоте. Ее охота прошла успешно. И Дездемона пускается в пространные объяснения, используя бесконечные термины, которые, как ей хорошо известно, для меня непереводимы. В этом и заключается смысл ее монолога.

Пока она вещает, Алекс встает из-за стола, чтобы сменить диск. Он наклоняется над коллекцией си-ди, и тут я не могу не обратить внимания на его ягодицы, которые, как нельзя лучше подчеркивают его потертые джинсы в облипку. Наверное, такой зад должен быть у ковбоя Мальборо, который целый день ездит верхом или объезжает мустангов на родео. Я тут же начинаю пялиться в свой стакан с вином, чтобы Дездемона не успела зафиксировать мой взгляд и выражение лица. На самом деле у меня откровенно текут слюнки. И даже когда она заканчивает свою дурацкую речь, я продолжаю думать о безупречной попке Алекса, достойной лучшего ковбоя на родео.

— Да-да, все это замечательно, — рассеянно киваю я. — Я рада, что у тебя все так получается попко…то есть ловко, конечно, я хотела сказать «ловко». — Черт! Сколько же я успела выпить?

Дездемона склоняет голову набок, и ее светлые волосы рассыпаются по плечу и чуть ли не падают веером на стол. Она задумчиво водит пальцем по ободку стакана, но ничего не говорит. Просто сидит и смотрит меня своими холодными голубыми глазищами.

Я понятия не имею, о чем она сейчас думает, но одно мне ясно: она пытается меня запугать. Алекс поворачивается к нам, и она опускает глаза. Комнату заполняет песня Бьорк из ее последнего альбома. Я почему-то начинаю думать о Люке. Ах, вот оно что. Теперь мне понятно, почему я вспомнила его. Люк ненавидел Бьорк, как никакую другую из певиц на всем белом свете. Вернее, даже, не так ее, как ее музыку. Он называл ее «претенциозным завывающим пугалом» и запрещал мне ставить ее альбомы в своем присутствии. По-моему, он был несправедлив, а я до сих пор считаю «Мальчика-Эрота» одной из лучших любовных песен, когда-либо написанных. Несмотря на то что уж к Люку-то ее отнести я никак не могла.

А вот Алекс, как герой этой песни, верит во все прекрасное так же истово, как Люк не верит. Алекс, правда, этого не говорил, мне и так все понятно, глядя на него сейчас, наблюдая за его улыбкой, пока он сидит напротив меня. Может быть, я так говорю, потому что уже пьяна, хотя сама я так не считаю. Все в Алексе излучает внутреннее спокойствие и веру. И тогда до меня начинает доходить: Алекс не просто отличается от Люка, он являет его полную противоположность. Они как бы воплощают собой янь и инь. Субботний вечер и воскресное утро.

Он самый настоящий анти-Люк.

— Мне эта вещь тоже очень нравится, — сообщаю я Алексу, вновь ощущая на себе ледяной взгляд Дездемоны.

— Ну, что ж, Алекс, — вступает она, — наверное, нам пора убирать со стола и уносить посуду на кухню?

— Да, пожалуй.

Я хочу помочь им и протягиваю руку, чтобы положить тарелку Алекса на свою, но Дездемона тут же останавливает меня:

— Не надо, Марта, мы справимся. Ты оставайся здесь и отдыхай. Допивай вино. (Субтитры: «Ты, сучка, он мой! Убери свои грязные клешни!»)

Итак, я остаюсь сидеть за столом, полоща рот вином, рассеянно гоняя его от одной щеки к другой. Мерло немного туманит мои мозги, я поворачиваюсь и вижу, как они заходят на кухню и укладывают тарелки, вилки и ножи в посудомойку. Дездемона что-то шепчет Алексу на ухо, легонько поглаживая его по спине.

Они не видят меня. Они не знают, что я подпитываюсь, глядя на их домашнее блаженство. По крайней мере, я так думаю. И хотя в моем мозгу остается темный потайной уголок, который отказывается верить в очевидное, но все же отрицать этого нельзя: именно сейчас, в эту минуту, они любят друг друга.

— Больше всего на свете, — пьяно бормочу я себе под нос, — они любят друг друга.

Глава 14

В школе я поначалу совсем не обращала на Алекса никакого внимания. Но только поначалу. Он учился классом старше, и поэтому у нас не было совместных уроков. Это один из тех парней, которых видишь либо на школьной спортивной площадке, играющим в волейбол, либо гордо шествующего в сопровождении стайки прыщавых молокососов из магазина, где торгуют горячей едой.

Мы впервые заговорили друг с другом, когда я только перешла в четвертый класс. На теннисном корте, точно. Я проигрывала Дездемоне, а он сражался на соседней площадке. Это было теплым сентябрьским вечером, после занятий.

Дездемона совмещала роль и судьи, и игрока высшего класса («Дездемона-Всегда-Первая»), относясь к игре так серьезно, словно противницей ее была сама Мартина Навратилова на центральном корте Уимблдона. Когда мне в одном из немногих случаев удалось попасть по мячу, я послала его в сторону Алекса. К сожалению, он поздно отреагировал, и мячик, со смачным «чвяк!» вписался ему в переносицу. Я бросилась и за мячом, и чтобы убедиться, что ничего серьезного не стряслось, а молокососы (и разумеется, Дездемона) отдавали должное разыгравшейся комедии.

— Прости, — печально попросила я извинения.

— Все в порядке, — заявил Алекс, запрокинув голову и зажав пальцами переносицу, чтобы не текла кровь. — М-могло быть и хуже.

— Как это?

Он наклонился и, пристально глядя мне в глаза, выдал:

— А могла врезать и по яйцам.

Не похоже на диалог Ромео и Джульетты, вы не находите? И все-таки хочу признаться, что с той поры мной и овладела тяга к Алексу: я стала ловить себя на том, что думаю о нем все чаще. Я счастливо держала свои мысли при себе, так как знала, что он (как, впрочем, и любой другой парень из нашей школы) вряд ли еще раз обратит на меня внимание, не говоря уже о чем-то большем.

Нельзя сказать, чтобы Алекс выглядел слишком уж привлекательным: красавцем его назвать было трудно. Совсем не то, каким он стал в настоящее время. В общем-то, среди остальных ребят ничем особенным он не выделялся. И все же я нашла в нем что-то, нечто уязвимое, когда хочется обнять человека, прижать к груди и заверить, что все будет хорошо.

Наверное, это необычное желание и привело к тому, что через несколько месяцев, на дне рождения у Хобба, которому исполнялось пятнадцать, я начала отчаянно флиртовать с Алексом.

Насколько я помню, это была классическая домашняя вечеринка тинэйджеров. Хобб, который к тому времени научился контролировать свои спонтанные эрекции, совершенно не контролировал своих гостей. Он мог поклясться, что по крайней мере половину заявившихся к нему ребят он видел впервые.

Среди разномастной толпы присутствовали и оторвавшиеся домашние детки, напялившие на себя майки с трафаретом «Сладкий, как член», и крутые ребята из католической школы, они держались важно, с чувством собственного превосходства, и застенчивые мямли, пялящиеся на собственные ботинки, и балдеющие от «Шарлатанов» и «Каменных роз», девочки, обменивающиеся на кухне колпачками от своих дезодорантов и наклюкавшиеся сидра шестиклассники, едва успевающие добегать до туалета. На отчаянные крики Хобба: «Завтра из отпуска возвращаются родители!» никто не обращал внимания.

И конечно же, там был Алекс. Сгорбившись, он сидел на пуфике в углу, как потерявшийся малыш. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что выглядел он тогда отвратительно: в этих своих безразмерных спортивных штанах, в которых он мог утонуть, и спутанными вьющимися волосами, закрывающими лицо. Но в тот день он показался мне идеалом. Возможно, все дело как раз в той самой уязвимости, в его желании спрятаться за сотней масок. Это-то и заинтриговало меня. В отличие от других парней, уверенность которых буквально выступала из всех пор, к Алексу, по крайней мере, можно было подойти. Я знала, что это будет нетрудно. Важно лишь правильно выбрать момент. Несколько раз после происшествия на корте я уже разговаривала с ним, и по некоторым приметам поняла, что нравлюсь ему. Однако все осложнялось тем, что на школьном дворе я всегда была в компании Дездемоны. Боясь стать отвергнутой и осмеянной, я терпеливо ждала своего часа.

Нынешняя вечеринка предоставила мне великолепный шанс сделать свой ход, так как Дез уехала с папочкой кататься на горных лыжах. Когда Алекс, наконец, отлип от своего пуфика, я прокралась следом за ним наверх, к туалету, чтобы потом, якобы случайно, столкнуться с ним нос к носу, когда он будет выходить.

— А, Марта… Ты, старуха, оборзела, что ты делаешь под дверью?! — спросил он, на ходу застегивая ширинку. Должна заметить, что на этом этапе кумиром у Алекса был «Айс Ти», суперзвезда среди рэпперов. Следовательно, пока он жил на своей параллельной планете, где городишко Дарем считался чем-то вроде клейма хипхоп, его и без того небезупречный английский нет-нет, да и срывался на уличный жаргон.

— М-м-м… Я неважно себя чувствую, — с ходу соврала я. — По-моему, мне нужно прилечь.

— Э-э-э… ты, типа, хочешь, чтобы я п-присмотрел за тобой? — спросил он, стараясь не глядеть мне в глаза.

— Тебе это будет не трудно?

Ах, какая шалунья! Тем не менее мой коварный план вскоре сработал, и мы оказались на одной кровати, которая, как мне кажется, принадлежала родителям Хобба. Алекс обнял меня одной рукой.

И с этого мгновения каждое действие неизбежно влекло за собой следующее.

Нет, даже не совсем так.

Все получилось не так уж и гладко. Мы не знали, куда девать руки и ноги, неловко совали их, куда попало, но кончилось все тем, что мы начали обниматься и целоваться. Причем целовались так, как это делают тинэйджеры — с открытыми, как в зевке, ртами, наклонив голову под прямым углом к туловищу. Наши губы оставались склеенными, наверное, часа два, прежде чем Алекс аккуратно отстранился от меня и поинтересовался:

— Тебя, случайно, не тошнит?

— Нет, мне уже гораздо лучше, — тут же убедила его я.

И мы продолжали всасываться друг в друга, доставая языками до гланд, но теперь уже угол наклона находился в горизонтальной плоскости. Мы неумело мяли и тискали друг друга и заглотили по ведру слюней каждый. Потом он положил руку мне на грудь и перестал шевелиться, просто ожидая, что будет дальше.

— Ты мне д-давно нравишься, — сразу очаровал он меня своим признанием.

— И мне тоже. То есть ты мне нравишься, я хотела сказать.

— Правда? Честно?

— Да. Конечно.

— Сильно?

— Очень.

— Больше, чем Джейми Малрян?

— Ага. Намного больше.

— Больше, чем Даниэль? (Даниэль Браун был лучшим другом Алекса.)

— Определенно.

— А как насчет С-саймона Эдкока?

— Фу-у! От него же воняет.

Ну, это была уже преднамеренная ложь. Саймон Эдкок (он же Большой Петушок) был, конечно же, неотразим. Чего стоили его короткие иссиня-черные волосы, бледная чистая кожа и чуть прищуренные глаза, совсем как у Джеймса Дина! Правда, между ушей у него практически ничего и не было, но, как известно, Ай-Кью — далеко не номер один в списке привлекательных качеств для парня у девочки-тинэйджера.

— Но он нравится всем.

— И тебе тоже?

— Нет. Не говори глупостей, хотя ты их уже успела наболтать.

— Ничего подобного. Я считаю, что он просто отвратительный.

И тогда он совершенно неожиданно заявил:

— А у меня есть п-презерватив.

На что я тут же кокетливо отреагировала:

— Это чудесно.

Мы снова немного повозились и потискались, а потом все же решили запереть дверь и раздеть друг друга.

— Это у меня будет в первый раз, — сообщила я Алексу, пока он возился с застежкой моего чудо-лифчика.

— Да? — ничего не выражающим тоном отозвался он, произнеся это слово между вымученными «черт» и «вот дерьмо», пока сражался с бюстгальтером.

Оставшись без одежды, мы тут же скользнули под покрывало на кровати взрослых и начали гладить друг друга. Вернее, гладил в основном он, а я поначалу просто тихо лежала. Мне было страшно от одной мысли, что я сейчас там у него обнаружу, и потому мои пальцы, не касаясь его тела, замирали в воздухе.

Но эта прелюдия продолжалась недолго. Алекс лег поближе ко мне, и я почувствовала, как его кожа коснулась меня, а сердце начало выстукивать быстрый ритм у моей груди. Через пару секунд он уже сражался с презервативом, пытаясь определить, с какой стороны и как его нужно натягивать. Исходя их этого, вы сами можете догадаться о том, как все происходило дальше.

Да, секс у нас был. Да, мы были с Алексом едва знакомы. И, о да! — все совершилось так быстро, что мы могли бы, наверное, побить мировой рекорд. Но это была не одноразовая любовь, если вы помните, Алекс нравился мне тысячу лет. И тогда, в постели, между нами было нечто. Нечто такое… дюймов шесть в длину. Нечто, чего я раньше никогда не видела, по крайней мере, «в живую» и на таком близком расстоянии. И хотя «это» находилось в темноте, под пуховым одеялом, должна признаться, что сей странный предмет здорово напугал меня — и своей пунцовой головкой, и загадочной ухмылочкой. Так не был он похож на то, что можно было себе представить вместо впечатляющего бугорка на джинсах Алекса! Ну, это можно сравнить, наверное, с тем, когда вы, еще будучи шестилетним ребенком, быстро распаковываете подарок в шоколадном яйце, ожидая найти там прыгающего лягушонка, а обнаруживаете скучного пластмассового попугая.

Не то, чтобы данное зрелище подействовало на меня отталкивающе, нет. Я лишь вздрогнула и дернулась в сторону, что заняло не более секунды, а потом, как говорят некоторые, «мы перешли к делу». Заметьте себе, что в моем контексте этот эвфемизм оказался особенно абсурдным. Никакой корпоративной стратегии между нами не наблюдалось. Или заранее утвержденного плана. Или тем более сделки, совершенной на заседании совета директоров. Все получилось спонтанно. Тюк-тюк-тюк. Этакие Молодежные Курсы для начинающих и сексуально озабоченных.

Ну, разумеется, я говорю об этом так легко, потому что лишь вспоминаю прошлое. Странно, не правда ли? И как только человеческая память способна превратить серьезный опыт в комедию? Впрочем, тогда нам было не до смеха. Я чувствовала себя так, будто в моей жизни свершилось нечто Особенное и Знаменательное. Я выложила перед ним все карты. И он тоже. И все они оказались самой дорогой масти — червонной — маленькие красные сердечки…

Итак, когда была закончена пятисекундная поездка на «русских горках», мы еще долго целовались, а потом договорились о свидании. Это произошло уже на следующий день. Мы пошли в кино. Какой фильм мы смотрели? Если не ошибаюсь, один из тех безымянных и не слишком умных, с Жаном-Клодом Ван Даммом в главной роли, где все только и делают, что мордуют и дубасят друг друга. Не трудно догадаться, что фильм выбирал Алекс.

Тем не менее, пока мы наблюдали за мускулистыми, обмазанными маслом мужчинами, при помощи искусства кун-фу избивающими врагов до смерти, Алекс нежно сжимал мою руку и поглядывал мне в глаза преданным любящим взглядом. А потом, в течение всей недели (что эквивалентно семи годам в исчислении взрослых людей) мы ходили в школе, держась за руки и шептали во дворе друг другу милую и ничего не значащую чушь.

И что же случилось потом?

Вы, конечно, уже догадались. Все решила Дездемона.

Вернувшись с курорта, она, конечно, не могла даже поверить в то, что я из всех ребят отдала предпочтение Алексу Нортону. Она вынудила меня отречься от него. Она начала распространять всевозможные сплетни. Она убедительно рассказывала мне о том, что именно Алекс является самым отвратительным и порочным существом, которое когда-либо ходило по нашей планете.

— Но я знаю его лучше тебя, — попыталась возразить я, вспоминая эпизод из фильма «Дома и вдали от него», просмотренного накануне.

— Ой, я тебя умоляю, — фыркала Дездемона. — Все так говорят.

— Правда?

— Конечно.

— Ах, вот оно что…

И я смирилась. В конце концов, Дездемона считалась великим знатоком мальчишеских сердец. Местная королева. А я кто такая? Темная, дремучая Сеймор, уродина и придурок из семейки Адамс. Мне ли состязаться с нею? И так, покорившись, я бросила Алекса.

— Прости, но между нами все кончено.

Он, конечно, пытался держаться молодцом, в своем любимом стиле хип-хоп:

— Ну, ладно. Может, так будет клево. Я тоже не парюсь.

Понимаю, какой жалкой и несправедливой я выглядела тогда. Но у меня не было при себе хрустального шара гадалки, чтобы заглянуть в будущее. Я не могла и представить себе, кого бросаю. Мне казалось, что в море достаточно рыбы, и не стоит хвататься за случайно зачерпнутый сачок планктона. Тем более что с тех пор, как я стала встречаться с Алексом, я не раз замечала на себе прищуренный взгляд красавчика Саймона Эдкока. И уже через неделю после нашего разрыва, когда Саймон назначил мне свидание (что, правда, не привело ни к чему), я уверенно сказала ему «Да».

Ну и что? Я упустила кое-что в свое время, а потому решила немного наверстать. Ничего страшного, Алекс переживет. Я на него здорово запала, но потом мне ясно дали понять, что я ошиблась. Помимо всего прочего, Дездемона лишила меня и моего первого парня.

И до сих пор мне мерещится, что ее уроки не закончились. Более того, ее опекунство только-только и начинается.

Глава 15

У Джеки на кухне есть маленькая деревянная шкатулка. Она выкрашена в розовый цвет, и на ней картинка в немного смягченном дорафаэлевском стиле: среди блестящих кувшинок парят сказочные эльфы. Это такая шкатулка, которую, если раскрыть, то так и ждешь, что сейчас появится кружащаяся миниатюрная балерина и зазвучит в честь вашего дня рождения старинная мелодия «Гринсливз».

Но ничего подобного не происходит. Я говорю об этом с такой уверенностью, потому что сейчас эта шкатулка открыта и стоит на кухонном столе между мной и Джеки.

Шкатулка почти пуста. В ней лежит один-единственный сложенный вчетверо листок черной бумаги. Джеки достает его и отодвигает шкатулку в сторону, а я наливаю себе второй стакан красного вина и добавляю вина ей тоже. На то, чтобы развернуть бумажку, у нее уходит секунд десять, причем лицо ее становится серьезным, как будто она произносит про себя молитву.

Но это только начало ритуала. Как только ей становится виден порошок, белоснежный на фоне черной бумаги, она высыпает половину его на стол.

Вот дерьмо! Какого черта я это делаю?

Хотя я сейчас изо всех сил борюсь с собой, какая-то часть меня самой чувствует себя превосходно. Я вегетарианка, я всегда помню дни рождения близких мне людей. Я никогда не сглатывала во время орального секса. И уж, конечно, никогда не пробовала кокаин. То есть мне никогда никто его не предлагал.

В моем списке «Никогда и Ни За Что» в первых рядах стоят такие понятия, как прыжки с высоты на «тарзанке», клизмы, Гай Лонгхерст и, конечно, наркотики. И не только потому, что к этим веществам быстрее всего привыкаешь, в том числе и психологически, и от них развивается паранойя и учащенное сердцебиение, а также в течение семи секунд ты становишься полным идиотом.

Нет, дело даже не в этом.

Просто эту штуковину надо принимать носом.

Конечно, я не хочу сказать, что я человек исключительно высокой морали, но когда я подумаю о том, что мне придется наклоняться низко-низко, как свинье перед корытом, и внюхивать в себя вещество, до жути похожее на стиральный порошок, — нет уж, ниже этого опуститься, наверное, трудно. Но вот сейчас мое мнение слегка изменилось. То есть, если уж в песне поется, что эта штука доставит мне солнечный свет в пакетике, от солнышка я в данный момент, пожалуй, не откажусь.

А это, как убедила меня Джеки, просто способ немного забыться. И кроме того, как она решила, это поможет мне побыстрей избавиться от воспоминаний о Люке. Может быть, в этом что-то есть. То есть я хочу сказать, что уже перепробовала свои методы — и совала под голову подушку, и слушала, как Фиона исполняет караоке с микрофоном-щеткой, и наблюдала за тем, как Дездемона «помахивала» у меня перед носом своим счастьем, демонстрируя Алекса. Итак, три вида стратегии мне ни чуточки не помогли.

Если любовь — это наркотик, обещающий эйфорию и чувство завершенности, то, значит, будет только логично попробовать еще одну субстанцию с таким же эффектом, разве не так? Чтобы заполнить пустующее место.

Поэтому я тихонько сижу за столом и наблюдаю за Джеки, стараясь не выдать своего сомнения. Я ничего не говорю, пока она делит порошок на две части и выстраивает из него две тоненькие параллельные дорожки. Как знак равенства без ответа.

В Джеки есть что-то непостижимое. Одно ее присутствие действует так, что вы сами начинаете заражаться ее образом жизни. И вот вы уже почти делаете то, что без нее никогда бы не стали делать, и только успеваете спросить себя: «Зачем я так поступаю?» Но уже слишком поздно. Вы уже в процессе.

Как, например, все происходит сейчас. Она ободряюще улыбается мне и протягивает свернутую трубочкой банкноту. Я прижимаю палец к левой ноздре и придвигаюсь ближе к столу. Но тут же перед моим мысленным взором вспыхивает образ полностью опустившегося фионовского Карла тех времен, когда он нюхал кокаин.

— Прости, Джеки. Наверное, я все же не смогу.

— Что такое?

— Я знаю, что ты хочешь помочь мне справиться с моими трудностями. Но только мне кажется, что этот способ мне тоже не подойдет.

— Марта, это всего лишь дорожка кокаина. К этому снадобью привыкают не больше, чем к кофе. Это ерунда. Ты просто немного взбодришься. Черт, а я-то считала, что ты работаешь в журнале. Неужели ты хочешь сказать, что никогда раньше не пробовала?

— Никогда.

— Но этим пользуются все, даже инспектора дорожного движения.

Инспектора дорожного движения? Откуда у нее такая информация?

— Я чувствую, что мне этого не надо делать. Прости.

Джеки разочарованно смотрит на меня:

— Хорошо, хорошо. Нет, значит, нет. Оставайся хорошей девочкой.

— Прости.

Неожиданно она смягчается, и хотя расстраиваться должна я, у нее глаза тоже на мокром месте.

— Не говори глупостей, — негромко произносит она. — Тебе вовсе не нужно извиняться. Лучше пей вино.

Я так и поступаю. Наклоняюсь к стакану, который она только что налила мне, и слышу, как она с шумом, словно настоящий пылесос, втягивает в себя обе дорожки, после чего начинает, как ненормальная, мотать головой в разные стороны.

— С тобой все в порядке?

Она откидывается на спинку стула и прижимает ладонь к щеке:

— Я на вершине блаженства.

Я снова смотрю на нее. Она улыбается, и губы ее немного дрожат. И вот я думаю, наблюдая за ней: зачем ей все это нужно? Почему она, эта высоко летающая птица, так твердо решила взять меня под свое крылышко?

— У нас с тобой очень много общего, — объявила она мне, когда я впервые заявилась сюда. — Больше, чем ты можешь себе представить.

Потом мы с ней долго разговаривали. Она сказала мне, что верит в счастье. А заключается оно в том, чтобы жить только в настоящем, позабыв о прошлом и полностью игнорируя будущее. Эта философия не нова, но она так убедительно доказывает свою правоту, что я тоже начинаю верить ей.

Теперь же, глядя на нее, витающую где-то в калейдоскопах наслаждения, я снова хочу верить в то, что она в чем-то может быть права. И знает ответы на многие вопросы. Если дорога неумеренности и избытка во всем ведет во дворец мудрости, то, сомнений быть не может в том, что Джеки очень скоро станет весьма мудрой женщиной.

— И куда мы с тобой направимся? — интересуюсь я после того, как она убирает розовую шкатулку.

— Мы побываем с тобой везде, — уверяет она. — Я хочу показать тебе все.

И она выполняет свое обещание. Всю ночь мы на такси колесим по городу, перебираясь от одного бара к другому, от клуба к клубу, беспрепятственно проходя через закрытые двери и строгих швейцаров.

И везде она ведет себя, как моя наставница. Новоявленный профессор Хиггинс, отснятый на пленке «техниколор». Я постоянно наблюдаю за ней, поражаясь, как ловко она проникает туда, куда всем прочим смертным вход заказан. Как свободно она общается и со старыми знакомыми, и с теми, кого видит сегодня впервые. Это восхитительно. Я прохожу вместе с ней в эти места, и чувствую, как моя цена повышается. Со мной рядом та, о которой говорят повсюду. Девушка с самым большим списком друзей и знакомых во всем городе.

— Тебе хорошо? — успевает спросить Джеки, выкроив для меня секунду свободного времени.

— Да, — слышу я свой собственный голос. — Очень. — И это действительно так. Музыка, люди, и неброский блеск роскоши. Похоже, вся эта обстановка влияет на меня положительно.

Ночь кончается, и я начинаю понимать логику старого выражения «раскрасить город в красный цвет». Джеки сегодня удалось превратить наш серый город во что-то алое и грандиозное. И бархатные заградительные канаты, и обитые кожаными подушечками стены, прожектора, затуманенные глаза, струйки сигаретного дыма и сверкающие дорогой помадой губы, — все переливается оттенками красного, как и ее волосы.

Словно дискотека в аду, весь Лондон вспыхнул огнем.

Глава 16

И снова проматываем вперед три дня.

Мы с Сайраджем на выставке. Помните, он приглашал меня полюбоваться творчеством Магритта? Для меня это очередной шанс испытать новую стратегию и побыстрей забыть Люка. Я стою рядом с Сайраджем, моим предпоследним бывшим, и наблюдаю за тем, как он делает то, что у него получается лучше всего: пялится на прямоугольники. А картина это или экран телевизора, уже не так важно. Когда Сайрадж рассматривает картину, он таращится на нее почти в упор. Кроме того, в отличие от меня, он никогда не станет изучать маленькую беленькую табличку рядом с полотном: «Рене Магритт. Предательский образ. 1928-9. Холст, масло».

Я узнаю эту работу, да и вам она хорошо известна. На картине вроде бы изображена трубка, под которой находится надпись, уверенно сообщающая нам: «Ceci n'est pas une pipe». To есть «это не трубка».

— Тогда что же это такое? — вопрошаю я.

— Это картина, — самым серьезным тоном отвечает Сайрадж. — Смысл в том, что образ еще не является той вещью, которую он представляет. И это замечание было впервые сделано Магриттом в истории современного искусства. По крайней мере, вот в таком виде, оставляя зрителю свободу для глубокого обдумывания данного факта.

Сайрадж обожает исполнять роль знатока искусства. И, должна признать, в такие минуты он становится особенно привлекательным. Например, когда пытается помочь вам понять архетипы образов у Ротко или роль повторяющихся предметов на полотнах Уорхола. В этом ему равных не найти. Он все объяснит, все расскажет, и непонятное станет понятным. Кроме того, в его речи слышна истинная страсть. Словно в мире нет ничего более важного. Но это происходит с ним только на выставках живописи.

«Рене Магритт. Состояние человека. 1934. Холст, масло».

Да-да, это я тоже уже видела раньше. Кажется, на открытке. Здесь изображен холст на мольберте, стоящий перед окном, из окна открывается чудесный вид. Причем на картине и в окне один и тот же пейзаж, и этюд как бы перекрывает часть вида из окна.

Я посматриваю на своего экскурсовода. На этой картине игра между образом и реальностью подчеркивает то, что настоящий мир является только лишь плодом нашего воображения, порождением мозга.

Почему-то, стоя у этой картины про картину, я осознаю, что мне хочется поделиться с Сайраджем своими проблемами относительно работы.

— А ты не принимай все это слишком близко к сердцу.

— Все не так просто, как тебе кажется.

— Почему?

— Потому что мне приходится иметь дело с реальными, живыми людьми.

Он смотрит на меня озадаченно, словно не видит разницы.

«Рене Магритт, Изнасилование. 1935. Холст, масло».

Тело женщины нарисовано там, где должно быть лицо. Груди вместо глаз и половой орган вместо рта. Эта картина мне нравится больше всех. Тут сразу можно понять главный смысл. Смотришь на лицо, а видишь совсем другое. И мы все ведь такие, не только одни мужчины.

Вот я как раз именно сейчас этим и занимаюсь. Смотрю на Сайраджа, а вижу тысячу других вещей, которых здесь, может быть, и вовсе нет.

— А знаешь что, — заявляет он, отворачиваясь от картины и заглядывая мне в глаза. — Все обойдется, пройдет само собой. Так всегда бывает.

Мы заходим в бар. За чашечкой кофе по-ирландски и сигаретой, я начинаю надоедать ему своей пустой болтовней насчет Люка. Рассказываю о том, как он вел себя в баре 52, а потом еще распространяюсь про ту таинственную женщину.

— Я знаю, что сейчас ты так не думаешь, — говорит Сайрадж, — но у тебя и это пройдет. Ты проснешься в одно прекрасное утро и поймешь, что его в твоей голове больше нет. Ведь так же произошло и в отношении меня, верно?

— М-м-м… В общем, да. Хотя тут все немножко по-другому.

— Ну, спасибо, — обижается он. — Ты умеешь создать парню хорошее настроение.

— Да нет, не сердись. Я хотела сказать, что расстались мы совершенно по-другому. У нас это было обоюдное решение. Мы понимали, что все закончилось, и в этом был свой смысл.

— Я тебя понял, — кивает Сайрадж, высыпая в чашку второй пакетик сахара. — Как мудро заметила Силла Блэк, жизнь полна неожиданностей.

Мы заказываем еще по чашечке кофе, а потом на метро добираемся до его дома, чтобы остаток дня провести перед экраном телевизора. Мне, конечно, надо было бы ехать к себе. Не слишком приятно спать на узенькой софе. Но меня что-то остановило. И теперь, сидя рядом с ним и пялясь в светящийся экран с последними новостями, я начинаю понимать, что именно заставило меня вернуться сюда…

— Все относительно, — заявляет Сайрадж с таким важным видом, будто это он впервые пришел к такому выводу.

— Да. Я знаю. Но если бы сейчас началось землетрясение, я бы наплевала на него. Хотя ничего подобного тут произойти не может, верно ведь?

— Ну, я бы не стал это так категорично заявлять. Особенно если принять во внимание те изменения климата, которые происходят в последние годы.

— Разве землетрясения зависят от перемены климата?

— Наверное.

— Ну, хорошо.

Я на минуту переключаюсь на новости. «В небольшом израильском городке Кириате неизвестный палестинец-смертник взорвал себя у выхода из кафе. Пострадало двадцать человек…»

Все ясно. Я понимаю. Я просто эгоистичная пустая личность, которая раздувает свои проблемы до такой степени, что все остальное становится незначительным.

Мы продолжаем беседу, а телевизор омывает нас информацией, укутывает ею, как одеялом. И так было всегда. Но затем вечер меняется. То есть, меняется сам Сайрадж.

— А ты знаешь, что тебе сейчас нужно? — спрашивает он.

— Нет.

— Замкнуться на мне.

— Я даже слово это не выношу.

— Но это возможно.

Не знаю… Неужели один бывший любовник может вытеснить воспоминания о другом?

Мне вспомнился один совет, который я дала какой-то читательнице в этом году. Кажется, его напечатали в майском номере. Брошенная девушка пыталась искать утешения в объятиях одного из своих прежних ухажеров. «Не делай этого, — умоляла я ее тогда. — С твоей стороны это будет чудовищной ошибкой». И вот я сама теперь вознамерилась пойти по ее стопам.

Через час мы уже снова беседуем, раскуриваем косяк, и Сайрадж что-то объясняет мне насчет пустых мест, которые иногда требуется чем-то заполнять. Например, между образом и реальностью. Между работой и личной жизнью. Между любовью и сексом. Он выглядит таким серьезным, амбициозным и умным… Совсем как шестилетний ребенок, только что услышавший новое слово и пытающийся правильно произнести его. Экстр-р-ра-ор-рдинар-р-ный.

Голос Сайраджа, этот неторопливый тягучий тон человека, накурившегося марихуаны. Он как-то по-особенному влияет на окружающих, да? А Сайрадж все говорит и говорит, заглушая телевизор — там идет какой-то фильм с участием Мерил Стрип, что-то с плотом на пенящейся реке — пока у него не кончается косяк. Тогда он придвигается поближе ко мне, а я устало кладу ему голову на плечо. Я тоже обкурилась.

Мы молчим. По крайней мере, сейчас нам слова не нужны. Так здорово чувствовать, что рядом с тобой кто-то есть. Кто-то теплый и надежный.

Я еще не соображаю, что делаю. Я начинаю целовать его. Чуть позже он целует меня. Мы целуемся. Проходит несколько секунд и я, во время вспышки просветления, отталкиваюсь от него.

— Нам не надо бы этого делать.

— Чего? — спрашивает он, словно не понимает, о чем это я.

— Целоваться.

Он смотри на меня сонными глазами и, криво улыбнувшись, заявляет:

— А мы и не целуемся.

Проходит три минуты.

Сайрадж устроился сверху. Он полностью обнажился и позволил мне принять пассивную патриотичную позу на спине.

И теперь мои мысли убегают куда-то далеко за пределы стен его спальни, увешанных репродукциями Поллока.

Я размышляю о Фрейде.

Если быть более точной, то я рассуждаю о связи, на которую мне указал Сайрадж — между повторением и саморазрушением. Мы повторяемся и этим убиваем себя. Неужели все так просто?

— С тобой все в порядке? — интересуется он, делая паузу между шумными вдохами, словно проверяя, остались ли во мне еще признаки жизни.

— М-м-м… Пожалуй. Не останавливайся, — довольно убедительно мурлычу я, закидывая руки высоко за голову, теперь со стороны формой напоминая изящный бриллиант. Я закрываю глаза, и мои мысли снова отправляются путешествовать.

Да, мы действительно повторяем одни и те же ошибки, принимаем те же неудачные решения, но всегда ли это происходит преднамеренно? Неужели нам самим так интересно страдать? Неужели мы сознательно подкармливаем свою же боль?

Когда я снова открываю глаза, то вижу, что Сайрадж сильно разогнался и уже вышел на финишную прямую, на огромной скорости быстро входя и выходя из меня. И хотя человеческие существа (не считая китов) единственные, кто может заниматься сексом, находясь при этом лицом друг к другу, теперь я засомневалась в том, такое ли уж это преимущество.

Но такая скачка выводит меня из состояния задумчивости, и я забываю о Фрейде. Теперь я не могу не заметить и того, что изрядно истощена. Надо сказать, что Сайрадж является в самом прямым смысле отвратительным любовником. В обычной жизни, конечно, он намного симпатичней, особенно если принять во внимание его вечно сонные глаза и нежную улыбку.

Однако во время секса он успел превратиться в мерзкое существо. Глаза выпучены, рот стал жестоким и почему-то уменьшился в размерах, и все лицо искажено, словно он испытывает невероятную перегрузку. Трудно объяснить и то, что, пока он продвигается к конечной цели, то есть эякуляции, отчаянно вздыхая и пыхтя, он, похоже, даже не замечает под собой моего присутствия.

Часто говорят, что секс сближает людей, но сейчас Сайрадж, похоже, делает все для того, чтобы мы с ним отдалились друг от друга. Его артистический талант, который он проявлял чуть раньше, теперь сменился обывательским желанием поскорей закончить свое дело. И пока его яйца ударяются о мое тело, мне трудно определить, кем я являюсь для Сайраджа сейчас — сексуальным партнером или помощницей в акте мастурбации. Я, конечно, и сама не сильно стараюсь, чтобы развеять последнее предположение. Более того, я уверена в том, что, наверное даже бездушная кровать короля Эдуарда могла бы проявить больше сексуального воображения, чем я в данный отрезок времени.

Это не любовь.

Это не привязанность.

Это просто чистая биология, вот что это такое.

Соло-темп Сайраджа все нарастает, и через несколько секунд он начинает оглашать воздух нечленораздельными звуками и отдельными словами:

— Ух, да, фу, ах, давай, ну…

Потом он запрокидывает голову назад, как только до него доходит первая волна экстаза, после чего падает на меня, завершая свою дикую поездку на пути к расслаблению.

Как только мы восстанавливаем дыхание, то сразу начинаем «разбор полетов»:

— Наверное, нам все же не следовало этого делать, — замечаю я.

— Да, ты, кажется, права.

Он шарит рукой по тумбочке у кровати, пытаясь нащупать пачку сигарет, а я накрываю голову одеялом.

Наверное, Фрейд в чем-то все же был прав.

Глава 17

Глупая затея. Даже подумать о том, что вы сможете навсегда изгнать своих демонов из головы, — одно это уже смешно. Такое происходит, разве что только во сне.

И даже не во сне. Только не во сне. Да и как это возможно? Ну, хорошо, вы можете постепенно забыть о небольшом горе, например, пережить смерть своей собаки (милый мой Вудсуорт, я так тоскую по тебе!) или забыть о том, как Дездемона показала всему классу мою бородавку, когда мы были в бассейне (вот ведь гадина!). Но когда речь идет о чем-то очень серьезном, о том горе, которое глубоко врезается в ваш мозг, тут совсем другое дело. И чем настойчивей вы пытаетесь вычеркнуть неприятные воспоминания, тем навязчивей они пристают к вам, подобно отвергнутому любовнику. Вернее, именно таким вам представляется отвергнутый ухажер.

Ну, что касается моего отвергнутого любовника, то он чувствует себя великолепно и не думает унывать. Более того, он так весел и безмятежен, что я начинаю сомневаться, действительно ли я отвергла его. Поймите меня правильно. Я уже забываю о нем. Ну, почти что. И хотя трахаться с Сайраджем было непростительной ошибкой, все же дела у меня немного сдвинулись с мертвой точки. И та избирательная амнезия, которая приходит вместе с любовью, почти исчезла. Теперь я вижу его таким, каким он был на самом деле. Обманщиком, самовлюбленным идиотом с бегающими глазками. Тощим и бритоголовым жалким нытиком.

Но память — штука забавная. Я хочу сказать, что мы почти не помним того, как именно происходило то или иное событие в вашей жизни. То есть само событие мы, разумеется, помним, но кое-какие его подробности со временем начинают меняться в нашей голове.

Например, все то, что когда-то казалось мне весьма значительным, те самые пустые слова, которыми он разбрасывался с такой легкостью и которые я так долго хранила в своей груди, как что-то теплое и дорогое, теперь практически все выветрились и забылись. Отныне они для меня не значат решительно ничего.

Более того, все то, что я в свое время старалась не замечать, некоторые несовпадения и шероховатости, которые я пыталась сгладить, теперь являются передо мной, как знамения, которые я раньше почему-то упускала из виду. Ну, разные значимые мелочи.

Например, то, что он постоянно всех и вся поправлял.

Как он отбрасывал прочь любую идею, которая зародилась не в его голове. («Что это еще за наука такая?» — сердился он всякий раз, когда я преподносила ему новую теорию касательно презервативов.)

