Александр Борисович Стефанович

Париж ночью

Бегут за мигом миг и за весной весна;

Не проводи же их без песен и вина.

Ведь в царстве бытия нет блага выше жизни, —

Как проведешь ее, так и пройдет она [1].

Омар Хайям

Жизнь как искусство

В первобытной пещере и в современном застолье душой компании был и остается рассказчик. Искусство рассказа старше литературы и не всегда сливается с ней. Иногда оно достигает высот, усложняется, и тогда миру является «Декамерон» или «Шахерезада».

И вот перед нами еще одна попытка в этом роде — роман Александра Стефановича «Париж ночью». Скажем сразу — попытка удалась. Книга читается на одном дыхании. Она состоит из нескольких десятков новелл — озорных, шокирующих, веселых, иногда страшных, но всегда захватывающих.

Встретившись в модном парижском ресторане, два приятеля вспоминают свои любовные приключения. О чем еще можно с таким удовольствием поговорить под запотевшую бутылочку шабли? Но эта идиллия — видимость. Над героем повествования нависла смертельная угроза. Он мучительно ищет путь к спасению. Автор наделил его опасной профессией фотографа-папарацци. Вместе с ним мы проникаем в тайны парижских секс-клубов, становимся свидетелями политических заговоров, участвуем в операции по спасению плененных французских летчиков, погружаемся в интриги, бурлящие на Каннском кинофестивале.

Можно догадаться, что за сюжетами, поведанными на страницах романа, стоят реальные истории. Александр Стефанович — гражданин Мира, знаменитый писатель и режиссер, однажды шутливо пожаловался: «У меня плохое воображение, но хорошая память». А ему есть что вспомнить. Возможно, автор приоткрыл нам в этом романе некоторые страницы своей жизни, наполненной бурными событиями. Но где кончается правда и начинается вымысел, мы никогда не узнаем. А так ли это важно?

Важно другое: перед нами нечто совсем иное, чем нынешний литературный поток. Александр Стефанович создал современный плутовской роман. От этой книги веет свежестью. Она напоминает мне полет на воздушном шаре, стремительный и свободный. При этом пилотирование от новеллы к новелле следует по четко установленному маршруту и управляется крепкой рукой капитана-рассказчика.

Среди рассказов, которые составляют эту книгу, есть настоящие жемчужины. Такие как «Женские тайны» — про коварство красавиц, владеющих нашими сердцами, или «Правда жизни» — про парижскую модель с отменной внешностью и «большими тараканами» в голове. Есть и трагические — как новелла «Страх», сдобренная жуткими деталями истории похищения. Одно отрезанное ухо, по которому ползет муравей, чего стоит! Есть и фантасмагорические сюжеты о недавнем прошлом — рассказы «Портрет вождя после дождя», «Двойной замкнутый круг», «Письмо в XXX век». Но основу составляют озорные рассказы, такие как «Честь полка» — история про полковую печать, оттиск которой на нижнем бюсте неверной жены стоил карьеры двум молодым офицерам. Некоторые новеллы достаточно смелы и фривольны, но это не коробит читателя, потому что автор смещает акценты и самую острую ситуацию сводит к шутке, анекдоту, наивному изумлению. Эта наивность таинственным образом придает очарование повествованию. Она — искусный авторский прием, за которым спрятана лукавая улыбка рассказчика.

В своих новеллах автор смело использует современные формы, идущие от кино и телевидения с их клиповой экспрессивностью, рваным монтажом, необычными ракурсами и сверхкрупными планами. В этом угадывается творческая манера кинорежиссера Стефановича — автора ярких художественных и документальных фильмов.

Не только оригинальный литературный стиль отличает роман «Париж ночью». Он наполнен запоминающимися портретами колоритных персонажей и острыми наблюдениями над противоречивостью женской натуры. Ведь женщины — постоянный предмет авторского интереса. Жутковатые признания героинь иногда шокируют своей откровенностью. Но рассказчик, вместо того чтобы читать традиционную мораль, пытается понять своих красавиц, изумляется или восхищается ими. А если иронизирует, то делает это с доброй улыбкой.

Позитивное восприятие мира является важной частью философии автора. Он называет себя гедонистом. Для него высшая цель и смысл бытия состоит в получении удовольствий. К собственной жизни он относится как к произведению искусства. Поэтому ощущение праздника пронизывает все повествование.

Короче говоря, это талантливая книга. Она увлекает, веселит, раззадоривает. Главное в ней — жажда жизни, любви и приключений. Поздравляю Александра Стефановича с творческой удачей и с удовольствием подниму за его здоровье бокал доброго вина.