Или даже то, как он произносил «Ты выглядишь великолепно» всякий раз, когда я задавала ему извечный вопрос, навеянный воспоминаниями о Хепберн: «Как я выгляжу?»

Или как он отвергал новых знакомых с первого взгляда, давая им жестокую оценку и больше уж никогда при этом не изменяя своего мнения. (Сайрадж — псевдохудожник, Фиона — мисс Ханжа, Стюарт — придурковатый малый.)

Но больше всего мне запомнилось, каким он становился в окружении своих товарищей. Он даже курил по-другому: вдыхая дым, поднимал голову вверх и смотрел в потолок, затем выпускал струйку дыма через левый уголок рта, после чего принимался яростно постукивать по сигарете указательным пальцем, расположив ее строго над пепельницей (а со мной он неизменно сбивал пепел с сигареты ногтем большого пальца).

И это очень важно. Поверьте мне.

Итак, таковы мои мысли о Люке. Впрочем, ничего нового здесь нет. Но сейчас, именно сейчас, я думаю не только о нем. О том, кто сумел меня порядком удивить. Нет, это даже не Сайрадж. Это Алекс. Помните, как я себя чувствовала, когда впервые увидела его после долгого перерыва рядом с Дездемоной?

Когда я говорила, что он очень изменился, я вас не обманывала. Особенно если взять все перемены и посмотреть на него, как на цельную личность.

Он стал значительно выше.

Шире в плечах.

Лицо приобрело мужественные черты, они тоже как бы раздвинулись в ширину. Все прыщи и пятнышки бесследно исчезли. Их место заняла золотистая бархатная щетина, ровно растущая на его щеках.

Даже глаза у него стали другими. Хотя, конечно, они по-прежнему темно-карие, но теперь взгляд их тверд и решителен. Та паника, таящаяся в их глубине, которую я могла распознать десять лет назад, растворилась. У него поменялся вкус в одежде. Безразмерные штаны, мешковатые джинсы и отвратительный спортивный костюм, которые он предпочитал в школьные годы, уступили место более привлекательным нарядам. Потертые, плотно обтягивающие, джинсы и опрятный черный трикотажный джемпер. Он принадлежал к тем немногим молодым людям, которые, одеваясь по моде и со вкусом, могли запросто позволить себе сказать: «Мне наплевать, как я выгляжу», поскольку выглядят безупречно.

Но наверное, самая замечательная перемена — ту, на которую я обратила особое внимание в течение первых десяти секунд, — та, что произошла с его походкой. Трудно было даже поверить, что ему потребовались на это всего лишь девять лет, а не целая эпоха. Неуклюжая подпрыгивающая походка куда-то подевалась. Теперь, без сомнения, можно было сказать, что он успел превратиться в полноценного мужчину из плоти и крови. (И его преображение прозвучало даже в его приветственной фразе: «Ух ты, Марта, а ты почти не изменилась, все такая же!», что, правда, немного меня встревожило. Неужели с тех пор, как мы закончили школу, мы жили в разных временных отрезках?)

В течение вечера я заметила и другие перемены, не относящиеся к его телу.

Он постоянно улыбался.

Он перестал заикаться.

От него исходил приятный аромат «Хьюго Босс», а не «Инсинья».

Разговаривая со мной, он смотрел мне в глаза, а не таращился на грудь.

Он произносил такие фразы, как, например: «Жаль, что в современном мире успех в основном стал измеряться с финансовой стороны».

И он уже не говорил такой ерунды, как раньше: «Эй, Марта, чо за дела, что ты задумала, хитрюга?»

И если бы не очевидный факт, свидетельствующий о моей связи с Люком, я бы, не колеблясь, дала ему десять баллов из десяти возможных по своей системе оценки мужчин «С-Ним-Бы-Я-Трахнулась». Ну, ладно, может быть, девять целых и пять десятых. Не хватающие полбалла означают, что у Алекса имеется избыточный вес. Совсем немного, но он все же толстоват. Особенно это заметно по его лицу. Но он же шеф-повар, в конце концов. И эта полнота ему даже идет. То есть подходит к его нынешнему «я».

От него веет теплом. Это положительная личность. С ним удобно.

Так что, наверное, он все же заслуживает десяти баллов.

Но я думала не совсем так. В то время у меня еще был Люк. Тощий обманщик и жалкое существо. Сексуальный, роскошный тощий обманщик и жалкое существо. А у Алекса была Дездемона.

Она и сейчас у него есть.

У Алекса есть Дездемона. Поэтому я так и не рассуждала. Да и сейчас не могу.

Так ли уж не могу?

Нет.

И никаких замыканий на новом субъекте.

Глава 18

Мне пришло письмо по электронной почте от Вероники с пометкой «срочно» и сообщением о том, что его копия отправлена Гаю.

Марта!

Мне необходимо поговорить с тобой. Сегодня. Жду тебя в своем кабинете в 15.30.

Это очень важно.

В.

Когда она подписывает письма одной буквой «В», это всегда означает, что Вероника чем-то серьезно взволнована. Тогда мне начинает казаться, будто она боится добавить к своей подписи «ероника», потому что тогда это бы звучало чересчур человечно. Резонно. Я даже уверена, что это маленькое «V» скорее представляет собой жест победителя из двух пальцев, нежели относится к ее имени.

Так или иначе, но я уже нахожусь у ее кабинета. Причем явилась даже на пять минут раньше назначенного срока.

Я зависаю перед дверью, как мужчина возле магазина дамского белья, слабо представляющий себе, что может его ждать там, внутри.

— Войди, — повелевает Вероника хорошо поставленным учительским голосом.

В кабинете меня ожидают двое. Первая — строгая учительница. Она смотрит прямо на меня, и выражение ее лица заставляет меня принять весь недовольный вид этого угловатого существа. Второй — это Гай, но он сейчас сам выглядит не совсем уверенно, и его бегающие глаза рассматривают то ли пол, то ли колени.

Вероника повелительно поднимает руку, и это жест говорит мне о том, что мне разрешено присесть. Сама она устраивается на другом конце стола. Мне кажется, что до меня только что дошли лучи звезды Смерти.

Я едва заметно улыбаюсь в знак примирения, но эта уловка не производит на Веронику никакого впечатления.

— Ты знаешь, зачем находишься здесь? — спрашивает Вероника, и это предложение имеет такой абстрактный смысл, что поначалу мне кажется, будто она ставит под сомнение само существование человечества. Однако это не так.

— М-м-м… Нет.

— Ну, что ж, давай сразу поговорим по существу, Марта. Я немного обеспокоена… — Она откидывается на спинку кресла, щурится и поджимает губы. — Я обеспокоена твоей работой в последнее время. Ну а если быть точнее, то твои советы стали какими-то шизофреническими.

Ах, вот почему я здесь оказалась!

Гай, который до сих пор не произнес ни слова, скрещивает ноги и впервые смотрит мне в глаза.

— Ну, э-э-э… Я не знаю. В самом деле?

Вероника хмурит лоб и подается вперед, чтобы поближе изучить меня. Чувствуя нарастающее напряжение, Гай начинает собирать со своей рубашки невидимые пушинки.

— В майском номере ты заявила некой брошенной мисс из Чешира, что когда дело доходит до измены, то единственное отличие между мужчинами и женщинами заключается в том, что мужчину легче в этом изобличить. В последнем номере ты выдала кое-что еще более немыслимое. Я цитирую: «Женщины верны по своей природе. Они верны своим друзьям, работе и своим партнерам. И если битва между полами продолжает существовать, то она ведется между верностью и ее противоположностью». И это, должна заметить, далеко не единственное твое противоречие.

Защищайся, Марта! Не сдавайся так просто. Покажи им, из чего ты сделана.

— Но если дело бы заключалось только в твоих противоречиях, я бы так не волновалась. Тут все гораздо серьезней. Получается, что советы, которые ты даешь читательницам, становятся, как бы это лучше выразиться… нереальными. — Она замолкает, чтобы насладиться моей растерянностью.

И тут я чувствую, что мои щеки краснеют от праведного гнева. Теперь я понимаю, что единственным моим преступлением становится тот факт, что я слишком хорошо следую стилю журнала. «Глосс» не пишет о правде. Напротив, он диаметрально противоположен ей. В конце концов, правду невозможно продавать по цене в три с половиной фунта ежемесячно. Ну и, разумеется, вряд ли кто-то поверит, что правда восторжествует над великими рекламодателями.

Нет. «Глосс» не имеет ничего общего с правдой. Он торгует красивыми небылицами, в которые нам всем хочется верить. Он является чем-то вроде пособия для обманщиков и учит, как можно и нужно ловко обманывать других. Касается ли это фальшивого оргазма, искусственного цвета волос или чего-то другого, принцип остается неизменным: реальность отвратительна, утомительна и нуждается в переделке.

Может быть, «Глосс» даже не столько посвящен подделкам, как сам же и является таковой подделкой. То есть, например, раздел гороскопа сочиняет вымышленная личность (неужели Гай не мог подыскать какое-нибудь более приземленное имя и фамилию, нежели «Астра Хоровиц»?).

И тут до меня начинает доходить. Может быть, дело не в том, что я сражаюсь с правдой, а попросту разучилась сочинять небылицы?

— Мое мнение таково, Марта, что нам необходимо что-то срочно предпринять. Каждый месяц нам приходится выдерживать появление нового журнала-конкурента, мать его… И это значительно снижает нашу популярность. Нам нужно, чтобы все снова стало безупречным, как… — «Как твоя задница», — почему-то проносится у меня в голове. — …сто чертей. Я наняла тебя на работу в первую очередь потому, что ты имела четкий и непоколебимый взгляд на любовные отношения. Ты стопроцентно верила в свои суждения, советы и рекомендации. Они даже не были в прямом смысле слова суждениями, а получались у тебя как нечто само собой разумеющееся. Но теперь ты, грубо говоря, получаешься нам не к месту.

— И что же ты предлагаешь? — поинтересовалась я.

— Я говорю о том и прошу тебя, Марта, милая, пойми меня правильно, но для меня Марта Сеймор не является личностью. Вернее, не только личностью. В контексте нашего журнала, а сейчас я не вижу никакого другого контекста, Марта Сеймор является брендом. Ты следишь за ходом моей мысли?

— Да не совсем. Конечно, я не говорю это вслух, а тишь утвердительно киваю.

— И, как все бренды, бренд «Марта» должен иметь постоянные, гармоничные и легко узнаваемые качества бренда. — В этот момент начинает звонить телефон. Вероника снимает трубку: — Ага. Ага. Поняла. Хорошо. Конечно, никто не будет ее спрашивать о весе. Да, десять минут будет в самый раз. М-м-м… О'кей. До завтра. — Она швыряет трубку. — Чертовы знаменитости. Так, на чем я остановилась?

— Ты говорила про бренд Марта, — тут же спешит на помощь Гай.

— Ну, да, все верно. Понимаешь, задача любого бренда дать людям знать, что именно он обозначает. Подумай об Армани, и сразу на ум приходит классицизм, стоящий вне времени, подумаешь о Готье, и тут же представляется изысканная непочтительность, Донна Каран ассоциируется у нас с современным урбанизированным шиком, Томми Хилфайгер неотделим от Американской Мечты. Ну, хорошо, эти люди — законодатели моды, но те же принципы относятся к любому бренду. За ним всегда стоит какой-то идеал. Ну а теперь что касается Марты Сеймор: что вам сразу приходит в голову, когда вы слышите это имя?

Мы с Гаем дружно храним молчание, полагая, что данный вопрос — чисто риторический.

— Ну, если быть честной до конца, то наши читатели не знают, что и подумать, — продолжает Вероника. — Создается впечатление, что ты ведешь какой-то бой. Сегодня ты феминистка, всенародно сжигающая бюстгальтеры, а завтра неожиданно превращаешься в почтенную мать семейства.

Из горла Гая раздается какое-то сдавленное попискивание, похожее на едва сдерживаемый смех. Мое лицо снова становится пунцовым причем скорее от злости, нежели от смущения.

— Как бы там ни было, я предлагаю следующую сделку, — говорит Вероника. — Как я уже настаивала две недели назад, нам надо полностью перестроить весь журнал, на что у нас имеется всего три месяца. И если к тому времени я не увижу заметного улучшения, у меня не останется иного выбора, как уволить некоторых работников журнала. Начиная с тебя.

Начиная с тебя. Слова доходят до моего сознания с такой силой, будто кто-то прокричал мне их в огромной и совершенно пустой долине.

— Что… что ты имеешь в виду? — Мой голос звучит так, что представляет собой нечто среднее между хриплым воем Мэйси Грей и Мардж Симпсон.

— Послушай, Марта. Я надеюсь, ты знаешь, в чем заключается смысл издания потребительского журнала не меньше меня. Если наши продажи будут так же стремительно падать в течение года, то к декабрю дело дойдет до того, что всем нам придется работать на журнал «Вышиваем крестиком». — Губы Вероника сложила в такой тугой «бантик», что кажется удивительным, как ей удается произносить слова почти не разжимая губ. — Короче, я хочу сказать, что, если тебе не удастся вернуть состояние страницы шестьдесят девять к прежнему качеству, на ней будет размещаться совершенно другой материал.

— Какой же? — слабым голосом интересуюсь я.

— Ну, мы с Гаем уже совместно обдумывали этот вопрос — («Вы наверняка не только это совершали совместно», — снова проносится у меня в голове) — и у нас появились весьма интересные предложения. — Ее лицо искажает гримаса чокнутого энтузиаста. — Рубрику можно будет назвать, например, «Секс-материалы» с подзаголовком: «Как заставить своего мужчину быть в форме всю ночь». Фантастично, правда?

Я так понимаю, что это тоже очередной риторический вопрос.

Гай выпрямляется на стуле и, не мигая, смотрит на меня, демонстрируя свое до неприличия красивое лицо:

— Все очень просто, — заявляет он с таким видом, будто ему когда-нибудь приходилось сталкиваться с чем-то очень сложным. — Это будут советы реальных людей, занимающихся реальным сексом. Ну, что-то вроде «читатель — читателю». И мы можем потом пойти еще дальше. Копнуть в эту тему поглубже. Например, давать советы, как лучше и интересней дрочить или как нужно заниматься сексом под душем… — Он снова скрещивает ноги, явно заведенный своей речью. — Или расскажем о технике глубокого заглатывания, или объясним, как нужно…

— Погоди-ка. Ты что же, хочешь научить женщин, как лучше задохнуться?

— Нет, Марта, как раз, наоборот. Если мы напечатаем такую статью, то читательница узнает, как ей при этом не задохнуться.

— Понятно. Так кто утверждал, что феминизм изжил себя?

И тут снова вступает Вероника:

— Марта, ну, перестань, это только теоретические варианты будущих статей.

— Все ясно, — выпаливаю я. — Да это же просто… просто… — Однако вес их объединенного взгляда имеет свое воздействие на меня, и я сдаюсь. — Э-э-э… ничего.

Гай смотрит на Веронику, таким образом, снова передавая ей эстафетную палочку.

— Послушай, Марта, — командным тоном начинает та, — вот мое последнее слово. Либо ты сумеешь справиться со своей задачей, либо нет. Если у тебя все получится — что ж, замечательно. Ты остаешься на своем месте и продолжаешь заниматься своей работой, а «Секс-материалы» мы на время отложим.

— А если у меня ничего не получится?

— Что ж, в этом случае тебе будет предоставлен выбор. Либо ты уходишь из «Глосса» навсегда, либо мы снова начнем пользоваться твоими услугами, как внештатного консультанта и заказывать тебе время от времени статьи. Вот поэтому мы обязаны тебя предупредить об этом заранее, за три месяца.

Мне хочется разреветься. Я знаю, что это звучит унизительно, но я действительно чувствую себя сейчас жалкой и растоптанной, и мне становится на все наплевать. Дело в том, что ведь я и сама понимаю, что у меня сейчас не лучшее время, и, наверное, не все так гладко получается, но я очень люблю свою работу. И это на самом деле так. Я зарабатываю хорошие деньги, и при этом у меня возникает такое чувство, что я помогаю людям выпутаться из сложных ситуаций и решить их проблемы.

Эта работа удовлетворяет меня полностью.

Я всегда мечтала о том, чтобы мне доверяли. Нет, даже не совсем так. Мне хотелось добиться признания. Наверное, этого желает любой человек. Но у меня это желание развито слишком уж хорошо. Мне это жизненно необходимо, это не просто прихоть. Я хочу, чтобы меня знали за то, что я делаю нечто очень хорошее и могу предложить нечто ценное. Даже если это самый обыкновенный совет. И это не потому, что меня никто не любил или в чем-то отказывал. Мне всегда казалось, что я разбираюсь в людях.

Моя нынешняя роль открыла для меня целый мир. Тот самый, где сила гравитации притягивает ко мне все, словно я являюсь его центром. И вот теперь, похоже, у меня этот мир отбирают.

— Ну, и как же ты узнаешь, удалось ли мне вернуть все на прежние места? — спрашиваю я Веронику, хотя глаза у меня сейчас уставлены в пустоту.

— Это будем решать я и Гай. Если мы поймем, что ты обеспечиваешь читателей гармоничными, реалистичными и сексуальными советами — ты остаешься с нами. Если нет, то мы раскланиваемся.

Значит, так тому и быть. И никаких тебе подушек для смягчения удара. Или конфетки, чтобы подсластить горечь поражения. У Вероники всегда так: только кнут и никакого пряника.

— Ну, хорошо. Я все поняла, — мямлю я и поднимаюсь, чтобы выйти из кабинета.

И когда я уже нахожусь на половине пути к двери, она решает, что нужно добавить еще кое-что. Она говорит, и я ощущаю, что ее голос стал гораздо мягче:

— Пожалуйста, Марта, не воспринимай все то, что было сказано здесь, на свой личный счет. Это бизнес, и ничего более. Только бизнес.

Глава 19

На следующий день.

— Привет, Марта, это я.

У Дездемоны всегда так: она ведет себя так, словно является единственной «я» во всем мире. Или, по крайней мере, она — моя знакомая, а больше у меня нет ни подруг, ни знакомых. Но в любом случае этот чуть измененный голос я смогу распознать всегда и везде.

— А, это ты, Дез. Как дела, прелестница? — Когда мы учились в школе, то частенько в разговор вкрапляли словечки из Шекспира. Конечно, это всего лишь детство, на уровне шестого класса, и мне давно пора бы немного повзрослеть.

— Если в двух словах, Марта: просто фантастика и даже еще лучше.

Я сникаю. Простите меня, но я не могу вспомнить ни одного случая, когда радость Дездемоны не отражалась на моем самочувствии наихудшим образом.

— Что же произошло?

— Ну, это не телефонный разговор. Давай вместе пообедаем. Мне просто не терпится посмотреть на тебя и увидеть выражение твоего лица после того, как я тебе все расскажу.

— М-м-м… Ну, хорошо. Где?

— Что ты скажешь насчет Галгери? Алекс сегодня работает, и я уверена, что ему будет приятно повидаться с тобой.

— Договорились. Когда? — Голос мой звучит сдержанно, слова подбираются на удивление банальные.

Разговор закончен. Я вешаю трубку и тут же закуриваю сигарету, делая глубокую затяжку. За аркой церковного окна все кажется светлым и зеленым. В живой изгороди, среди ветвей, запуталась птичка. Я стою у окна и, глубоко вдыхая сигаретный дым, просто наблюдаю за ней. Она тщетно хлопает крыльями примерно с полминуты, в движениях заметна паника. Но вот она, наконец, освобождается и, вспорхнув, исчезает в небе над Лондоном.

Через два часа.

Когда я приезжаю в Галгери, здесь уже царит привычный приглушенный шум: обедают бизнесмены и освежаются любители выпить среди бела дня. Дездемона уже тут, она устроилась за столиком в центре зала. И хотя самого Алекса еще не видно, я чувствую, что он тоже где-то поблизости, за дальней стеной.

Я иду к Дездемоне, одновременно уступая дорогу спешащим официантам, и воздух в зале почему-то становится плотным и каким-то тяжелым. Я повсюду вижу свои отражения — на стене впереди, по бокам, на двери, ведущей в кухню, когда она открывается. И хотя сейчас к Дездемоне направляется примерно полтора десятка Март Сеймор, я на секунду теряю ориентацию и сама не могу сказать, которая из них — настоящая. Я понимаю, что совершаю непоправимую ошибку, и мне надо было бы найти любую причину, чтобы отказаться и не приходить сюда.

Если внутренне в чем-то Дездемона и не совершенна, то про внешность этого никак не скажешь. Она что-то сотворила со своими волосами — придумала челочку и «хвостики». Когда я подхожу ближе, она откладывает в сторону меню и приветствует меня улыбкой. Это я просто так сказала «улыбкой»: на самом деле она просто пожирает меня глазами.

Дездемона ведет себя исключительно спокойно, сидит, сложив руки на коленях. Она надежно сдерживает себя, как гепард, приготовившийся к броску.

Мы заказываем две порции супа.

— Это рецепт Алекса, — сообщает она, а потом начинает распинаться о том, что скоро он сам, возможно, пойдет на повышение. Она явно к чему-то клонит, выдерживая что-то главное при себе, готовясь нанести мне смертельный удар.

Подходит официантка с двумя тарелками супа и, удаляясь, понимающе дотрагивается до плеча Дездемоны.

Когда она исчезает из виду, Дез глубоко вдыхает. Для пущего эффекта.

— Я и Алекс… — Она впивается в меня взглядом, получая огромное наслаждение от моего вида. Выражение моего лица в это время меняется от вынужденно-спокойного до панического, что я тщетно пытаюсь скрыть. Дездемона склоняет голову набок и решает выдать мне новость более формально:

— Алекс и я…

Господи, я уже понимаю, что сейчас произойдет. Мне это уже снилось в кошмарном сне, совсем недавно, да еще и неоднократно. Но сейчас все случится в реальной жизни.

— Решили…

Ну, давай, добивай уж, чего там…

— Связать себя узами брака. Мы поженимся, — подтверждает она мои опасения и закуривает сигарету.

Вот оно, свершилось. Дездемона откидывается на спинку стула и начинает мурлыкать, словно кошка, обожравшаяся сметаны, и весь ее вид источает сладкий яд.

— Мы поклялись провести всю оставшуюся жизнь вместе, — поясняет она, как будто я только что прибыла сюда с планеты старых дев Зуг. — Ты можешь в это поверить?

— Нет, не могу. Боже мой! Это… м-м-м… удивительно.

— Смотри! — выпаливает она и выбрасывает вперед левую руку с той скоростью, с которой салютовали еще приверженцы Третьего Рейха. — Правда, фантастика?

Я рассматриваю ее пальцы, пританцовывающие в двух сантиметров от моего супа. Да, кольцо, и впрямь, восхитительное. Оно настолько роскошное, что даже не похоже на кольцо. Просто лазерное шоу в Лас-Вегасе. Обломок радужного камня с неизвестной планеты. Я даже вынуждена прищуриться, так сверкает ее исключительное и очень дорогое кольцо.

— Да. Фантастика.

Хотя мы потеряли связь на целых семь лет, мне кажется, я все время ожидала, что произойдет нечто подобное. Так было всегда, еще со школьной скамьи, если спор заходил о том, кто окажется победителем и выиграет джек-пот. Нет, Алекс не считался завидным парнем, по крайней мере, по мнению Дездемоны. Напротив, тогда он казался чем-то вроде утешительного приза: деревянной ложки или галош.

Но так считалось, конечно, когда Алекс был моим. Как случалось и со всем другим, чем обладала я и чего не досталось Дездемоне — Алекс очень скоро потерял всякую ценность.

— Марта, да как же ты могла? — театрально скривилась Дездемона, когда я рассказала ей о наших любовных играх, длившихся пять секунд. В общем, только от нее зависело то, что наш роман, так же, как и наши сексуальные отношения, закончились, практически не успев и начаться как следует.

Нет, это не совсем честно. Моей вины было не меньше, чем ее. Я была слишком слаба, на грани состояния жалкого безвольного существа. Что мне стоило тогда сказать ей: «А мне плевать, что ты об этом думаешь» и остаться с Алексом. Но откуда же мне было знать, что этот неуклюжий шестнадцатилетний парнишка, лишивший меня невинности, вдруг превратится в талантливого шеф-повара и будет выглядеть так, что у всех слюнки потекут от зависти, и будет котироваться, по меньшей мере, как пятизвездочный отель.

Ах ты, Боже мой! Легок на помине. Итак, Алекс неторопливой подходкой приближается ко мне и пристраивает свой роскошный зад за нашим столиком.

— У меня нашлось для вас целых пять минут, — тут же информирует он нас.

— Малыш, да они тебя просто эксплуатируют! — Дездемона наклоняется к нему и демонстративно чмокает его куда-то возле правого уха. Неожиданно весь ресторан куда-то исчезает. Мы остаемся одни, и это может происходить где угодно.

В пустыне Сахаре. На Северном полюсе. На Луне.

Что такое творится со мной?

Почему я просто не могу порадоваться за нее?

И что это за непонятное ощущение поселилось у меня где-то в животе?

— Как я понял, ты уже все знаешь?

— Да. Это просто удивительно. Я очень рада за вас. За обоих. Вы, наверное, сейчас такие счастливые.

Лицо Дездемоны приближается ко мне крупным планом, чтобы окончательно меня прикончить:

— Марта, тебе надо было это видеть! За всю свою жизнь я не видела ничего романтичнее. Все произошло здесь, вот за этим столиком. Он опустился на одно колено, и нам играл струнный квартет. Это было так восхитительно!

— Да уж. Наверное. Это было фан-тас-тично.

Как я себя сейчас чувствую? Стараюсь ли сдерживаться? Да не очень. Когда слова застревают у меня в горле, я ограничиваюсь одним только «фантастично», пряча свои ощущения за повторением одного и того же слова. Наверное, у меня не очень хорошо это получается, да?

— Он самый лучший. Он был неповторим.

— Ну, не надо, — замечает Алекс, — я бы не стал так категорично утверждать это. — И он смущенно улыбается мне.

— А я настаиваю, — утвердительно кивает Дездемона. — И вообще, Марта, я подумала, что ты должна была узнать об этом первой.

— Это большая честь для меня.

— И хотя мы еще не определили четкую дату, я все равно прошу тебя быть на свадьбе подружкой невесты.

Я не знаю, что и сказать.

— Я не знаю, что и сказать, — наконец, озвучиваю я свою мысль.

— Ну, конечно, «да», глупышка.

Я благополучно побеждаю желание первобытной женщины вцепиться ей в волосы и окунуть ее морду в миску с горячим яблочно-луковым супом (во всяком случае, именно так заканчивался мой сон).

— Ну, значит, «да», — выдаю я тихий стон. — С удовольствием.

Глава 20

Замужество, женитьба, бракосочетание…

Эти слова кажутся очень важными, да? Такие многозначительные, что просто пригибают нас к земле. При этом они начисто лишены секса, но зато частенько зависают над нами. Они такие звучные и серьезные, такие слова могут произносить только взрослые люди. А «бракосочетание» или просто «брак» даже вызывает опасение, страх, и тогда начинаешь осознавать всю ответственность за то, что делаешь…

Поймите меня правильно. Я верю в клятвы и обязательства перед другим человеком. Я верю в то, что можно оставаться верным ему всю жизнь. И вы это знаете сами. Вот почему мне становится немного не по себе. Наверное, при этом кажется, что все другие отношения становятся как бы недействительными, исключенными из правил верности и преданности.

И вообще, все это просто смешно, конечно. В то время, как процент разводов подбирается к количеству свежеиспеченных браков, когда обручальные кольца мужчины используют для того, чтобы открывать пивные бутылки, а женщины — чтобы снимать себе парней, и когда слово «супружество» ассоциируется в лучшем случае с «пружиной» в каком-нибудь сложном техническом приспособлении.

Разумеется, бракосочетание может быть гениальным изобретением. Но, как заметил Билли Коннолли, «аптечка» для велосипедов заслуживает не меньшего внимания. А вообще-то, меня не столько отталкивает понятие «супружество», сколько сама свадьба. Великий, торжественный день! Тьфу! Да еще все это немодное зрелище обязательно записывается на портативную видеокамеру: глупейшие головные уборы, скомканные речи и еще попытка имитировать церковное венчание. Чего стоит одно только торжественное обещание жениха: Я, мистер Впервые-в-жизни-надевший-костюм, беру тебя, Огромная-и-пышная-ромовая-баба, чтобы ты стала навечно моей занозой в заднице и головной болью… Кошмар какой-то!

Да-да, я понимаю, что совсем не обязательно все должно проходить именно так. Как любит напоминать мне Фиона, выйти замуж ты можешь где угодно и как угодно: с элементами иронии (например, в костюме Элвиса в Часовне Любви), бесстыдства (например, на Багамах, на нудистском пляже) или даже самоубийства (например, прыгая на «тарзанке» с Триумфальной Арки»).

Но вот цепочка моих мыслей постепенно движется к своему неизбежному завершению, и я спрашиваю себя: а в чем тут смысл? То есть, если главная цель — объявить всему внешнему миру о том, что вы любите друг друга, тогда, действительно, почему бы не дать миру того, чего он так желает — настоящей комедии, включая нелепые шляпы и неуклюжие речи. И если я когда-нибудь решусь на нечто подобное (я ведь не исключаю такой возможности), то это будет либо все — либо ничего. То есть свадьба со всеми ее атрибутами: маршем Мендельсона, симпатичными подружками невесты и немыслимая гулянка на полную катушку до изнеможения.

Да, я представляю себе, что вы думаете сейчас. Я для вас стала раскрытой книгой. Может быть, так оно и есть. Но я очень взволнована. А вы бы не были обеспокоены? Ваша старинная подруга выходит замуж за вашего первого парня. Ну, даже дело и не в этом. Тут все сложнее: ваша старинная подруга лишает вас шансов наладить отношения с вашим бывшим парнем. Она хвастается им, в буквальном смысле слова помахивая своим счастьем перед вашим носом, как радостная девица из группы поддержки воздушным шариком во время спортивного состязания, а потом, дождавшись того момента, когда у вас наступают самые трудные времена во всей жизни, просит вас выступить на ее свадьбе в роли подружки — мать ее! — невесты.

Боже мой! Ну, и что бы стало с вами после всего этого?

Вот отрывок из старого разговора между мной и Люком:

Я: Ты женился бы на мне?

Люк: Ты просишь меня жениться на тебе?

Я: Нет, я же сказала «бы».

Люк: И что это значит, твое «бы»?

Я: Не знаю. Наверное, я хотела сказать: «Смог бы ты на мне жениться?» То есть можешь ли ты представить себе свою свадьбу, и присутствую ли я там. Ты можешь представить это?

Люк (после недолгого молчания): Я не представлял себе, что я женюсь.

Я: Ну, попробуй сейчас.

Люк (закрывая глаза): М-м-м…

Я: Что значит «м-м-м»?

Люк: М-м-м… ты там не присутствуешь.

Я: Что? И с кем же ты там?

Люк: Э-э-э… ни с кем.

Я: То есть как это — ни с кем?!

Люк: То есть там, на мысленной картинке моей свадьбы никого нет.

Я: Ты что же, женишься сам на себе?

Люк: Да, похоже на то.

Очень старая беседа между мной и Сайраджем:

Сайрадж (затягиваясь только что забитым косяком): Мой отец верит в брак по расчету.

Я: Поэтому ты с ним не разговариваешь?

Сайрадж: Я бы сказал, что и из-за этого тоже.

Я (после короткой паузы): Но так, наверное, удобней. В чем-то, по крайней мере.

Сайрадж (закашлявшись от глубокой затяжки марихуаной): Что?

Я: Ну, когда все тщательно продумано.

Сайрадж: Ты так считаешь?

Я: Ну, так честней, верно?

Сайрадж: Что ты имеешь в виду?

Я: Ну, огромное количество браков, которые заключаются, якобы, не по расчету, на самом деле таковыми все же являются. Они даже не слишком естественные. То есть неизвестно, сколько браков рождается из настоящей любви. Всегда ведь существуют какие-то внешние факторы, верно? Например, нежелательная беременность или что-нибудь другое. А сколько людей женятся только потому, что считают себя обязанными сделать это. Или из-за того, что у кого-то имеются деньги, или потому, что уже долго живут вместе, или хотя бы по той причине, что у них одинаковый цвет кожи.

Сайрадж (истерически захохотав): Это смешно. Никогда такого не видел.

Я: Что? Чего ты не видел?

Сайрадж (тыкая косяком в сторону телевизора): Этот рекламный ролик. Ну, там где кошка танцует в ночном клубе.

Я: А, понятно.

И уж совсем старый разговор между мной и мамой:

Мама: Это произошло в пабе.

Я: И как же он сделал тебе предложение: опускался на одно колено, да?

Мама: Ничего подобного.

Я: А как же?

Мама: Ну, кажется, мы с ним просто разговаривали. Мы оба согласились с тем, что любим друг друга и, похоже, нам следует провести оставшуюся жизнь вместе.

Я: И ты узнала об этом через шесть месяцев?

Мама: Ну, если говорить честно, мы это знали уже через шесть недель.

Я: То, что хотите пожениться?

Мама: То, что мы хотим быть вместе.

Я: Это одно и то же.

Мама: Да, наверное. В общем, мы просто беседовали в пабе о… о будущем. О том, что мы будем жить вместе и купим дом.

Я: И он сделал тебе предложение?

Мама: Ну, не так торжественно. Он просто сказал, что нам так будет легче.

Я: Легче?

Мама: Ну, сейчас все по-другому, а раньше брак значил многое. В 1972 году неженатой паре было практически невозможно получить ссуду для покупки дома. Или что-то вроде этого.

Я: Значит, вы поженились, чтобы получить эту ссуду?

Мама (помолчав и уставившись в окно): Ну, да. Наверное, так оно и было.

Глава 21

В одном из журналов, которыми завален столик Джеки, ее официально признают самой трудолюбивой женщиной в клубном бизнесе. В действительности это означает лишь то, что она делает важные телефонные звонки дважды в день, а в пятницу вечером без опозданий появляется в клубе, имея при себе целую охапку бесплатных билетов-приглашений на различные мероприятия с выпивкой.

Остальное время Джеки распределяется между случайным сексом, нерегулярным приемом наркотиков и такими же бессистемными беседами. Все у нее происходит хаотично. Ну, конечно, иногда приходится приглашать в клуб какого-то определенного ди-джея или давать интервью, но самая трудная работа, связанная с клубной жизнью, так сказать, «логистика», оставляется Приверженцам Доллара, дружелюбной коалиции пестрой молодежи, которая вьется вокруг Джеки, как пчелиная семья вокруг своей матки. Впрочем, судя по ее намерениям и цели, в каком-то смысле, так оно и есть.

Но к своему появлению в клубе Джеки готовится с особым шиком. Это зрелище яркое и впечатляющее.

Вы только посмотрите на нее.

Она собирается отправиться на важную вечеринку. Джеки появляется из душевой, закутанная в кокон полотенца, словно куколка гусеницы, и в течение десяти минут старается превратить себя в самую красивую бабочку. Как же ей это удается? У меня на сборы уходит несколько часов в прямом смысле. Причем без зоркого глаза Фионы, контролирующей меня со стороны, эта задача становится почти невыполнимой.

Итак, пока заказанное Джеки черное такси, негромко урча, терпеливо ожидает нас внизу, меня вдруг одолевает неуверенность: а так ли я одета к выходу в свет?

— Как я выгляжу?

Джеки отступает на шаг, чтобы охватить взглядом мою усыпанную звездами тунику.

— Супер, — подытоживает она, и у меня сразу повышается настроение. — Они там все упадут.

К счастью, для «Доллар Диско» перемудрить с прикидом просто невозможно. Как я вскоре выяснила, вы можете появиться там в лиловом цилиндре, пушистом боа из страусовых перьев, блейзере всех цветов радуги и темно-красном трико до колен, и при этом превосходно себя чувствовать.

Но разумеется, не все там расфуфырены, как павлины. Попадаются и классические костюмы, разбавляя весь этот блеск и мишуру. А какие тут мужчины! Они великолепны. Большинство из них смотрится настолько эффектно, что они просто не могут не нравиться другим мужчинам. Надеюсь, вы поняли меня правильно.

Джеки ведет меня сквозь плотную толпу на первом этаже, при этом ее свободная рука поднимается как перископ подводной лодки над морем раскачивающихся голов, когда она узнает кого-нибудь в этой гуще народа. Здесь яблоку негде упасть. Все цвета либо искажены, либо усилены действием специальных ультрафиолетовых ламп.

— У-а-а-а-а-у-у-у!!!

Зал взрывается, когда невидимый ди-джей ставит новую композицию: ритмичные пульсирующие басы сотрясают пол и буквально пронизывают все мое тело.

Джеки оборачивается, чтобы сказать мне что-то, но из-за музыки я ее совершенно не слышу. Я улыбаюсь, киваю и мне кажется, что я угадала с ответом. Некоторое время, пока Джеки наугад хватает с подносов бокалы с выпивкой, мы болтаемся без дела, а потом она уводит меня наверх, за бархатные канаты, в комнату для особо важных гостей.

В отличие от кишащей прыгающими телами дискотеки, чрево этого помещения относительно спокойно. Музыка здесь более мелодичная, а присутствующие расположились в стоящих в ряд, обтянутых темно-красным плюшем, кабинках-нишах. Когда появляется Джеки, все головы одновременно поворачиваются в ее сторону.

Это (по уверениям Джеки) и есть то самое место, которое стоит посещать в Лондоне в пятницу вечером. Здесь тусуются инициаторы и зачинатели клубного бизнеса, хотя именно сейчас они далеки от каких бы то ни было инициатив и зачатий.

Джеки не терпится представить меня как можно большему количеству гостей, особенно мужчинам. Первым в ее списке оказывается Эдди Томкинс, Глава «Лардж Рекордингз», щеголяющий в бандане. Да, именно так. На самых вершинах нового высшего общества так принято: мужчины среднего возраста с брюшком носят припанкованные футболки и банданы времен восьмидесятых.

Мы внедряемся в стадо крашеных блондинок, взявших Эдди в плотное кольцо.

— Возможно, Марта поможет тебе, — заявляет Джеки. — Она специалист по любовным отношениям. Доктор высших чувств.

Эдди скрещивает пальцы и шутливо пытается отогнать меня, словно злого духа. Оказывается, он только что расстался с агентом ди-джея, с которой встречался около двух лет.

— Это было ужасно аморально, но теперь я снова в полном порядке, — сообщает он игриво, в стиле Сида Джеймса, и подталкивает меня локтем. Потом речь заходит о новых «яблоках» для дисков и планах на будущее. Слыша его бормотание, я почти впадаю в кому. Я думаю, вы получили бы большее удовольствие, общаясь с единой справочной железнодорожных вокзалов. Джеки, словно прочтя мои мысли, спешит увести меня:

— Послушай, Джеки, это здорово, что ты мне тут все показываешь и со всеми знакомишь, но только не надо стараться пристроить меня, — говорю я, когда мы с ней подходим к бару.

— Неужели ты хочешь сказать, что не мечтаешь познакомиться вон с этим, — и она кивком указывает в сторону внешне ничем не примечательного мужчины с коротким «ежиком» и в футболке с ярким слоганом «Одёжа для выпендрёжа».

— А кто это?

— Видишь ли, Марта, это Байрон Хардкисс, тот самый Чудо-Мальчик, которого «Миксмаг» назвал ди-джеем года…

— А, ну тогда конечно. Хорошо.

Мы берем по бокалу и неторопливой походкой приближаемся к Чудо-Мальчику. Джеки представляет меня, а ди-джей придирчиво осматривает меня с головы до ног, словно оценивает товар, выставленный в витрине. Он говорит очень быстро, так говорят только обнюхавшиеся кокаином люди, и наша беседа заканчивается, так и не успев по-настоящему начаться. Но это, правда, не слишком меня расстраивает, поскольку я так и не поняла из его монолога ни единого слова.

— Ну, ничего, поговорим позже, — обещает ему Джеки после того, как он успел сообщить ей о том, что ему удалось перейти с тяжелого европейского прогрессивного стиля на оживающий ныне в Нью-Йорке примитивный уличный.

— Куда же вы?..

— Припудрить носики.

И мы их припудриваем. Вернее, этим занимается Джеки.

Вернувшись в толпу, я выбираю свой «наркотик», которому обязана благодаря любезности Хосе Куэрво.

Вот это должно быстро вернуть меня к жизни. Я почти сразу же ощущаю, как тепло текилы проникает в мою грудь. Проходит еще несколько секунд, и мне по-настоящему хорошо. «Забудь о Люке, — твержу я себе. — Забудь о Дездемоне. Забудь об Алексе. Они для тебя никто. Сегодня вечером их просто не существует. Жизнь так коротка. Наслаждайся! Танцевальный зал ждет тебя, предлагая бессловесное удовольствие и нетронутый потенциал счастья».

Когда я училась в университете, в некоторых городских барах устраивались комедийные представления, но я никогда их не посещала. Вы не поверите, но я смеялась и расслаблялась, получая заряд юмора каждый вторник на лекциях по эволюционной психологии. Для непосвященных поясню, что эта наука базируется на убеждении, что психология современных мужчин и женщин корнями уходит в поведенческие инстинкты наших далеких предков. Пока что все понятно. Комедия начинается с эксцентричных теорий, которые выдвигает наш бородатый горе-лектор доктор Джон Флинстоун (каково? А ведь это его настоящая фамилия).

Например, в попытке покорить нашу аудиторию, он в течение целого часа с четвертью распространялся о том, почему мужчина не может сам найти в холодильнике масло (потому что, как он считал, у мужчин преобладает туннельное зрение, развившееся у предков в результате занятий войной и охотой) или почему женщины не разбираются в географических картах (потому что целыми днями торчали в пещерах, ожидая возвращения своих добытчиков). В отличие от меня, Фионе все это не казалось забавным. Не будучи циничной, она все принимала за чистую монету, не пытаясь повеселиться над попыткой доктора побить Бернарда Маннинга на его поле. А я с нетерпением ожидала, когда же Флинстоун начнет, до полного комплекта, приплетать сюда и тещу.

Хотя почти все из того, что он нам впаривал, объяснялось его позицией женофоба, все же одна из его теорий, на мой взгляд, была не лишена оснований. А именно, эволюционно-психологическая теория танца.

— Танец — изобретение далеко не современное, — говорил он. — Не вижу причин не верить, что танец развился очень давно, возможно, даже раньше, чем разговорная речь. — У Флинстоуна всегда занимало немало времени добраться до сути, а мы с Фионой пока, как обычно, обменивались записками, решая, в какую компанию мы пойдем развлекаться нынешним вечером.

— Кажется, существует какая-то ментальная награда, — вещал он, — в том, что движение происходит в определенном ритме. Тот факт, что люди умеют наслаждаться танцем (произнося это слово, он выбрасывал обе руки вперед, словно хватая быка за рога, и принимался неистово трясти своими жирными телесами), уже говорит о том, что мы сами всячески развивали его. Так же, как наши предки полюбили секс, чтобы передавать свои гены потомству, я полагаю, что у них имелась не менее веская причина так же относиться и к танцам. Я считаю, что мужчины и женщины танцуют для того, чтобы побольше узнать друг о друге и оценить возможности партнера, как потенциального любовника.

Потом Флинстоун несколько отклонялся от темы, увязывая способность мужчины к танцу с его способностями к драке (по ходу дела подчеркивая, что знаменитый боец и актер Брюс Ли был еще и чемпионом Гонконга по ча-ча-ча).

— Могу высказать предположение, — продолжал он, — что те мужчины, которые танцуют хорошо, скорее начнут изменять женам, нежели те, кто танцует плохо. Были проведены исследования, которые доказали, что процент верных супругов среди плохих танцоров все же выше, чем среди хороших…

Хотя эти слова тогда для меня имели какой-то смысл, теперь я начала сомневаться в их справедливости. Люк — самый отвратительный из всех танцоров, которых мне довелось видеть. В тех редких случаях, когда он все же выходил на танцплощадку, он привлекал к себе внимание в самом плохом смысле. Недостаток координации движений приводил к ощущению, будто с человеком случился припадок.

Тем не менее меня это от него не отталкивало. Мне до сих пор нравится главная мысль, что по танцу всегда можно отличить мужчину от мальчика.

Как раз сейчас я и думаю об этом, находясь в середине танцзала и покачиваясь в ритм самбаподобной музыке, рвущейся из колонок под самым потолком. И тут я встречаюсь взглядом с весьма сексуального вида парнем, танцующим самозабвенно, как Траволта, в уверенности, что завтрашнего дня уже не будет.

Джеки уже отправилась домой, обеспечив себя на ночь добычей, так что я здесь одна, но меня это ничуть не волнует. Тут, кажется, каждый существует сам по себе. Я приближаюсь к замеченному мной парню, и мы танцуем рядом, проделывая телодвижения, еще более недвусмысленные, чем в фильме «Флиртуй». Хотя я и не королева танца, но принятая мной золотая текила убеждает меня в обратном.

Вы только посмотрите, как я двигаюсь.

Я резко поворачиваюсь и, прежде чем успеваю что-либо сообразить, ощущаю, что мои губы касаются губ этого заводного танцора. Может быть, все вокруг сейчас смотрят на нас. А возможно, никто и не обращает внимания. Откуда мне знать? Но в данную минуту я не дала бы за чужое мнение и ржавого цента. Вернее, у меня нет такой возможности.

Да, я знаю, что вы подумали.

Шлюха. Потаскушка. Руки прочь, он мой.

А мне плевать. Дайте насладиться моментом. Позвольте хоть раз забыть о всех предосторожностях. Разрешите мне вытащить его, извиняюсь, из вашей помойки и показать чудеса вселенной. Хочу убедиться, что эти виляющие, как у Элвиса, бедра, означают именно то, что я предполагаю.

Мы не прерываем поцелуя, выбираясь из зала, садясь в такси и пересекая город с Востока на Запад. Все это оказалось гораздо проще, чем я думала.

В церкви, которая теперь стала моим домом, царит тишина, хотя плащ Джеки на вешалке говорит о ее присутствии.

Мечтая принять горизонтальное положение, мы крадемся в спальню. Он пытается заговорить, но двумя пальцами, словно щипчиками, зажимаю его губы, и ему этот жест кажется почему-то сексуальным.

Мы целуемся. Еще продолжительней и горячей, чем прежде. Феромоны так и порхают в воздухе. Эти поцелуи, словно перемещают тебя из пункта А в пункт Б. Не отрываясь, мы пытаемся раздеть друг друга. Некоторое время неуклюже сражаемся с пуговицами, молниями и бретельками лифчика, пока молча не приходим к единому выводу: пусть лучше каждый разденется сам.

Через пару секунд мы оказываемся в прежней позиции. Уже в постели я продолжаю целовать его, наслаждаясь прикосновением его кожи к моей и ненавязчивым напоминанием о тонусе некоторых его частей тела ниже пояса. У него прекрасное тело. Не такое, как у тех, кто по целым дням не вылезает из спортзала, но и не похожее на завсегдатаев Макдоналдса. Хорошее, добротное тело.

Мы садимся в кровати, и он подбирается ко мне сзади, целуя меня в шею, и широко раздвигая ноги, словно приготовился играть на виолончели. Я смотрю на его широкие нежные ладони, которые вкрадчивыми пауками ползают по внутренней поверхности моих бедер, и начинаю таять от контраста между ощущением, которое доставляют его руки там, внизу, и грубой теркой его небритого подбородка, вжавшегося в мое плечо.

Это просто удивительно, насколько я сейчас расслаблена.

С ним чувствуешь себя так надежно.

Сама не знаю почему. Может быть, из-за того, что вопрос с презервативом был решен, как только мы вошли в дом. А может быть, из-за присутствия в соседней комнате Джеки, если она вдруг понадобится мне. Или он делает все так, чтобы я почувствовала себя нормально. Нет, это не то слово. Я хотела сказать, естественно. Мне кажется, что это самое естественное в мире, причем когда рядом с тобой незнакомец. Разве такое возможно?

Мы ложимся на кровать, и, столкнувшись коленями, хохочем. Я смотрю на его член. Ух ты! Кажется, меня ожидает секс с Кингом Донгом. «Осторожней! Такой штукой можно выбить глаз!» Но вот мы снова становимся серьезными, возвращая в постель атмосферу танцзала. Я рассматриваю в полутьме его лицо, черты которого кажутся мне знакомыми. Словно в них слились воспоминания обо всех моих бывших любовниках. Причем самые лучшие, без малейшей эмоциональной окраски. Он нависает надо мной, и я вдыхаю запах его тела — сладкое слияние свежести и аромата лосьона после бритья «Айсси Мийаке».

— Тебе хорошо? — нежно спрашивает он, меняя позу.

— Да, замечательно…

Скоро мне становится ясно, что он не ищет кратчайших путей. И хотя он совсем не знает меня, его удовольствие напрямую связано с моим. «Мне нравится этот малыш», — говорю я себе, когда мы начинаем свою одиссею по Кама Сутре. Я не знаю его, но он мне нравится. Я не заплачу, когда он уйдет, но он уже успел доказать, что с ним очень здорово.

До этого момента я не понимала смысла секса без любви. Мне казалось это грязным и примитивным. Да, у меня это уже было. Да у всех у нас это было, не так ли? Господи, а у некоторых и было-то только это.

Но, как я уже сказала, до данного момента я не могла понять смысла этого. В моем мозгу, даже когда я извивалась, демонстрируя фальшивое наслаждение, всегда таился вопрос: а на хрена, в общем-то, мы так стараемся? Куда это нас приведет? Кому нужны эти визги, стоны, хлюпанья и износ половых органов? Все это бессмысленно и не по-настоящему. Что-то вроде теле-шоу, пакетика лапши, имитирующей вкус бекона или открытки с изображением Моны Лизы. Размытая и неубедительная версия чего-либо натурального.

Вот как мы должны думать, верно? Так нас учили, чтобы подготовить нас быть женами или матерями. Конечно, до недавних пор, пока пропаганда не взяла на вооружение идею отказа от ограничений. Да, это официально. Вариант «сунул-вынул и выполз из стога» уже отошел в прошлое, и я начинаю ощущать себя вполне модной.

Он нежно двигается внутри меня, а я наблюдаю за изгибами его тела в зеркале и начинаю кое-что понимать. До меня доходит, какое наслаждение можно получить, потеряв себя в настоящем. Какой приобретается замечательный опыт для сексуальных игрищ в будущем. Или в прошлом…

Боже мой, что же он задумал сейчас? А, понятно. Да, это можно попробовать. Так будет интересно. Надеюсь только, что не вылечу из кровати…

Жить в настоящем времени. Да, так хорошо. Здесь есть смысл: И совсем это не грязь и не дешевка.

— Да! О да! Вот так! ДА! ДА! А-а-а! ДА!

Прошу прощения, на некоторое время я вас покину.

Глава 22

— Что? Ты разговаривала с самим Чудо-Мальчиком? — Стюарт все еще находится под впечатлением от моего рассказа.

— Ну да.

Мы расположились на кухне у Фионы. Здесь Фиона, Стюарт и я. Мы колдуем над блюдом из помидоров и макарон, а Карл в комнате смотрит телевизор, сгорбившись на диване под углом в сорок пять градусов. Ему я могла бы сказать и то, что только что мылась в душе вместе с Камероном Диасом, на него бы и это не произвело должного эффекта.

У Стюарта отпадает нижняя челюсть, и он нервно хихикает. При этом у него, как всегда, начинает непроизвольно трястись рука, словно он явился на футбол с трещоткой для поддержки своей команды. И когда он спрашивает меня: «А как же он выглядит?», меня так и подмывает ответить правду. Но он, наверное, не сумеет пережить такого разочарования, и потому я говорю:

— Он в полном порядке.

Я, конечно, извиняюсь, но для меня всегда оставалось непонятным поклонение диск-жокеям. То есть когда ты стоишь перед толпой из тысячи обалдевших от «экстази» подростков, то как можно сделать что-то не так? Им можно тысячу раз ставить одну и ту же заезженную виниловую пластинку, и они все равно будут счастливы. Но некоторым, в том числе и Стюарту, эту истину говорить не рекомендуется.

Во время еды я начинаю ощущать некоторое напряжение, хотя еще и не могу определить, откуда оно исходит. Стюарт успокоился. Это бывает с ним всегда во время приема пищи. Карл тоже ведет себя тихо, он то и дело вытягивает шею, чтобы посмотреть телевизор. Как я уже говорила, есть в Карле нечто непостижимое. Наверное, все дело в его постоянно отсутствующем взгляде. Вы можете провести в его компании два часа и не услышать ничего, кроме невнятного мычания или вздохов. Если он разговаривает, то всегда обращается к Фионе, даже если его речь относится ко всем, кто находится в комнате. Ах да, и еще он постоянно трет свое лицо, как будто перед ним всегда стоит невидимый умывальник. Он проводит пальцами по векам и бледной коже щек, словно хочет счистить с них грязь. Больше, пожалуй, о нем ничего и не скажешь, разве только то, что трудно определить, где витают его мысли. После того как все поели, мы с Фионой направляемся в ее спальню, и тут я, наконец, понимаю, что напряжение исходит от нее.

— Марта, с тобой ведь все в порядке, да?

— Ну, да, конечно. А что?

— Сама не знаю. Мне просто кажется, что ты проводишь слишком много времени с Джеки. — Фиона, если захочет, может быть и грубоватой.

— Фи, но я ведь живу у нее.

— Это мне известно, — вздыхает она, стягивая волосы в тугой «хвост». — Но ты сама говорила, как это печально: постоянно куда-то выходить, и все это только ради того, чтобы забыться. А это означает, что с тобой что-то происходит. Пойми, я забочусь о тебе.

— И что ты хочешь этим сказать?

Фиона вертит в руках край одеяла, а лицо у нее морщится и принимает страдальческое выражение:

— Ничего страшного. Просто я не хочу, чтобы ты превратилась в сисястую стерву и вертихвостку.

Ну, это уже слишком. А главное, от кого я все это слышу? От Фи, которая никак не может забыть грудастую шлюху с обложки какого-то журнала, и вспоминает ее при каждом удобном случае. От той, которая глотает таблеток больше, чем самый законченный ипохондрик, и при этом заявляет, что беспокоится обо мне! И главное, это говорит та, которая умудряется вытравить любые следы неприятностей в своей жизни, и при этом успевает заметить малейший пустяк в моей.

— Значит, по-твоему, я сисястая стерва и вертихвостка.

— Я этого не говорила.

— Говорила, причем только что.

— Нет. Я говорила, что ты можешь в нее превратиться.

— Это одно и то же.

— Неправда.

— Да это и неважно. Просто ты — завистливая злючка. Прости, я неверно выразилась. Ты можешь превратиться в завистливую злючку.

— В завистливую?

— Ну конечно. Ведь я выхожу в высший свет и прекрасно провожу свое свободное время. И мне наплевать на то, что ты в это время сидишь в своих четырех стенах и готовишься стать примерной женушкой, чтобы вечно торчать на кухне, в то время как у твоих ног будут возиться от двух до четырех спиногрызов, постоянно хнычущих и дергающих тебя за фартук.

Конечно, даже пока я произношу весь этот кошмар, я думаю вовсе не о Фионе. Я сержусь на Дездемону. Я ей завидую. Впрочем, это одно и то же. Никогда в жизни у меня не возникало желания оскорбить Фиону в ее чувствах. Но тут я как с цепи сорвалась. Не знаю сама, что на меня нашло. Я стала вести себя, как… как она там выразилась? — Ну, да, как стерва и вертихвостка. Я отвратительно себя чувствую от всех тех ядов, которые еще бродят у меня в организме после вчерашнего. Я вам скажу честно: как только вы увидите, что я направляюсь за десятой порцией текилы, немедленно остановите меня. Прошу вас, потому что это очень серьезно.

— Послушай, Фи. Прости меня. Я не хотела. То есть я сейчас немного раздражена. — И вдруг, сама того не желая, я начинаю изливать ей все, что накопилось у меня в душе. И слова текут сами собой. Я не останавливаюсь и выпаливаю все одним махом: — Ну, тут Люк и все, что он натворил, а потом еще время месяца не то, и как мне может удаться стать великим специалистом по любовным отношениям, когда моя собственная личная жизнь напоминает разве что кусок собачьего дерьма, а у тебя при этом все хорошо, и ты можешь ни о чем не волноваться, и, глядя на тебя, я вспоминаю, какая я жалкая и несчастная, но и не в этом даже дело, а в том, что Дездемона выходит замуж, но вот беда, я бы должна за нее радоваться, я это точно знаю, потому что радость подруги всегда радует другую подругу, а я никак не могу порадоваться, и мне становится страшно, потому что причина тому, что я не могу за нее радоваться…

Теперь Фиона сидит, выпрямившись, прижавшись спиной к стене, скрестив ноги, на лицо ее вернулась привычная теплота. Хотя, конечно, она смущена моим потоком — нет, журчащим и пенящимся ручьем — сознания.

Меня так и подмывает сказать: «Не могу я радоваться, потому что люблю Алекса и люблю Люка, и при этом не могу заполучить ни того, ни другого». Но я тут же останавливаю себя. Это неправда. Не могу же я любить их обоих одновременно, да?

— И в чем же причина? — Фиона выжидающе смотрит на меня.

— Причина в том…

И в этот момент, как знак спасения, в дверь просовывается по-жирафьи вытянутая физиономия Стюарта:

— Мы пойдем за видео, вам что-нибудь прихватить?

— Э-э-э… да нет, спасибо, нам и так хорошо.

Когда он уходит, мы обе сидим тихо и просто молчим. Через некоторое время Фиона бесшумно выбирается из кровати, чтобы поставить диск на портативный стереокомбайн. Я наблюдаю за тем, как она перебирает пальцами стопочку дисков, лицо ее напряжено: она выбирает музыку. Наконец, она ставит альбом «Лунное сафари» группы «Эйр», причем сразу же переходит к композиции номер три. Она помнит, что это моя любимая вещь.

Добравшись домой, я включаю компьютер и одновременно пытаюсь с такой же легкостью включить и свои мозги. В общем-то, я уверена, что смогу это сделать (хотя голова у меня поначалу все еще отказывается работать). Но проблема не в этом. Проблема заключается в одном проклятом электронном послании. Оно от девушки, которая просит меня пояснить ей, что мужчины в основном ждут от любовных отношений. Сама она считает, что мужчина, как вид, является существом совершенно обособленным. Мне хочется ответить ей, что мужчины такие же, как мы, они вовсе не инопланетяне, во что нас настойчиво заставляют верить. Кроме того, меня тянет напомнить ей, что только одна пара хромосом из двадцати трех отличает один пол от другого.

Но все дело в том, что мы хотим услышать о все-таки существующей разнице. И на этой разнице постоянно играет журнал «Глосс». В этом, как мне кажется, и заключается моя основная беда. И мужчины не просто представляют собой отдельный биологический вид. Они явились на Землю с Марса. Мы никогда до конца не поймем их, и это весьма распространенное убеждение. Вернее, даже не так. Наверное, я все же даю вам немного неверное представление о «Глоссе». Он не всегда призывает своих читателей «Помнить о различии» между полами. Вот, например, в рубрике «Исповедь профессионала» говорится даже, что женщины и мужчины способны выполнять одинаковую работу. Как радикально меняется мнение журнала, да?

Однако там, где дело касается любви, мы все же придерживаемся старых стереотипов. Насколько я это понимаю, правда весьма проста. Мужчинам нужна любовь. Мужчинам нужен секс. Так же, как и женщинам. Это понятно. Но мы упорно пытаемся разделиться. Мы начинаем притворяться, что говорим на другом языке и живем в разных временных поясах. Поэтому ничего хорошего из этого не выйдет. Может быть, Платон и признавал тот факт, что «мужчины и женщины принадлежат одной и той же материи», но, заметьте, у него не было рекламодателей, а потому он, наверное, чувствовал себя отлично. К тому же ему не приходилось волноваться за реализацию тиража и переживать при каждом появлении нового конкурирующего журнала.

Поэтому мне приходится продолжать сочинять все ту же чушь. Я должна все так же уверять женщин в том, что их мужчины действительно пришельцы с другой планеты, потому что иначе с них спадет одеяло личной безопасности, в которое мы так привыкли укутываться. Да это и проще чем, скажем, искать настоящие причины того, отчего лодка любви очень часто разбивается о скалы.

Да-да, я все слышу и все понимаю.

Люк оказался мне неверен. И изменил мне за моей спиной. Он переспал с другой женщиной. Ну, что ж, это весьма обычный поступок для мужчины. Да-да. И конечно же, я не могла этого предвидеть. Что же это может означать? Что Люк является исключением? Может быть, он один-единственный инопланетянин на всей Земле?

Не знаю. Над этой проблемой я еще не размышляла.

Глава 23

— Что это такое? — спрашиваю я у Джеки на следующий день, хотя совершенно отчетливо вижу: то, что она передала мне в руки не что иное, как авиабилет на маршрут Хитроу-Ибица. Вылет в пятницу.

— Это, Чарли, твой золотой билет, — говорит она, пытаясь, как я догадываюсь, имитировать голос Уилли Уонка.

— Но что такое…

Она складывает ладони рупором и низким дикторским голосом начинает вещать:

— В эту пятницу, Марта Сеймор, доктор психологии из города Скучища, что в графстве Занудство, улетает в полностью оплаченное путешествие в столицу веселья, чтобы насладиться солнечным светом и полностью забыть о своих проблемах во время этого уникального уик-энда.

О нет! В конце концов, Фиона оказалась права. Джеки действительно опасный человек. Ее даже можно признать невменяемой и недееспособной. Я понимаю, что сейчас должна бы улыбнуться и выглядеть счастливой. Благодарной. Но ничего похожего со мной не происходит. Я не хочу лететь на Ибицу. Я хочу остаться здесь, погруженная в собственные проблемы, и провести свой собственный, маленький, нет — микроскопический — уик-энд. Вот о чем я думаю, пока слова «Я не могу» жалким лепетом пытаются вырваться из моих уст.

Джеки поднимает руку, как бы пресекая любые отговорки с моей стороны (этот жест очень любят использовать американцы во время своих ток-шоу) и начинает говорить:

— Послушай, это будет блестяще. Три ночи, а в понедельник вернемся. Мы будем жить в отеле «Гасиенда», там полный пансион. В субботу вечером в Пача состоится вечеринка, которую проводит «Паудер Рекордз», а это всегда увлекательно.

Или мне только кажется, что она говорит все это. Я воспринимаю лишь отдельные слова: «полный пансион», «Паудер», «увлекательно», и они звучат устрашающе, особенно, если принять во внимание ее елейную интонацию, привезенную из Суррея. И хотя эти слова для меня когда-то звучали восхитительно, сейчас, когда мне уже исполнилось двадцать пять, они кажутся пугающими.

— Послушай, Джеки, я не могу принять это приглашение. С твоей стороны это, конечно, очень мило, но для меня такая поездка невозможна.

— Отлично, — соглашается Джеки. И если я сумею назвать ей десять причин, по которым отказываюсь лететь, она оставит меня в покое. Я называю две, а уже на третьей затыкаюсь.

— Значит, все устроилось, — победно говорит Джеки и начинает пританцовывать с ликующим видом.

Я звоню матери:

— Мам, я думала, что должна тебя предупредить. Я уезжаю на выходные.

— Уезжаешь? — вздыхает она с преувеличенным волнением, как в мелодраме. — Куда же?

— М-м-м… На Ибицу. — Я приготовилась к обороне.

— На Ибицу?

Я помню, как однажды уже сообщала ей, что уезжаю на Ибицу с Фионой. Мама чуть не скончалась на месте. Она рассчитывала, что я выберу себе местечко, более подходящее для среднего класса. Ну, где-нибудь в странах Третьего мира, что ли. По ее мнению, я должна была отправиться в Индию, Таиланд, Камбоджу, Македонию или попутешествовать внутри страны, как всегда поступает ее соседка Дженни.

— Да, на Ибицу.

— Ну что ты, Марта, я полагала, что у тебя вся эта дурь давно прошла.

— Мам, я еду туда совершенно бесплатно.

— Бесплатно?

— Да, все уже оплатила Джеки.

— Гм-м-м… Не нравится мне эта девушка, если ты хочешь знать мое мнение.

— Меня оно не интересует.

Она снова в отчаянии вздыхает.

— Никак не пойму, что на тебя нашло в последнее время.

— Ничего, просто мне уже исполнилось двадцать пять лет, и я достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения, разве не так?

— Не так.

— Мам, ну, прошу тебя, не говори глупости.

— Папа будет очень недоволен.

Вот так всегда. Папа будет очень недоволен. Она вечно проецирует свое недовольство и раздражение на отца. А дело-то в том, что ему как раз абсолютно все равно, куда и с кем я отправляюсь отдохнуть на пару дней. Впрочем, так было всегда.

Я ничего не говорю, жду, когда она первой подаст голос.

— Ты еще ходишь на курсы по йоге? — как-то неуверенно интересуется мать.

— Ну да, — тут же вру я.

— Ну, ладно, это хоть что-то.

Раунд второй. Я и Фиона.

— Ты летишь на Ибицу? — как эхо, повторяет она мою последнюю фразу.

— Ага.

— Но… но… На Ибицу? С ней?

Господи, с Фионой ничуть не легче, чем с моей мамочкой.

— Ну, мы же с тобой были на Ибице, помнишь?

— Да, знаю. Но это было очень давно. Я бы сейчас туда не поехала. — Она садится на кровати и скрещивает ноги как обиженный йог.

— Почему нет?

— Ну, я не знаю. — По-моему, такие поступки совершают только в щенячьем возрасте.

Иногда мне кажется, что Фиона составила некую хронологическую таблицу, где расписано, как и сколько надо развлекаться в каждом возрасте.

— Фи, всего один уик-энд! И я обещаю вести себя как послушная девочка.

Я улыбаюсь ей, и хотя она еще некоторое время сопротивляется, все же через несколько секунд уже так же дружелюбно улыбается мне.

— Прости, — говорит она. — Я же только волнуюсь за тебя.

Глава 24

Пляж Салинас, по словам Джеки, «как раз то самое место на Ибице, где люди тусуются днем». Под словом «день» она имеет в виду некий отрезок времени, который начинается в пять вечера, как раз, когда публика отрывает головы от подушек и приходит в себя после вчерашнего. Под словом «тусуются» она подразумевает… ну, что они просто здесь тусуются. Пусть хоть немного поболтаются без дела под легким дуновением бриза.

Не весь пляж нудистский. Тот кусочек, что ближе к автостоянке, заполнен почтенными испанскими семействами. Нам же пришлось протащиться с полмили, чтобы посмотреть, как люди, словно на параде, выставляют друг перед другом напоказ все свои прелести. Однако даже здесь можно раздеваться не полностью, и я решаю поступить так: верх оголить, а низ оставить в крошечных и чисто символических купальных трусиках «Миссони».

Джеки, конечно, делает все основательно, а потому раздета полностью, что вынуждает каждого мужчину провожать ее долгим взглядом (поймите сами: в этом контексте строчка «а у меня в кармане пушка» никак не подходит). Когда я говорила вам о заразительной красоте Джеки, я имела в виду, как вы догадались, что она полностью одета. Ну, а Джеки оголенная — это совсем другие пироги, извините за выражение. Я чувствую себя так, как «ситроен» модели 2CV, припаркованный рядом с блестящим «феррари». С блестящим «феррари», надо добавить, не имеющим запаски. Вы только посмотрите на нее: это не тело, а произведение искусства. Чего стоят эти золотые шары и экстравагантно выстриженный лобок.

Пока я лежу на спине на пляжной циновке, щурясь от солнца, мне вспоминается первая поездка на Ибицу. Это было несколько лет назад. С Фионой. Сейчас я уже не помню всего. Остались какие-то отрывочные воспоминания, как фотографии. В основном это наши разговоры в ночных клубах и на пляже.

Мы поехали по туристическим путевкам. Конечно, мы выбрали не самый уж дешевый вариант, какой можно отыскать, непродуманный и сумасбродный, но все же это были путевки. Нам просто казалось, что это самый простой способ попасть туда.

Помню, как была разочарована Фиона, впервые увидевшая «Кафе дел Мар» (да это же просто нагромождение камней), и как это разочарование испарилось, лишь только мы присели за столик и начали любоваться самым роскошным закатом в нашей жизни. Когда яркие красные и оранжевые тона постепенно начинают тонуть вместе с солнцем в сверкающей поверхности моря. Понятно, что такие описания стали чем-то вроде клише и используются в рекламных брошюрах, а также упрощают реализацию компакт-дисков, но нам тогда было все равно.

Хорошо помню первый вечер. Мы приняли по дозе «экстази», а потом танцевали семь часов подряд в «Амнезии», полностью растворившись в музыке. Вернувшись в гостиницу, мы тут же с восторгом принялись обмениваться впечатлениями:

Я: Это была самая потрясающая ночь! Я так счастлива.

Фи: А я в тысячу раз счастливей.

Я: А я — в три тысячи.

Фи: А я — в пять миллионов.

(Истеричный смех длится часа два, не меньше.)

Я: Это невероятно, правда?

Фи: Что?

Я: Как можно себя так здорово чувствовать. Быть такой счастливой. И такой целостной.

Фи: Причем без секса.

Я: Похоже, мы с тобой отыскали потайной ключик от вселенной.

Фи: Без мужчин и их волосатых яйцеподобных яиц.

Я: Здорово!

Фи: Я думаю, пока мы будем помнить об этой ночи, мы уже никогда не будем так счастливы.

Я: Я тебя люблю.

Фи: И я тебя люблю.

Я: Как ты думаешь, может быть так, что мы с тобой — одно и то же?

Фи: А мы и так одно и то же.

Я: Я так и сказала.

Фи: Разницы никакой.

Я: Совсем никакой разницы.

Фи: Я тебя люблю.

Я: И я тебя люблю.

Фи: Воды хочешь?

К несчастью, на следующее утро мы проснулись и поняли, что наш потайной ключик украли прямо у нас из-под подушки.

И все же это были прекрасные денечки. Да, мы словно сорвались с цепи. Да, потом мы болели две недели и чувствовали себя, как дерьмо. Но и в этом было что-то сладостное. Все для нас тогда казалось новым и еще нетронутым.

Теперь же, когда я лежу на пляже с ней, Принцессой Порно, в окружении блестящих, тщательно смазанных маслом членов и фигурно подстриженных, расчесанных и даже опрысканных лаком для волос лобков, я понимаю, что наша поездка с Фионой была просто образцом невинности.

После двух часов, проведенных на пляже, мы возвращаемся на виллу. Освежаемся, слушаем оркестр. И (только не судите меня слишком строго) я соглашаюсь принять дорожку кокаина (и даже не спрашивайте, откуда она его достала). Да, я помню свои слова. И знаю, что потом буду еще очень жалеть о содеянном. Но, ладно уж, сейчас-то я на Ибице. Понимаете, ее называют «белым островом» не только за песчаные пляжи. Да и, кстати, это делают все, даже инспектора дорожного движения. Потом снова на выход. Посещаем несколько баров. Мелькание безымянных лиц. Затем в городок Ибицу и Пача. Это какая-то пещера преисподняя, служащая для того, чтобы здесь всегда играла музыка. Мы выпиваем. Потом еще по дозе кокаина. И вот только после этого, наконец, находим себе временное пристанище и успокаиваемся.

Передо мной, как в панорамном кадре, весь танцевальный зал, где уместилось, наверное, две тысячи человек. Их движения похожи на пульсацию в такт ритму, где вместо музыки звучит какой-то бесконечный бит, сопровождаемый электронными аккордами.

Вокруг все разгорячились, то есть в самом прямом смысле слова. Тут очень жарко. И хотя я не танцую и стою чуть сбоку, на платформе, похожей на гигантскую петлю, окружающую зал, я чувствую, как все мое тело пропиталось потом. У Джеки кожа тоже заблестела. Она кричит мне что-то непонятное прямо в ухо.

— ЧТО?

— ПОШЛИ ОТСЮДА! — кричит она что есть сил.

Я следую за ней по кривой, просачиваясь через толпы танцующих, которые ритмично аплодируют, высоко подняв руки над головами, в то время как ди-джей безжалостно продолжает ускорять темп выбираемых мелодий. Джеки сверкает своей снисходительной улыбкой известной личности какому-то серьезному испанцу с мобильником в руках. Он должен провести нас туда, где собираются «сливки общества». Мы поднимаемся по крутым выбеленным ступеням и оказываемся на крыше здания. Здесь гости либо сидят в многочисленных украшенных витражами нишах, либо стоят, прислонившись к бару, похожему на огромное яйцо. Здесь же расположился небольшой столик, где красивая скучающая девушка-испанка накручивает на палец свои кудряшки «под штопор» и торгует сувенирами местного производства. Уже четыре часа утра, и свет понемногу набирает силу, отчего все вокруг тускнеет и становится похожим на старые и поблекшие цветные фотографии.

— Здесь восхитительно, правда? — И хотя этот вопрос обращен ко мне, глазами Джеки пожирает мужчину у бара с загаром цвета жженки, непринужденно болтающего с двумя хорошенькими блондинками.

Эй, погодите-ка.

Нет, так не бывает.

Наверное, на мой мозг сильно подействовали все эти химические вещества, и теперь лица искажаются, как будто надо мной куражатся непослушные ребятишки, путая и мешая все, что только можно смешать и перепутать.

Я крепко зажмуриваюсь, чтобы стряхнуть с себя это наваждение. Бесполезно. Лицо мужчины остается прежним.

И тут, будто старая запись голоса Вероники начинает прокручиваться в моей голове: «Мы посылаем Гая, чтобы он собрал материал о большом уик-энде на Ибице для нашей клубной странички. Может быть, ему удастся подобрать кое-что и для статьи в разделе секса и отдыха…»

Но я слишком поздно осознаю, что Бог Любви мистер Жженый Сахар и есть на самом деле Гай Лонгхерст. Джеки стоит у бара, на расстоянии двух метров от Гая, и жестами подает ему сигналы, как заправский регулировщик на большом перекрестке.

Я пригибаюсь за спиной Джеки, надеясь, что ее ослепительное присутствие поможет мне остаться невидимой.

— О, Боже мой! Марта — неужели это ты?

Я поворачиваюсь к нему и вижу, как он демонстративно раскрывает свой рот, изображая полное потрясение. Он выглядит эффектно до тошноты (впрочем, как всегда): одет во все черное от Версаче, волосы тщательно зализаны с уверенностью не знающего отказов жиголо.

Я пытаюсь что-то сказать, но изо рта выплывают какие-то невнятные обрывки:

— Аба… не… да…

— И все-таки, это ты.

Джеки смотрит на меня, но так, словно меня здесь больше нет. И это, в каком-то смысле, правда.

Тем не менее я, каким-то образом, собираюсь с силами и составляю в уме более или менее умную фразу (ну, почти что умную). Звучит она так:

— Ух, ты, Гай! Как здорово! Надо же — какое совпадение! И что ты здесь делаешь?

— Я… да как тебе сказать… отслеживаю талантливых ребят, — сообщает он, изучая неотразимые формы Джеки.

— Неужели ты так и не представишь меня? — интересуется та.

— М-да. Конечно. Джеки, это Гай. Гай, познакомься, это Джеки…

— Очень приятно. Как вы поживаете? — спрашивает он ее, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более впечатляюще.

После чего Джеки наклоняется к нему поближе и, прислонив ладонь «ракушкой» к его уху, что-то шепчет. Лицо Гая замирает в приятном изумлении, граничащим с шоком.

— Значит, поживаете вы прекрасно, — почти смущенно констатирует он. Я говорю «почти», потому что смущение — одна из тех эмоций, которые, насколько мне известно, Гаю ощущать не дано. Стоит только вспомнить тот внутренний голос, который постоянно напоминает ему, насколько он знаменит.

Разговор снова переходит на мою личность. Гай интересуется, зачем я сюда приехала. Я говорю, — понятия не имею. На выручку мне приходит Джеки и заявляет, что все это лишь для того, чтобы вернуть меня к нормальной жизни. Брови Гая изгибаются, как танцовщицы, исполняющие танец изумления, и Джеки наносит мне смертельный удар:

— Ну, вы сами поймите, она же разошлась со своим бой-френдом.

Послушайте, я сама понимаю, что Джеки не виновата. Ну, откуда ей было знать, что та самая Марта Сеймор, Всегда-Спасающая-и-Дающая-Правильный-Совет станет хранить ТАКОЙ секрет при себе? Она ведь и понятия не имела, что весь последний месяц я на работе вела себя так, будто ничего серьезного не произошло, а кое-кому из коллег хитроумно доверяла достаточно правдоподобные сказки о прекрасно проведенных вечерах в компании своего дружка.

— Это, как я понимаю, шутка?

И, как будто специально для того, чтобы доконать меня, Джеки забивает последний мяч:

— Что? Неужели вы на самом деле считаете, что она могла оставаться там и вести себя как ни в чем не бывало после всего, что он сделал с ней?

— Что же он сделал? — вежливо интересуется Гай.

Как я узнала от Фионы, самый страшный враг в кризисной ситуации — это отрицание фактов. Именно поэтому я решаю все рассказать Гаю сама, чтобы сохранить хоть какую-то часть своей репутации «гуру любовных интриг».

— Он переспал с какой-то девчонкой.

Какую-то долю секунды мне кажется, что Гай взорвется истеричным смехом. Он сдержанно морщит лоб — сейчас, надо думать, он мне глубоко сочувствует.

— Просто невероятно, — говорит он и поднимает руку, чтобы положить ее мне на плечо, совсем так, как это делает на экране Роберт де Ниро. — Когда же все это произошло?

Я выкладываю ему всю подноготную, а Джеки стоит рядышком и виновато моргает.

— Но ведь ты…

— Я знаю.

— И ты говорила, что…

— Я знаю.

Джеки возвращается к бару, чтобы заказать нам выпивку.

— Так, значит, все это…

— Я знаю. Ерунда. Все это чушь. Да, не получилось у меня в области личной жизни. Признаю. И вся эта чепуха, что я писала — будто бы можно заранее определить, что ваши любовные отношения — в опасности… Представляешь? Сама-то я не распознала ни одного признака приближающейся беды. Ни одного! — Теперь мне было уже наплевать на все. Я просто молотила языком и могла бы продолжать еще долго, раз уж выбрала себе роль камикадзе. — Смешно, да? Мне изменили, а я пытаюсь все это скрыть и продолжаю всех уверять, будто моя личная жизнь — сплошная любовь, цветочки и поцелуйчики.