Евгений Рейн

Пролог

Такие заведения, как секс-клуб «Шандаль», на жаргоне называют «коробкой». Но, в отличие от других, это местечко предназначено для сливок общества. Да и расположено оно в самом сладком месте Парижа, на полпути от Оперы Гарнье к Лувру. Из той же Оперы после какой-нибудь премьеры можно за несколько минут дойти до «Шандаля» пешком.

Кстати, после премьер в Опере или в «Комеди Франсез» продвинутая публика сюда частенько заглядывает. Мужчины отлично смотрятся в черных смокингах, бабочках и накрахмаленных рубашках, а у дам есть лишний повод похвастаться драгоценностями на полностью обнаженном теле.

Сюда приходят с женами или дорогими любовницами. Ужинают, знакомятся, находят новых партнеров. Потом разделяются на пары или занимаются любовью все вместе — кому как нравится.

«Шандаль» отличает роскошь. Изысканные интерьеры, великолепная кухня, хорошая музыка, незаметная прислуга. Здесь царят добротность, спокойствие и уют, как в отеле «Ритц» или в ресторане «Максим».

Сюда-то мне и надо. Как и принято в подобных клубах, входная дверь, ведущая в этот рай, совершенно невзрачная. Никаких надписей, никакой рекламы. Только маленькая, незаметная кнопка звонка. Невидимый глаз телекамеры изучает тебя и твою спутницу. Если что-то не понравится, то дверь так и не шелохнется.

Но меня здесь знают. Поэтому она приоткрывается, и накачанный охранник, приветливо улыбаясь, пропускает нас в храм любви.

— Мадам, мсье? — спрашивает услужливый портье.

— Жанна и Жан, — называемся мы вымышленными именами и спускаемся по лестнице в подземелье.

Там, под высокими сводами зала, звучит музыка, переливается женский смех, всюду атмосфера беззаботной радости.

О, какой сюрприз! Сегодня вечеринка в венецианском стиле. На столиках посетителей ждут карнавальные полумаски — яркие, разноцветные, с блестками и перьями.

Уже далеко за полночь, и веселье в самом разгаре. Прекрасные женщины (а какие еще женщины могут быть у хозяев парижской жизни?), в одних только туфлях на высоченных каблуках, сверкая драгоценностями, флиртуют со всеми подряд. Над стойкой бара раздаются хлопки открываемых бутылок шампанского. Только что сложившиеся пары весьма откровенно обнимают друг друга, медленно кружа на танцполе. И так же, в обнимку, покидают зал, чтобы уединиться в многочисленных комнатах, предназначенных для любви.

— Доброй ночи! Что вы желаете? — расплывается в улыбке бармен.

— «Дом Периньон», пожалуйста.

— Для вас, мадам. Для вас, мсье. Приятного вечера…

К моей спутнице подходит седой крепыш, начинает делать ей комплименты и чуть приподнимает маску. Бог мой, как он похож на президента Валютного фонда! «Жанна» даже не представляет, как же ей повезет, если сегодняшняя интрижка с этим господином у нее когда-нибудь продолжится! Ладно, не будем им мешать. Не за этим я сюда пришел.

Я беру со стойки бокал и удаляюсь в глубины клубных коридоров. Они ведут к множеству комнат, из которых раздаются страстные стоны и нежное мурлыканье. Те гости, что еще не нашли себе пары, так же, как и я, фланируют из зала в зал и любуются этой бесконечной камасутрой. Розовый зал, золотой, сиреневый… И всюду обнаженные пары, предающиеся любви. А какие красотки! Просто завораживающее зрелище!

В центре синего зала возвышается огромная кровать. На ней извивается от страсти длинноногая мулатка. Голубая простыня так прекрасно оттеняет смуглую матовость ее ореховой кожи, что я невольно на нее заглядываюсь и не сразу обращаю внимание на партнера.

Стоп! Это, кажется, ОН. Тот, ради которого я и пришел сюда. И ради встречи с которым разрабатывалась вся эта операция.

Ах, как же его увлекла эта мулатка! Ничего не замечает господин хороший. Даже того, что с него сползла маска. Это точно ОН! Я нащупываю в кармане кнопку управления камерой. Сжимаю пальцы. Щелк. Щелк. Щелк. Вот он, голубчик, во всей красе. И мулатка, которую он подцепил, тоже хороша в своей роли. И еще раз — щелк. Стараюсь подойти поближе, чтобы объектив, вмонтированный в пуговицу моей рубашки, запечатлел их крупнее. Еще нужно замереть, чтобы изображение не оказалось смазанным. Разумеется, камера абсолютно бесшумная, да и пишет она видео, а не делает статичные снимки. Но за много лет работы я привык шептать про себя: «Щелк-щелк», когда нажимаю затвор.