— Нет, позвольте мне с тобой не согласиться, — замечает Гай. — Ничего смешного здесь нет. — Но это в чем-то даже парадоксально, правда, крошка?

Джеки передает мне коктейль «водка с колой» и тут же залпом опустошает свой стакан.

— Да-да, конечно. Очень даже парадоксально. Но ты… м-м-м… держи это при себе, ладно? Ну, я хочу сказать, что я сама поставлю в известность Веронику, что мы с Люком расстались. Но я должна ей сказать, всю правду сказать, что именно он виноват в этом, потому что оказался неверен мне. Ты ей сам ничего не говори, хорошо?

— А какая разница? — спрашивает он со своей излюбленной кривой ухмылочкой.

— Ну, от этого зависит моя работа. Мое самоуважение. И вообще, все моя жизнь.

— Ну, в таком случае, — чопорно уверяет он, — я подумаю.

— Прости меня, — беззвучно, одними губами, извиняется Джеки в тот самый момент, когда Гай отворачивается, чтобы раскланяться двум мужчинам, которых я вижу впервые в жизни.

— Все в порядке, — уверяю я Джеки, — ты же ничего не знала, а я не успела тебя предупредить.

Неожиданно кто-то подталкивает ее сзади. Две молоденькие девчонки расфуфырены в пух и прах. Одна одета под классическую школьницу (пай-девочка с косичками), а другая — пространственно-независимая, в костюме то ли доярки, то ли скотницы. Обе жуют жвачку, да с такой скоростью, что вырабатываемой ими энергии хватило бы на целую электростанцию.

— Ты чо, Джекс, ты куда слиняла? Мы тебя еле нашли! — шумно сообщает «школьница».

— Обалдеть! — скрипит ее «пространственно-независимая» подружка.

Джеки знакомит нас.

— Марта, это мои звездные Приверженцы Доллара: Лайза и Шола.

— Очень приятно.

— Класс!

— Обалдеть!

— Слышь, Джекс, — начинает «школьница». — Ты раньше не слыхала, как чешет Кокси? Ух, ты! Клево! Ништяк! Такие примочки, я тащусь! Врубаешься?

— Балдеж!

— Глюкоидно!

Так как я не умею поддерживать разговор в стиле «пространственно-независимой», то оставляю эту компанию и удаляюсь к бару, где Гай уже заказывает себе выпивку.

— Видишь ли, Марта, — заявляет он, помахивая в сторону бармена купюрой в пятьдесят евро, — у тебя есть все основания ненавидеть меня.

— Что я и делаю.

— Но мне хочется, чтобы ты узнала вот о чем, крошка. Если бы все зависело только от меня, ты бы никогда не беспокоилась о своем рабочем месте. Мне очень приятно смотреть на твою мордашку по утрам в понедельник.

— А тогда… м-м-м… зачем же ты сам предложил рубрику про то, как продержать мужчину в форме всю ночь и так далее?

— А, ты про это, крошка? Очень хорошо, что вспомнила. Видишь ли, в то время я и подумать не мог, что Вероника решит использовать эту идею под страницу шестьдесят девять.

— Ну-ну, продолжай.

— Я серьезно. Могу дать честное слово скаута. — И он салютует мне тремя пальцами, совсем как настоящий бой-скаут.

Я улыбаюсь. Простите, но другой реакции от меня ждать сегодня невозможно.

Ну, хорошо-хорошо. Этот человек и есть тот самый Гай Лонгхерст. Тот, который мне в жизни не оказал ни единой услуги, даже по мелочи. Тот самый человек, который постарался усложнить мне жизнь с самого первого дня, когда я только появилась в редакции. Тот самый мужчина, который, подобно лживому и псевдозагорелому Яго, попытался заменить мою рубрику изысканными статьями для приверженцев культа Полового Члена. Тот самый, кто считает, что весь мир — это всего лишь парк развлечений, построенный в его честь.

Но именно сейчас я почему-то думаю о том, что он является еще кем-то. Или, по крайней мере, чем-то. Конечно, трудно сказать, смотрит ли он в мои глаза только затем, чтобы проверить в них свое отражение, или нет, но мне хочется оставить ему право на сомнения. А вообще, какая теперь разница. Он очень красив. И хотя я всегда знала об этом, но не ценила его красоту, поскольку никогда не видела его по эту сторону похмелья. Только сейчас, глядя на него сквозь хмельной туман, я начинаю осознавать, как опасна может быть мужская красота, когда она способна полностью засосать вас, как трясина. Должно быть, это происходит еще и потому, что я раньше никогда не находилась на таком близком расстоянии от него. Я имею в виду, физически.

— Как бы там ни было, Марта, крошка, давай не будем говорить о работе. Только не сегодня. Давай лучше побеседуем обо мне. Да. Обо мне стоит поговорить.

Вот видите, Гай хоть и идиот, он, по крайней мере, понимает это.

— Хорошо. Что нам еще остается? Ну, расскажи мне что-нибудь о себе, мистер Гай. Прошу тебя, пожалуйста.

— Согласен, Марта. Только давай без сарказма, тебе это не идет, — заявляет он, ослепляя меня блицем своей роскошной улыбки. — Мне кажется, что ты успела составить обо мне неправильное мнение.

— Что же это за мнение такое? — интересуюсь я, кокетливо прислоняясь спиной к стойке бара.

— Ну, ты, очевидно, считаешь, что я самовлюбленный эгоцентрик, которому на всех наплевать.

Мои брови изящно изгибаются в позицию, означающую «ты попал в самую точку».

— Но дело в том, что я — самовлюбленный эгоцентрик с творческой жилкой. Вот этого ты наверняка и не знала.

— Нет. Что ж, спасибо за такую потрясающую новость.

— И еще… Могу поспорить, ты не знаешь, что я в настоящее время пишу книгу. Это будет моя автобиография, так сказать, жизнеописание. — Он отступает на шаг, словно ждет от меня бурных аплодисментов и букета цветов. — Это будет что-то похожее на «Прах Анжелы» для нашего синтетического поколения. Сейчас я думаю над названием своего произведения.

«Как увлекательно и приятно быть садомазохистом», — проносится у меня в голове.

— Ну… э-э… и как далеко ты продвинулся в своем литературном творчестве?

— Глава первая: «Детство в Кройдоне». Оно было у меня тяжелым, а потому приходится писать много.

Тяжелым? У Гая? Единственная неприятность, которая могла случиться с ним, так это головная боль после долгого лежания на солнце. И теперь, услышав это заявление, я решаю для развлечения покопаться в его биографии.

— Неужели у тебя было тяжелое детство?

— Просто жуткое, — кивает он, и для большего эффекта осторожно щиплет себя за переносицу. — Понимаешь, я ведь не всегда был таким великолепным и неповторимым мужчиной, как теперь. У меня были уши, как у Микки Мауса. Одноклассники говорили, что с ними я бы мог при попутном ветре подниматься в воздух и работать чем-то вроде воздушного транспорта… — Гай близок к тому, чтобы заплакать крокодиловыми слезами.

— Ну, гм… и что произошло потом?

— Когда мне исполнилось одиннадцать лет, дела мои стали настолько плохи, что мать решила отправить меня в больницу. И через два дня я вышел оттуда неотразимым красавцем, коим и остаюсь вплоть до сегодняшнего дня.

Я с насмешливым восхищением рассматриваю его правое ухо, а он продолжает вещать, перенося меня в более поздние годы своей биографии. Однако, буду перед вами откровенна, я его уже не слушаю. В конце концов, когда вы общаетесь с Гаем, чем меньше вы будете сосредотачиваться на том, что он пытается вам сообщить, тем лучше для вас самих. Беседа для него не самое главное. Весь смысл заключен в его красивом теле и красивом лице. И в настоящий момент я с ним согласна. Меня тоже интересует его красота, даже если она и получена искусственным путем.

Нет, я не должна этого делать. Нельзя позволять ему осуществить свою хитрую задумку. Тогда собрания по понедельникам станут совсем невыносимыми. И не только для одной меня, заметьте себе. К настоящему времени уже половина редакции совершила это и приобрела рубашки с трафаретом «Я сделала Гая» (созданные, конечно, домом Гуччи).

— Марта, крошка, а чем ты займешься после всего этого? Продолжать веселиться?

— Э-э-э… Даже не знаю. Это зависит от…

Вот дерьмо! Куда же она подевалась? Была здесь еще пять минут назад. Я сканирую толпу, пытаясь отыскать ее огненно-красную голову среди прочего евромусора пестрых тел.

Но она как сквозь землю провалилась.

— Ну… я не знаю, — беспомощно повторяю я.

Гай одаряет меня одним из своих волевых энергетических взглядов. Я уверена, что это какая-то уловка по системе разума Джедая. Эти томные шоколадные глаза блестят, как только что вымытая витрина.

— Я просто подумал, что тебе, может быть, захочется посмотреть на… — Он опускает глаза и смотрит куда-то вниз, в направлении своей ширинки. — …Э-э-э… на мою виллу?

И тут в мой мозг врывается мой личный голос Оби-Вана Кеноби: «Сопротивляйся, Марта, сопротивляйся. Не поддавайся Темной Силе. Утром ты об этом горько пожалеешь. Ты будешь вспоминать об этом и жалеть о своем поступке каждое утро в течение всей оставшейся жизни».

— Да, это весьма заманчиво. — Я сознаю, что из моего рта вылетают совсем не те слова, которые я намеревалась произнести.

— Вот и чудесно, — подытоживает он, словно только что совершил какую-то удачную сделку. — Если мы отправимся прямо сейчас, то будем там абсолютно одни.

— Идет.

Мы спускаемся, минуя переполненный танцзал, проходим подиум с его богинями, огибаем лакающих шампанское мафиози и прочих бездельников, и уже внизу проходим под внимательными взглядами чопорных трансвеститов. Мы оказываемся на улице, пробираемся между обступившими нас проститутками (женщинами и мужчинами) и сутенерами и направляемся к стоянке, где нас ждет арендованный Гаем джип. Только здесь я могу спокойно набрать полную грудь свежего воздуха в надежде, что эта смесь паров соленой воды и аромата дальних сосен все же оживит мои чувства и приведет меня в порядок.

Вилла находится на окраине города, поэтому мы очень скоро оказываемся на месте. В отличие от всех вилл, которые мы проезжали, эта выкрашена в вызывающе розовый цвет.

— Неужели все это оплачивает Мортимер? — осведомляюсь я, когда мы проходим мимо небольшого бассейна, выстроенного в форме человеческой почки.

Губы Гая растягиваются в скептической улыбке, и он заявляет:

— Не смеши меня, крошка. Неужели ты могла так подумать? Нет, у меня имеются богатые друзья.

У меня еще остается время. Я могу выбраться отсюда живой и невредимой.

— Мечтаешь о нашем погружении? — вдруг произносит он, словно успел прочитать мои мысли. И тут до меня доходит, что он имеет в виду лишь бассейн.

— Хорошо бы. Только ты первый. — Господи! Да что же это такое со мной? Не проходит и сотой доли секунды, а Гай уже стоит передо мной обнаженный. Произведение искусства. Неизвестная работа Родена. Гладкий и накачанный. И что главное — несмотря на водку, кокаин и исповедь, я начинаю взбадриваться.

Я наблюдаю за тем, как он готовится нырять. Его ягодицы словно вырезаны из камня. Они крепкие, подобранные, и каждый мускул так кругло очерчен, словно Гая делали при помощи специальной ложки для мороженого. Я перевожу взгляд чуть выше, чтобы насладиться его треугольной спиной, настолько широкой, что ее можно было бы использовать вместо экрана в домашнем кинотеатре.

Он исчезает в бассейне, почти не потревожив его поверхности, как чемпион по прыжкам в воду.

— Ты идешь ко мне? — тут же интересуется он, вынырнув. Я поворачиваюсь к нему спиной и начинаю раздеваться.

Странно, ничего особенного я при этом не ощущаю. Понимаете, мне становится все равно, что он сейчас подумает, увидев родимое пятно, похожее на мальтийский крест, у меня на заднице, и еще одно спереди, чуть побольше, напоминающее контуры Австралии. В любом случае я его ненавижу.

Я приближаюсь к бассейну и погружаюсь в воду. Вот черт! Она же ледяная!

— Класс! — хвастливо заявляю я и плыву брассом, при этом голова моя держится футах в десяти от поверхности воды. В течение следующих пяти минут я стою в мелкой части бассейна, закрывая руками замерзшую грудь и наблюдаю за Гаем, который перешел на баттерфляй, видимо, чтобы заручиться моим расположением.

— Бр-р-р! Лично я вылезаю, — заявляю я, стуча зубами от холода.

Мы устроились на диване в гостиной. Теперь Гай переоделся в боксерские шорты и завернул меня в белое полотенце. Он трет мне спину, делая вид, что хочет сделать меня сухой. Мне кажется, что цель у него сейчас другая.

— Прости, что все так вышло, крошка. Мне надо было предупредить тебя, что вода здесь не подогревается.

— Все в порядке, — киваю я и делаю большой глоток вина, которое он только что разлил по бокалам. Есть что-то в обстановке этой виллы, что располагает к спокойствию и расслабляет. Трудно сказать, что именно так подействовало на меня. Возможно, эти фаллическое кактусы, которые стоят в каждом окне или эта безумная огромная картина на стене, выполненная в красных тонах. Так или иначе, но я вынуждена признаться, что сопротивляться дальше у меня просто нет сил. Причем до такой степени, что, когда Гай наклоняется ко мне и чмокает в губы, я тоже отвечаю ему поцелуем. Не страстным, а, скорее, рефлекторным, как в ответ на внимание и ласку. Я сама не верю в то, что творю. Кокаин и Гай Лонгхерст за один вечер. Все, завтра же начинаю прыгать с «тарзанкой» и ставить себе пятилитровые клизмы.

— Итак, — умудряется он проговорить между поцелуями, — я прощен?

— Ничего подобного, — убедительно отрезвляю его я. — Я до сих пор ненавижу тебя.

И это действительно так. Но ненависть может быть такой же сексуальной, как и любовь, разве нет? Напряжение или инерция, вызванные тем фактом, что я наконец-то нашла здесь человека прекрасного физически и отвратительного психологически, вдохновляют и провоцируют на страсть и похоть не хуже каких-либо других факторов. Другими словами, граница здесь настолько тонка, что определить ее невозможно.

Однако Гай, как выяснилось, весьма своеобразно целуется. Его нижняя челюсть почему-то движется из стороны в сторону, а не вверх-вниз, и он постоянно щиплет меня. Этакие мини-укусы в губы. А еще у его языка какой-то жутковатый вкус. Смесь белого вина, хлорки и чего-то такого, что я сразу даже и не припомню, как называется.

Он несет меня в спальню, как настоящий пещерный человек, не забывая по дороге целовать, бросает в постель и взгромождается сверху. И все это время я беспрестанно слышу в своей голове голос: «Итак, сейчас у тебя будет секс с Гаем Лонгхерстом. Ты будешь ненавидеть себя, но это все равно произойдет, так что наслаждайся моментом, если сумеешь…»

Он снимает свои боксерские шорты и начинает какой-то торопливый комментарий, описывая буквально каждое свое действие. Его рука проникает под полотенце, он хватает его за край и дергает, отчего я, перевернувшись на триста шестьдесят градусов, оказываюсь голой.

Я обхватываю руками его затылок и пригибаю его голову поближе к себе, стараясь изо всех сил не думать о собраниях редакции по утрам в понедельник. И вот в тот самый момент, когда все границы перейдены, мосты сожжены и обратной дороги нет, я начинаю понимать, что тут творится что-то не то.

Вернее, наоборот, тут ничего не творится.

Гай, в позе «на четвереньках», тоже осознает это. Наши взгляды синхронно устремляются вниз, и мы видим, что между его накачанными бедрами свисает крошечный дряблый член, который смотрит на нас довольно неодобрительно и даже осуждающе.

Несколько секунд проходят в полной тишине. Мы не находим слов. Гай хмурится, потом смотрит туда еще раз, словно никак не может поверить собственным глазам. Затем он оживает (Гай, а не его пенис), садится на край кровати и неестественно выпрямляется. В отчаянной попытке оживить свой член, он начинает то похлопывать его, то трясти, то поглаживать.

— Не волнуйся, крошка, этот приятель сейчас обязательно придет в себя, — заявляет он, не переставая тузить свой огрызок. Я взволнована, и на секунду мне даже мерещится, что сейчас он предложит мне воскресить своего «приятеля», сделав ему искусственное дыхание «изо рта в рот». Однако Гай вскоре и сам начинает понимать, что сегодня уже ничто не вернет к жизни его маленького дружка. Мне даже кажется, что он стал у него еще меньше, если такое, конечно, вообще возможно. Взял и убрался в свою защитную скорлупу, как это делает, например, черепаха.

Тогда, чувствуя неимоверное напряжение момента, мы начинаем вести заградительный огонь из гибких утешительных клише:

— Прости, со мной раньше такого никогда не случалось.

— Ничего страшного. У каждого мужчины это бывает время от времени.

— Наверное, я слишком много сегодня выпил.

И так далее.

Но все эти слова ему не помогают. Лицо его морщится, как у обиженного ребенка, и я боюсь, что он вот-вот расплачется. Я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться, и прилагаю все усилия, чтобы выглядеть сочувствующей и понимающей. Для Гая, человека, для которого весь смысл жизни состоит в том, чтобы уметь добиться эрекции в любых условиях, это, конечно, самый настоящий конец света.

Я встаю с кровати и совершенно голая возвращаюсь к бассейну за одеждой. К тому времени, когда я успеваю полностью облачиться в свой костюм, Гай, похоже, тоже частично приходит в себя и немного успокаивается.

— Прости, Марта. Я, наверное, кажусь тебе жалким. — Голос его изменился. Куда-то исчезла вся чопорность и самоуверенность, и теперь он даже кажется мне в чем-то приятным парнем.

— Послушай, Гай, ничего серьезного не случилось. А вообще-то, так, наверное, даже лучше. Ты сам подумай: зачем нам все это?

Он неопределенно пожимает плечами и сникает.

Через полчаса он везет меня назад к Джеки. Внезапно ему хочется поговорить о работе. Он пытается определить, стану ли я выдавать этот его маленький секрет или нет. Я тоже нахожусь под впечатлением: из его лексикона начисто пропало слово «крошка», а потому я вовсе не сержусь на него. Так что пусть он сам догадывается, что будет дальше.

Когда я добираюсь до нашей виллы, выясняется, что Джеки уже в постели. Она раскидала руки и ноги в стороны и стала похожа на распластанную морскую звезду. Спит, причем совершенно одна. Перед тем как самой отправиться в постель, я принимаю душ. Холодный. При этом придвигаю лицо к самой лейке, и вода хлещет мне чуть ли не в ноздри.

Затем я ныряю в постель, закрываюсь белой простыней с головой и пытаюсь заснуть. Бесполезно. Мой мозг лихорадочно работает: перед мысленным взором мелькают пестрые образы то свихнувшихся пространственно-независимых девушек, то хмурых пенисов, то переполненных танцзалов.

Спать, похоже, не получится. Уже наступает завтра. Я начинаю извиваться в каком-то летаргическом брейк-дансе, что я всегда делаю, если меня постигает бессонница. Но даже если мне удается немного успокоить свой мозг, я никак не могу отделаться от этого шума. Или это звенит у меня в ушах, или стрекочут сверчки, я точно не уверена, что именно так мешает мне спать. Поэтому я сдаюсь и принимаюсь, запасаясь терпением, грызть подушку до победного конца.

Глава 25

Через несколько часов Джеки вытряхивает меня из постели. Я даже не поняла, спала я или нет. Мы идем в город, покупаем литр питьевой воды и плавимся от невыносимой жары.

Начинает темнеть, и мне все же удается справиться с похмельем путем принятия внутрь пяти стаканов «Текилы Мокинберд», темно-красного напитка, способного успокоить или привести в чувство даже лошадь. Только не спрашивайте меня, где я нахожусь. Я не имею об этом ни малейшего представления. Я вижу лодки, пальмы и какие-то жуткие неопознанные объекты, расплывающиеся вокруг. Вот, кажется, и все, что я могу рассказать на данный момент.

Кроме того, у меня над ухом жужжит Джеки. Она без умолку болтает обо всем сразу и ни о чем конкретно. Рассказывает мне о своих теориях. И, вы знаете, у нее их навалом.

Во-первых, ее знаменитая теория «Познания человека».

— Ну, ты же знаешь мою теорию, — щебечет она.

— Нет, не знаю, — невнятно бормочу я.

— Чем больше времени ты проводишь с каким-нибудь человеком, тем меньше ты его знаешь.

Я молчу, ожидая, когда смысл сказанного дойдет до моих затуманенных мозгов.

— Но это же совершенно противо… противоречивая теория.

— Ну и что? Я сама — противоречивый человек.

— Тогда объясни подробней.

— Хорошо. Итак, слушай. Я глубоко убеждена в том, что любая информация о человеке — будь то его имя или фамилия, профессия, криминальный стаж, вкусы в музыке и все такое прочее — отодвигает тебя от самой сущности этого субъекта. Ну, того самого, на кого ты только что положила глаз, с кем потрахалась в подъезде или что-то в этом роде. Ну, вот, скажем, что произошло у вас с Люком. Вы прожили с ним два года, и за это время узнали друг о друге буквально все, что только можно было узнать. Под каким знаком Зодиака вы оба родились, какой у вас размер обуви, какие первые воспоминания в жизни. Да ты, наверное, точно могла бы сказать, когда он отправится в туалет по-большому.

В моей голове возникает нежный образ Люка, восседающего на унитазе в позе роденовского «Мыслителя».

— Но при этом ты так и не узнала самого главного, верно? Вот как раз эта роковая информация оставалась для тебя закрытой. Та самая, которая могла бы сразу рассказать о нем то, что он на самом деле из себя представляет.

Мы закуриваем и заказываем по шестой порции «Мокинберда». На этот раз Джеки предлагает мне выслушать ее теорию о «Потере смысла жизни».

— Люди иногда жалуются мне, говоря, что потеряли смысл жизни. Знаешь, что я в таких случаях отвечаю им?

— Ну, нет, конечно.

— Я объясняю: а никакого смысла в ней не было изначально. Но ведь это не беда, верно?

— Разве?

— Люди хотят, чтобы их жизнь напоминала книгу. Им нужна сюжетная линия, им требуется ее логическое развитие. Так сказать, начало, середина и конец. Они хотят найти везде и во всем некий порядок. Но жизнь не такая. Нет в ней никакой определенной структуры. Я знаю, что многие пытаются выстроить ее самостоятельно, следуя определенным закономерностям. Например, они стараются сначала влюбиться, потом пожениться, а уж потом завести детей. Но ведь в жизни далеко не всегда все проходит именно в такой последовательности. И даже, если все получается именно так, это еще нельзя назвать закономерностью. Так что никакого смысла и заранее продуманного плана в жизни не было и быть не может.

И наконец, ее теория «Падения со стула у стойки бара». Впрочем, нет, это уже моя личная теория. Да и не теория вовсе, а просто реальный случай из жизни.

— С тобой все в порядке? — спрашивает Джеки, помогая мне подняться на ноги.

Все посетители бара дружно оглядываются на меня.

— Ничего, не волнуйся. Очень скользкое сиденье, вот и все, — уверяю ее я, ощущая страшную боль, пронзающую мой позвоночник.

* * *

Проматываем вперед два часа.

— Когда у вас самолет?

Мы едем в автомобиле. Это очень быстрый автомобиль. Я понятия не имею, кто сидит за рулем, но, кажется, это кто-то из знакомых Джеки. Безумного вида парень с выпученными глазами, цыплячьей шеей и жидкими волосами, собранными в тощий «хвост». На нем пестрая гавайская рубаха с изображением ярких фиолетовых пальм. Он потеет, как маньяк, и мне совершенно ясно, что у него давно поехала крыша.

— Нам следовало быть в аэропорту ровно двадцать минут назад, — отвечает Джеки шоферу.

Машина делает крутой поворот — согласно дорожному знаку, на котором нарисован самолет и выведена жирная семерка. Я ударяюсь головой о стекло. Но на этой дороге машин, оказывается, гораздо меньше.

— Вот дерьмо! — шипит Цыплячья Шея, когда мы пролетаем мимо джипа «гуардия сивил», несущегося нам навстречу. Если вся эта поездка не закончится тем, что мы погибнем в кювете среди кучи искореженного металла, нас обязательно арестует полиция. И кто знает, сколько незаконно приобретенных наркотиков везет в багажнике этот чудила. Джип удаляется.

— Мы опоздаем, мы опоздаем, — задумчиво повторяет Джеки, словно напевая песенку: «Что будет, то и будет».

Нет. Нам никак нельзя опаздывать на самолет. Нам нужен именно этот рейс. Я больше ни минуты не хочу оставаться на этом острове. Я хочу спать в своей постели. Черт, я согласна уже на любую постель. Лишь бы она была пустая. Я хочу в Лондон. Я хочу встретиться с Фионой. Я хочу увидеть Ричарда и Джуди. Машина выписывает очередной вираж. О, Боже. Мне дурно.

В самолете:

— Не верится, что все это наделала ты одна.

— Что такое? — спрашиваю я Джеки, находясь в полубессознательном состоянии.

— Ты же заблевала все заднее сиденье в машине.

— Да? Пр-рости…

А теперь — спать.

Глава 26

На следующий день после моего возвращения в Лондон мне звонит мама. В середине разговора я начинаю понимать причину ее звонка.

— Мы так обеспокоены за тебя.

— Со мной все в порядке, ма. Не стоит за меня так волноваться.

— Твой отец даже сон потерял, так беспокоится.

Ну, в это мне верится с трудом. Мой отец неоднократно бывал застигнут на том, что умудрялся заснуть даже стоя. Он может отключаться где угодно. В машине, на табуретке, в своем кабинете и даже в супермаркете.

— Ну, мам, я честно тебе говорю: у меня все в полном порядке. Можно мне самой с ним поговорить?

— Что-что?

— С папочкой. Я хочу сама с ним поговорить.

— Папочка! Марта хочет сказать тебе пару слов. — Взволнованная, она передает трубку отцу.

— Привет, Марти, — слышу я бодрый жизнерадостный голос.

— Привет, папочка.

Я слышу в трубке какой-то приглушенный шум, после чего отец заявляет мне следующее (на этот раз голос его уже более серьезный, даже немного мрачноватый):

— Мы очень обеспокоены за тебя.

Я вздыхаю:

— Знаю, мама уже говорила.

Где-то там вдали я слышу, как мама начинает суфлировать: «Спроси ее про работу»

— Э-э-э… Мы очень интересуемся, как у тебя дела на работе?

— Ну… в общем, все нормально. Журнал процветает и набирает силу.

И снова до меня доносится приглушенный мамин голос: «Спроси ее про Люка».

— Я его уже давно не видела, — говорю я, не дожидаясь, пока отец сформулирует свой вопрос.

В тот же день, но немного позже, я отправляюсь в магазин «Бутс». Стою и жду, когда меня обслужит девушка с полным отсутствием бровей и способности работать с клиентами. Я покупаю, если вам интересно, новый крем против старения, который в самом деле прекрасно помогает. Результаты проверены дерматологами и все такое прочее. Товар сертифицирован, крем обеспечивает защиту от ультрафиолета солнечных лучей, в его состав входит ретинол и другие компоненты, названия которых трудно выговорить, как, например, холорплородоксимен, и все они служат для того, чтобы сражаться с вредными свободными радикалами. Они будут мешать этим радикалам объединяться и устраивать революцию на моем лице.

Кроме того, я сейчас нахожусь в своем собственном мире, на планете по имени Марта. Я размышляю над тем, что буду писать в следующей порции ответов читательницам. Я думаю о том, как сказать людям, чтобы они были счастливы в любви. Как жить по возможности без огорчений. Но мой бурный поток советов, после всего случившегося, временно иссяк. Ничего в нем не осталось. Он испарился, и на его месте образовалась неприглядная черная дыра.

— Привет, незнакомка.

Сердце мое останавливается, и я подскакиваю так, что, наверное, при этом выпрыгиваю из собственной кожи. Это голос Люка, и он только что прошептал мне эти слова прямо в затылок.

Я оглядываюсь и оказываюсь с ним лицом к лицу, — такому знакомому и близкому, даже в ярком свете магазинных ламп.

— Господи, как же ты меня напугал! — восклицаю я.

— Твоя очередь, — тихо и как-то таинственно произносит он.

— Что?

— Платить. Твоя очередь.

— Ах, да. — Я отворачиваюсь, чтобы оплатить свой чудесный крем против морщин.

— У вас есть наша дисконтная карточка? — интересуется безбровая девица.

— Что?.. Нет, — отвечаю я и расписываюсь на копии чека.

Девица начинает сравнивать подписи, и мне кажется, что это будет продолжаться бесконечно. Она пытается найти некоторое сходство между ровным росчерком на обратной стороне моей кредитки Суитч и паукообразной загогулиной, которую я воспроизвела только что у нее на глазах. Затем она все же решает дело в мою пользу, и я уступаю место Люку, чтобы и он расплатился за то, что приобрел здесь, в магазине.

Это не презервативы. Уже хорошо. Это меня здорово успокаивает. Ага, упаковка лезвий. Вернее, одноразовых бирюзовых станочков «Уилкинсон». Для чувствительной кожи, обеспечивающие суперскольжение. И это, как я понимаю, не случайная покупка. Люк относится к ритуалу бритья исключительно серьезно. Он пробовал варианты и с тремя лезвиями, например «Мах-3» и тому подобное. Он даже пытался использовать электробритву, но потом пришел к выводу, что одноразовые станки «Уилкинсон» с двойными лезвиями, в сочетании с гелем для бритья, подходят ему почти идеально. Во всяком случае, они не вызывают раздражения кожи.

Пока он роется в бумажнике, чтобы собрать необходимую сумму (он всегда предпочитал провозиться хоть три часа, но выложить два фунта и шестьдесят два пенса, нежели округлить в уме стоимость покупки до трех фунтов и самому ждать сдачи в тридцать восемь пенсов), я отчетливо представляю себе, как Люк, стоит перед зеркалом. Голова чуть откинута, взгляд напряжен, и лезвие скользит по подбородку с такой точностью, на которую способны только женщины. Он голый, и лишь влажное полотенце охватывает его стан, как набедренная повязка дикаря.

Мы выходим на улицу.

— Ну, как дела? — спрашиваю я и боюсь услышать ответ.

— Хорошо, — ограничивается он одним словом. — А как ты?

— Хорошо.

— Это хорошо.

Удивительно, правда? Еще два месяца назад мы могли с ним беседовать абсолютно на любые темы. Обсудить проблему мирного урегулирования положения на Ближнем Востоке или поспорить о только что просмотренной по телевизору комедии, а потом еще долго дискутировать о том, почему инстинктивное поведение, такое, например, как зевание, является заразительным. Да мы часами могли говорить о чем угодно. У нас не было ограничения тем. А вот теперь нам даже трудно составить одно грамотное предложение. Правда, постепенно Люк приходит в себя.

— А ты знаешь, что тогда в том самом баре 52 я просто играл перед тобой? (Он иногда любит добавлять уточняющее «тот самый», хотя и так понятно, о чем идет речь).

— М-да.

— Именно так. Это была игра. Ты помнишь, сама же мне говорила, что, когда чувствуешь себя неуверенно, надо играть и вести себя так, словно тебе глубоко наплевать на все. Вот я и решил попробовать.

— Что?

— Вести себя так, словно мне наплевать на все то, что происходит вокруг. Я тогда, как бы это лучше сказать, делал пробу, что ли? Чтобы проверить свою позицию. В общем, я хотел сказать совсем не то, что наговорил тогда. Я все повторял, как я счастлив, что ты дала мне понять, будто я увидел настоящий смысл в произошедшем, а ведь на самом деле мне хотелось рассказать тебе, как дерьмово я себя чувствую. На самом деле, очень дерьмово. Просто как настоящий кусок говна.

Я так и знала. Ага! Он не смог меня провести ни на минуту. Конечно, ему было очень паршиво. Он был раздавлен. Просто развалился на части, как Шалтай-Болтай, которого любит вспоминать Фиона.

— Ну а почему ты не мог мне этого объяснить? Или позвонить позже? Или еще что-нибудь придумать? — Я отступаю в сторонку, чтобы дать проход какой-то маниакальной мамаше, толкающей перед собой детский складной стул на колесиках со скоростью двадцати миль в час. Люк поступает так же.

— Сам не знаю. Наверное, не хотел тебя расстраивать еще больше.

— А я и не была расстроена, — тут же откровенно вру я. — Понимаешь, это было для меня неожиданностью, вот и все. И мне потребовалось некоторое время, чтобы свыкнуться с этим.

— Послушай, — продолжает Люк, поймав свое отражение в витрине. — Знаешь что… Если вдруг тебе захочется еще раз все обговорить… Тогда позвони мне и приходи. Ты же знаешь, как и где меня найти в любое время суток.

Я улыбаюсь. Неужели ко мне возвращается первоначальная версия 1.0? Но судить об этом еще рано.

— Буду иметь это в виду.

Высокая красотка, словно сошедшая с обложки модного журнала, шествует мимо нас, провоцируя шквал восхищенных взглядов мужчин, а слабонервные водители даже сигналят из своих автомобилей. Но Люк смотрит только на меня.

— Да, я непременно буду иметь это в виду.

Глава 27

Наступает второе августа.

Тот самый день, о котором Джеки несколько раз говорила мне еще месяц назад.

— Ну, и что такого? — вполне резонно интересуюсь я.

— Что ты сегодня делаешь?

— М-м-м… Да, в общем, ничего.

— Что ж, в таком случае, ты можешь отправиться вместе со мной на большую вечеринку в саду, которую устраивает Чудо-Мальчик.

— Но я с ним практически не знакома.

— Ну и что? Он велел мне привести как можно больше гостей. Кстати, прихвати свою, как ее там?..

— Фиону?

— Вот-вот. И еще кого-нибудь, если хочешь.

— И что же это за вечеринка?

— Он устраивает ее каждый год. Идея проста. Все происходит на свежем воздухе, в саду. Это один из крупнейших садов во всем Суррее. Обеспечивается огромное количество выпивки и всего того, что необходимо нормальному человеку для расслабления. Там будут все ди-джеи, различные крупные шишки и всякие знаменитости. Короче, праздник обещает быть великолепным.

— Но я там никого не знаю.

— Послушай, это самая популярная тусовка. И кстати, наши звезды — нормальные компанейские люди без комплексов.

Я у Фионы.

— Буду готова через пять минут, — заявляет она и скрывается в спальне. Я жду ее в гостиной. С минуты на минуту должен заявиться Стю. Я спросила Фи, не присоединится ли к нам и Карл, и она, тихо и неуверенно промямлив сначала что-то невнятное, потом сообщила мне, что у него назначена какая-то важная деловая встреча.

А вот и Стюарт. Он в мешковатых спортивных штанах камуфляжной расцветки, широкой рубахе и с такой же широкой улыбкой на довольной физиономии.

— Послушай, Сеймор, а там будут подходящие для меня женщины, на этой вечеринке? — интересуется он, прежде чем обрушить свой зад на диван.

— Стю, учитывая твою природную утонченность и изысканность, а также очарование истинного джентльмена, я даже не сомневаюсь, что ты найдешь себе достойную пару.

— Вот классно! — восхищенно произносит он и снова начинает дергать рукой, словно опять держит в ней свою трещотку. Затем ныряет в объемистую сумку и вынимает последний номер журнала «Эф-Эйч-Эм». Он пролистывает несколько страниц, отыскивает пробник мужских духов от Келвина Кляйна «Одержимость» и втирает ароматную жидкость себе в подбородок («Надо пахнуть соответствующе»). Потом очень быстро просматривает оставшуюся часть журнала, остановившись лишь на несколько секунд, чтобы показать мне фотографию полуобнаженной Кармен Электры.

— Эй, ты только посмотри, какие у нее базуки!

Я насмешливо и понимающе улыбаюсь:

— Они чудесны, Стюарт.

Машина Фионы на черепашьей скорости подъезжает к пункту нашего назначения, и перед нами возникает великолепный белоснежный особняк, выстроенный в георгианском стиле.

Мы паркуем автомобиль и обходим сад — по размаху это почти национальный парк с огромным бассейном. Кое-где поставлены временные подмостки, и из всех динамиков несется громкая музыка. Здесь собралось примерно двести человек, причем сто девяносто из них внимательно смотрят на нас, пока мы приближаемся. Поначалу мне не удается узнать никого из присутствующих. Затем некоторые лица начинают ассоциироваться в памяти с известными журналами и клубом «Доллар Диско». Вот Эдди Томпкинс громко хохочет в компании двух щегольски одетых седых джентльменов. Группа гостей, проходящих в списке «В», стоят чуть неподалеку, там, где готовится барбекю, хватаясь поочередно то за своих детишек, которые, наверное, котируются как список «С», то за бесплатное шампанское, символизирующее респектабельность.

— Вот это размах, мать их! — замечает Стю и тут же бросается в ту сторону, где выдается халявная закуска.

Я краем глаза замечаю Джеки, которая явно направляется к нам с Фионой.

— Ах, вот вы где! — уже пьяным голосом радуется она, обеими руками обнимая нас за шеи. — Это же фантастика!

— Да! — хором подхватываем мы с Фионой.

В этот момент возвращается Стю с тарелкой поджаренного на углях мяса и тут же густо краснеет, когда Джеки хрипло и очень громко начинает приветствовать его:

— Ой, какой красавчик!

Стюарт весь день ведет себя на удивление тихо и сдержанно, особенно когда его знакомят с самим Чудо-Мальчиком.

— Фан… фан… фантастическая тусовка! — вот и все, что он может произнести дрожащими губами.

Что, конечно, намного лучше, чем концовка его пребывания на этом празднике, когда, надравшись в стельку, он вдруг решает кое-что заявить Ларе Броксфилд, объявленной журналом «Бластед» мисс Июль.

Он высказался примерно так:

— Хм!.. Я… э-э… привет… ох, ты!.. Боже!.. Ну и СИСЬКИ!.. м-м-м… простите…

К счастью, она находилась на таком расстоянии, что не смогла бы дотянуться до физиономии Стю и врезать ему как положено. Впрочем, она бы не поленилась сделать пару шагов в его сторону, если бы я не подскочила к ним в тот же момент и не уволокла Стю за собой, попутно объяснив оскорбленной Ларе, что этот парнишка, недавно из психушки, но он совершенно безопасен.

— Продолжай очаровывать ее в том же духе, — улыбаюсь я Стюарту, — и очень скоро она у тебя с руки станет есть.

И, начиная с этой минуты, весь вечер для нас летит куда-то под откос. Фиона, которая, как пресс-атташе, могла бы общаться с целой страной, сегодня явно не в форме. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что она была чем-то расстроена уже в течение недели. Я предлагаю ей выпить, но она сразу же напоминает мне, что за рулем и ей еще вести нас всех назад.