Ну, и ладушки. Нужно срочно уносить ноги. Надеюсь, моя «Жанна» уже получила свою порцию счастья с банкиром, и мне не придется отрывать ее от процесса. Чтобы все выглядело правдоподобно, скажу ей, что не нашел для себя подходящей красотки, и предложу пойти в другой клуб. А уходить надо скорее. И вместе. Ведь каждый приходит сюда со своей дамой. С ней и уходит. Таковы правила.

«Поросячья ножка»

Для встречи с Пьером Амелем ресторан «Поросячья ножка» я выбрал не случайно. Во-первых, здесь отменная кухня. Во-вторых, вряд ли они откроют тут пальбу — слишком много богатых туристов и важных персон сидят за этими столиками. И в-третьих, после дюжины устриц «Гран Бретань», после порции больших розовых креветок и моих любимых морских улиток-бюлё умирать будет не так обидно. Хотя с чего я взял, что они будут именно стрелять? Есть много других способов устранения. Ладно, не будем о грустном. Насладимся жизнью. Надеюсь, что не в последний раз. Нет! Увидеть Париж и умереть — это не для меня! В этом городе нужно жить. Я всегда грущу, когда отсюда куда-нибудь уезжаю, а покинуть его навсегда будет очень обидно.

Так что выбор ресторана я сделал правильный. Как-то из Москвы приехали два моих знакомых банкира и попросили выгулять их в Париже. Я привел «олигархов» сюда на ужин. Мы отведали половину меню, в том числе и фирменное блюдо — поросячью ножку, которую нам поджарили на гриле прямо возле столика, выпили по бутылке хорошего бордо. Но особого впечатления на моих гостей это не произвело. Всем своим видом русские нувориши демонстрировали, что видали места и получше. На следующий день они улетели домой.

Прошло две или три недели — вдруг из Москвы звонок: «Старик, так нельзя. Ты почему нас не предупредил?!» — «Вы про что, ребята?» — недоумеваю я. «Про ресторан этот, где у входа живая свинья в будочке живет!» — «А о чем я должен был вас предупредить?» — «О том, какой он крутой!» — «Что же это до вас так поздно дошло? Откуда такое прозрение?» — «Да только что по телевизору показывали, как французский президент водил туда Путина! Знали б мы раньше — вторую половину меню тоже бы съели!»

А вот и Пьер подкатил на своем новеньком «пежо », нашел меня глазами сквозь витринное стекло, приветливо помахал рукой и показал, что поехал парковаться. Только здесь, в районе Биржи, это сделать непросто.

Значит, у меня есть минут десять. Нужно еще раз обдумать, что можно ему говорить, а чего нельзя. Шансов, что он захочет мне помочь, мало. Скажет, сам доигрался , — и будет прав. Кто я ему, в конце концов? Но мне нужно выбираться из моего безвыходного положения. А Пьер — ушлый малый. Я почему-то уверен, что он знает, как на НИХ выйти. Во всяком случае, из всех моих знакомых в этом городе он самый осведомленный. Тогда главное — мне его не спугнуть. Нужно начать с чего-нибудь нейтрального. Увлечь его беседой. А там посмотрим…

Ну вот. Припарковав наконец в переулке свою тачку, Пьер входит в ресторан. Рукопожатие, символические объятия, традиционное похлопывание по плечу.

– Привет, Пьер!

– Привет, Алекс! Как дела?

– Все хорошо!

Хотя, что может быть хорошего в положении человека, у которого в любую минуту могут грохнуть.

– Нет, признавайся, зачем ты меня вытащил? Что-то случилось?

– Да ничего не случилось. Мы с тобой старые приятели и давно не виделись. Вот я и подумал: почему бы не провести этот денек вместе, предаваясь чревоугодию? Я, естественно, угощаю. Как тебе заведение? Нет возражений?

– Приятное место. Знаешь, эта харчевня существует с незапамятных времен. Раньше здесь на площади находился знаменитый рынок «Чрево Парижа». Когда его убрали из центра, многие ресторанчики, его окружавшие, прогорели. А вот «Поросячья ножка» осталась. Она всегда славилась отменной кухней.

– Я поражаюсь, Пьер, откуда ты про все знаешь?

– Профессия обязывает. Я все-таки журналист.

– Что закажешь? Гарсон, пожалуйста, примите заказ у мсье!

Официант положил перед Пьером многостраничное меню в кожаном переплете и вопросительно взглянул на меня. Я кивнул. Он наполнил вином бокал Пьера и, помахивая салфеткой, удалился. Пьер углубился в карту.