— С тобой все в порядке? — Начинаю беспокоиться я, когда мы находим для себя удобные пластиковые серебристые полукресла, расставленные возле бассейна.

— М-да.

— Точно?

По ее лицу пробегает волна раздражения.

— Прости, что не оправдала твоего доверия, Марта, — обиженно пыхтит она. — Ты уж извини, что я не такая необузданная и взбалмошная, как твои новые друзья — вся эта компашка суперзвезд.

Ее последние слова почти не слышны, потому что как раз в это время Чудо-Мальчик спровоцировал взрыв хохота, поскольку полетел в бассейн кувырком во всей одежде.

— Не говори ерунду.

— Это не ерунда. Я просто констатирую факт.

Через минуту Фи поворачивается ко мне с улыбкой:

— Прости. Я чувствую себя омерзительно, если не сказать хуже. Наверное, у меня просто приближаются не самые лучшие дни, вот и все.

— Значит, это не из-за меня?

— Конечно нет.

Тем не менее, откинувшись на серебристую спинку полукресла, я продолжаю ощущать себя стервой и вертихвосткой. Мне не надо было докучать Фионе и упрашивать ее пойти со мной на эту вечеринку, если она не была расположена сегодня веселиться. Но с другой стороны, могу заметить, что она тоже не совсем права. В конце концов, она всегда тянет меня за собой на такие мероприятия, куда у меня нет ни малейшего желания идти, в такие компании, которые меня меньше всего устраивают. Между прочим, если бы не Фиона, я бы никогда не познакомилась с Джеки.

Вот так получается почти всегда. Я постоянно оказываюсь между своими друзьями в каком-то дурацком положении. Наверное, поэтому, я стараюсь никогда не встречаться с ними одновременно. Они, как правило, начинают разочаровываться во мне или обижаться на меня, когда собираются вместе.

Я издалека наблюдаю за Стю, пока он пробирается по тропинке от места, где раздают барбекю, до бассейна. В руке он осторожно несет коктейль «виски с колой» и уже третью гигантскую порцию мяса. Он даже высунул кончик языка от напряжения, чтобы все это богатство донести до нас. Стю уже выпил, даже по его меркам предостаточно.

Он приближается, но тут его внимание привлекают выстроившиеся в ряд на противоположной стороне бассейна любительницы погреться на солнышке: сплошь одни знаменитости с роскошными «базуками». Стю нервно улыбается в сторону их обладательниц, но в ответ получает, как минимум, равнодушные взгляды.

Осторожно! Вот черт! Он вот-вот наступит своими башмачищами на одного из детишек из списка «С».

— Стю! — громко кричу я. — Смотри под ноги!

Он опускает глаза и видит карапуза, точно ползущего ему прямо под ботинок, после чего делает два жирафьих шага в сторону. Малыша тут же подхватывают заботливые родительские руки, спасая его уже на самом краю бассейна.

— Простите, простите! — жалко бормочет Стю. — Пра-а-астите! — Он теряет равновесие, роняет бокал с коктейлем в тарелку с мясом и, отчаянно, как ветряная мельница, размахивая руками, спиной падает в бассейн.

Плюх!

Вот дерьмо!

Теперь все двести гостей смотрят либо на него, либо на нас с Фионой. Хохот, который вызывало падение в воду Чудо-Мальчика сменяется на горестные усмешки и неодобрительное покачивание головой. Здесь, определенно, царят свои правила. И тот, кому позволено вести себя по-идиотски, явно не входит в плебейский список «Z», куда внесены мы.

Фиона меня одаривает таким взглядом, словно во всем виновата одна лишь я, и идет к брату. После четырех неудачных попыток, Стю все же выбирается из воды, на поверхности бассейна покачиваются куски жареного мяса на большой пластиковой тарелке.

— Пойду, принесу плащ, — говорит он, оказавшись на твердой земле, хотя мне непонятно, кому он адресует эти слова: поклонников дешевых шоу здесь, похоже, не наблюдается.

Я ищу глазами Джеки в этой толпе враждебно настроенных людей, но ее нигде не видно.

— Поехали отсюда, — бросаю я Фионе, и мы втроем направляемся к машине.

Глава 28

У Джеки в комнате такой забавный телевизор — без выступающей задней стенки. Ну, вы должны знать: большой плоский экран словно висит в воздухе сам по себе. При этом телевизор обладает еще и объемным звуком в прямом смысле слова. Если вы смотрите кино или телеспектакль, то голоса актеров раздаются их всех точек комнаты. Откуда угодно, но только не из самого телевизора.

Джеки еще в постели. На моих часах без десяти двенадцать, хотя это еще ни о чем не говорит. Одному богу известно, когда она вернулась с очередной вечеринки.

Я смотрю повтор старого сериала «Друзья», тот самый эпизод, когда все уезжают в Лас-Вегас, а Росс и Рашель женятся, потому что здорово напились. И вот в их гостиничном номере звонит телефон, и мне странно, почему никто не берет трубку. И только через несколько секунд до меня доходит: это звонит телефон Джеки.

— Марта? — Теперь мне требуется лишь мгновение, чтобы определить голос.

— Слушаю.

— Это Алекс.

— Привет, Алекс. — Я почему-то произношу эти слова шепотом.

— Мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз.

— О чем?

— Прошу тебя, не сейчас. Можно, я расскажу все при встрече?

— «Все страньше и страньше», совсем как у Алисы в Стране Чудес.

— Ты сегодня свободна во второй половине дня?

— М-м-м… Вроде бы.

— Хорошо. Очень хорошо.

Сейчас двадцать пять — это уже возраст. Та самая точка, откуда нет возврата. Когда все начинает идти не так. Раньше эта граница проходила в области тридцати, теперь ее, должно быть, передвинули.

И мне кажется, что для такой акции были причины. Я хочу сказать, что некоторые тревожные признаки уже обозначились на моем лице. Ну, то, что происходит с кожей. Я читала (надеюсь, вам не надо уточнять, что в «Глоссе»), что если вы пользовались «Фактором-50» каждый день, начиная со дня вашего рождения, если вы целиком обмазывались им, то никаких признаков старения на вашей коже не проявится вплоть до того момента, когда вам исполнится шестьдесят. Неужели это правда? И можно ли в такое верить?

Ну вы только посмотрите на этот лоб. На эти складки. Нет, тех маленьких мимических морщинок-лучиков, у глаз пока еще нет. Это ведь должно вам о чем-то говорить? Да и дело не только в лице, а во всем, так сказать, комплекте. Кожа словно становится мне великовата. Я это чувствую. Будто при рождении мне на размер номер десять выдали комплект кожи размером номер двенадцать. Особенно заметно это в области подмышек и у локтей. Кожа начинает свисать. Мне кажется, система обмена товара у них там еще не налажена. Хотя, думаю, очень скоро ученые все равно что-нибудь придумают. Ну, поразмыслят и догадаются, как обмануть ДНК и так далее.

— Я еще не начинаю стареть? — время от времени спрашиваю я у Фионы.

— Нет. А я? — неизменно задает она мне тот же вопрос.

Ну, у мужчин эта проблема рассматривается совсем в другом аспекте, верно? Не надо забывать, что девяносто девять процентов всех голливудских сценаристов и режиссеров — мужчины. А это означает, что дряблые состарившиеся экземпляры вроде Майкла Дугласа, Шона Коннери и Ричарда Гира уже давно стали архетипами мужественности. А бесплатные проездные билеты на автобусы, которые выдаются по старости, мужчины могут предъявлять с гордостью, как медали. Они даже в возрасте семидесяти пяти лет могут подъехать, используя свою подставку с колесиками для передвижения стариков, в веселую компанию — и все равно определенно найдут себе кого-нибудь на вечер.

Иногда я фантазирую и представляю себе, что все в мире теперь происходит наоборот. Например, почему бы не сделать продолжение «Очаровательной мисс Дейзи»? Или прямо на экране можно показать, как пожилые женщины, директора компаний, трахают своих молоденьких сотрудников прямо у себя в кабинете, прижав их к шкафчику с документами. Ага, вы сразу вспомнили «Выпускника», да? Но это же было сто лет назад! Да и Энн Бэнкрофт трудно сравнить с Торой Херд, верно?

Да-да, я боюсь старости. Или, вернее, мне страшно даже подумать о том, что я буду выглядеть старухой. И стану одной из тех незаметных пожилых леди, которые в парке жуют беззубыми челюстями свои бутерброды. А еще они живут одними только воспоминаниями о ветчине с маринованными огурчиками.

Неожиданно все вокруг меня начинает двигаться со страшной скоростью. Я понимаю, что последние 365 дней могли бы запросто уложиться в один из вечеров, прожитый мной еще тогда, когда я училась в школе. И если вам кажется, будто это очень странно, что для меня одна неделя девятилетней давности все еще имеет огромное значение, то я это могу легко понять. Более того, сейчас она для меня даже еще дороже, чем была тогда.

День выдался на удивление жарким. В Лондоне редко бывает так, чтобы в августе вы постоянно ощущали невыносимую жажду, да еще, чтобы язык прилипал к нёбу, а каменные здания казались бы вам резиновыми. Зеленый Парк. Именно здесь мы договорились встретиться. В конце концов, это всего лишь через дорогу от Галгери. Правда, сегодня парк надо было бы переименовать в Зелено-Желтый в честь жаждущих воды голых участков, где трава была подстрижена.

Я прищурилась и наблюдаю за тем, как он приближается. Его образ смешивается с пляшущими точками перед моими глазами. Он красив, очень красив, а ремень его сумки диагональю проходит по его широкой груди, подчеркивая ее идеальную форму. Теперь он подошел ближе, и я могу получше рассмотреть его лицо — хмурые густые брови, словно решившие противоречить его теплой приветливой улыбке, и все это обрамлено такими бесподобными локонами херувима.

По какой-то непонятной причине, я чувствую, как надвигается что-то ужасное.

Нечто такое, где должно присутствовать чувство вины.

Что-то не совсем честное.

Но я не совершаю ничего плохого, и в этом абсолютно уверена. Вернее, не совсем так. Я просто встречаюсь с другом для того, чтобы поговорить. Поговорить и немного прогуляться. В этом же нет ничего недозволенного, правда? Все это нормально. Да, у меня с Алексом был секс. Но ведь это случилось тысячелетие назад. Это было как будто в прошлой жизни. Ну, хорошо-хорошо. Я действительно испытываю к нему какие-то чувства, даже если сама себе пока что не призналась в них. Но этот мужчина, этот образец мужчины (хотя бы внешне), все же является будущим мужем Дездемоны. И уж она, конечно, сожрет меня с потрохами и закажет портному выходной костюм из моей кожи уже через неделю после того, как пронюхает о нашем свидании. Но, постойте-ка, она ведь ничего не знает.

— Как приятно снова встретиться с тобой, — приветствует меня Алекс и неуклюже чмокает в щеку.

— И мне тоже.

В парке полно людей: это и приезжие, и местные жители, взгляды у которых либо восхищенные, либо индифферентные соответственно. Мимо нас проходит молодая парочка французов. Они хохочут просто так, ни над чем. Скорее всего это молодожены. Наверное, приехали сюда, чтобы провести свой медовый месяц. Классическая Влюбленная Пара. Минуя нас, они прижимаются друг к другу поплотнее, чтобы поцеловаться. Они это делают нам назло, чтобы досадить. Я это знаю точно.

Мы прогуливаемся по парку, обмениваясь ничего не значащими фразами, просто так, для поддержания разговора. И в тот момент, когда я замедляю шаг, чтобы прикурить сигарету, Алекс неожиданно заявляет мне:

— А ведь ты разбила мне сердце, тебе об этом известно?

Но он говорит это без драматизма в голосе. Спокойно, даже немного легкомысленно. Он с таким же успехом мог бы высказаться и о сегодняшней погоде.

— Нет, я этого не знала, — отвечаю я и кладу зажигалку и пачку «Мальборо» в сумочку.

— Впрочем, это неважно. Все уже прошло. Недавно.

И, произнося это последнее слово, он закатывает глаза и прижимает кулак к сердцу. Это что, шутка?

— Ты, наверное, издеваешься?

— Нет. Ничего подобного. Я уже все пережил и успокоился. Но тогда я сходил с ума по тебе. Понимаешь, ты была для меня чем-то гораздо большим, чем просто партнерша в постели. Я не знаю, можно ли было назвать мои чувства любовью или как-то иначе, но я себе места не находил. Ну а уж когда ты начала встречаться с Саймоном Эдкоком, для меня наступил конец. Я все время спрашивал себя: а что же в нем такого, чего не хватает мне? Я же не мог даже уроки спокойно делать. Ну а потом наступило время экзаменов. В общем, не самая лучшая пора для личных переживаний. — Он замолкает, словно проговаривает про себя следующее предложение перед тем, как озвучить его. — Между прочим, ты у меня тоже была первая, понимаешь?

— Вот теперь, — хихикаю я, — ты меня действительно удивил.

В отличие от Люка, он остается таким же естественным и хохочет вместе со мной, хотя поначалу, как мне показалось, он был немного скован.

— Ну, по-моему, второй раз у меня вышло ничуть не лучше, — признает он свое поражение.

— Вот как? И с кем же?

— Э-э-э… С Элисон Шипли.

Я вспоминаю пучеглазую девчонку в мешковатой одежде, с дурацкой челкой, один ее жуткий вид заставлял содрогаться весь школьный двор. У меня невольно пробегают мурашки по спине.

— Нет, ты этого не мог сделать.

— Боюсь, что это правда.

— Но она же была психопатка.

— Ну, что я могу тебе сказать? Я залечивал сердечные раны… Ну а она всегда была легкой добычей. — Он поднимает голову и, в притворном приступе ностальгии, заявляет: — Поступил, как настоящая дрянь, так, по-моему, мы тогда выражались.

— Ну, хорошо-хорошо, — останавливаю я его. — Я уже все поняла.

Мы еще некоторое время говорим о чем-то таком же далеком, наперебой вспоминая давно ушедшие в прошлое школьные проделки. Очень скоро и почти неожиданно мы выходим из парка и попадаем на тенистую сторону тихой улочки. Наша беседа тоже претерпевает изменения, так же, как и окружающая обстановка. Теперь мы идем вдоль оранжевых кирпичных зданий, от которых веет спокойствием и достатком.

Мы начинаем разговор о Люке. О моих чувствах. Я честна во всем. Я говорю Алексу о том, что люблю Люка и в то же время ненавижу его. И, кроме того, я к нему совершенно равнодушна. Похоже, Алекс меня понимает и не считает эти чувства противоречивыми.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спрашивает он.

— С удовольствием.

Мы заходим в паб. Здесь царит прохладный полумрак и, кроме двух выпивох за крайним столиком, никого нет. Бармен выглядит таким усталым, что, будто он делает одолжение, обслуживая нас.

— Пинту… — Алекс чуть отодвигается от стойки, чтобы изучить ряд бочонков светлого пива. — «Карлсберг экспорт», пожалуйста… Хотя, нет, дайте мне лучше коктейль «виски с колой». — Он вопросительно смотрит на меня.

— Водку с клюквой.

Мы берем выпивку и удаляемся в розовато-лиловую нишу в дальнем углу. Алекс устраивается напротив меня и отпивает небольшой глоток своего коктейля.

— Похоже, Дездемона мне изменяет.

Некоторое время эти слова продолжают висеть в воздухе. Они как будто ждут, когда их заберут, словно пустые стаканы со столика туда, где им следует быть.

— Что?

Он повторяет то же самое предложение. Но только теперь произносит его очень медленно, выдерживая паузы после каждого отдельного слова.

— Ты, наверное, решил пошутить? — высказываю я свое робкое предположение.

— Я говорю вполне серьезно, — отвечает Алекс, и глаза его становятся печальными, как на похоронах. — Серьезней некуда.

Впервые за все время нашего свидания (а прошло уже больше часа) улыбка покидает его. Он мрачен, и я понимаю, что это не игра.

— Но… но как же… — Я беззвучно открываю и закрываю рот, как рыба на берегу. — Вы же скоро поженитесь.

Он пожимает плечами. И этим жестом, как мне кажется, хочет сказать: «Я и сам понимаю, что в это трудно поверить».

— Но почему ты так решил?

— Она все время где-то пропадает. Я возвращаюсь домой, а ее еще нет, хотя с работы она уже ушла. Она выдает мне какие-то жалкие объяснения. Будто бы ходила по магазинам, разглядывала витрины, прикидывала, что нужно купить к свадьбе. Но это же смешно. Мы еще не решили точно, когда поженимся.

— Но этого недостаточно, чтобы делать такие серьезные выводы.

— Конечно, я и сам понимаю. Но она все равно продолжает выдумывать какие-то неправдоподобные объяснения своему отсутствию. Да дело не только в этом. Тут важно и многое другое. Ну, например, то, как она смотрит на меня, а иногда и то, что говорит.

— Что же такого она тебе могла сказать? Например?

— Ну, я не знаю. Много чего. «Ты ведь все равно на мне женишься, неважно, что может произойти» и так далее.

Ну, это классический, описанный во всех учебниках, случай неуверенности в любовных отношениях одного из партнеров. Хрестоматийный. И я отчетливо слышу, как в моем мозгу зазвучал голос психолога. Алекс находится на переломном этапе своей жизни. Очень скоро ему предстоит совершить решающий шаг, поэтому не удивительно, что его начинают одолевать сомнения. Он не желает признаться самому себе в своих противоречивых чувствах, а потому начинает проецировать их на Дездемону. Ему так легче справиться с собственной неуверенностью. Да и со страхами перед неизвестностью: а что там ждет меня впереди? В общем, он страшится своих еще не описанных глав биографии. Вот в чем все дело. Наверное, это классический пример тех опасений, которые свойственны большинству мужчин: фобия перед ответственностью и осознание того факта, что отступать уже поздно.

Мне несколько раз приходилось подробно описывать похожие случаи, и я знаю, как следует реагировать на них. Надо поглубже заглянуть в себя и спросить: а в этом ли заключается настоящая проблема? Если это действительно так, то ее надо вывести на поверхность. Рассказать невесте о своих опасениях, и сделать это как можно аккуратней. Посмотреть, что она на это скажет и как поведет себя. Хорошенько все выслушать и обсудить вдвоем. Считается, что так молодые люди быстрее поймут друг друга. Только после этого они начнут более открыто общаться. И так далее.

Конечно, я не могу все это сейчас высказать ему вслух. Я в каком-то смысле — лицо заинтересованное. И он, возможно, понимает это.

Я поднимаюсь со своего места и ухожу к бару, чтобы заказать нам по второй порции коктейлей, и у меня появляется пара минут, чтобы обдумать свою стратегию. Возле стойки я оглядываюсь: наши взгляды встречаются и задерживаются дольше, чем я того ожидаю.

— Спасибо, — коротко благодарит Алекс, когда я возвращаюсь.

— Послушай, — авторитетно произношу я. — Ты сам сделал Дездемоне предложение. В тот момент у тебя ведь не было никаких сомнений. — В конце фразы я немного повышаю голос, и оттого она прозвучала скорее как вопрос, а не как утверждение.

Он слегка наклоняет голову вбок, словно ему требуется время, чтобы переварить эту информацию.

— Угости меня сигаретой, — просит он.

— Ты ведь не куришь.

— В общем, нет. Почти не курю. Но бывают исключения.

— Ты испортишь свои вкусовые рецепторы, — напоминаю я.

— Что касается кулинарии, то тут роль вкусовых рецепторов намного преувеличена, — сообщает мне Алекс. — Тут важно и многое другое. Запах, текстура блюда. А еще то, как оно выглядит на тарелке.

Под столом я ощущаю прикосновение его ноги, вернее, джинсов. Возможно, это случайность, но он не делает попытки отодвинуться. Я передаю ему сигарету и предлагаю огонь от своей зажигалки.

Первая доза табачного дыма попадает ему в легкие, он кашляет, но очень быстро приходит в себя, и тогда я задаю ему вопрос:

— Ну а что бы ты делал, если бы вдруг твои опасения подтвердились, и ты бы узнал, что она тебе действительно изменяет?

— Все сразу было бы кончено. Тут и сомнений быть не может. Ну, это как у тебя с Люком. Ты ведь так и не простила его, верно?

— Ну… в общем, нет. Но тебе не кажется, что в ваших отношениях остается много «серых зон»? Ну, представь себе, что бы подумала Дездемона, если бы сейчас увидела нас здесь? Мы сидим и выпиваем. При этом еще о чем-то беседуем. Мне кажется, это ее не слишком бы обрадовало, согласен?

— Но мы просто болтаем.

— И ты ей об этом расскажешь?

— Ну, нет, наверное. Но ведь это совсем не…

— Вот именно.

Я смотрю прямо на него. Он очень хороший человек. Это видно сразу. Весьма положительный. Вы только взгляните в эти глаза — они почти черные и с хитринкой. Сейчас они говорят о другой черте его характера. Той самой, которой не существовало девять лет назад. Видимо, он все же здорово изменился за это время.

— Так ты хочешь сказать, что из-за того, что мы тут с тобой просто сидим и болтаем, меня можно уличить в неверности?

— В каком-то смысле, да. В принципе.

И тут, безо всякого предупреждения, он тянется через столик и целует меня. Просто так, в закрытые губы. Ничего сексуального, чисто по-дружески. Вот и все. Но мне почему-то хочется, чтобы этот поцелуй содержал в себе нечто большее.

Чтобы все развивалось так, как мечтается мне.

— Мне, пожалуй, пора, — взволнованно говорю я, отстраняясь.

— Прости, я вовсе не хотел…

— Знаю, но мне нужно идти.

И тут он ловит мой взгляд своими почти черными глазами, и вот я уже сама тянусь к нему. Проходит лишь секунда, и я снова чувствую прикосновение его губ. Ничто не удерживает нас — между нами лишь столик. И все же я не нахожу в себе сил отпрянуть. Привкус свежего табака на его языке кажется одновременно сладким и каким-то порочным.

В моем мозгу вырисовывается образ Дездемоны. Ее лицо морщится и распадается на отдельные фрагменты. «Она обидится. Она не заслуживает такого отношения», — твержу я себе, поднимаю руку и легонько толкаю Алекса в плечо.

Я встаю из-за стола и пытаюсь как-то смягчить ситуацию:

— Ничего не произошло. Дездемона тебя любит и ни с кем тебе не изменяла. Вы скоро поженитесь.

Алекс ничего не отвечает и даже не делает попытки остановить меня, когда я выхожу из бара.

Очутившись на свежем воздухе, я быстро иду куда глаза глядят. Вот я приближаюсь к станции метро, но сразу же иду дальше — мне почему-то не хочется в подземку. Через какое-то время я оказываюсь на Оксфорд-стрит, где сажусь на двадцать пятый автобус и еду на Восток, к Фионе.

Глава 29

Что же мне так необходимо именно сейчас?

Я могу вам сказать точно. Сначала мне нужно услышать успокаивающий голос Фионы, когда я нажму на кнопку переговорного устройства у двери ее подъезда. Затем мне потребуется увидеть ее лицо, идеальное во всем и преисполненное дружеского тепла. Мне нужно рассказать ей о том, что произошло, а потом так же внимательно выслушать ее мнение. Мне нужно, чтобы она утешила меня и приободрила, а на десерт угостила чем-нибудь сладеньким.

Но я получаю совсем не то, чего хотела. Теперь-то я могла бы это предвидеть.

Голос, который я слышу у двери в переговорном устройстве, принадлежит вовсе не Фионе, а Стюарту. И даже стоя внизу, через потрескивание и посторонние шумы, я улавливаю, что там, наверху, что-то случилось. Я сразу поняла это.

— Стю, это я.

— Впускаю.

Когда я добираюсь до лестничной площадки, где живет Фиона, сердце у меня падает.

Здесь наверняка произошло что-то ужасное.

Как правило, у психологов не хватает времени, чтобы развивать в себе шестое чувство. Кроме того, они говорят, что человеку и пяти вполне хватает. Экспериментально было доказано, что это действительно так. Но сейчас я сомневаюсь в этом. Конечно не в данный момент, не теперь, когда я начинаю пробираться в какое-то темное и неведомое пространство. У меня возникает какое-то неприятное ощущение, граничащее со страхом, и кожа покрывается мурашками.

Дверь открывается, и я вижу Стюарта, вернее, кого-то или что-то, что находится внутри Стюарта.

— Что такое? Что тут произошло? Где она? — я сыплю вопросы один за другим, не дожидаясь ответов.

Я вхожу в квартиру, и Стюарт отстраняется, давая мне дорогу. По гостиной как будто прошлось торнадо. Все предметы либо разбиты, либо валяются на полу. Либо и то и другое сразу. Словно в программе криминальных новостей.

Жирная черная земля из цветочных горшков с юккой мрачными шрамами пересекает блестящий паркет гостиной. Сами растения и черепки валяются рядом с торшером (который, в паре с телевизором, уцелел здесь среди полного разгрома).

Высокая подставка для CD-дисков опрокинута, так же, как и громоздкий самодельный книжный шкаф. У моих ног валяется экземпляр «Как иметь то, что вы хотите (и хотеть то, что вы имеете», с обложки голливудской улыбкой скалится автор. Другие книжонки из серии «Помоги себе сам» и справочники по психологии разбросаны вперемешку с землей и осколками стекла.

— Какого…

Мне страшно. Мои мысли мелькают, как строчки из репортажа в «Дейли Мейл».

«Я являюсь свидетельницей последствий беспощадной кражи со взломом, — проносится у меня в голове, — предпринятой бандой молодежи, у которой от героина заклинило мозги, и они искали средства для добычи новой дозы наркотиков». Однако, немного поразмыслив, я прихожу к выводу, что это не так. Ничего не пропало. Все, конечно, перевернуто, но остается в пределах квартиры.

И тут до меня доносится какой-то странный звук. Какое-то тихое страдальческое поскуливание. Оно исходит из спальни. Что-то внутри меня переворачивается, я испытываю приступ тошноты. Кажется, с того момента, как я переступила порог этого дома, прошла уже целая вечность, и я попала в параллельную вселенную. На самом деле я здесь всего несколько секунд. Десять, не больше, если уж быть до конца точной.

Пошатываясь, я направляюсь в спальню, следуя за молчаливым Стюартом, и понемногу картина событий начинает проясняться. Плач-поскуливание исходит от Фионы. Она лежит на кровати, поверх одеяла, лицом вниз, и откровенно рыдает. Волосы ее, всегда причесанные и аккуратно уложенные, теперь растрепаны. Сама Фиона одета в один халат.

Поняв, что в комнате присутствую я, или просто осознав, что тут есть кто-то посторонний, она пытается успокоиться. Я вижу и слышу, как она сдерживает себя, все глубже зарываясь лицом в одеяло. Тем не менее у нее пока что ничего не получается — слезы продолжают душить ее.

— Фи, это я, Марта. — Она ничего не может еще мне ответить, и я вопросительно смотрю на Стюарта. Его глаза тоже на мокром месте.

— Что тут произошло? — негромко спрашиваю я.

Я уже представляю, что это могло быть, и все же его ответ бросает меня в дрожь:

— Карл, — гневно выдыхает Стю. — Это все натворил Карл.

Правда, его короткая фраза не до конца проясняет ситуацию, и тогда Фиона, немного успокоившись, садится на кровати. Увидев ее лицо, я невольно вздрагиваю, из моего рта вылетает сдавленный вскрик.

Лицо ее изуродовано.

Куда исчезла матовая мягкость ее кожи? Пурпурный синяк у левого глаза и розовый шрам на щеке. На лбу красуется больничная повязка, один глаз совсем заплыл.

Но самое страшное — то, как она смотрит на меня. Нет, это не она, во всяком случае, это не тот взгляд, к которому я так привыкла. Ее глаза, вернее, один глаз, тот, который еще способен что-то видеть, выражает смирение, будто он устал притворяться. Фиона кажется мне далекой и какой-то нереальной. Глядя на опущенные, скорбно застывшие уголки ее рта, я начинаю думать о том, что она больше никогда не сможет улыбаться.

Я подхожу к ней и неуклюже забираюсь на кровать. Я обнимаю ее, а она опускает голову мне на плечо. Я очень осторожно держу ее, как драгоценный предмет, который может разбиться при одном неверном движении.

— Прости, — почти беззвучно шепчет она. — Прости меня.

Я печально гляжу на массажную щетку на тумбочке, ту самую щетку, которой столько раз приходилось играть роль микрофона. Перед моим мысленным взором возникает другая Фиона: она все на той же кровати, но она задорно поет под пленку-видео, стараясь подражать мимике Элвиса. Меня одолевает чувство ностальгии, и я кусаю губы, чтобы не расплакаться самой. Вот что может наделать с человеком предмет, который мы с ней почти что «одушевили».

В комнате повисает напряженная тишина, но уже через некоторое время Стюарт начинает рассказывать, что же все-таки у них тут произошло.

— Это все он. Прибежал, как полоумный, избил ее, потом разгромил всю квартиру. Проклятый наркоман!

Я вижу, что Стюарта трясет от страха и гнева одновременно, пока он говорит мне все это. Фиона поднимает голову и вытирает слезы.

— Когда ты сюда пришел? — спрашиваю я Стюарта, стараясь говорить спокойно.

— Спустя полчаса после того, как все это случилось. Мне позвонила Фи, и я тут же примчался.

В течение десяти последующих минут он уже посвящает меня во все подробности этой жуткой истории, а Фиона иногда поправляет его, а время от времени просто издает нечеловеческие стоны, от которых кровь стынет в жилах.

В общем, дело было так. (Я постараюсь быть объективной и не приукрашивать события.) В начале недели Фиона неожиданно обнаружила, что Карл тайно снимает деньги с ее банковского счета и тратит их на кокаин. Она и раньше знала, что у него еще существует «проблема» с этим делом, но не представляла себе, какой размах она может принять. После нашей вечеринки она решилась поговорить с ним начистоту. Как вскоре выяснилось, Фиона совершила непоправимую ошибку. Карл разъярился, и в приступе злости сначала разнес всю квартиру, а потом переключился и на Фиону. Он схватил ее за волосы и швырнул на пол. Несчастная женщина поднялась на ноги. Голова у нее кружилась. И она еще не до конца понимала, что происходит. Но этим Карл не ограничился. Он поволок ее (опять же за волосы), через гостиную на кухню. Здесь он ударил ее и истерично захохотал. Фиона плакала и умоляла пощадить ее. Тогда он снова ударил ее, и она, отлетев в сторону, сильно стукнулась о плиту. Фиона опять очутилась на полу, а кухня ходила ходуном у нее перед глазами. В этот момент Карл расстегнул ширинку и достал свой пенис. Он собирался изнасиловать ее, но, к счастью, почему-то передумал.

Когда Фиона позвонила брату, тот находился в пабе: расслаблялся после рабочего дня. Стю прибыл к сестре через двадцать минут и сразу же принялся упрашивать ее пойти с ним сначала в больницу, а потом в полицию. Она приняла душ и на врача все же согласилась, хотя сразу же наотрез отказалась заявлять на Карла в полицию. Фиона до сих пор уверена в том, что это лишь усложнит ее положение. Ей сделали перевязку, и медицинская сестра в больнице сказала ей, что больше ничего делать ей не нужно, поскольку ее травмы — так уж получилось! — поверхностные.

Час назад Фиона со Стюартом вернулись домой.

Стюарт уже успел оправиться после шока. Он устроился рядом с сестрой и, нежно поглаживая ее ногу, выглядит озабоченно и рассерженно одновременно.

Теперь надо решить кое-какие вопросы. Например, с квартирой. Где Фионе ночевать сегодня и как поступить с Карлом?

— Все будет хорошо, — стараюсь я успокоить подругу, и мои слова кажутся мне какими-то жалкими и ненастоящими. Мне даже кажется, что ответ повис в воздухе, и он настолько же очевиден, насколько и противоречит моему утверждению.

Никогда у нее с Карлом уже ничего хорошо не будет. Никогда.

Глава 30

Я никогда не могла понять, что же такого Фиона нашла в Карле. Это, конечно, не означает, что в нем вообще не было ничего особенного, просто я не сумела эту изюминку разглядеть. Но и сама Фиона, очевидно, видела его только с одной стороны.

В психологии существует такой термин, как «эффект гало». Один человек выбирает какую-то черту характера в другом человеке и рассматривает все его поведение только исходя из этой одной черты, отчего оцениваемый становится либо полностью положительной личностью, либо полностью отрицательной. Разумеется, такое происходит очень часто среди влюбленных. Поэтому некоторые люди и утверждают, что, влюбившись, ты лишаешь себя возможности узнать этого человека получше.

И то, что он сделал, — то, что он натворил неделю назад, конечно, Фионе было особенно трудно пережить из-за все того же «эффекта гало». Теперь Карл стал для нее чужим и далеким. Наверное, его поступок был тяжелейшим преступлением, за которое его, к сожалению, никто судить не будет.

Полиция вообще ничего не узнала о случившемся, и теперь уже вряд ли когда-нибудь узнает. Мы со Стюартом пытались убедить Фиону вызвать полицейских, мы умоляли ее. Но она вбила себе в голову, что этим только ухудшит свое положение. Правда, мне такой аргумент был совершенно непонятен. Тем не менее она осталась непоколебима в своем решении.

Фиона переехала к Стюарту. Впрочем, и этого она могла не делать, поскольку квартиру с Карлом они снимали на абсолютно равных правах.

— Здесь для меня остается слишком много воспоминаний, — объяснила она. — Слишком много.

Итак, теперь она обитает там, где располагаются знаменитые ангары Уайтчапела. Ее окружают образы Келли Брук и Анжелины Джоли, которыми увешаны стены в комнате Стю.

Сейчас мы втроем находимся в спальне ее братца. Затхлый запах, который я хорошо помню, все еще царит здесь, хотя сейчас его немного забивает мускусный аромат дезодоранта «Линкс».

— Я уверена, что ты могла бы пожить у Джеки. Она поймет и войдет в твое положение, если я ей все объясню…

— Нет. — Фиона мотает головой. — Я не хочу, чтобы об этом знал кто-то еще. А мне пока что и здесь хорошо.

— Марта, в ближайшие три недели тут никого больше не будет, — поясняет Стюарт, развалившись на кровати — Джим и Уэбби (его товарищи по жилью) все еще отдыхают в Австралии.

— Но, послушай, Фи, неужели ты считаешь, что тебе здесь самое место? Кстати, Стюарт, пойми меня правильно и не обижайся. — Я оглядываю комнату, напоминающую хорошо сохранившийся «Завет тинэйджеровского тестостерона». Отовсюду на меня смотрят герои кинофильмов вроде тех, что в «Смертельном оружии», и крошки с «роскошными базуками».

— Все в порядке, — кивает она, посматривая на брата. — И потом, это единственное место, где я сейчас могу оставаться.

Лицо ее еще хранит следы нападения Карла. Правда, синяк почти рассосался, и повязку сняли, но у нее остается все тот же жалкий вид побитой собаки, признающей свое полное поражение.

Я понимаю, почему Стюарт так ждал возвращения Карла. Ему хотелось сразу же отомстить за сестру. Заставить страдать этого негодяя. Вышибить ему «его проклятые зубы до последнего». Но я, наверное, все же поступила правильно, что избежала этого столкновения. Я вовремя увела Фиону из квартиры и пригрозила Карлу, что если он только еще раз попытается приблизиться к ней, то о его похождениях будет немедленно сообщено полиции.

Всю последнюю неделю я как можно больше времени проводила с Фионой. Я пыталась беседовать с ней на самые разные темы, чтобы помочь ей поскорей все забыть. Но эта тактика не имела успеха. Да, человеку неопытному могло показаться, что с Фионой все в порядке. Она не плакала через каждые пять минут и не пялилась целый день в окно, а также не слушала «Смитс» и не цитировала Сильвию Плат.

Но она больше не поет караоке со своей щеткой-микрофоном. Она ни разу не произнесла свои знаменитые «чтоб меня волки съели» или, например, «яйценосные яйца». И она совершенно не улыбается. Во всяком случае той самой своей знаменитой улыбкой пресс-атташе. Иногда губы ее растягиваются, но такое выражение может появиться на лице разве что старой вдовы.

Другими словами, Фиона уже не та, какой была раньше.

Но изменился и Стюарт. Я смотрю на него и не узнаю. Он вырос и поумнел всего за одну неделю. Похоже, забота о сестре сделала его мудрее. Он стал более цивилизованным, что ли. Например, теперь он называет меня по имени, тогда как раньше пользовался всевозможными кличками и прозвищами (Мартс, та самая Сеймор и так далее).

Да, и самое главное: он стал наливать пиво в стакан!

Конечно, перемены малозаметные, но я думаю, что они имеют весьма большое значение.

Разумеется, история с Фионой повлияла и на меня. Не скажу, чтобы я кардинально изменилась, но на некоторые вещи я стала смотреть по-другому. Я стала понимать то, что в мире существуют и другие вещи, кроме как трахаться с тем, с кем не стоило бы. Кроме того, кокаин пусть лучше употребляют инспектора дорожного движения, если им так хочется. И образ Люка с другой женщиной стал не таким болезненным. Теперь я больше переживаю за Фиону, вспоминая, как жестоко и несправедливо поступил с ней Карл.

Ей пришлось куда хуже!

Когда такое случается, тут уж нельзя рассчитывать на то, что все пройдет и поправится. Никаких улучшений быть не может. Никогда.

Я стала многие вещи видеть ясней. Например, теперь мне совершенно ясно, что не существовало никогда тысячи Люков. Он был всегда один-единственный, тот самый, которого я любила.

Тот, с кем мы постоянно обменивались шутками, когда ходили по магазинам раз в неделю.

Тот, кто частенько говорил «чушь собачья», а потом еще и добавлял, «верно?» чтобы получить подтверждение своему мнению.

Тот самый, который охранял меня во время сна.

И он мне изменил.

Но может быть, я немного несправедливо рассуждаю? Не исключено, что Джеки тоже в чем-то права. Возможно, мужчины остаются верными, когда им не предоставляется выбора. Ну, конечно, я имею в виду немного другое, а не то, на что намекала Джеки.

Вот, посмотрите на Алекса. Симпатичный парень. Нет, он отличный парень. Самый лучший. Однако то, что я являюсь субъектом, а не объектом, его измены, не меняет сути дела. И, если быть честной до конца, когда я впервые увидела Алекса после столь долгого перерыва, я тоже не отличилась верностью. Хотя бы мысленно. И хотя «мысленный секс» намного безопасней секса реального, он остается таким же грязным. Итак, Марта Сеймор, пора делать выводы и расставлять все по своим местам. Время прощать (Люка) и забывать (Алекса).

Меня ждет реальный мир. А находится он на расстоянии поездки в метро.

Глава 31

Последний раз, когда я приходила сюда, меня переполняла уверенность, что больше ноги моей не будет в этой квартире. Вы, наверное, тоже это помните. Я тогда забрала свои пожитки, поэтому у меня не оставалось повода снова сюда возвращаться. Но это было тогда.

С запозданием в целых два месяца я все же решаюсь последовать своему же совету и еще раз все обговорить с Люком. Понимаете, хотя я все время повторяла примерно те же слова своим читательницам, я сама почти не верила себе же. Мне казалось, что жизнь должна быть черно-белой. Оказывается, она гораздо сложней и, как правило, многоцветна, как хороший фильм, отснятый на пленке «Техниколор».