А я размышлял, с чего бы начать? Но, перелистав страницы гастрономического фолианта, Пьер пригубил вино и неожиданно спросил:

– Ты давно не был в России?

– Уже года три.

– Скучаешь?

– Бывает.

– Когда приезжаешь туда, тебе что сразу бросается в глаза?

– Что бросается? — задумался я — Сейчас вспомню…

Здравствуй, Родина!

— Вообще, возвращение на Родину у меня связано с сильными переживаниями. Как можно забыть выразительные взгляды пограничников и таможенников? Почему в глазах этих простых деревенских парней, которым государство доверяет первыми встречать гостей и граждан, вернувшихся в свою собственную страну, так легко закаляется сталь и почему у них так быстро образуется эта незабываемая манера разговаривать с въезжающими через губу?

В советские времена была популярна такая байка. Приехал иностранец в Советский Союз и упал на улице в яму. Переломал себе кости, лежит в больнице весь в гипсе. Его навещает сотрудник «Интуриста».

— Уважаемый мистер — говорит он, — надеюсь, вы не держите зла на нашу замечательную страну. Ведь то, что произошло с вами, могло случиться в любой точке мира. Это просто несчастный случай.

— Верно, — отвечает иностранец, — но у меня на родине, к примеру, если на улице есть какое-то препятствие, то его окружают заборчиком или вешают веревочку с красными флажками, чтобы предостеречь прохожих от опасности.

— Простите, — спрашивает тогда наш чиновник, — а на каком виде транспорта вы к нам приехали?

— На автомобиле.

— А вы над таможней большой красный флаг видели?

Прошли годы, наступил новый век. Над таможней теперь не красный, а трехцветный флаг, но шок от встречи с Родиной я испытываю всегда.

Приехав в Москву, я должен отвыкнуть приветливо улыбаться продавцам, официантам и просто незнакомым людям в начале разговора. В России этого не понимают. Мужчины могут принять за «голубого», а женщины думают, что с ними заигрывают.

То же самое с автоматической, после нескольких месяцев пребывания на Западе, привычкой при разговоре по телефону сначала здороваться, потом представляться, потом извиняться, что отвлекаю собеседника от его дел, а потом излагать суть своего вопроса. В любой момент своего непривычно вежливого для собеседника монолога можешь услышать:

— Короче, ближе к делу!

Довольно быстро перестаешь мыть машину, ведь после каждой лужи не намоешься. И только привычку каждый день чистить ботинки я никак не могу из себя вырвать.

Встреча с Родиной может приготовить и кое-какие новые сюрпризы, ведь жизнь России быстро меняется. Например, Москва за последние годы сильно похорошела. Из большого, но грязного и неприветливого коммунистического города она превратилась в динамичную и процветающую европейскую столицу, однако и на этом сверкающем фоне можно легко нарваться на хамство. Боюсь, что оно у нас в крови…

Вот, пожалуй, такие у меня впечатления… А у тебя, Пьер?

В россию с любовью

— Я был в России не раз. Мне там нравится. Но в первые дни пребывания многое кажется непонятным. Еще сильна во мне инерция парижской жизни. А через несколько дней или после какого-то случая я, что называется, «включаюсь» в русскую жизнь.

Вот пошли мы с переводчицей обедать в знаменитый китайский ресторан на Маяковке, то есть в самом центре Москвы. Расположились за столиком в центре полупустого зала, а неподалеку от нас сидел еще один клиент. Это был настоящий классический «отморозок», из молодой поросли, вскормленной диким русским капитализмом. Его светлый пиджак небрежно висел на спинке соседнего стула. А бледные руки, выглядывавшие из коротких рукавов рубашки, были сплошь в татуировках. Сам он, тоже очень бледный, с изможденным лицом и впалыми глазами наркомана, располагался за столом, заставленным пиалами и блюдами с экзотическими закусками. Его обслуживали три официанта, а за спиной два музыканта, скрипач и гитарист, безостановочно исполняли популярные ресторанные мелодии.

«Отморозок» всем своим видом демонстрировал, как он устал от этой скучной и сытой жизни, от этого подобострастного обслуживания, но его расслабленные жесты являлись только увертюрой к будущему спектаклю. Он явно хотел произвести на кого-то впечатление, а того человека все не было. Такой вывод я сделал, заметив, как часто он поглядывает то на свой «Ролекс», то в сторону двери.