Люк вставил в окно новое стекло.

Я пытаюсь рассмотреть что-нибудь, стоя на тротуаре. Но у него в квартире опущены жалюзи. Может быть, его там и нет. Сейчас половина пятого. Да, не исключено. Надо было бы ему сначала позвонить, как он мне советовал.

Ну, и черт с ним. Так или иначе, я уже здесь.

Я перехожу улицу и нажимаю на серебристую кнопку, рядом с надписью «Квартира № 2». Ответа нет. Обратите внимание на то, что это мог быть некий знак свыше. Так бы, во всяком случае, сказала Фиона. Она бы посоветовала мне отступить и вернуться домой. Перенести встречу на другой раз.

Ключи. Мои ключи. У меня ведь осталась связка ключей от этой квартиры. Когда я писала ему прощальную записку, я как-то даже не вспомнила о том, что надо бы оставить ему и ключи. Он их и не просил, а потом все как-то забылось само собой. Не исключено, что он о них уже и не помнит.

Я вынимаю ключи из кармана и открываю входную дверь. Она захлопывается за мной с громким металлическим лязгом. Итак, я пришла и стою в холле. Тут присутствует все тот же знакомый запах: дешевое дезинфицирующее моющее средство, смешанное с ароматом дорогих духов. Слева на стене — ряд почтовых ящиков. Из ящика Люка торчит целая пачка коричневых конвертов, скрученных в рулон. Лифт стоит на первом этаже, тишина. Я решаюсь просмотреть его почту.

В основном это счета и разный рекламный мусор. Послание из «Интернет Плэнет», возможно, чек. Конверт от общества студенческих займов, который почему-то смотрится очень сердито. Вот и все. Сама не знаю, чего я ожидала здесь увидеть. Любовное письмо от мисс Икс, запечатанное ее поцелуем? Нет, надо взять себя в руки и собраться с мыслями.

Я запихиваю конверты обратно и поднимаюсь по лестнице. Здесь мне снова мерещится Люк, совершенно голый и отчаянно повторяющий мое имя. Я улыбаюсь. Добираюсь до лестничной площадки. А вот и его дверь. Та самая, которую мне приходилось отпирать и запирать, наверное, тысячу раз.

Я медлю и переминаюсь с ноги на ногу на знакомом бежевом ковре. Оглядываю себя со всех сторон: как я одета. Я старалась и подбирала себе костюм так, словно мне было все равно, во что облачиться для такой встречи. Обычная футболка и джинсы. Я слегка поправляю волосы и стучусь.

В этот момент сердце мое начинает бешено колотиться. Люк дома. Это я знаю наверняка. Я чувствую его запах. Теперь в любую секунду до меня могут донестись его шаги. Вот сейчас он повернет ручку двери и окажется передо мной. Он раскроет рот от удивления, но ему все равно будет приятно видеть меня. Нет-нет, надо контролировать себя и ни в коем случае не произнести какой-нибудь ерунды, вроде: «Я люблю тебя, Люк. Я прощаю тебя, возьми меня назад, или я умру одинокой и печальной старушкой».

Что ж, это прозвучит довольно жалко. Я явилась сюда, чтобы серьезно с ним поговорить, вот и все. Мы с ним оба далеки от совершенства, вот и решили разобраться в своих отношениях. И ничего более. Но мне почему-то хочется, чтобы наша беседа значила нечто большее.

Я повела себя достаточно глупо. Я приняла поспешное решение, и упрямо продолжала придерживаться его. В результате я чуть не лишилась работы, чуть не расстроила свадьбу своей подруги. Но и этого мало. Я сама стала превращаться в какую-то сексоголичку. Я должна быть вместе с Люком. То есть он и сам, кажется, не против. Так что же нам мешает вновь вернуться друг к другу?

Но к двери так никто и не подходит.

Моя натянутая улыбка гаснет.

Я уже собираюсь повернуться и уйти, но тут до моего слуха доносятся звуки музыки, несущиеся откуда-то из глубины квартиры. Я снова стучусь, и вновь не получаю ответа.

Вот черт! Но ведь я не зря сюда приходила!

Используя ту же извращенную логику, с которой героини фильмов ужасов решают выяснить, откуда доносится страшный вопль, я сую ключ в замочную скважину и решительно поворачиваю его.

Меня сразу же оглушает музыка. Это Принц, песня «Когда плачут голуби», причем какая-то новая аранжировка. Я даже и не знала, что у Люка есть такая запись. Вот дерьмо! Может, он уже сам съехал отсюда? Никогда он так громко в квартире музыку не включал.

Меня охватывает какое-то нехорошее предчувствие.

— Люк! Люк, это я.

И снова никакого ответа. Наверное, он не слышит меня из-за музыки. Я топаю дальше по квартире. Миную ванную и заглядываю направо. Тут его нет. Тогда я всматриваюсь в приоткрытую дверь спальни. И здесь никого.

И в этот момент я слышу этот ни с чем не сравнимый звук, перебивающий гитары и синтезаторы восьмидесятых — это мяуканье, смесь стонов, преисполненных наслаждения.

Дверь в гостиную чуть приоткрыта, и щель не шире большого пальца. Я отступаю и смотрю внутрь комнаты. На подоконнике горят две свечи, отчего вся гостиная озаряется приятным золотистым светом. Сердце стучит так, что я начинаю за него опасаться. Я нервно сглатываю и меняю позицию, чтобы мне стала видна вся комната целиком. В коридоре темно, и меня не будет видно тому, кто сейчас находится там, в гостиной. Вот книжный шкаф, знакомые плакаты на стенах и декоративные пепельницы.

Вон оно! Та самая картина, которая прежде возникала только в моем воображении, теперь разворачивается передо мной во всей своей жестокой красе. Люк лежит голый на полу с другой женщиной. Той самой Другой Женщиной. Она наклонила голову, ее угловатое тело расположилось верхом на Люке, и она мчится куда-то бешеным галопом. Но вот она запрокидывает голову, и я имею возможность разглядеть ее лицо. Я не могу сдержаться, из моего горла вырывается вопль. По крайней мере, я сама слышу его достаточно отчетливо. Я вижу эти ледяные голубые глаза, и застываю на месте, не в силах шевельнуться. Вот она снова роняет голову, и начинает издавать Дез-ДЕМОН-ические стоны.

Поначалу я просто стою в полумраке коридора и ничего не могу понять. Моя голова попросту отказывается мне служить. Я пытаюсь сообразить, что же все это означает, словно пытаюсь разглядеть скрытый рисунок на плакате «Мэджик-Ай».

Я вижу Люка.

Я вижу Дездемону.

Люк находится внизу.

Дездемона находится наверху.

В это время рука Люка тянется к глубокой тарелке: той самой черно-белой тарелочке, из которой я всегда ела свои кукурузные хлопья с орешками. Вот его пальцы высовываются из тарелки, с них капает масло, и я сразу же улавливаю запах. Что-то очень знакомое. Лаванда? Лаванда с имбирем? А вот и бутылочка из-под масла валяется на полу, почти рядом со мной. Все ясно: это иланг-иланг. Но Люк никогда не верил в эффективность ароматерапии!

Это невероятно.

Такая знакомая и родная рука Люка теперь касается правой груди Дездемоны. Он обмазывает эфирным маслом ее сосок, затем его рука скользит по ее спине и переходит на ягодицы.

Что это со мной творится? Почему я до сих пор продолжаю стоять здесь и наблюдать за этой порнографией ужасов, происходящей наяву? За этим буйным аромасексом? Но я ничего не могу с собой поделать. Мои ноги будто примерзли к полу. Меня терзают противоречивые чувства. Мне одновременно хочется уйти отсюда и ворваться к ним в комнату, чтобы выдрать все ее блондинистые волосы до последнего с ее поганой блондинистой головы.

Перебивая смешанную какофонию сексуальных стонов и криков плачущих голубей, в моей голове раздается голос. Это очень старая запись: «Марта, расслабься». И потом еще, на более высоких тонах: «Это была всего лишь шутка. И даже если получилось не совсем смешно, разве я виновата, что оказываю на парней такое воздействие?»

Но пока этот голос снова и снова повторяет одни и те же фразы в моем мозгу, а смотрю на Люка и вижу, как сморщилось его лицо от этого агрессивного наслаждения. Физиономия у него более оживленная, чем была когда-либо во время секса со мной. Может быть, эти тщательно выбритые щеки и бархатистый подбородок и кажутся мне такими знакомыми, но более ничего. Все остальное изменилось. И сама комната тоже.

Разумеется, все те же плакаты в стиле «кич» и мебель «модерн» продолжают оставаться на своих местах. Но та отрицательная энергия, которую я почувствовала еще в свой прошлый визит сюда, теперь стала переполнять воздух. И все вокруг теперь мне кажется омерзительным в этом неестественном свете. Отныне эта невидимая война стала для меня очевидной.

…расслабься…

Я возвращаюсь взглядом к Дездемоне, словно наезжаю на нее кинокамерой, чтобы получить крупный план. В отличие от Люка, она все так же красива. Сейчас она пятерней проводит по своим роскошным волосам. Их тела как будто хорошо знакомы друг с другом. Видимо, это далеко не первое их свидание. И даже не второе.

Мой разум все еще отказывается верить увиденному.

Именно в этой комнате мы любили лежать на полу, как два ребенка, и играть во всякую детскую ерунду, а то просто щекотать друг друга до истерики или сражаться подушками. В этой комнате мы ели, пили и спали, ночь за ночью, в течение почти двух лет. Здесь мы сидели, обнявшись, вон на том крохотном диванчике, и часами смотрели видеофильмы или дурацкие новости по четвертому каналу.

И никаких свечей у нас при этом не было. И тем более эфирных масел. И уж сколько раз мы спокойно обходились без секса.

Я снова оглядываю пол. Их одежды нигде не видно. Значит, это не спонтанный секс. Выходит, у них все было запланировано заранее. Эта тарелка, музыка, да и сама атмосфера. Не удивлюсь, если увижу сейчас где-нибудь поблизости свежую клубнику и кубики льда. И это у них продолжается уже давно. Что бы она ни наплела Алексу, ей нужно было придумать отговорку на целый день. Я уверена, что после того, как они насладятся друг другом, они немного отдохнут, перезарядятся и пойдут по новому кругу. В этом можно даже не сомневаться.

В этот момент, продолжая держаться «в своем седле», она вдруг слегка поворачивает голову в сторону двери, туда, где стою я. Ее глаза полузакрыты, а я стою в тени. Она тонет в море удовольствия. Но даже, учитывая все это, я чувствую, что на какую-то долю секунды, ей удается все же меня разглядеть.

Она не вздрагивает и не вскрикивает. Выражение ее лица остается все таким же: это взгляд победителя, пребывающего в состоянии экстаза. И снова я слышу этот голос пятнадцатилетней давности: «Любовь… преимущества… Начинает и выигрывает Дездемона». И вот она здесь и добивает меня своими спортивными достижениями.

Однако вскоре до меня доходит: она никак не может меня видеть. Меня обманывает мое собственное зрение. Я стою против света. Да и слышать они меня не могут, настолько громко грохочет у них музыка.

Но больше я здесь оставаться не могу. Я понимаю, что еще несколько минут — и я полностью потеряю над собой контроль. Да и Люк скоро должен выдохнуться. Неважно, как он старается продержаться подольше, очень скоро его «иланг-иланг» должен все-таки «выстрелить и разрядиться».

Я тихонько отступаю, продолжая наблюдать за этой парочкой, за тем, как поблескивает их золотистая кожа, а затем поворачиваюсь и ухожу. Когда я запираю замок, то слышу, что диск с песнями «Принца» закончился. И я покидаю эту квартиру под бурные крики, означающие их одновременный оргазм.

Дверь за мной захлопнулась, и я снова оказываюсь на свету. Теперь вниз по лестнице и скорей прочь отсюда, на улицу, на свежий воздух…

Глава 32

Если бы все это происходило в кино, то по сюжету на улице бы шел дождь. Не тот мягкий и спокойный, к которым мы привыкли здесь, в Лондоне. Нет, сейчас бы на нас обрушился настоящий тропический ливень. А те несчастные, которые забыли прихватить с собой зонтики, теперь бы разбегались в потоках воды, прикрывая головы газетами. Ну а я сама шла бы сквозь завесу этого невероятного дождя, ничего не замечая вокруг, до ниточки пропитываясь водой и своим горем.

Но это не кино. А даже если и так, то это кино не про меня.

Мое состояние души никак не подействовало на местный климат. Все так же светит солнце, дует легкий ветерок. По узкой ленте голубого неба между крышами незатейливым узором разместились ватные облачка, словно они были там всегда, с начала сотворения мира.

Какой-то праздный гуляка, глупо улыбаясь, чуть не врезается в меня на тротуаре. Впрочем, он сегодня не одинок. Мне кажется, что весь район Ноттинг-Хилл нынче надел на лица золотозубые ухмылки. И вот так у меня проходит то, что может оказаться последней солнечной субботой в этом году.

Дездемона, чтоб ее!..

Я понимаю, что мои выводы могут быть не совсем верными. Остается вероятность и того, что Люк говорил мне правду. Ну, что та девушка, с которой он мне изменил, совершенно мне незнакома, так же, как, собственно, и ему самому. Я понимаю и то, что сами они наверняка никогда не признаются в том, когда именно начали встречаться. Эту тайну они скорее всего раскроют только в том случае, если к ним будет применено какое-нибудь хитроумное средневековое орудие пытки, специально созданное для того, чтобы причинить человеку самую страшную физическую боль. Но это тоже нереально. Где мне взять такое орудие?

Да тут и не требуется никаких серьезных доказательств. Я и так уже знаю, что Люк был мне неверен так же, как сейчас Дездемона оказалась неверной по отношению к Алексу. То есть получается, что сейчас Люк сознательно встречается с ней, прекрасно понимая, что творит. Он в курсе всех событий, и догадывается, что за всем этим стоит. И то, как долго они встречаются, теперь уже совсем другой вопрос. Вы тоже можете догадываться о том, когда все это началось, но мне видней, потому что теперь я поняла, что знаю немного больше, чем вы.

Например, мне известно то, что Люк ходил к ней на встречу еще за два месяца до своего страшного признания. Но это было, могу поклясться, самое невинное свидание. Он сказал мне, что ему нужно взять у нее интервью, он хочет написать статью о рынке вакансий в области высоких технологий. И хотя статью он так и не написал, у меня не возникло тогда никаких подозрений. Да и почему я должна была ставить под сомнение его честность? У него нередко получалось так, что именно его материал отвергали в самую последнюю минуту. Но вот теперь, заново воскрешая в памяти события, я смотрю на них немного по-другому. Мне становится интересно, что именно они тогда обсуждали вдвоем? Неужели их связь началась как раз после того интервью?

Возможно. Не исключено. Ну, я не знаю.

Вот вам и Люк. То вы видите его насквозь, то он опять становится непроницаемым. Теперь я понимаю, что от этого лживого изменника можно ждать чего угодно. Абсолютно чего угодно.

Правда, я сама не сильно отличаюсь от него.

Вот, скажите, куда я сейчас направляюсь?

И почему никак не могу остановиться?

Ближайшая станция метро находится в противоположной стороне. Но я продолжаю неумолимо приближаться к той самой заветной бирюзовой двери. Разве это хорошая затея?

Конечно, нет. Я повторяю это про себя несколько раз, но тем не менее решительно нажимаю на кнопку звонка. А в общем, мир полон не слишком хороших затей, почему именно я должна составлять исключение? Я пребываю в шоке. Меня травмировали душевно. Я ничего не соображаю. Вот так примерно звучат мои оправдания, и я тоже не забываю вбивать их себе в голову.

Сейчас для меня существует только один человек, которого я хочу видеть, и находится он вот за этой дверью. Я знаю, что он там. Я чувствую его. Он всегда имел место в моей жизни, верно? Ведь это он первым признался мне и сказал: «Я люблю тебя». Раньше всех других, включая Люка и Сайраджа. И тем более задолго до всех этих одноразовых вариантов. Мой первый бывший. И при всем этом я его совершенно не знаю.

Но если уж на то пошло, получается, что я не знала и Люка. И, как уверяет меня Джеки, знать другого человека не так уж и здорово, и значение познания друг друга человечество сильно преувеличило. Я знаю, как он выглядит. Это, наверное, самое главное. Эти приятные черты лица, которое с годами стало только чуть шире. Брови, которые теперь разрослись и стали гуще. Нижняя челюсть — она теперь выглядит более мужественно. И вот именно это лицо теперь постоянно возникает перед моим мысленным взором. Лицо взрослого, самостоятельного человека. Уверенного в себе. И он словно манит, завлекает меня.

Но когда он открывает мне дверь, ему словно снова только что исполнилось шестнадцать лет. Нервно подергивающиеся губы, беззащитные глаза… Все то, что я помню о нем, каким-то образом вернулось к нему, отбрасывая меня во времени на много лет назад.

— Спасибо, что зашла сюда, — просто произносит он. Вернее, он даже не успевает договорить эту фразу, и при слове «сюда» я впиваюсь губами в его губы и отталкиваю его внутрь квартиры.

— Марта! — Он начинает задыхаться. — Подожди!

Но я не слушаю его. Я прижала его к стене, и его голова неудобно упирается в стеклянную рамку репродукции Миро, повешенной в коридоре.

— Мы не можем…

— Но мы уже это делаем.

И эта страстная борьба губ продолжается. Господи, как он умело целуется! Такое впечатление, что последние девять лет он только этим и занимался, и за что потом получил степень доктора. Такая нежность и одновременно такая глубина! Теперь и не вспомнить о той технике, которую мы в шутку называли «рыбка в стиральной машине». Теперь он целуется по-взрослому. Нет, это, конечно, еще не тонко продуманные и спланированные поцелуи возмужавшего человека, но тем не менее они горячие, нетерпеливые и напряженные. Мои глаза закрыты. Но вот я на какую-то долю секунды приоткрываю их. Времени хватает как раз для того, чтобы уловить, как напряжено его лицо: оно преисполнено боли, страдания и наслаждения.

Я осторожно, не отрывая своих губ, веду Алекса в гостиную, он неуклюже пятится. Пока добираемся до диванчика, мы уже наполовину раздеты. Все следы сопротивления окончательно испарились.

Но тут я повсюду чувствую присутствие Дездемоны. В каждом предмете. В телевизоре, сосновой тумбочке у окна, в динамиках, стеклянном журнальном столике, ковре и даже в самом диванчике. Словно это безмолвные свидетели нашего преступления. Каждая вещь, как мне кажется, способна будет потом ей все рассказать. Вся комната стоит на ее стороне.

Но мне наплевать. Сейчас мне действительно все равно. Похоже, что Алекс полностью разделяет мое состояние. А ведь для него это значит куда больше, чем для меня. Да, он высказал мне свои сомнения, но он же еще ничего не знает. Он не видел того, что пришлось созерцать мне.

Конечно, я могла бы рассказать ему обо всем прямо сейчас. Он мог бы узнать о том, что Люк и Дездемона в эту минуту, вдоволь насладившись сексом, лежат на ковре и с упоением курят, получая удовольствие от каждой затяжки.

Однако все произойдет именно так, как задумала я. Я должна убедиться в том, что он все делает сознательно, имея на то свою причину (будь она справедливая или нет). Что он хочет переспать со мной, а не просто делает все это только ради отмщения.

Может быть, ради мести так поступаю я одна?

Именно этот вопрос почему-то начинает терзать меня, в то время как Алекс убирает руку с моей груди и проводит ею по ноге, а затем начинает снова пробираться вверх. Я задыхаюсь и осыпаю его поцелуями, что ему, по всей видимости, очень нравится.

Однако, нет. Все не совсем так. Вернее, совсем не так. Я не буду притворяться и внушать себе, что он делает это все не из-за Дездемоны. Конечно, она сыграла тут не самую последнюю роль. Частично она тоже причастна к его измене. Может быть, именно поэтому у меня в голове сейчас заиграла мелодия из «Рокки»? Да-да-да-а-а…

Ну а почему же я решила, что мы сейчас делаем нечто лучшее, чем они? Наверное, потому, что у нас это получается более реально и искренне.

Итак, все дело в Дездемоне. И в Люке. И конечно, я просто замкнулась на Алексе. Но тут еще надо учитывать появившуюся для меня возможность все начать заново. Не говоря уже о том, что я живу только лишь в настоящем времени, так пусть природа берет свое. Но больше всего сейчас меня волнуют, конечно, эти глаза: манящие, позволяющие мне окунуться в них с головой.

И хотя мы еще полураздеты, мы уже готовы для секса. Его рука скользит между моих ног, доходит до основания копчика, и ему тоже все становится понятно. Вот я чуть отодвигаюсь, он убирает руку, и я опускаюсь прямо на него.

Я чувствую, как он вошел в меня, и только теперь меня посещает странная мысль: а ведь Дездемона в любую минуту может вернуться. Она окажется здесь, в комнате, и мы ее даже не услышим. И тогда Другая Женщина встретится лицом к лицу с еще одной Другой Женщиной. Вот я сейчас открою глаза и увижу, что она стоит рядом, готовая убить нас. Точно так же, как недавно хотелось это сделать мне самой.

Но тут в моей голове звучит голос Джеки: «Ну, какой ты назовешь лучший способ уйти из этого мира? Смерть всадницы!» Вот это будет оргазм так оргазм!

Я смотрю на Алекса и вижу, что он тоже пребывает в вечности настоящего момента. Он сосредоточен на своем удовольствии, своем и моем тоже. Теперь я осознаю, что он успел усовершенствоваться не только в поцелуях. Этот парень действительно способен на многое. Он сумеет состряпать настоящую бурю чувств, тем более что все ингредиенты здесь присутствуют. Мини-поездка девятилетней давности сменилась банкетом чествования компании Мишлен, а я только сижу и наслаждаюсь подаваемыми мне блюдами.

«Ах, если бы это чувство могло продлиться, — размышляю я, — если бы оно не проходило, и каким-то образом сохранилось навсегда. Если бы только существовал способ запечатать его в волшебном сосуде, а потом откупоривать его и понемногу пользоваться содержимым всю оставшуюся жизнь. Если бы только…»

Когда все заканчивается, я вижу в его глазах сожаление. Он еще находится внутри меня, но лицо его морщится. И он начинает всхлипывать.

— Что я натворил? — вопрошает Алекс, как будто и в самом деле не знает, что здесь только что произошло.

— У нас с тобой только что был чудесный секс, — говорю я. — У тебя и у меня, — повторяю, чтобы он не подумал, будто ослышался.

— Я ненавижу себя, — медленно произносит он.

— Ну что ты, — я стараюсь говорить беззаботно. — Ты, конечно, умеешь улучшить девушке настроение.

— Нет, дело не в тебе, Марта. Ты сама все понимаешь. Ты была потрясающа, — бормочет он. — А вот я… — хлюп — собираюсь — хлюп — жениться. — Он поднимается, скручивает презерватив со своего еще не обвисшего члена и одевается.

— Мне это известно, — самодовольно киваю я. — На Дездемоне.

Глаза его затуманиваются. Он начинает открыто паниковать:

— Она может вернуться в любой момент.

— Нет.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает он, заворачивая использованный презерватив в очень большую салфетку.

— Ну, а где же она сейчас, по-твоему?

— Она… в магазине, наверное.

— Ходит и рассматривает витрины, прикидывая, что нужно купить? — подсказываю я, но он не замечает моей иронии.

— Ну, да. Именно так. — Он исчезает в ванной со свернутой салфеткой в руке. Я надеваю джинсы и футболку. Слышен звук спускаемой воды в унитазе. Алекс снова возникает передо мной.

— Ты мне говорил, что в последнее время она только этим и занимается.

— Чем?

— Разглядыванием витрин.

— Да-да, верно… — Он вытирает глаза и старается побыстрей успокоиться. — И вот теперь я ей верю. По-настоящему верю.

В воздухе повисает самый главный вопрос, и, чтобы решить все окончательно, я его озвучиваю:

— Ты ее любишь?

Он молчит. Серьезный вопрос подразумевает такой же серьезный ответ. В конце концов, любовь — штука непростая. Она настолько сложна, что у древних греков для обозначения ее существовало целых девять слов. Наверное, им было проще разобраться в своих отношениях. А вот мы сократили ее название до шести букв, и поэтому скорее всего теперь на каждом шагу сталкиваемся со всевозможными проблемами.

— Я женюсь на ней.

— А ты ее любишь?

И снова тишина. Он смущен. В этот момент до него скорее всего доходит, что женитьба и любовь все же не синонимы.

— Ну, если бы я ее не любил, разве бы я на ней женился?

Он произносит это так, что сомнений у меня не остается: он сам этого не знает.

— По-всякому бывает.

— Правда?

— Правда, — авторитетно киваю я.

— Ну, тогда тем более не знаю.

Вот это я и хотела услышать. Мне нужно было убедиться в его сомнениях, в его неуверенности. Не потому, что мне хочется, чтобы Дездемона получила то, чего она заслуживает, а просто мне не хочется причинять Алексу душевной боли. Мне хочется защитить его, оградить от неприятностей, и в то же время я хочу, чтобы он узнал всю правду. А вообще-то, если хорошенько подумать, это одно и то же.

Я прикуриваю сигарету, последнюю в пачке, и глубоко затягиваюсь.

— Пошли отсюда, — предлагаю я.

— Зачем? И куда?

Там, на улице, две машины сердито гудят друг на друга.

— Поглазеем на витрины.

Глава 33

Я не собиралась ничего ему рассказывать. По какой-то непонятной причине мне захотелось, чтобы он увидел все своими глазами. Так же, как пришлось об этом узнать мне. Все в полном цвете. Он должен был все увидеть, услышать, обонять и прочувствовать, как это вынесла я всего час назад.

Но как только мы выходим из квартиры, я начинаю сомневаться в своем решении. Не исключено, что увидев такую картину, он окончательно потеряет рассудок. Конечно, мне приятно представить, что он сломает Люку нос, но это только в мыслях. А как будет на самом деле? Наверное, меня это не слишком обрадует.

Поэтому, когда Алекс второй раз интересуется, куда же мы все-таки направляемся, я сразу признаюсь.

Тогда он спрашивает:

— А зачем?

Вот здесь мне приходится замедлить шаг и сказать ему:

— Ты оказался прав.

Этот ответ озадачивает его так, словно я общаюсь с ним на латыни.

— Насчет Дездемоны, — поясняю я. — Ты оказался прав.

— Что ты имеешь в виду? В чем я был прав? — Его перепуганные мальчишечьи глаза подсказывают мне, что он сам, может быть, и не желает слышать всего того, что я собираюсь ему рассказать.

— Дездемона кое с кем встречается, — говорю я, стараясь быть объективной и непредвзятой. Алекс шумно вдыхает воздух, словно пытается проглотить мои слова.

— Что ты имеешь в виду? — И хотя эта информация его полностью сражает, он все же понимает, что по улице, кроме него, еще ходят другие люди, а потому старается сохранить присутствие духа.

— Ну, ты говорил мне, будто подозреваешь Дездемону в измене. И теперь я подтверждаю, что ты оказался прав. Так оно и есть.

— Но тебе-то откуда об этом знать?

— Я ее видела.

— С другим мужчиной?

— С другим мужчиной.

— Что ты имеешь в виду?..

— Алекс, выслушай меня. Я видела, как Дездемона, твоя Дездемона, делала то, что делали недавно мы с тобой на диванчике, с другим мужчиной.

— К-каким еще другим мужчиной?

Наверное, мне не надо было всего этого затевать, в конце концов. Может быть, надо было так и оставить его в неведении, но зато с чувством вины. Хотя нет. Вопреки общему мнению, неведение как раз и не является никаким блаженством. Неведение — это несчастье, которое вот-вот произойдет. Эдакая бомба замедленного действия.

— С моим бывшим.

Я наблюдаю за тем, как эта новость начинает свое путешествие по его лицу. Сначала она достигает бровей, и они сдвигаются и морщинят кожу на переносице. Затем она попадает в глаза, распахивает веки и расширяет зрачки. Последним реагирует рот — нижняя челюсть чуть ли не отваливается.

— Неужели ты… хочешь… сказать…

— Боюсь, что так.

— Это Люк?

Я чуть заметно киваю.

— Нет, нет, нет, нет. — Алекс перешел на шепот.

— Я только что видела их.

— Где?

— У Люка.

Он замолкает и погружается в раздумья:

— Но ведь мы… скоро… поженимся. — Эти слова обращены не ко мне. Сейчас Алекс только лишь произносит вслух свои мысли.

— Алекс, послушай меня. Если ты просто хотел на ней жениться, зачем тогда вызывал меня на встречу и рассказывал мне о своих сомнениях и подозрениях? Почему нам захотелось сделать то, что мы с тобой сделали? Ты ведь знал давным-давно, что у нас с тобой ничего не получилось. А насчет Дездемоны у тебя были сомнения уже с самого начала. Правда?

Пожалуйста, скажи, что так оно и есть. Пожалуйста, я не хочу, чтобы получилось так, будто это я все вам испортила и расстроила вашу свадьбу.

Но, как мне кажется, ответа мне не получить. Похоже, он вообще не слышал моего вопроса. Он сражен. Тогда я снова заговариваю с ним, на этот раз более строго:

— Алекс, вы собирались пожениться. Да. И это была бы Самая Большая Ошибка, совершенная в твоей жизни. Разве не так? То есть, Алекс, приди в себя и подумай об этом хоть одну минутку. Уж если ты так сильно любишь Дездемону, как хочешь показать, то какого черта ты только что занимался сексом со мной, учитывая, что ты меня практически не знаешь? То есть почти не знаешь? Я видела тебя только один раз без Дездемоны. Подумай об этом. Это могла быть и не я, а кто угодно другой. Это уже не так важно. Вот в чем дело.

На этот раз мои слова возымели на действие. И хотя он сознает, что находится на шумной городской улице, он не может сдерживать себя, еще немного — и он расплачется.

— Нет, тут все важно. И я правда любил Дездемону.

Я не могу не заметить, как он напрягся.

— А теперь?

Он смотрит на меня так, будто перед глазами у него все плывет, как в тумане:

— Не знаю.

Мы ускоряем шаг.

— Прости, что я тебе все это рассказала. Так было надо.

— Не извиняйся. — Он снова останавливается и задает мне вопрос, на который мне бы очень не хотелось сейчас отвечать:

— Ну а если бы ты их сегодня не видела вместе, тогда то, что произошло между нами, случилось бы вообще когда-нибудь?

Я быстро перебираю в уме возможные варианты ответов:

Да, конечно. Это произошло бы в любом случае. Нет, слишком откровенная ложь.

Нет, конечно, нет. Ни за что бы я ничего подобного не совершила. Нет, а вот здесь слишком много правды.

Возможно. Кто знает? Если, конечно, ты бы тоже этого захотел. Слабо, невыразительно. Ни то ни се. И тогда я выпаливаю:

— Честно говоря, я не знаю. Но мне бы этого хотелось.

Вот в чем заключается успех. В умении ничего не испортить и не усложнять и без того нелегкую ситуацию.

— Но, Алекс, ты уверен, что нам все-таки следует туда пойти?

Я зачем-то задаю ему этот вопрос, хотя заявиться к Люку первоначально было исключительно моей идеей.

— Конечно.

И что же мы видим, когда заходим в квартиру? Выражение «все получилось не так, как я предполагала» как можно точнее подходит к данной ситуации.

Поначалу мне показалось, что Алекс вообще никак не реагирует на происходящее. То есть совершенно никак. Он просто стоит и воспринимает то, что видит, словно отделен от этого какой-то невидимой преградой. Ну, как будто он наблюдает данную сцену через одностороннее зеркало. Затем он как-то неестественно и странно начинает кивать. Похоже, мысль у него примерно такая: «Понятно, значит, вот оно как».

— Марта! (Это выкрикивает Люк.)

— Алекс! (А это уже исходит от Дездемоны.)

— Но как же так? Как вы попали сюда? — Люк тяжело дышит, и как мне кажется, это не только от того, что он в шоке.

Я вынимаю руку из кармана и покачиваю связкой ключей у него перед носом:

— Можешь забрать их, — говорю я и кидаю ключи прямо в него.

Алекс, до сих пор не произнесший ни слова, разворачивается и идет к выходу.

— Алекс, подожди! — Лицо Дездемоны являет собой настоящее произведение искусства, картину «Крик», если быть точной. Это водоворот паники, выраженной в ее раскрытой пасти. Кстати, весь солнечный блеск ее кожи и румянец на щеках тоже куда-то исчезли, как будто смытые водой. Она лихорадочно напяливает на себя одежду, и Люк старается от нее не отставать.

Я следую за Алексом к двери, мы спускаемся по лестнице и выходим на улицу. Очутившись на свежем воздухе, он резко разворачивается, так, что мы с ним оказываемся нос к носу.

— И что ты обо всем этом думаешь? — спрашиваю я, изо всех сил пытаясь определить его настроение. Мне кажется, что он пребывает в полном замешательстве, его разрывают противоречивые чувства: праведный гнев и что-то еще…

— Я… я не знаю. — И чтобы пояснить свой ответ, добавляет. — Много чего думаю.

В этот момент я сознаю, что чувствую себя просто омерзительно.

Чего я пытаюсь добиться, зачем я привела его сюда? То есть ради кого и ради чего я все это сделала? Для Алекса? Не надо себя обманывать, Марта. Ну, хорошо, может быть, он пребывал в каком-то непонятном состоянии тогда, на диване, но все же… Кому все это было нужно в первую очередь?

Прежде чем он успевает ответить мне что-либо вразумительное, Люк и Дездемона выскакиваются на тротуар, продолжая одеваться прямо на ходу. На другой стороне улицы прогуливается мужчина с ребенком, пристегнутым к животу, и делает вид, что совершенно не обращает на нас никакого внимания, хотя пялится исключительно в нашу сторону.

Алекс поворачивается к Дездемоне. В какое-то мгновение мне показалось, что сейчас он очнется и, как Отелло, придушит ее прямо здесь.

Но ничего подобного не происходит.

И уж тем более он не собирается ломать нос Люку. Вместо этого он искусно переводит свои эмоции «на медленный огонь» и начинает говорить, используя в своей речи фразы, напоминающие названия песен:

— Как долго все это длится? Не желаете поделиться информацией?

Дездемона и Люк отвечают одновременно:

— Неделю (это говорит Дездемона).

— Три месяца (Люк).

Три месяца. Попробуем мысленно вернуться назад.

— Мой день рождения, — вслух вспоминаю я. Танцзал «Фабрик». Там-то они вдвоем неожиданно и потерялись.

— Послушайте, давайте обойдемся без сцен, — предлагает Дездемона. Это заявление странно слышать от женщины в одной туфле, с торчащим из-под мышки лиловым бюстгальтером. — Алекс, прошу тебя, дорогой. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Прошу, Алекс, пойми, прошу.

Алекс смотрит на нее и не может поверить:

— Да, очень похоже на правду, Дез, не так ли? — И тут его, наконец, прорвало: — Вот что я думал, познакомившись с тобой. Господи, как же безграничны запасы любви и преданности у этой девушки! Она, конечно же, очень любит меня. Так я решил. И как же мне повезло, что я женюсь именно на ней, на той самой, что только что держала во рту член какого-то придурка.

— Эй-эй, полегче, — жалобно бормочет вышеупомянутый Придурок.

— Но, Алекс, насрать мне сто раз на этого гребаного Люка. Я люблю тебя.

Глаза Люка вылезают из орбит:

— Что ты сказала?!

— Да брось ты, Люк, ты самый несчастный ублюдок на этой земле.

— Но ты мне говорила…

Вот это уже лучше.

— Что? И ты мне поверил? Неужели ты решил, что я брошу Алекса ради тебя? Спустись с небес на землю. — Слова Дездемоны звучат, словно звонкие пощечины, и лицо Люка искажается от боли. — Ты искренне поверил, что я предпочту тебя ему? — Невольно я обращаю внимание на ее голос, вернее, на интонацию. Она изменилась или, скорее, стала прежней, такой, какой была у Дез еще в школьные годы.

— Нет. Скорее всего тебе хотелось нас обоих. — Голос Алекса приобретает относительное спокойствие.

Дездемона делает неловкий, спотыкающийся шаг, едва не вляпываясь в собачье дерьмо. При этом ее светлые волосы, подхваченные порывом ветра, поднимаются почти вертикально.

— Неужели ты не видишь, неужели ты не понимаешь, что дело вовсе не в Люке. И дело не в тебе. А дело в… а дело в… — Так и не сообщив нам, в чем же действительно дело, Дездемона поворачивается ко мне, и ее ледяные голубые глаза замерзают окончательно.

— А тебе, твою мать, небось нравится все это, да? Увидеть все это. Хотя бы, твою мать, разок в твоей гребаной жизни такое было, твою мать?

Как ни странно, я в жизни не слышала, чтобы Дездемона сквернословила, даже в школе. А тут в течение пяти секунд она трижды вспомнила мать и еще кое-что. Неплохо, мать твою!

Дездемона выдохлась и заткнулась. Зато Люк, отвернувшись от нас, приступил к самобичеванию («О глупец, глупец, какой же я глупец!» — почти нараспев повторяет он, словно трагик в любительском спектакле.)

И тогда, словно подстрекаемая ненавидящим взглядом Дездемоны, я начинаю выкладывать ей все факты.

Факт первый. Она утащила у меня моего бой-френда в мой же день рождения (нехилый подарочек, не так ли?)

Это плавно перетекает в Факт второй: к разрыву отношений между мной и каким-то Придурком.

Факт третий. Она решает выйти замуж за Алекса, продолжая трахаться за его спиной.

Факт четвертый. Она всякий раз демонстративно утирала мне нос, описывая свою фантастическую — мать ее! — жизнь, и даже пригласила стать у нее на свадьбе подружкой.

Затем следует Факт пятый. Она упорно продолжает свои игрища, хотя уже поломала жизнь троим.

Факт шестой, факт шестой…

Я уверена, что существует еще что-то, просто сейчас это не приходит мне в голову. Да это и неважно. Пяти фактов хватает по самые уши. Дездемона хранит молчание. На какой-то миг мне кажется, что лед в ее глазах вот-вот растает. Я ненавижу ее. Конечно же, ненавижу. И наверное, ненавидела всегда. Так же, как она ненавидела меня. И все это скрывалось за ширмой нашей «дружбы». Все это оказалось фальшивкой, так же, как и ее неестественно голубые глаза.

И теперь, когда я гляжу на ее растрепанные волосы, футболку, надетую второпях задом наперед и лиловый бюстгальтер, валяющийся у ее босой ноги — я начинаю понимать, что таковой Дездемона и является на самом деле. На животном уровне. И хотя чувство ненависти к ней я продолжаю испытывать, оно смешивается уже с чем-то более мягким. Не жалостью, конечно, но чем-то похожим.

— Все кончено, Дез. — Голос Алекса рассекает воздух, как невидимый меч, разрубая Дездемону на мелкие кусочки. — И не из-за тебя с Люком, а из-за меня с Мартой.

Что?

— Что? — одновременно вырывается у Люка и Дез.

Алекс с убедительным запинанием продолжает:

— Дело в том… что… Я и Марта… Марта и я… м-м-м… мы любим друг друга. — Затем он делает два шага по тротуару, останавливается передо мной на расстоянии для поцелуя и, подмигнув мне так, чтобы нашей онемевшей аудитории этого не было видно, запечатлевает закатно-солнечный поцелуй на моих губах.

Я отвечаю ему в том же духе и заключаю его в объятия. Мы являем собой классическое клише страсти и любви.

— Ах ты, сучка! — взвизгивает Дездемона. — Подлая блудница! (Это она вынесла еще с той поры, когда мы любили цитировать Шекспира.)

А-а-а! Я чувствую, как мою голову оттаскивают от лица Алекса. Та самая женщина, которая недавно просила обойтись без сцен, теперь схватила меня за волосы и трясет, как сошедший с ума кукловод — марионетку. Черт! А ведь это дьявольски больно!

Алексу каким-то образом удается освободить меня от ее по-школьному дикой хватки. Вырвавшись из ее цепких рук, я замечаю, что на другой стороне улицы собралась уже толпа зевак. Очевидно, публика решила, что присутствует на съемках «Джерри Спрингер Шоу».

— С тобой все в порядке? — заботливо интересуется Алекс.

— Да, — отвечаю я, потрясенная физически, но не сломленная морально.

Ну пожалуй, хватит, а то вас, наверное, уже тошнит. На лицах Дездемоны и Люка застыло такое выражение, будто их вот-вот вывернет наизнанку прямо на тротуар.

— Пошли отсюда, Марта, — заявляет Алекс, хватая меня за руку. Мы уже уходим, когда Алекс оглядывается и бросает через плечо: — Мы будем вас навещать.

Уже сворачивая за угол Монтано-стрит, я тоже оглядываюсь, и Люк ловит мой взгляд. Он молча смотрит мимо смешанной с грязью Дездемоны, и в глазах его читается вопрос, на который у меня не найдется ответа.

Их уже не видно, а мы продолжаем идти, держась за руки.

Глава 34

Крути бутылочку.

Когда мне было тринадцать лет, эти два слова вызывали у меня только одну реакцию: страх. Самый настоящий панический страх.

Понимаете, дело не в том, что я боялась мальчишек. Напротив, в этом возрасте они меня очаровывали. Я подолгу наблюдала за ними с довольно значительного расстояния. Мне было интересно смотреть на то, как они общаются между собой: состязаются, у кого рука сильней, играют в мяч или ловят сумки, подбрасывая их в воздух, а потом попадая головой в петлю ремня.

Меня пугало другое. Мне было страшно целоваться с ними. Или скорее не столько целоваться, сколько обниматься. Я примерно знала, как надо целоваться, но вот чтобы при этом еще и обниматься — это что-то совсем другое. Конечно, мне приходилось все это видеть. И тем не менее, хотя я столько раз наблюдала, как Дездемона сливалась в поцелуях со своими бой-френдами, я все же не была уверена в том, что сама смогу все это исполнить. Я и понятия не имела о том, что происходит там, между придвинутыми вплотную губами мальчика и девочки. И мне было очень страшно даже подумать о том, что у меня может получиться что-то не так. И тогда надо мной станут смеяться. И еще приклеют ярлык «нецелуемая» или что-нибудь вроде того.

Но имелось у меня еще одно, не менее серьезное опасение: будто я умру в возрасте девяноста девяти лет, так за всю жизнь ни с кем по-настоящему и не поцеловавшись. Уже в тринадцать лет я оставалась в подавляющем меньшинстве. Я принадлежала к малочисленной группе Нецелуемых, той самой разновидности девочек, которые вымирали в той же пропорции, в которой возрастало количество приверженцев игры «В бутылочку». Между прочим, я бы куда охотней согласилась провести вечер в компании, где играют в «русскую рулетку» (что было навеяно просмотром кинофильма «Охотник на оленей»), чем терпеть унижение от того, что у меня не так получилось с поцелуем. Но, как я уже говорила, мысль о том, что мои старушечьи губы упокоятся после того, как они и так девяносто девять лет ничего не делали, серьезно отравляла мне жизнь.

Так продолжалось до той поры, пока я не получила уже пятое приглашение на вечеринку, где гости собирались играть «в бутылочку». На этот раз я согласилась.

— Что? Неужели ты туда пойдешь? — изумилась Дездемона, возлежавшая на своей кровати в окружении многочисленных плюшевых симпатяг — медвежат и собачек.

— Ну… М-м-м…

— Все-таки решилась, и все у тебя будет в первый раз.

— Ну… М-м-м…

Внутри у меня все похолодело. До вечеринки остается два дня — а потом моя судьба будет решена. Я присела на стул и принялась разглядывать плакаты с изображением античных статуй, развешанные у Дездемоны в комнате, пытаясь успокоиться, глядя на черно-белые изображения мускулистых мужчин и очаровательных младенцев.

— Марта, с тобой все в порядке?

— Ну… М-м-м…

— По-моему, ты здорово нервничаешь.

— Да нет… ничего страшного.

Она взглянула на меня так, словно хотела сказать: «Я тебе все равно не верю», и улыбнулась. Она поступала так всякий раз, когда становилась свидетельницей моих мучений:

— Ты переживаешь так из-за субботы. Я угадала?

— Нет, — выпалила я настолько поспешно, что мой ответ уже нельзя было принять за правду.

— Я так и знала, так и знала, — закудахтала Дездемона, прижимая к животу плюшевого медвежонка.

— Нет, Дез, честно. Не из-за этого.

Она закивала, совсем как врач, которому только что удалось поставить правильный диагноз своему пациенту:

— Ты боишься играть «в бутылочку», — вынесла она приговор (и совершенно справедливо).

— Нет… нет… Не боюсь.

Затем (я помню это весьма отчетливо) она закрывает себе лицо плюшевым медвежонком и сама начинает произносить слова так, как будто их говорит медведь, а не она. Она даже изменила голос. Он у нее получился с таким же псевдоаристократическим налетом, который она теперь использует практически всегда.

— Марта Сеймор, нами было установлено, что ты никогда прежде не обнималась с мальчиками. Подтверждаешь ли ты наши слова? — Она выглянула из-за медвежонка, чтобы убедиться, что я утвердительно кивнула ей. — Нами также было замечено, что ты будешь вынуждена целоваться и обниматься со многими мальчиками в субботу вечером. Подтверждаешь ли ты наши слова?

— Ну… М-м-м…

— Таким образом, теперь ты волнуешься из-за того, все ли у тебя правильно получится. Подтверждаешь ли ты наши слова?

— Ну… М-м-м…

Да-да, именно так все и происходило. Мне польстило то, что медвежонок из высшего общества распознавал всю правду о моей фобии относительно «целования и обнимания».

Дездемона отшвырнула игрушку в сторону.

— Ха-ха! Я так и знала!

— Дез, прошу тебя, не надо!

И в тот момент, когда я уже подумала о том, как она начнет бегать по улицам Дарема, рассказывая во всеуслышанье о моем позоре, Дездемона поступила так, как я и ожидать от нее не могла. Она произнесла совсем другие, приятные мне, слова:

— Все в порядке, Марта. Твой секрет останется при мне. Но почему ты так напугана? Тут не о чем волноваться, понимаешь?

Я наблюдала за тем, как она, лежа на кровати, неспешно, всей пятерней расчесывает свои светлые волосы. Некоторое время она ничего не говорила. Прошло с полминуты, и мне стало неприятно находится под прицелом ее голубых глаз. И тогда она сказала:

— Я могла бы показать тебе, как это делается.

— Что-что?

— Я говорю: могу показать тебе, как надо целоваться.

Сперва я подумала, что она изобрела для меня какое-то новое изощренное издевательство. Но очень скоро я поняла, что она не шутит.

— Как это? — тихо поинтересовалась я.

— С помощью Берни.

— Что?

Она взяла в руки все того же плюшевого медвежонка:

— Мы используем для этого Берни.

Я внимательно посмотрела на игрушку. На этого Берни, одноглазого медвежонка с плюшевыми ушами, в полосатых штанишках, который даже отдаленно не мог вызывать у меня ассоциации с Джейми Малряном и другими мальчиками, которые должны были присутствовать на вечеринке в субботу.

— Ты считаешь, что мне нужно тренироваться с игрушкой?

— Это скорее всего тебе поможет. Почему бы и не попробовать? А я научу тебя, как это делается. Шаг за шагом.

Я улыбнулась:

— Может быть, я не в его вкусе.

— Берни не из прихотливых, — произнесла Дездемона, и это у нее прозвучало вполне серьезно. — И кстати, я начну первая.

— Тогда я согласна.

Дездемона поставила медвежонка перед собой и — сосредоточилась.

— Ну, слушай. Сначала надо внимательно посмотреть ему в глаза. Учись. — И она заморгала так, что ее ресницы игриво затрепетали.

— Это важно?

— Да.

— Почему?

— Потому что.

— Понятно.

— После этого ты ждешь, когда он сам сделает первый шаг. Тогда ты закрываешь глаза и приоткрываешь рот. Чуть-чуть. Вот так. — Она придвинула Берни к себе и поцеловала его с притворной страстью, одной рукой придерживая его набитую ватой или чем-то еще, плюшевую голову.

— Ну… м-м-м… а что ты делаешь сейчас? Ртом? — совершенно искренне полюбопытствовала я.

Оно оторвалась от Берни:

— Я повторяю все то, что делает он.

— Но он не может ничего делать.

Тогда Дездемона сунула язык под нижнюю губу и оттянула ее, наверное, чтобы собраться с мыслями:

— Я ведь при-тво-ря-юсь.

— Прости. А что ты делаешь языком?

— Ну, в разных случаях бывает по-разному. — Она снова заговорила серьезно, как и полагается учителю и наставнику.

— От чего это зависит?

— От того, что делает языком мальчик.

— А-а-а, понятно.

— Но одно ты должна делать всегда. — И она стала медленно двигать нижней челюстью из стороны в сторону. — И еще: первой заканчивать поцелуй тоже должна ты.

— Хорошо.

— Теперь твоя очередь.

Она придвинула медвежонка ко мне и усадила его на кровати:

— Эй, привет! — произнесла она, имитируя голос плюшевой игрушки.

Я рассмеялась. Что это сегодня с ней? Никогда ничего подобного с Дездемоной еще не происходило. Я вытянула губы и старательно повторила продемонстрированный только что метод правильного целования. Сначала взгляд. Потом ждем первого шага с его стороны. Закрываем глаза. Чуть-чуть приоткрываем рот. Следуем за движениями его губ. Ждем, когда он начнет шевелить языком. Передвигаем нижнюю челюсть из стороны в сторону. Поцелуй продолжается… Поцелуй завершен.

Но пока мои губы справлялись с мокрой мордочкой Берни, я поняла, что в реальной жизни все будет совершенно не так. И когда отодвинула от себя медвежонка, я даже заметила, что его единственный пластмассовый глаз смотрел на меня с нескрываемым ужасом. Ну а если я произвела такое впечатление на бездушного плюшевого медведя в жутком костюмчике, то что же может произойти с бедным мальчиком, которому судьба (замаскированная под бутылочку) прикажет целоваться со мной? Наверное, он умрет прямо там же, на месте.

— Ну? — поинтересовалась моими впечатлениями Дездемона.

— Не знаю. А ты сама как считаешь?

— Гм-м… Не уверена. Трудно сказать. — Она приставила указательный палец к подбородку, что должно было означать одно: Дездемона серьезно задумалась. Вскоре ее лицо просветлело, совсем как в мультиках, когда над персонажем зажигается нарисованная лампочка и над головой появляется облачко, а в нем написаны какие-то умные слова.

— Мне все ясно!

— Что?

— Почему бы тебе не потренироваться на мне?

— Что?!

— Ну, представь себе, что я мальчик.

— Как это?

— Просто у тебя никогда ничего не получится, если ты будешь целоваться только с Берни.

Я скривилась:

— Но я не могу целоваться с тобой.

— Почему?

— Потому что… потому что… ты же девочка!

— Ну и что? Не обращай внимания. Я же хочу тебе помочь. Ну а если хочешь выставить себя дурочкой, то, конечно, я тоже мешать не стану.

— Но если мы будем целоваться, то станем лесбиянками.

— Не говори ерунду! Мы бы стали лесбиянками, если бы нам нравилось целоваться. Неужели не понятно?

— Не очень. Прости.

— Представь себе, что я мальчик. Закрой глаза, и тогда тебе будет легче.

— М-м-м…

— Вот и отлично. Делай все так, как я тебе…

— Нет. Ну, хорошо. Наверное… Наверное, я попробую.

Она улыбнулась и положила руки мне на плечи, точно так, как футбольный тренер, когда разговаривает с новичком:

— Теперь слушай. Я буду мальчиком, а поэтому ты должна поймать мой взгляд, а потом ждать, когда я сама сделаю первое движение.

Я в испуге оглядела комнату: все те же сентиментальные черно-белые картинки. Мужчины и дети. И все они таращатся на меня. Они как будто наблюдают за нами. Тогда я опустила глаза, и увидела на кровати еще одну страждущую аудиторию, состоящую из плюшевых собачек.

— Не знаю, смогу ли я.

— Конечно, сможешь. Просто закрой глаза.

— Я…

И прежде чем я успела что-то сказать, я почувствовала прикосновение ее губ. И на этом мои воспоминания обрываются. Про сам поцелуй я ничего не помню. И то, как мы обнимались, тоже. Могу только вообразить, что это было ужасно, но точно теперь сказать ничего не могу. Иногда мне даже кажется, что ничего подобного в моей жизни не происходило. Но это было. И теперь я точно в этом уверена.

Правда, я не помню, что при этом чувствовала, или как долго продолжалось все это. Зато я хорошо помню, как все закончилось.

Снизу, с первого этажа, раздался голос ее матери:

— Девочки, чай готов. Спускайтесь!

Вот и все. Обучение закончилось. Мы съели по куску пиццы, по порции жареного картофеля с салатом, и больше об этом случае не вспоминали. Никогда.

Глава 35

— Прости, но это же смехотворно.

У Джеки начинается приступ смеха. И я говорю «приступ» не просто так. Все ее тело содрогается от хохота, словно в конвульсиях. Ей приходится держаться за спинку стула, чтобы не грохнуться на пол.

Я стою рядом и жду, когда она успокоится, потом спрашиваю:

— Почему же?

Мне и в самом деле интересного, что можно найти комического в данной ситуации. Ну, когда ты вдруг обнаруживаешь, что твой бывший бой-френд изменил тебе с твоей старинной подружкой.

— Я представила твое лицо в тот момент, когда ты увидела их вдвоем. — Джеки начинает притворно таращить глаза и широко разевает рот, изображая смешную удивленную рожицу. Потом она еще долго смеется, хлопая себя ладонью по ноге.

— Ну, видишь ли, тогда мне было очень даже грустно.

— Конечно, — фыркает она. — Я тебе верю.

И тут я обращаю внимание на то, что Джеки сидит в одном халате. Я смотрю на часы. Половина пятого вечера. И хотя я знаю, что выходные она любит проводить дома, приглашая к себе кавалеров, мне почему-то сегодня это кажется странным и даже забавным.

— Джекс, — слышится из комнаты мужской голос с акцентом. По-моему, у нее там иностранец, причем новый, раньше таких тут не было. — Я уже готов.

Джеки скромно потупила взгляд. Или, по крайней мере, старается выглядеть как можно застенчивей. И когда я вижу причину ее замешательства, я понимаю, в чем дело. Из спальни только что вышел светловолосый голубоглазый полубог в боксерских шортах, выпячивающихся на определенном месте. Его накачанное тело кажется каким-то сказочным еще и оттого, что свет на мужчину падает от витражей.

— Марта. Позволь тебя представить. Это…

— Стефан, — подсказывает красавец, всегда готовый «к работе», как портативный компьютер. Его губы изгибаются в улыбке.

— Привет… М-м-м… Приятно познакомиться.

— Прости, Марта, как говорится, труба зовет. — И Джеки направляется к двери будуара (так она всегда называет свою спальню в присутствии мужчины).

Но она не успевает открыть ее, потому что в тот же момент из спальни раздается еще один голос, на этот раз он определенно принадлежит иностранцу:

— Мы есть ждать тебя, малютка!

Боже ты мой…

Второй голос, как выясняется, принадлежит точной копии Стефана. Только на этом красавчике нет даже шортов. Он абсолютно голый, если не считать, конечно, крошечного серебряного колечка в соске.

— Ой! Я не знать, что у тебя компаний.

И хотя он удивлен, но даже не пытается прикрыть своей наготы.

— Два брата-акробата, — подмигивает мне Джеки, и ее стеснительность куда-то разом улетучивается. Она хлопает ладошками по их абсолютно одинаковым ягодицам. — Если хочешь, можешь к нам присоединиться. Уверена, что мальчики возражать не будут. Верно, ребята?

— Нет! Малютка, иди вместе к нам.

— Чем больше… тем веселее.

— Знаете что, — вздыхаю я, — спасибо, конечно, за приглашение, но, думаю, что я им не воспользуюсь.

— Как знаешь, — пожимает плечами Джеки и скрывается в спальне вместе со своими скандинавскими близнецами. А может быть, они и не братья вовсе. Я не могу исключить, что Джеки обнаружила способ при помощи опытов с ДНК делать людей и теперь, наподобие доктора Франкенштейна, изготавливает себе целую армию анонимных светловолосых богов любви, устроив у себя под кроватью настоящую подпольную лабораторию.

Наверное, в этом мог бы скрываться ответ на извечный вопрос об отделении секса от любви. Будь независимой и выращивай своих собственных рабов любви.

Кстати, для Джеки скорее всего такое разделение никогда не составляло труда. Я имею в виду секс и любовь. Кроме того, она вообще вряд ли когда-нибудь размышляла о любви. Ну, во всяком случае, не о такой, как вы подумали. Ей недоступно понять, как человек может страдать настолько, чтобы просыпаться по ночам в холодном поту. Джеки держится от всего этого в стороне.

Двое мужчин одновременно. Никакой любовью здесь, конечно, не пахнет. Никаких эмоций и переживаний, как в нормальном браке. Слишком уж много всего происходит, не правда ли?

Вот черт!

Я уже слышу, как они начали резвиться, причем не только слышу, но и обоняю.

Я подхватываю свою джинсовую куртку и пулей вылетаю вон. Даже отравленный воздух западного Лондона поможет мне прочистить мозги. Пока я и понятия не имею, куда направляюсь. Просто топаю по прямой, куда глаза глядят. Мимо уютных вечерних воскресных домиков, мимо ранних завсегдатаев пабов и бесцельно шатающихся влюбленных парочек.

Занятно. Я даже не знаю, как это объяснить, но Лондон вернулся в свою привычную колею и приобрел прежние размеры. Когда я проводила время с Джеки, город сжимался, словно микрокосм. В один из вечеров он все сделал так, что мне даже показалось, будто в Лондоне не осталось незнакомых людей. Мы скакали из клуба в клуб и везде натыкались на одни и те же физиономии. Ну, это когда вы словно соединяете линией беспорядочно разбросанные точки, и получаете какой-то определенный контур.

А сейчас, не пройдя и четверти мили, я замечаю, что город стал по-старому разъединенным.

Кажется, что он даже увеличился в объеме. Лондон становится таким огромным, что вызывает головокружение, и все вокруг кажутся незнакомыми. И это относится не только к прохожим, но и к образам в моей голове. Джеки. Дездемона. Люк. Алекс. Все те, кого я знаю или, правильнее сказать, не знаю.

Неожиданно во мне рождается странное чувство, будто сейчас в городе обитает сто тысяч других женщин по имени Марта Сеймор. Это альтернативные «я», то есть те жизни, которых я либо лишила себя сама, либо перечеркнула, как невозможные. Я мысленно представляю их: некоторые прогуливают детишек в парке и качают их на качелях, другие купаются в роскоши, третьи, вспотевшие и усталые, возвращаются домой после тяжелого рабочего дня. Более того, у меня возникает такое неприятное ощущение-предчувствие, будто все эти параллельные жизни не менее важны и не менее реальны, чем моя собственная, нынешняя. Я словно успеваю прожить их все одновременно, или они, по крайней мере, все еще остаются для меня некими возможными вариантами.

Обнаружив, что нахожусь возле Ноттинг-Хилл-Гейт, я решаюсь воспользоваться метро, чтобы отправиться к единственному в этом городе человеку, которого я уж никак не назову незнакомцем.

Когда я приезжаю к ней и все подробно рассказываю, она произносит именно те слова, которые мне сейчас так важно от нее услышать:

— Вот сучка! А Люк тоже хорош! Господи, да он еще хуже, чем она!

— Спасибо, Фи.

— А как у тебя с Алексом? — интересуется она, пока Стюарт наливает в чайник воды.

— О-о-о! — Я издаю мучительный стон. — Сама не знаю. Он… отреагировал на все даже спокойней, чем я могла предположить. Да он, раз на то пошло, тоже лицемер, каких поискать.

— Это верно. — И она протяжно вздыхает.

— Но учти: я ведь и сама вела себя не слишком примерно, так ведь?

— Да, юная леди, вы правы и в этом. — Она улыбается. Это, конечно, не ее прежняя широкая улыбка, как у ребенка. Но тем не менее все же улыбка. Во всяком случае, моя нелепая личная жизнь хотя бы сумела немного отвлечь ее от собственных тяжких проблем.

— Значит, нет никаких шансов на то, чтобы вы вместе с Алексом, как на картинке, держась за руки, вошли в солнечный закат?

Я смеюсь, но смех служит мне скорее как средство защиты.

— Нет. Никакого заката не предвидится. Это остается для Люка и Дез. У них там все действительно, как в сказке. Совсем не похоже на реальность. — Я тут же жалею о том, что произнесла эти слова, хотя не могу понять, почему у меня вдруг появилось такое чувство.

— Ах, вот оно что, — и Фиона понимающе кивает.

— А где Стюарт? — интересуюсь я, сознавая, что его нет рядом.

Фи красноречивым жестом объясняет, что он уже давно улизнул в паб принять свою законную пинту.

— Приятно сознавать, что некоторые традиции не меняются никогда.

Я сажусь на диван и, ухватив обеими руками чашку горячего кофе, чувствую, что мне самой пора заканчивать отношения с Джеки.

— Я начинаю думать о том, что ты была права насчет нее с самого начала. И беда заключается даже не в том, что я живу вместе с ней, а в том, что я стала жить вместе с ней. Улавливаешь разницу?

— Э-э-э… Не совсем.

— Ну, получается так, что вся моя жизнь стала зависеть от нее. Понимаешь? Весь этот секс, наркотики… Даже больше всего секс. Я уже не знаю, как это все можно объяснить, но мне кажется, что она поглотила меня целиком.

— Значит, ты подумываешь о том, чтобы съехать с ее квартиры?

— Ну, пока нет. Во всяком случае, серьезно я еще по этому поводу не задумывалась. То есть мне даже страшно представить себе, что опять придется заниматься всем этим кошмаром.

Под «кошмаром» я имею в виду свой собственный опыт поиска отдельной квартиры.

— Я тебя понимаю. По крайней мере, одной тебе тут придется туговато. — Фиона, устроившись рядом со мной в своих мешковатых спортивных штанах и розовой футболке, пристально изучает содержимое своей чашки с кофе, словно разглядывает будущее в хрустальном шаре.

— Что ты сказала?

— Ну, я ведь тоже не могу оставаться здесь навсегда.

Я оглядываю комнату с ее отклеивающимися обоями, старыми плакатами и пирамидами пивных бутылок.

— Но я считала…

— Нет. К тому же скоро вернутся его товарищи, и это произойдет быстрей, чем мне кажется. Я подумала, что нам двоим, может быть, имеет смысл подыскать себе квартиру? Ну, как в те добрые старые дни, а?

Ох, эти милые денечки! Похоже, с тех пор действительно прошла целая вечность. Наш первый год в Лондоне. Мы проводили все свободное время, танцуя и распевая песни, если не ошибаюсь. Впрочем, возможно, кое-что я и начала уже забывать. То есть, конечно, мы не могли постоянно вести себя, как Мэри Поппинс, верно?

Прежде чем я успеваю ей что-то ответить, я слышу, как хлопает входная дверь. Стю вразвалку идет в комнату, почесывая щеку, чем сразу же напоминает мне гиббона, бросает ключи на журнальный столик и направляется к дивану.

Я возвращаюсь в свое церковное жилье, где меня встречает громкая музыка. Она несется откуда-то из-под крыши дома. Видимо, стереосистема включена на полную катушку. В квартире слышны возбужденные мужские голоса. Мне все ясно: компания продолжает веселиться. Так оно и есть: Джеки сидит между двумя могучими викингами (на этот раз они полностью одеты) и поглощает текилу такими дозами, словно завтра наступает конец света. Видимо, так ей и представляется завтрашний день: его для Джеки попросту не будет существовать.

— Тише! Тише! — требует она и рукой показывает, как надо немедленно стереть улыбки с лиц. — Посерьезней! Еще серьезней!

— Будешь пить текила? — интересуется у меня один из близнецов, тот, у которого акцент выражен сильнее.

— Нет, мне и так хорошо. Я, наверное, сразу пойду спать. Ты не могла бы… — Я смотрю на Джеки и жестом показываю ей, что надо немного убавить громкость.

Она поднимается со своего места (на это уходит примерно минут пять) и приглушает музыку на полдецибела. Она возвращается к столу и тут же истошно вопит:

— Текилы! — и одним махом осушает очередной стакан.

— Спокойной ночи, — произношу я, сознавая, что мой голос за один этот день успел постареть лет на десять.

— Спокойной ночи, — отзывается Джеки. Или мне кажется, что она сказала так. Трудно разобрать слова, если их произносят, посасывая лимон.

— У нас ничего не получается, — сообщаю я ей на утро.

— Что?

— Ну, жить вместе на одной квартире. Не получается.

— Что?

— Я хочу сказать, что с твоей стороны это было, конечно, мило и замечательно. И я, разумеется, заплачу тебе столько, сколько должна. Но, мне кажется, я должна отсюда съехать.

— Съехать?

— Ну, да.

— Что ж, это грандиозно. — Я понимаю, что сейчас Джеки начнет мелодраму. — Просто великолепно. Я забираю тебя к себе, учу тебя, как надо хорошо жить и правильно развлекаться, я оплачиваю тебе поездку на Ибицу…

— Знаю, знаю. Ты была ко мне исключительно добра и внимательна. Это так, я же не спорю.

— Я позволяю тебе поставить меня в дурацкое положение во время самой важной тусовки года, когда ты приперлась туда со своими идиотскими друзьями.

Что такое? Джеки была в дурацком положении? Эти слова как-то даже не складываются вместе.

— Ну, прости меня, — извиняюсь я, прежде чем высказать ей свое мнение. А мое мнение содержит немало информации. Я убедительно доказываю ей то, что ее дурацкие теории в жизни никогда не срабатывают. Я разъясняю, что жизнь только настоящим моментом ведет к саморазрушению. Я советую ей как-нибудь выбирать время и просто прогуливаться по улочкам Лондона, чтобы не потерять способности любоваться городскими пейзажами. Я высказываю ей все это и еще тысячу разных важных мелочей, потому что за все это время в моей голове скопилось много того, что я должна была ей выговорить.

— Ты уже закончила? — через некоторое время спрашивает Джеки.

— Да. Вот теперь — да.

Я выхожу из комнаты и слышу, как она истерично хохочет за моей спиной, как будто я только что рассказала длинный, но очень смешной анекдот.

Глава 36

Год назад. Издательский дом «Мортимер Пабликейшнз».

Вероника, костлявая и серьезная, стоит передо мной. Я впервые вижу ее во плоти. Вернее, в костях. Я пытаюсь понять, в чем же заключается смысл должности, которую она мне предлагает, и какие у меня при этом будут обязанности.

— Выходит, это будет что-то вроде психологической помощи домохозяйкам?

Это даже прозвучало смешно.

— Ну, что ты! Никаких старушечьих рецептов, которые нам предлагают с экрана телевизора. Нет, конечно, нет. Мы живем в двадцать первом веке, дорогая, а ты все вспоминаешь проклятые восьмидесятые прошлого. «Глосс» предназначен для современных женщин: сильных духом, привлекательных и сексуальных. Это настоящие постфеминистки, вроде нас с тобой.

Вроде нас с тобой? Вот это да! Господи, даже подумать страшно…

— Ну, и что же, как не помощь домохозяйкам, от меня потребуется?

— Ну, Марта, мне больше нравится термин «консультант по любовным отношениям».

— А какая разница?

— Огромная, Марта, просто безграничная. Это разница между нашим поколением и поколением наших матерей. Вернее, наших бабушек. Или и то, и другое вместе. Наши читательницы, Марта, уверенные в себе молодые женщины. Они знают, чего хотят, и в большинстве случаев им даже известно, где и как это можно получить. Так же, как и нам. Но только им время от времени требуется… небольшая консультация. Так сказать, совет, причем от их же сверстницы, молодой и авторитетной женщины, а не от потертой и изношенной старушки-вдовушки.

— Это верно.

— И я полагаю, что в конечном счете здесь все будет сводиться к вопросу о морали.

Я настороженно приподняла брови, словно требуя разъяснений.

— Разница во взглядах между поколениями, так сказать, пробел, можно назвать и «брешью в области морали», — начала свою лекцию Вероника. — Современная женщина уже не обременена той моралью, которую ей когда-то навязывали. Вспомните сами, ведь женщина веками была вынуждена большую часть своего свободного времени проводить на кухне. И не только это: ей был недоступен оргазм! Но нет. Теперь женщина понимает, что все это было лишь заблуждением. Мы требуем своей доли удовольствия. Пирог принадлежит всем, и уж, будьте добры, отрежьте причитающийся нам кусочек, и мы его обязательно съедим. Мораль предполагает верность, и если взять всю Англию целиком, то…

Она говорит так, словно забыла о моем присутствии, и перешла на монолог, предназначенный для нее самой. Тогда я поняла, что для Вероники этот журнал был чем-то большим, чем просто целью добиться высоких тиражей и хорошо заработать с помощью рекламодателей. Ну, во всяком случая, в тот момент я подумала именно так.

Теперь, конечно, мне уже ясно, что на самом деле все по-другому.

Но как бы там ни было, мы заключили с ней сделку.

И вот теперь Вероника намерена избавиться от меня. Это же вполне очевидно. Она так решила уже давно. А Гай? Ну, здесь политика понятна, верно?

Итак, остается признаться себе, что решение о моей судьбе уже вынесено, как бы я ни старалась в этот месяц. Игра завершена. Конец рассказа. Кажется, так сказал бессмертный Сэмюель Тэйлор Колеридж: я провалилась, но с каким роскошным треском!

Ну а это значит, как я понимаю, что теперь мне терять абсолютно нечего. Уже через месяц я снова начну искать заказы на статьи, чтобы обрадовать какой-нибудь мелкий журнал, вроде «Женщина, держи все пять!» или «Ридерз Лайвз». Мне предстоит стряпать дешевые статейки о чудо-детях, злых отчимах и соседях, явившихся прямо из ада. Никогда больше мне не придется залечивать раненные сердца всех сексуально неудовлетворенных и патологически влюбленных.

Теперь мне плевать на все. Меня уже ничего не удерживает, а потому, хотя бы раз в жизни я решаюсь написать всю правду. Может быть, не единственную правду, а ту, что сжигает меня изнутри, как несварение желудка.

Я выжидаю, когда включится и загрузится мой ноутбук, после чего, наконец, смогу проверить накопившуюся почту.

Итак, письмо номер один. Оно пришло из Ньюкасла, от двадцатичетырехлетней Мисс-В-Смятении. Читаю:

Я встречаюсь со своим бой-френдом уже полгода и очень его люблю. Он нравится моим подругам, он нравится моим родителям, и он очень симпатичный. Наша сексуальная жизнь тоже в полном порядке. Но остается одна проблема. Я чувствую, что в наших отношениях все же чего-то недостает, но вот только никак не могу понять, чего же именно мне так не хватает. Иногда мне кажется, что мой парень очень далек от меня, а порой случается и так, что мы с ним ссоримся без видимой причины. Я не хочу бросать его и снова становиться одинокой, но и это странное чувство мне очень неприятно. Как мне поступить?

Г-м-м… Невнятно. Ничего не понять, правда? Надо, наверное, перейти к следующему посланию. И все же есть в этой Смятенной Мисс нечто такое, что притягивает меня к ней. Кажется, этой девушке действительно нужен хороший совет.

И я начинаю печатать:

Такая дилемма встречается почти у всех. Очевидно, вы любите своего парня, но вас одолевают сомнения относительно вашего совместного будущего. Первое, что вы должны сделать — это усадить своего дружка перед собой и рассказать ему о своих сомнениях. Если…

Я гляжу на текст и понимаю, что он такой же чистенький и аккуратненький, как шрифт «гельветика», которым он напечатан. Ну, что ж, Марта. Покажи этой девице, на что ты способна. Я стираю из памяти компьютера все то, что напечатала, и начинаю заново:

Наверное, самое первое, что вы должны понять — вы отнюдь не одиноки. Многие женщины (да и мужчины тоже) испытывают примерно то же самое на разных этапах своих отношений с партнером или партнершей. Вы должны тщательно продумать все «за» и «против» в вашей нынешней ситуации…

Да уж… Пожалуй, получилось еще хуже прежнего.

Все выделяем и стираем.

Ну, хорошо. Попытка номер три. Теперь должно получиться.

Дело в том, что вы его не любите. Вы любите саму мысль о том, что влюблены в него. Вам уже далеко за двадцать, а потому вы испытываете давление на себя. Со стороны родителей, подруг, книг и журналов. На вас давим даже мы и я лично. Вас все время учили тому, что вы можете стать полноценной личностью лишь при условии, что у вас будут стабильные любовные отношения. Тем не менее всякий раз, когда вам кажется, что вы напали на золотую жилу, выясняется, что этот человек сделан из олова — он переполнен елейного очарования и грубых, проржавевших обещаний. Но в том нет его вины. Виноваты вы сами. И в первую очередь потому, что желаете получить от него нечто большее, чем он способен дать. Единственный путь, как стать счастливой в данных условиях, — это быть искренней с самой собой. Перестаньте сравнивать свое положение с ситуациями, сложившимися в жизни других людей. Загляните в себя. В конце концов, если и существует что-то страшнее мысли остаться одной, так это перспектива жить с человеком, притворяясь при этом, что все у вас нормально, хотя ничего такого в ваших отношениях никогда не было и быть не могло.

Расставайтесь с ним, пока еще это возможно.

Вот так. Конечно, они это вряд ли напечатают, но кому какое дело? Зато я чувствую себя свободно. Итак, сохраняем в памяти компьютера данный ответ и переходим к следующему письму.

О Боже. Боже ты мой!

Это даже читать страшно.

Эта девочка, эта бедняжка… Читаю и не верю собственным глазам. Она убеждена, что ее парень обязательно бросит ее, если в самое ближайшее время она не научится как следует делать минет. Она говорит, что, когда засовывает его мужское достоинство себе в рот, ее тут же начинает тошнить, а вот ее бой-френд никак не желает менять своего решения. Что же ей делать? Я считаю, что ответить можно коротко, всего в одно предложение:

Скажи ему, что, если так хочется, пусть сосет у себя сам.

Грубовато, конечно, но ей придется проявить силу духа. Я настаиваю именно на таком ответе.

Отлично. Идем дальше.

Мой бой-френд совсем помешался на виртуальном сексе. Что мне делать?

Ну и ну. Что ж, давайте подумаем вместе.

Сбросьте его в мусорную корзину. Желательно с использованием электронной почты.

Я продолжаю расправляться с посланиями, словно щелкаю орешки. Похоже, у меня находится ответ на каждый вопль отчаяния.

Может ли быть, что я настолько толстая, что мне уже никогда не найти настоящей любви?..

Следует ли мне рассказывать своим родителям о том, что я «голубой»?..

Неужели мне никогда не суждено узнать, что такое оргазм?..

И так далее. И тому подобное.

Почти бесконечный поток невротических голосов, зовущих на помощь.

Но вот все готово. Я собираю свои ответы вместе, и мой компьютер выполняет пересчет. Итого получается девять с половиной тысяч слов. Гм-м-м… Наверное, придется чуток сократить.

Значит, снова просматривать свои советы. Ищу слабые места, такие, которые требуют редактирования. Кое-что можно и вообще выкинуть. Выделяем нужные места. Стираем. Выделяем — стираем. Выделяем — стираем.

Вот и все.

И снова просматриваю то, что у меня получилось. На этот раз я не читаю все подряд, а только отыскиваю глазами ключевые слова и отдельные фразы. Мы все верны… возраст, когда больше всего обращаешь внимание на внешность… вы его не любите… минет… вашим родителям нужно решить… друзей можно разделить на две группы… все то, что вас возбуждает…

Когда я дохожу до конечной строки, то улыбаюсь, увидев свой последний ответ. В нем содержится больше правды, чем мне удалось написать за все время своей работы. Ответ состоит всего из трех слов, а сам вопрос я уже и вспомнить-то не могу.

Я не знаю.

Я. Не. Знаю. Отличный ответ для специалиста, вы не находите?

Глава 37

Ну что ж, тогда эти ответы показались мне просто восхитительными.

Теперь, когда наступил день подведения итогов, я уже чувствую себя не так уверенно.

Я иду по Денмарк-стрит, а в голове у меня какая-то каша. Ну, какого черта я так опрометчиво переслала в редакцию все свои ответы? У меня еще оставался шанс выжить. Та толстая дамочка — пустяки, она не первый голос в хоре, а только жалкий бэк-вокал. Можно было подумать, что меня уже тогда должны были казнить, настолько решительно я действовала.

Ну, если не тогда, то сейчас это обязательно произойдет.

Итак, вот он, Глендуовер-хаус. Высится в пятидесяти метрах отсюда. Он смотрится сегодня как-то странно, словно светится какой-то необычной и обветшалой красотой, отражая стеклами солнечный свет позднего лета. А я стою и размышляю о том, что ждет меня там, внутри? Глупый вопрос. Там, разумеется, уже стоит Вероника с топором в руках, готовая в любую секунду отрубить мне голову. Казнить бренд «Марта». Итак, сегодняшний день будет первым, с которого начнется временной отрезок под названием «Моя Оставшаяся Жизнь». Ну, и все такое прочее…

Итак, я уже вошла в здание. Какие знакомые вращающиеся двери, и какими безжалостными они кажутся мне сейчас!

— Доброе утро, — шамкает беззубым ртом чудаковатого вида старикашка, которому суждено провести всю свою жизнь (и, возможно несколько последующих) за этим столом у входа. И только лишь для того, чтобы наблюдать за входящими и выходящими посетителями. Он смотрит на черно-белый экран монитора и честно отслеживает их.

— Возможно, для кого-то и доброе, — мрачно и невнятно бормочу в ответ.