Прошло около часа. «Отморозок» уже совсем было скис, как вдруг в сопровождении услужливого метрдотеля в дверях ресторана появилось этакое воздушное существо: юная миловидная девушка в синем парчовом платье и в белых босоножках на высоченных каблуках. Легкой, танцующей походкой она прошла через весь зал, кокетливо чмокнула «отморозка» в щеку и уселась напротив него с жеманным видом барышни, которой все позволено за ее молодость и красоту.

«Отморозок» несколько секунд бесстрастно смотрел на нее, потом точным движением вынул из кармана висящего рядом пиджака пистолет и, вытянув руку над столом, приложил дуло прямо ко лбу своей дамы.

Девушка замерла. В мгновение ока кровь отлила от ее пунцовых щечек. Она превратилась в белую куклу с широко раскрытыми глазами.

— Если ты, сука, еще раз опоздаешь, — произнес «отморозок», — то твои мозги будут соскребать с этой стенки. Поняла?

— Д-д-да… — с трудом выдавила из себя девушка.

— Не слышу, — прошипел он.

— П-п-поняла, — еще тише пролепетала она.

— А теперь ешь, — разрешил «отморозок» и спрятал свою «пушку».

Я огляделся вокруг. Эту сцену видели все. Посетители, официанты, метрдотель, находившийся рядом, и даже охранники в камуфляжной форме, стоявшие у входа. Но никто не среагировал, не прикрыл своим телом девушку, не выбил оружие из рук бандита, не бросился звонить в полицию, наконец. Все присутствующие отнеслись к этому как к вполне заурядному происшествию из числа тех, которыми здесь, в Москве, каждый день полна привычная жизнь.

И вот в эту минуту я понял, что нахожусь в России.

– Да, в Париже такого не увидишь, — улыбнулся я , — но не надо излишне драматизировать картину. Жизнь в России многоцветна. И бандиты там есть, конечно, но есть и нормальные люди. Их все-таки больше.

– А что ты скажешь по поводу русских женщин?

– Давай сначала за них выпьем! — предложил я.

– Давай! — поддержал Пьер. — Скажу тебе честно, когда я приезжаю в Москву и первые дни хожу по Тверской, то просто не в силах закрыть рот от восхищения. Я так же, как и ты, вечный поклонник прекрасного пола. Постоянно ищу заповедники, где красавицы живут и размножаются. Есть места в мире, где существует генетическая предрасположенность к женской красоте: Южная Германия, Северная Италия, Польша, Чехия, Венесуэла. Но чтобы столько прекрасных женщин собралось вместе на одной территории?! Ответственно заявляю — такого количества красавиц, как в России, нет нигде.

– Опять хочешь жениться на русской?

–  Нет. С вашими дамами я уже завязал.

«Коробка»

Несколько лет назад Пьер был женат на одной пышногрудой красавице, победительнице конкурса «Мисс Оренбург». Знал бы он, что именно его жена впервые привела меня в «коробку». Сейчас даже не помню, как звали эту красотку. Предположим, Нинка. Не в этом дело. Тогда они уже развелись, и Нинка была абсолютно свободной девушкой, озабоченной поиском новых спонсоров. Я совершенно случайно встретил ее на улице Риволи, и мы с ней в тот день загуляли. Она решила показать свой любимый японский ресторанчик, в котором мы так набрались, что, начав целоваться за столом, увлеклись и преступили правила приличия, решив продолжить этот сладкий процесс в тесной туалетной кабинке. Я до сих пор помню ставшие круглыми глаза хозяина и его руку, потянувшуюся к кривому самурайскому мечу, когда мы вместе с ней вывалились из ресторанного туалета. Я быстро вытащил Нинку из японской харчевни, но ей хотелось продолжения банкета.

— Какой дикий японец, — возмутилась она, — не понимает наших внезапно вспыхнувших чувств! — И предложила: — Пойдем в «буат». Там нас никто не осудит.

— Куда-куда? — не понял я.

— В «коробку». Ты что, там никогда не был? А зачем тогда ты приехал в Париж?

И мы помчались на площадь Италии. Там, в цоколе высотного дома, возвышавшегося над всем районом, Нинка нашла невзрачную стальную дверь, позвонила в звоночек и нахально показала язык видеокамере, укрепленной над входом. Дверь приоткрылась — и я впервые шагнул в этот безумный мир.

Если с помощью Пьера я открыл для себя многие тайны деловой и светской жизни Парижа, то благодаря его жене, о чем он, конечно, не подозревал, перед моими глазами явилась закрытая для посторонних, полная страстей и загадок, тайная сторона существования этого великого города.