Жду лифта и одновременно наблюдаю за номерами этажей, где он сейчас проезжает, пока он неспешно движется вниз, беспрестанно останавливаясь. Вот двери раскрываются, звучит жалобное «пинг!», я вхожу в кабину, нажимаю на кнопку «пять» и начинаю свое путешествие наверх. Когда лифт приготавливается выпустить меня, я на всякий случай проверяю, там ли он вознамерился меня высадить. Приглушенный гул понедельника сменился веселым щебетанием сотрудников. Что здесь происходит? Может быть, новости о моем увольнении успели достичь моих коллег раньше, чем об этом узнала я сама? Я замечаю, что Кэт и Зара уже расположились в кабинете Вероники с блокнотами наготове, и присоединяюсь к ним. Разумеется, Вероника не станет сообщать такие чудовищные новости перед всей аудиторией. А может, я ошибаюсь? Нет, она должна отпустить всех, а меня чуть задержать: «Марта, останься на пару слов». Вот что она скажет перед тем, как опустить свой дамоклов меч.

Но ее почему-то здесь нет.

Кроме Кэт и Зары здесь только Гай. Мистер Обвислый. (Простите, это, конечно, тоже вылетело у меня машинально. Как-то несерьезно для консультанта по любовным отношениям. Еще раз извините, для бывшего консультанта, разумеется.) Он одет в черные брюки и черную рубашку, расстегнутую чуть ли не до пупа и обнажающую его грудь в двадцать четыре карата. Он довольно смущенно косится в мою сторону и многозначительно прокашливается.

— Как вы, наверное, уже знаете, Вероника сегодня присутствовать на собрании не может. Судя по тому, какой несчастный случай с ней произошел, она какое-то время вообще не будет появляться в редакции.

Несчастный случай? Я не ослышалась?

Гай обращает внимание на мою растерянность и понимает, что я еще не в курсе событий. Он считает необходимым проинформировать меня о следующем: оказывается, во время уик-энда, когда Вероника каталась на своей лошади, умудрилась сверзиться с нее и сломать ногу.

У меня отвисает челюсть. Я представляю себе, как Вероника летит по воздуху, при этом лицо ее охвачено паникой, и вот она грохается о землю…

— А это означает, — продолжает Гай, — что я должен довести до ума октябрьский номер, отдать его в типографию и проследить за реализацией тиража. Вся ответственность перекладывается на меня.

Он нарочито сузил глаза и сверкнул белоснежными зубами. На какой-то момент его личная торговая марка — эта лисья улыбка — вернулась на его лицо. Он продолжает что-то говорить, и я вижу, как шевелятся его губы, но уже ничего не слышу.

Вся ответственность перекладывается на меня.

Если Вероника на время выпадает из общей цепочки, то у меня еще остается надежда. Она едва мерцает, но тем не менее это надежда! Я могу еще все поправить, и пусть у меня в руках осталась одна-единственная карта, но зато какая! Туз!

Я наблюдаю за тем, как Гай отдает какие-то распоряжения Кэт, единственной «крошке» в редакции, которую он еще не успел зацапать своими хищными лапами. Хотя ему этого очень бы хотелось. Это видно по блеску его глаз, по тому, как он проводит пятерней по своей роскошной гриве всякий раз, когда она смотрит в его сторону. Он просто выжидает, и его звездный час обязательно наступит. Так случилось со мной, так произошло и с Зарой (когда умер ее отец, она решилась поплакать на мужественном и всегда готовым для этого плече Гая).

И я могу одним словом лишить его этого прекрасного шанса. И не только в том, что касается Кэт. Он может навсегда забыть обо всех оставшихся нетронутых им женщинах в нашем здании. Мне нужно произнести всего одно слово.

Но я молчу. Я просто смотрю на него. Я жду, пока напряжение достигнет такого момента, когда воздух станет настолько плотным, что его можно будет резать ножом. И как только он заканчивает инструктировать Кэт, я выпаливаю свой вопрос:

— Послушай, Гай, можно тебя спросить кое о чем? У тебя было время просмотреть мой материал, который я прислала для октябрьского номера?

Он мгновенно скисает.

— Да, Марта, и об этом я… э-э-э… хотел бы с тобой поговорить. Но мне кажется, это будет удобней сделать с глазу на глаз, так сказать, в приватной беседе после общего собрания.

Я в этом даже не сомневалась.

— А, понятно. Но мне казалось, что решение собрания может повлиять на номер, а поэтому было бы логичней обсудить мой материал в присутствии всех остальных. Но если ты решил, что лучше оставить это между нами, что ж, пусть будет так.

Он смущен, он не знает, как ему следует сейчас поступить:

— Да нет, все в порядке. Если тебе так будет лучше, то я не против. Никаких проблем.

Моя нижняя губа аж раздувается от гордости:

— Фантастика. Так что ты скажешь о моем материале? — Я чуть склоняю голову вбок, не сводя с него глаз.

— Ну, ты знаешь, Марта, кро… — Вот это да! Он чуть не произнес это слово до конца. То самое, на букву «К». Причем прямо на собрании. Но все же успел вовремя взять себя в руки. Значит, я все еще произвожу на него впечатление, и он ничего не забыл. — Дело в том, что, как тебе, наверное, известно, в этом месяце мы скорее всего не сможем напечатать твои ответы на письма читательниц.

— Как это? Я ничего об этом не знала.

Он ерзает на стуле, нервно улыбается Кэт и продолжает уже более корректно:

— Марта, те ответы, которые ты предлагаешь поместить в журнал, нас не устраивают. К тому же Вероника дала тебе сроку три месяца.

— М-м-м…

Затем он пробует подойти к решению проблемы с другого конца:

— Ну, если бы все зависело только от меня…

— Но у меня лично нет никаких проблем…

— Если бы я мог оставить твой материал, как есть…

— Но ведь пока что именно ты вправе принимать такие решения, — напоминаю я.

— Э-э-э… Да, конечно, но все же…

Мне уже нечего терять, и я выпаливаю:

— Как я понимаю, вся ответственность теперь лежит на тебе.

— Марта, послушай, ты же не думаешь, что я смогу опубликовать в этом месяце предложенный тобой материал, а потом еще и продлить с тобой контракт, верно ведь?

Я пожимаю плечами и обиженно надуваю щеки.

— Ну, подумай сама. Если я опубликую твои ответы в октябрьском номере, тогда цифры по реализации…

— Станут совсем маленькими и неубедительными? — выдвигаю я свое предположение к его явному неудовольствию.

— Ну, не совсем так, но это может оказаться губительным для профиля нашего журнала, и тогда число его читательниц…

— Ужмется до минимальных размеров?

Цвет его лица меняется от бледно-персикового до кроваво-багрового. Вот в чем вопрос. Достойно ли смириться и отпустить меня на все четыре стороны, или надо оказать сопротивление и быть во всеуслышанье обвиненным в импотенции?

— Я просто хочу тебе сказать, что мы не имеем права так рисковать. Если тираж упадет ниже двухсот тысяч, то положение станет опасным и тогда он…

— Уже никогда больше не воспрянет? — Я подношу руку к лицу и наглядно опускаю безвольный мизинец. В глазах Гая мелькает что-то похожее на гнев, явно вызванный моим ребяческим поведением. Кэт и Зара увлечены нашей перепалкой.

— Ну, хорошо-хорошо, мы все сделаем так, как ты просишь. В этом номере твои рекомендации обязательно будут опубликованы.

— А кто даст на это разрешение?

— Я… посоветуюсь с Сэлли.

— Спасибо, Гай, — говорю я и одариваю его озорной улыбкой. — Это было бы замечательно.

Глава 38

В тот же день, но чуть позже, я захожу к Стюарту. Его берлогу не узнать. Тут уже нет ни пустых пивных банок, разбросанных по ковру, ни справочной литературы по пользованию компьютером. Не видно и коробок из-под пиццы. Чистая пепельница сверкает серебром, а коллекция «крошек с шикарными базуками», занимавшая раньше все стены, заметно поредела.

И вот еще что: запах. Вернее, если быть точной до конца, отсутствие запаха.

Такое положение дел может означать одно из трех:

1. Я по ошибке зашла в чужой дом.

2. То, что Стюарт начал пить пиво из стакана, явилось лишь первой ступенью на пути его перевоплощения в Мэри Поппинс.

3. Фиона ожила и снова стала сама собой.

Первый пункт можно исключить сразу, потому что я узнаю вид из окна (теперь почему-то чистого). Пункт второй почти невозможно принять, поскольку Стюарт просыпает полную ложку сахара (для только что налитого чая) мимо стакана на кухонный стол. Значит, действует пункт третий.

— Мне показалось, что здесь следует хоть немного навести порядок, — объясняет Фиона.

— Ты хорошо потрудилась, — хвалю я подругу.

Она благодарно улыбается.

— А это вам, девчонки. — Стю передает нам по чашке чаю, который приготовил самостоятельно. (Ну, это сильно сказано, тут потребовался всего лишь один пакетик на всех и немного кипятка.) И все равно он, хоть и случайно, но все же умудряется пролить чай из чашки Фионы на ее безупречно выстиранные и отглаженные джинсы.

— Ах ты, будь они прокляты, эти яйцеподобные яйца! — восклицает она к моему восхищению. Значит, к жизни возродилась все та же Фиона.

— Прости, сеструха, — тут же извиняется Стю.

— Все в порядке. Только будь, пожалуйста, поосторожней.

Стю обрушивает свой зад на диван рядом с сестрой.

— Я ему рассказала, — сообщает мне Фиона.

— О чем?

— О том, что съезжаю отсюда.

— Она мне и сама уже надоела, — шутит Стю. — Она тут все вверх дном перевернула.

— И я тоже съезжаю, — говорю я. — И уже успела сообщить об этом Джеки.

— И как она это восприняла?

— Примерно так, как ты и предполагала.

Фи понимающе кивает и ставит свою чашку на маленький журнальный столик.

— Значит, мы определенно сделаем это?

— Что именно?

— Найдем себе местечко, где будем жить вместе?

Я замолкаю на секунду, чтобы мои слова прозвучали убедительно:

— Согласна, если ты этого хочешь.

В ее глазах вспыхивает куражливый огонек, а губы расцветают в прекраснейшей улыбке:

— Когда мы начнем искать квартиру?

— Как насчет завтра?

— Значит, завтра.

— Я согласна на завтра.

Я смотрю на нее, выпрямившуюся и радостную, сидящую рядом со своим сгорбившимся братом, и мне так хочется защитить ее и оградить от всех неприятностей в мире. Но я понимаю, что это желание пришло ко мне с некоторым запозданием. Но я наверстаю. Я попытаюсь. Именно теперь я понимаю, что это еще не конец, но и не повторение прошлого. Это начало чего-то совершенно нового для нас обеих.

Чего-то прекрасного.

Чего-то реального.

Я поднимаюсь со своего места, я хочу поскорее вернуться к себе и начать упаковывать вещи. Стюарт неуклюже поправляет свои боксерские шорты, и мы с Фионой дружно хохочем над ним. А наши слова так и остаются висеть в воздухе, украшая его своим оптимизмом.

Значит, завтра.

Я согласна на завтра.

Глава 39

Остаток дня проходит настолько удачно, что я даже решаюсь позвонить родителям перед тем, как лечь спать. Правда, когда я набираю их номер моя joie de vivre[2] начинает улетучиваться. Дело в том, что в последнее время при общении с моей мамочкой я немного теряла душевное равновесие. Вы, наверное, это тоже успели заметить. На прошлой неделе мы с ней чуть не поссорились, как я теперь понимаю. А все из-за ситуации с моим бой-френдом. Вернее, из-за ее отсутствия.

Неважно. Лучше позвонить ей немедленно. Итак, сейчас десять часов. Они еще не спят.

Мама подходит к телефону, но она успела запыхаться.

— Я тебя побеспокоила? — начинаю тревожиться я.

— Нут… пф!.. Все… пф… прекрасно… Мы просто… пф… немного… рано прилегли.

— А, понятно. Ну, извини.

— Нет-нет, все в порядке. — Она постепенно восстанавливает дыхание. — Я все равно собиралась тебе позвонить.

— Правда?

— Да. Никогда не догадаешься, кого я сегодня встретила на улице.

В моей голове проносится список кандидатов, чье появление могло ее так изумить:

Неужели это Далай Лама?

Или Кофи Аннан?

Может быть, Мэрлин Мэнсон?

Бред и Дженнифер?

— Сдаюсь. Кто же это был?

Но имя, которое она произносит, потрясает меня больше, чем все перечисленные мною кандидатуры.

— Я встретила Дездемону.

Я чувствую, как невидимая камера наезжает на мое лицо, а вся комната начинает сжиматься. Совсем как у Джанет Лей в «Психопате» в той сцене, где она принимает душ.

Значит, Дездемона живет и процветает!

— М-м-м… Э-э-э…

Боже мой! Последний раз моя мама видела Дездемону, когда мы еще учились в школе. Это было лет десять назад. Мать, наверное, с трудом узнала ее.

— И что она тебе сказала?

Господи! Она могла сказать все, что угодно.

Она могла заявить моей маме, что я разрушила ее счастливую семейную жизнь и совратила ее жениха. Впрочем, она, возможно, именно так и оценивает нынешнюю ситуацию.

— Она сказала, что ее свадьба расстроилась. Но, наверное, ты и сама уже все знаешь, да?

— Гм, да. Она говорила об этом, когда мы с ней виделись в последний раз. М-м-м… примерно две недели назад. Но я, но я…

Я чувствую, что задыхаюсь. Мне необходимо покурить.

— Как бы там ни было, — перебивает мама, — она ничуть не переживает.

— Неужели?

— Да.

— Она еще что-нибудь тебе рассказывала?

— Нет. В общем, ничего. Но я все же познакомилась с ее новым приятелем. Между прочим, ты с ним сама когда-то встречалась.

Час от часу не легче! Я сразу представляю себе кошмарную сцену, когда моя мама наталкивается на Дездемону, разгуливающую под ручку с Люком в центре Дарема. Мне приходится собрать остаток сил, чтобы продолжать разговор и не рухнуть на пол.

— Алло! Ты меня слышишь?

— М-м-м… Да-да, слышу, конечно.

— Она была с Саймоном, — сообщает мама.

— С Саймоном Эдкоком? — облегченно выдыхаю я.

— Ну, да, по-моему, именно так она мне его и представила. Он такой красавчик. Они мне сказали, что только что встретились, потому что приехали сюда навестить родителей.

Чувство облегчения переходит во что-то совсем другое. Дежа вю. Саймон Эдкок. Мой бывший номер два. И я представляю его таким, каким помню, с гордым взглядом чуть прищуренных глаз.

— И, Марта, ты же мне даже не говорила, какой прекрасной стала Дездемона! Она просто чудо!

— Правда? Я, наверное, забыла тебе о ней рассказать подробней.

Наутро, проснувшись, я решаю запереться у себя в комнате и попытаться хоть немного заняться работой. Я сажусь на край кровати, сгорбившись над своим ноутбуком, и начинаю просматривать темы писем моих читательниц. Одно из них озаглавлено как-то неопределенно: «Мерцающая надежда», и я решаю прочитать именно его.

Милая Марта!

Недавно я призналась своему парню, с которым уже долгое время встречаюсь, что я ему изменила. Он поступил так, как и следовало ожидать: он меня бросил. Но вот недавно мне показалось, что он стал прощать меня. Но остается одна деталь. Я забыла сказать ему о том, что тот человек, с которым я ему изменила, — один из его ближайших друзей. Теперь он узнал об этом, потому что сам смог в этом убедиться, и, как мне кажется, он меня уже не простит никогда.

Я очень его люблю и понимаю, что потеряла его доверие. Но пока еще надежда мерцает в моем сердце, я хочу завоевать его прощение, чтобы мы навсегда остались вместе.

Что вы можете мне посоветовать?

Всегда Ваша,

Мисс Запутавшаяся-в-Жизни.

Вот оно! То самое Главное Письмо, при помощи которого можно будет проверить силу нового и улучшенного бренда «Марта». И я готова. Я нажимаю на клавишу «ответ», повторяя про себя: «Я готова».

Измена является устоявшимся фактом нашей жизни. Мы все время кому-нибудь изменяем, только некоторые из нас ухитряются держать эти измены у себя в голове. А кое-кому удается похоронить их в собственном подсознании, но от этого измены не исчезают. Понимаете, мы живем в эпоху сравнительного приобретательства — то есть нам надо все время убеждаться в том, что мы заключили самую лучшую сделку из всех возможных. Наше общество потребителей постоянно напоминает нам о том, что мы не должны удовлетворяться тем, чем обладаем, — будь то мобильный телефон, наш гардероб, собственное тело или партнер в сексе. И действительно, ведь такие журналы, как этот, традиционно служили одной цели: заставить нас желать большего и лучшего. И нам постоянно хочется чего-нибудь еще, чего-нибудь такого, чего у нас раньше никогда не было, и потому нам иногда ошибочно кажется, что мы можем получить это — самое недосягаемое — в объятиях кого-то другого.

Вы совершили ошибку. И вы в этом признались. Вы переспали с кем-то другим, причем с тем, кого знал ваш бой-френд. И теперь, когда вы поняли это, ваша любовь к вашему бой-френду может стать сильней, чем была прежде. Вы сознаете то, что уже совершили самую лучшую сделку. Самая зеленая и мягкая трава находится у вас под ногами. Но вот сейчас вы беспокоитесь, что потеряли его. Тем не менее вы все же видите, как для вас мерцает надежда. Если же ваш бой-френд на самом деле любит вас, он в конце концов должен все понять. Если этого не произойдет, то, возможно, он просто проецирует свою неуверенность в ваших любовных отношениях на свое, хотя и значительное, но все же ошибочное суждение.

И в тот самый момент, когда я начинаю приходить в себя и верить в то, что написала, принимая во внимание все, что случилось со мной в последнее время, я неожиданно останавливаюсь.

Я внезапно обращаю внимание на адрес автора письма, который аккуратно и не очень заметно вписан в отделе «куда», и вижу, что моя читательница, Мисс Запутавшаяся-в-Жизни, на самом деле никто иной, как Люк! luke@internetplanet.co.uk

Значит, говоришь, Мисс Запутавшаяся-в-Жизни? Ты больше напоминаешь Мисс Компьютерно-безграмотную Псевдожурналистку. Вот это больше похоже на правду. Что ж, Люк, неплохо у тебя получилось. Я стираю в памяти ноутбука свой ответ и начинаю все заново. Но теперь мой совет звучит следующим образом:

Иногда в жизни случается так, что некоторые факты не теряют своей остроты даже со временем, и их приходится принимать во всей их суровости. Так что вам придется смириться: никакого мерцания нет и не будет.

Глава 40

Сегодня первое заседание редакции после выхода в свет октябрьского номера и, как мне кажется, для меня оно будет последним.

Я, правда, не уверена, что меня уволят. Из «Мортимера», как правило, никогда никого не выгоняют. Человека обычно понижают в должности, переводят на низкооплачиваемую работу, короче, находят всяческие варианты, ведущие к тому, что он уходит сам, но формально увольняют крайне редко.

Если Гай все еще находится у руля, то я могу надеяться, что выплыву и на этот раз (по вполне понятным причинам). Если мою судьбу решает Вероника, то это совсем другой расклад.

Что ж, все выяснится уже через пять секунд.

Пять, четыре, три, два…

Я распахиваю дверь, и вот она, Вероника, как всегда, за своим столом. Или мне только кажется, что это она. Выглядит она совсем по-другому. И дело даже не в загипсованной ноге, которая выпирает из брючины ее безупречного ансамбля. У Вероники совершенно другое выражение лица. Куда-то исчезла «кошачья задница», выполнявшая роль губ, а ее место заняло нечто, что можно было бы даже назвать улыбкой.

Вероника выглядит… как бы это точнее сказать? Как человек, что ли. Да-да. Именно так. Она выглядит как нормальная женщина. Наверное, ей прописали какие-нибудь особенные таблетки. Впрочем, как можно вылечить пилюлями сломанную ногу?

Рядом с ней сидит Гай. Он выглядит, как всегда, чопорным и самовлюбленным, разодетый во все от «Гуччи». Здесь же, в кабинете, устроились Кэт, Зара и все наши девочки из редакции. При этом они выглядят такими расслабленными и непосредственными, что я бы не удивилась, если бы они сейчас все вместе закрыли глаза и начали нараспев произносить знаменитое «Ом» или какую-нибудь более сложную мантру.

Однако ничего подобного не происходит.

Все притихли и ждут, когда Вероника начнет собрание. И здесь, насколько мне известно, возможно, состоится приношение в жертву Марты Сеймор, консультанта по любовным отношениям, которая превратилась в неизлечимую агрессивную психопатку, неплохо владеющую пером.

— Ну, хорошо, друзья мои, — говорит она. — Как вы видите, хоть я немного в разобранном состоянии, все же умудрилась прийти сюда.

Господи, она еще пытается шутить! Наверное, мне следует рассмеяться.

— Ха-ха-ха!..

У-у-ф! Похоже, я перестаралась. Теперь все разом уставились на меня.

— Да-да, — кивает Вероника. — Именно так…

Именно так: значит, жертвоприношение все же состоится. Приготовься к смерти, Марта Сеймор.

— Именно так: прошло три месяца, и мы подошли к тому рубежу, который я сама когда-то установила. Теперь надо подводить итоги: тут, как говорится, или пан или пропал.

«Пропал», определенно «пропал».

— И хотя, надо признать, мы еще не совсем выбрались из дремучего леса, все же прогресс очевиден.

Я сую указательный палец в левое ухо, чтобы немного прочистить его. Наверное, мне уже слышится что-то не то.

Значительный прогресс? Не может быть. Вероника поворачивается загипсованной ногой к принтеру и достает распечатку.

— Вот, давайте посмотрим, что мы здесь имеем, — уклончиво говорит она. — Цифры за прошлый месяц почти не изменились…

Ну, я же говорила, что обречена…

— Однако перспективы на текущий месяц значительно улучшились. Конечно, еще рановато делать выводы, но скорее всего мы вернемся к нашему привычному тиражу в триста тысяч.

«Чтоб меня волки съели», как выразилась бы Фиона.

— И причиной тому, что мы снова на коне, является наше секретное оружие… — Она поднимает руку и указывает… Указывает… Что за черт! На меня! — Да-да, все это стало возможным только благодаря тебе, Марта. — Она смотрит на меня и одобрительно кивает, как родитель, довольный своим чадом. Мне кажется, что еще немного — и я потеряю сознание.

— Я? Правда? Неужели я? Но…

— Марта, именно ты начала нечто такое, что было названо вирусным феноменом маркетинга.

— Чем-чем?

— Сейчас мы продаем сотни тысяч журналов, потому что его советуют и рекомендуют друг другу устно. И все говорят только о твоей страничке.

— А я почему-то считала, что ты меня уволишь.

— Уволю? Уволю?! Да тебе, черт возьми, медаль положена за особые заслуги! Мне рекламодатели телефон оборвали. Они наперебой предлагают любые деньги только за то, чтобы вставить свою рекламу рядом с твоей страничкой. Благодаря тебе и смелому решению Гая помещать самый важный материал рядом с твоими рекомендациями, мы не только остались на плаву, но и очень скоро будем подумывать о том, не стоит ли нам поднять расценки.

Оказывается, Гай способен на смелые решения. Что ж, это даже забавно.

Я уже жду, что вот-вот Вероника добавит: «Это была шутка», но, к счастью, ничего подобного не происходит. Зара и Кэт взирают на меня с недовольством и завистью.

Я нервно сглатываю слюну, готовая теперь поверить, во что угодно:

— Здорово. И большое спасибо.

— И вот что главное, — продолжает Вероника, обводя взглядом всех присутствующих. — Это прекрасный способ для продвижения вперед. Я думаю, нам надо всем взять равнение на Марту и поступить так же, как она. Говорить читателям только чистую правду. Рекламодателям это очень понравилось. Они это любят. Не надо стараться конкурировать с другими журналами на общих условиях. Давайте сами устанавливать правила. Читатель больше не хочет слушать басни. Он сыт ими по горло. И это, кстати, даже для здоровья вредно. Не говоря уже о сексе. И не улучшает их внешнего вида. И, чего уж там скромничать, нашего тоже.

Я не видела Веронику такой с того самого дня, когда она принимала меня на работу. Сейчас ее переполняет энергия и миссионерская честность. Ее острый нос, напоминающий профиль «Конкорда», гордо задран, в глазах пляшут черти, и она готова рисковать ради истины.

— Так или иначе, но мы снова вступили в бой. Так давайте не проиграем его. Теперь мы должны пропитать весь журнал, все материалы этим прямолинейным, пусть и немного жестким, духом, с которым Марта отнеслась к своей страничке. И тогда у нас получится блестящий, девчачий журнал, который полностью изменяет сам дух блестящих девчачьих журналов. Это же просто фантастика, верно?

Затем она вкратце излагает свой план работы и даже выдает каждому свои рекомендации, больше похожие на директивы. Покончив с этим, она подзывает меня к себе, и мы более подробно разрабатываем схему моего нового подхода к моей страничке. А это означает дополнительные деньги, дополнительную площадь и дополнительное время.

И тут она задает мне главный вопрос:

— Как к тебе все это пришло?

— Прости, не поняла.

— Ну, как ты додумалась до того, что читателю нужно рассказывать всю правду? — спрашивает она со всей серьезностью.

— Ну… я даже не знаю. Наверное, это все из-за того, что я сама недавно открыла для себя несколько истин. И пожалела о том, что не узнала их раньше. Поэтому я и подумала, что лучше рассказывать людям все, как оно есть, чем как они этого хотят.

Она улыбается и покачивает головой так, словно ей только что удалось расшифровать один из секретов вселенной. Мне кажется, сейчас она размышляет над тем, как все это мудро и грандиозно.

Но, несмотря на то, что меня распирает от гордости, я одновременно ощущаю какую-то внутреннюю пустоту. Я где-то уголком сознания понимаю, что никакой консультант-специалист по любовным отношениям, да и никто другой, если на то пошло, не может даже приблизиться к правде, когда дело касается посторонних людей. И тогда я осознаю: мне предстоит встретиться лицом к лицу с самой огромной ложью. И, мало того, я собираюсь при этом улыбнуться и честно пожать ей руку.

Поймите сами: мне ведь за это платят…

Глава 41

Алекс официально расстался с Дездемоной. Между ними все кончено.

Об этом он сообщил мне по телефону. Кроме того, он сказал, что она уже съехала с его квартиры, и он понятия не имеет куда. И даже если бы он знал адрес, ему было бы на это «абсолютно наплевать», как он выразился. И, как бы странно это ни звучало, по его тону можно было догадаться, что он действительно плевал на это.

— Что ж, приятно слышать, — сказала я, потому что так оно и было. Я серьезно волновалась за него. Ведь он собирался жениться и, Бог свидетель, если бы я не вмешалась, он бы так и поступил. Возможно, конечно.

— Ты все еще хочешь встретиться со мной? — с нежностью в голосе спрашивает он.

— Разумеется. С большим удовольствием.

И вот сейчас мы делаем именно это. Встречаемся. Возле Мраморной Арки. Он пришел чуть раньше, я запаздываю.

— Прости, — начинаю я. — Подземка задержала.

— Ничего страшного, — уверяет он. — Я уже сделал заказ. Сплошные вегетарианские блюда.

Я внимательно изучаю стол, на котором выставлены тарелки с фаршированными оливками, картофелем всех сортов и даже омлетами по-испански.

— Прекрасно. Выглядит аппетитно.

Я сажусь напротив Алекса и сразу же расслабляюсь. Так действует на меня его лицо — знакомая теплая улыбка и нежный взгляд. Вот поэтому я сейчас чувствую себя «в своей тарелке».

— Я переезжаю, — заявляю я, чтобы как-то начать разговор.

— Уезжаешь от Джеки?

Я киваю.

— Как же так? — удивляется Алекс, целясь в оливку вилкой, как гарпуном.

— У нас с ней вместе ничего не получается. Мне кажется, я, наконец-то поняла, что мы с ней слишком разные.

— Это точно. И что же ты теперь намерена делать? Где будешь жить?

— Ну, это я уже успела обдумать. Я переезжаю вместе с Фионой. Мы планируем выбрать себе новую квартиру и начать все заново!

Он внимательно смотрит на меня, и его улыбка меняется. Похоже, он хочет мне что-то сказать или о чем-то спросить. И хотя он действительно задает мне вопрос, я почему-то склонна думать, что он у него не единственный.

— Как ты думаешь, ты никогда больше не вернешься к Люку?

Я мотаю головой, одновременно пытаясь проглотить кусок омлета:

— Нет. По крайней мере, не в этой жизни.

Он хохочет и опускает глаза на стол. Потом мы долго разговариваем. Мы открыто признаемся друг другу в том, что мы чувствовали, когда увидели Дездемону и Люка вместе. Алекс удивляется, как так получилось, что он не взбесился в тот момент и ничего не натворил. На это я, как можно спокойней, объясняю, что он, наверное, просто остолбенел от неожиданности, но зато он, вернее, мы с ним повели себя как нормальные цивилизованные люди, что и было лучшим вариантом в данной ситуации.

— Правда? Ты так считаешь?

— Ты только вспомни их физиономии!

Но хотя губы его улыбаются, и голос звучит уверенно, глаза Алекса говорят мне совсем о другом. Он пока что не верит в счастливый конец всей истории.

И вдруг, как гром среди ясного неба…

— Я люблю тебя.

Его грустные глаза все еще изучают стол, и я не сразу могу сообразить, что происходит. С кем он сейчас разговаривает — со мной или с «омлетом по-испански»? Примерно через пять секунд до меня все же доходит: конечно, со мной! Он говорит сейчас только со мной.

— Нет, — отвечаю я и сама себе удивляюсь. — Нет. Ты меня не любишь. — При этом в моем голосе не чувствуется буквально ничего — ни грусти, ни сожаления, ни сомнения. Одним словом, ни малейшего оттенка мелодрамы.

Алекс смущенно смотрит на меня. Он ничего не понимает. Он потрясен.

Ему хочется верить в то, что он любит меня. Мне хочется верить в то, что он любит меня. Черт! Даже «омлету по-испански» уже верится в то, что он любит меня. В конце концов, так, наверное, стало бы немного легче всем. Или я ошибаюсь? Тогда бы мы смогли обойти все острые углы. О, если б только мы сумели съесть все то, что было заказано, выйти из этого кабака, являвшего собой пародию на испанскую таверну, где стены раскрашены под фальшивые закаты, и вместе встретить нашу новую жизнь! Может быть, даже улететь отсюда навсегда на нашем собственном ковре-самолете.

Но остается одна проблема: все это будет ложью. Пройдет какое-то время, и все раскроется. Так бывает всегда. Так случилось с Люком. Так случилось с Сайраджем. Так случилось с Дездемоной. Так случилось с Фионой. Понимаете, я ведь совсем не знаю Алекса. Вернее, того, что я о нем знаю, еще не достаточно. Я знаю, что он хороший повар. Знаю, что он любит Бьорк, а когда-то увлекался музыкой «Айс-Ти». Я знаю, что он никого зря не обидит. И еще у него довольно высокий балл по моей сексуальной системе. А кроме того, он всегда пытался защитить меня от нападок Дездемоны, когда она начинала вести себя агрессивно. И еще я знаю, что ему нельзя доверять.

Наверное, где-то в глубине души, он сознает, что и на меня положиться полностью тоже невозможно.

— Знаешь, — говорит он после долгой паузы, и в голосе его слышится какое-то странное облегчение, — ты права. Ты мне чертовски нравишься, Марта Сеймор, и это чистая правда. Я обожаю в тебе все, включая твои трусики, хотя без них ты нравишься мне еще больше. Ты надежный друг и отличный товарищ. Все это так, но я не люблю тебя. Не люблю в той мере, в какой следовало бы. Ты уж меня прости.

— Ничего страшного, — отвечаю я и утешающе кладу ладонь ему на руку. — Я ведь тебя тоже не люблю. Только давай не будем говорить этого Люку и Дездемоне.

— Разумеется, нет.

Мы дружно хохочем, вспоминая, как вытянулись их лица, когда мы демонстративно, чисто по-голливудски, поцеловались у них на глазах. Отсмеявшись, мы подзываем официанта.

— Нам хотелось бы заказать бутылку красного вина, — говорит Алекс.

— Молодого красного?

— Да, это было бы чудесно… — Алекс смотрит на меня и, видимо, что-то вспоминает. — Нет, простите. Подождите-ка. Я передумал. Вместо молодого красного принесите-ка нам лучше выдержанного «мерло».

— Si, senor[3], — произносит официант с каким-то заковыристым испанским акцентом.

Вскоре нам приносят вино. Мы пьем его и болтаем ни о чем. Когда наша чепуха переходит все границы, я замечаю, что Алекс становится все более привлекательным. Ну, это, конечно, не Гай Лонгхерст, но все же и Алекс по-своему красив.

Чуть пухловатые щеки и едва заметные круги под глазами, свидетельствующие об усталости занятого человека, тоже кажутся мне очаровательными. Особенно если принять во внимание тот факт, что все это обрамлено чудесными ангельскими локонами. Чего стоит один только его голос! Алекс понижает тон в конце каждого предложения, что вносит в его речь оттенок надежности и уверенности во всем, что он говорит. Все это, вместе взятое, производит на меня такое действие, и я просто таю. В моей душе творится что-то невообразимое.

Покончив с вином, расплачиваемся по счету и покидаем ресторан. Когда мы, пошатываясь, дружно поднимаем руки при виде черного такси, мы уже знаем, куда направимся.

Мы снова поедем к нему домой.

При этом никто из нас не знает, будет ли это нашим последним свиданием или нет.

Но нам известно одно: как бы дела ни пошли дальше, нам уже все равно. И это потому, что сейчас, впервые со дня нашей встречи, мы ведем себя по отношению друг к другу совершенно искренне.

Мы уже не станем сочинять сказок о несуществующей любви, а потому, никого не будет мучить чувство вины.

В такси я держу Алекса за руку, а сама гляжу в окошко. Все вокруг кажется мне прекрасным. Здания, мимо которых мы проезжаем, купаются в нежном сиянии закатного солнца. Приближается вечер. Алекс нежно надавливает пальцами на мою ладонь. Я опускаю взгляд ниже и начинаю рассматривать пешеходов. Деловые люди, возвращающиеся с работы, задорные скейтбордисты и немногочисленные любители ходить по магазинам перед самым их закрытием. Мы проезжаем мимо группы девочек-подростков, сгрудившихся возле скамейки, хохочущих и играющих со своими мобильными телефонами. Неожиданно Лондон начинает мне казаться самым лучшим местом на всей земле. Здесь сосредоточена человеческая жизнь, купающаяся в том же мягком солнечном свете.

В витрине магазина я улавливаю наше собственное отражение. Мы могли бы оказаться сейчас кем угодно. Эдакие два сексуально озабоченных одиночества на заднем сиденье такси. Например, друзьями. Или Влюбленной Парой. Одной из миллионов лондонских историй любви, которые заставляют жизнь в городе не стоять на месте. Я поворачиваюсь к Алексу и улыбаюсь. Он отвечает такой же дружелюбной улыбкой и чмокает меня куда-то в затылок.

Когда машина делает последний поворот, у меня в голове все проясняется. Теперь я уверена: все то, что случится в дальнейшем, будет происходить только на моих условиях. Может быть, это и не «ключик от вселенной», но сейчас, сидя на заднем сиденье такси, я чувствую себя превосходно.

— Скажите, где мне остановиться, — прерывает ход моих мыслей водитель. Алекс смотрит в окошко. Мы уже практически подъехали к его дому.

— Вот здесь. Да, здесь будет в самый раз.

Он подается вперед, чтобы заплатить шоферу за проезд, и в этот момент у меня возникает непреодолимое желание ущипнуть его за задницу. Но наверное, я все же перестаралась. Алекс дергается, да так, что головой ударяется о крышу такси. При этом рукой с зажатым бумажником он инстинктивно хватается за голову, и целый дождь монет сыплется на пол машины.

Шофер издает такой долгий протяжный стон отчаяния, который заканчивается лишь тогда, когда мы успеваем подобрать все до последнего пенни.

— Простите, — говорим мы шоферу и выходим на улицу. Как только машина трогается, мы громко хохочем.

— На этот раз у тебя все же получилось достать меня, Марта Сеймор, — выговаривает мне Алекс, стараясь сделать все, чтобы голос прозвучал сердито.

— Нет! Не надо! Что ты делаешь? — Но уже поздно. Алекс подхватывает меня, перебрасывает через плечо и тащит по улице к дому.

— Алекс! — визжу я сквозь смех. — Поставь меня на землю! Я серьезно говорю, поставь меня!

Но он почему-то переводит эти слова следующим образом: «Шлепни-ка меня разок по заднице, чтобы вон тот старикан, прогуливающий собачку на другой стороне улицы, посмотрел на нас укоризненно».

— Поставь меня на землю, безмозглый троглодит!

Это на него действует.

— Троглодит? — нахально улыбается Алекс. — Мне это нравится. — Я понемногу успокаиваюсь, и тут замечаю, что лицо Алекса становится по-настоящему серьезным.

— Люк, наверное, сумасшедший, если позволил тебе ускользнуть от него.

Я не понимаю, действительно ли его сейчас это так заботит, но дело в том, что мне-то наплевать и на Люка, и на его проблемы. Однако, похоже, что Алекса это немного тревожит. Он нагибается и целует меня, на этот раз в губы. Это настоящий поцелуй, поцелуй зрелого мужчины. От этого у меня начинает кружиться голова. И вся улица плывет перед глазами. Как будто промежуток времени в девять лет вдруг взяли и упаковали в это одно мгновение.

Но вот все заканчивается. Правда, Алекс продолжает смотреть на меня вполне серьезно.

— А мы оказались дальше, чем я предполагал.

— Не понимаю.

— От дома. Мы дальше от моего дома, чем я думал. Таксист нас высадил не там. Я, наверное, многовато выпил.

— Ах, вот оно что, — облегченно выдыхаю я. — Что ж, тогда давай поторопимся.

И тут на лице его загорается улыбка шестнадцатилетнего парнишки, та самая, которую я уже забыла:

— Спорим, я тебя обгоню?

— Что?

— Я тебя обгоню. Тот, кто первым добежит до двери, тот и выиграл.

Я вздыхаю и корчу такую мину, словно хочу напомнить ему о нашем возрасте.

— Ну, ладно, Марта. Это, наверное, была не самая лучшая затея, потому что…

Но он не успевает договорить, я срываюсь с места, как борзая на собачьих бегах, и несусь даже быстрее, чем Дездемона во время школьных спортивных состязаний в пятом классе. Я, как заправский бегун, огибаю стоящий почему-то на тротуаре конический дорожный маркер, затем несколько фонарных столбов, я несусь на всех парах.

— МАРТА! ЭТО НЕЧЕСТНО! — раздается его голос где-то позади, он бежит со мной наперегонки. Я улыбаюсь, не снижая скорости (а делаю я не меньше сорока миль, как мне кажется), и, наконец, достигаю невидимой финишной ленточки. Теперь я уверена в том, что первой коснусь заветной зеленой двери.

— Ну, хорошо, ты выиграла — запыхавшись, сообщает Алекс и вставляет ключ в замочную скважину.

— Это я и сама знаю, — улыбаюсь я и следую за ним в дом, чтобы потребовать свой приз победителя.

1

Злорадство (нем.).

2

Жизнерадостность (фр.).

3

Да, сеньор (исп.).

Content

Андреа Семпл
Проверка на любовь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

1