Если вход в клуб был невзрачным и неприметным, то сама «коробка» представляла собой огромное, полутемное, бесконечное помещение с несколькими барами, танцполами, ресторанами, бутиками, торгующими эротической одеждой и аксессуарами для секса. Но это была только прелюдия. В глубинах «коробки» таились комнаты для занятий любовью — в форме купе пассажирского железнодорожного экспресса, в форме обитого бежевой кожей люкс-салона самолета, в форме зеркального зала и т. д. и т. п. Всего не перечислишь. И в каждом углу целовали, ласкали и любили друг друга десятки пар.

— Пойдем! — сказала Нинка. — Я покажу тебе еще кое-что.

И показала. Впечатление было ошеломляющим. Когда я пришел в себя, то спросил:

— А ты откуда знаешь про «коробку»? Кто тебе все это открыл?

— Мой бывший муж, — улыбнулась она. — Мы тут были постоянными посетителями.

Я посмотрел на Пьера, который сидел сейчас напротив меня и расспрашивал про русских женщин. Как жаль, что я не могу спросить у него, что заставляет французских мужчин приводить в «коробки» своих жен.

– Так что ты хочешь узнать про русских красавиц? — спросил я.

– Все, — категорично сказал Пьер . — Ну, например, о чем они все время друг с другом шушукаются?

– Не только же русские женщины шушукаются… — попытался я встать на защиту наших красавиц.

Но Пьер уперся:

– У русских девушек это любимое занятие.

–  Наверно им есть что скрывать,  – усмехнулся я , – вот послушай…

Женские тайны

— «Жизнь женщин окутана тайной» — эта мысль особенно нравится самим женщинам. Она поднимает их в собственных глазах. Она всячески культивируется представительницами прекрасного пола, так как основная их задача — запутать мужчин, сбить их с толку, поработить и сделать источником своего существования или собственного обогащения.

Женщины любят напустить туману вокруг своей жизни. Даже самая круглая дура никогда не расскажет мужчине того, чем она с таким удовольствием делится с подругами. А о каких собственно «женских тайнах» они бесконечно шушукаются друг с другом? Если отбросить сплетни и хвастовство новыми цацками, то главная тема их разговоров одна — охота на мужчин. Они делятся опытом установки силков, устройства волчьих ям, набрасывания сетей, добивания и освежевывания добычи. От животных их отличает то, что зверь может насытиться и на некоторое время забыть об охоте, но женщину победа только распаляет, ее опять влечет к новым захватам.

Главная задача любой красавицы — завоевать максимальное количество поклонников и развести их во времени и пространстве, убедив при этом каждого, что именно он «самый милый, дорогой, любимый, единственный».

Обнаружив как-нибудь случайно, что он не единственный, не первый и даже не второй, до того момента убежденный в своем превосходстве мужчина в недоумении хлопает глазами и не может понять, как же сумели его так ловко провести, такого умного и крутого.

История, которую я хочу рассказать, произошла с одним моим приятелем, высокопоставленным российским чиновником. Он мне клялся, что все — чистая правда, хотя, рассказывая ее, сам не верил, что это в действительности произошло с ним, человеком очень не глупым и ловким.

У него был бурный, страстный и продолжительный роман с одной очаровательной женщиной. Часто встречаться ему не позволяли дела, но раз в неделю они с возлюбленной предавались такому неземному счастью, что он даже подумывал на ней жениться.

Однажды она ему позвонила и сказала:

— Милый, у меня проблемы. Пожалуйста, приезжай, ты мне должен помочь.

Он поинтересовался:

— В чем дело? Деньги нужны? Я пришлю сейчас своего водителя. Скажи, сколько нужно?

Она ответила:

— Ты же знаешь, что я никогда не просила у тебя денег. Нет, нужно, чтобы ты сегодня ко мне приехал, тут такая ситуация… Я не могу объяснить по телефону.

Он так нежно к ней относился, что, бросив все свои важные государственные дела, приехал в назначенный час. Дело было под вечер. Когда он вошел в ее квартиру, то обнаружил там еще четырех мужчин, а потом подошел и пятый. То есть всего на кухне ее однокомнатной квартиры собралось шестеро мужиков. Все довольно приличные люди — дипломат, успешный бизнесмен, артист цирка… Они пожали друг другу руки, но было совершенно непонятно, по какому поводу их пригласили. А тут как раз появилась очаровательная хозяйка, откупорила бутылочку коньяка, налила всем по рюмочке и сказала:

— Ребята, как хорошо, что все вы познакомились. И как мне приятно на вас смотреть, потому что, только не падайте в обморок, все вы — мои любовники. Да, да. Именно так. И не будем делать из этого проблему — мы же взрослые люди. Я пригласила вас, чтобы вы мне помогли. Тут такая история… Не знаю, с чего начать… В общем, должна признаться: я залетела. Пошла в женскую консультацию и выяснила, что срок у меня еще не очень большой. Но существует одна проблема. По медицинским показаниям аборт делать нельзя. И ребенка оставлять я не хочу, потому что точно не знаю, кто из вас его отец. Когда я открылась врачихе, что рожать не могу, тогда она мне, не как врач пациенту, а как баба бабе, посоветовала один народный способ. Она сказала, что, если очень долго и хорошо заниматься любовью, к примеру целую ночь подряд, то можно обойтись без всякой операции. Тогда может произойти самопроизвольный выкидыш, и все решится без хирургического вмешательства, которое мне противопоказано. Поскольку все вы были моими любовниками, и кто из вас является причиной залета, это один Бог ведает, то я пригласила всех сразу. Прошу вас мне помочь, если вы меня действительно любите.

Шестеро мужчин онемели от такой откровенности. Но красавица продолжала, как ни в чем не бывало:

— В другое время я бы вас никогда друг с другом не познакомила. Но сейчас вопрос встал ребром. Поэтому я надеюсь, что вы люди без комплексов и отнесетесь к моему положению с пониманием. Пока остальные пятеро посидят на кухне, один из вас пойдет со мной. А потом каждый по очереди будет меня любить так, как я любила каждого из вас на наших свиданиях.

В наступившей тишине дама обвела всех своих любовников томным взглядом и остановила его на одном из них.

— Ты будешь первым, — сказала она самому юному и удалилась с ним в спальню, а остальные остались на кухне.

Находясь в некотором шоке, мужчины выпили еще по рюмке и перешли к обсуждению животрепещущей темы: «Кто бы мог подумать? Женщина — это загадка».

Периодически один из них уходил, другой возвращался.

Далеко за полночь она наконец произнесла:

— Все. Спасибо, ребята, что вы пришли, не бросили меня в трудную минуту. Словом, поступили, как настоящие мужчины. А теперь прощайте, и будем ждать результата.

Поцеловала каждого на прощание, но в квартире никого не оставила. Мой приятель ехал домой в шоке от произошедшего. Он решил вырвать ее из своего сердца, то есть прекратить с ней всякое общение, потому как сильно обиделся. Ведь он всерьез думал, что он у нее единственный. Кстати, из разговоров, которые велись тогда на кухне под коньяк, выяснилось, что единственным считал себя каждый из этих мужчин.

Но мужское сердце — не камень. В общем, недели через две он не выдержал. Набрал номер и начал с нейтрального вопроса:

— Как дела, куда ты пропала?

Голос ее звучал легко и весело:

— Все в порядке.

Он осторожно спросил:

— Как твои проблемы?

Она недоуменно:

— Да нет у меня никаких проблем. Ты про что?

Тут пришла очередь ему удивляться:

— Ну как же? Помнишь, ты говорила, что у тебя залет. Мы приезжали, тебе помогли.

— А… ты про это… — засмеялась она на том конце провода.

Он опять не понял:

— Что я смешного спросил?

Она продолжала хохотать:

— Да не бери в голову, я вообще-то всех вас разыграла. Никакого залета у меня не было!

— То есть как? — опешил мой приятель. — А зачем же ты нам врала?

— Понимаешь, дорогой, — ответила она, — дело в том, что я через несколько дней выхожу замуж за седьмого своего поклонника, иностранца, и мне нужно было попрощаться с остальными. Но растягивать это удовольствие у меня не было времени, поэтому я решила попрощаться со всеми вами сразу. Быстро и красиво. А теперь прощай, милый, и пожелай мне семейного счастья. Я уезжаю жить за границу.

– О, женщины, коварство имя вам! — воскликнул Пьер.

– Не ты первый это заметил, — усмехнулся я.

– А я и не претендую на открытие. Я просто потрясен. Мужчине никогда такое не пришло бы в голову. Выпьем, — предложил Пьер и спросил: — А можно я использую твой рассказ?

– Как используешь, — не понял я , — и где?

– Да зависла у меня в издательстве одна книжка. Никак не могу ее закончить…

– Про что книжка?

– Про Россию вообще и про русских женщин в частности. Взгляд парижского журналиста, — усмехнулся Пьер.

– И чего же тебе не хватает?

– Чего не хватает? Деталей, примет, неожиданных сюжетов, ярких историй… Только все должно быть в легком стиле. Без вашего русского копания в себе. Французы этого не любят.

«Вот это удача! — подумал я. — Я тут голову ломаю, как оказать Пьеру какую-нибудь услугу, а он сам просит об одолжении…»

– Конечно, я тебе помогу, Пьер. Не стесняйся, спрашивай, готов соответствовать.

– Отлично. Но учти — сегодня я от тебя не отстану.

«Что ж, начало неплохое. Не отстанешь, говоришь?

Тогда я тоже от тебя не отстану…»

– А что тебя конкретно интересует?

Мы пригубили шабли.

Пьер произнес:

– Вот, например, такая тема… Я приверженец теории, что мужчин и женщин занесло на Землю с разных планет. Потому между ними и существует такая разница. Она во всем. И в понимании своего предназначения на земле, и в жизненных целях, и в средствах их достижения, и во многом-многом другом. Если начну перечислять, не хватит времени. Едины оба пола, пожалуй, только в одном — в желании использовать друг друга. Хотя получить друг от друга они хотят совершенно разные ценности и платят совершенно разной валютой. В общем, взаимоотношения между полами — это такой бесконечный всемирный рынок, а торговля — вещь азартная и озорная: не обманешь — не продашь.

Я подхватил:

– Верное наблюдение…

И продолжил…

Валюта мужская, валюта женская

— Дело было еще, когда я жил в России. Возвращаюсь я как-то с юга на машине, и почти на подъезде к Москве заканчивается у меня бензин. Происходит это в районе Каширы, где при советской власти была построена первая электростанция и где сам бывший вождь пролетариата лично то ли ввернул, то ли вывернул лампочку Ильича. В России, знаешь ли, вечные проблемы с энергоносителями. Не при нас они начались, не при нас и закончатся. Вот и в тот раз разразился очередной бензиновый кризис. Топливо отпускали только с одной колонки. Остальные раздаточные ящики не работали. И водители, проклиная все на свете, выстроились в длиннющую автомобильную очередь.

Она двигалась очень медленно, и, как сороки, слетевшиеся на помойку, вокруг орудовали цыганки. Подходили к каждой машине и предлагали погадать. Водители гонят их от своих авто, но цыганки прилипчивы: от одной машины их шуганут, они к другой лезут. Ко мне тоже пытались приставать, но, как только они открывали рот, я, насупив брови, произносил: «Пошли вон». От всех отбился, а тут подходит последняя, довольно молодая. Не скажу, что симпатичная, но не такая противная, как остальные. И начинает свою песню:

— Дорогой, давай погадаю.

Я говорю:

— Исчезни.

Она не отстает:

— Ты такой красивый, у тебя есть друг-брюнет, так он тебе не друг, а змея подколодная. Но есть другой — блондин, ты его не любишь, но он как брат тебе будет.

Ну и так далее. Шпарит по заученному тексту.

Моя машина медленно движется в очереди, цыганка рядом идет, не отстает. И предлагает:

— Слушай, красавчик, я тебе погадаю просто так, без денег.

А мне скучно, да и очередь длинная, вот и решил развлечься. Заблокировал кнопкой дверь, чтобы она не могла ее открыть, чуть опустил стекло и милостиво разрешил:

— Гадай.

Цыганка опять за старое:

— У тебя друг-брюнет, так он тебе не друг, а сволочь…

Я скривился:

— Я это уже слышал, ты разнообразь репертуар.

— Ну что сердишься, красавчик, я всю твою судьбу вижу как на ладони, все твое будущее. Ой, тебя такой успех ждет, такая удача. А девочка, которую ты любишь, сейчас решает, изменить тебе или не изменить.

В общем, пытается меня чем-нибудь зацепить. Я ей не отвечаю, но и не отгоняю ее от машины. Цыганка думает, что жертва попалась, и начинает нести околесицу про какие-то болезни, про удачи-неудачи, про деньги, которые меня впереди ждут, про казенный дом, который я должен обойти стороной.

Медленно раскручивается ее монолог, и машина так же медленно движется в очереди. Но по ходу дела цыганка все больше и больше заводится, впадает в раж, рассказывает мне какие-то подробности того, что будет через три дня, через неделю, через год, через десять лет. И рассказ ее довольно складный. Естественно, у нее это все уже много раз отработано. Она неплохой психолог, постепенно клубочек разматывает:

— Давай расскажу, что ждет тебя в Москве. Я вижу, ты издалека едешь. Все тебе поведаю, что впереди будет, как на духу. Вижу всю твою жизнь будущую, но не могу открыть, ты должен мне позолотить ручку.

Я заявляю категорически:

— Денег нет.

— Почему обманываешь, красавчик, у тебя есть деньги. Я их вижу в твоем бумажнике.

Я нагло вру:

— Действительно, лежит у меня пара тысяч, я сейчас их потрачу на горючее, а больше ничего нет. Еду с юга, все там потратил, сейчас заправлюсь, и больше не останется ни копейки. Все прогулял. Так что на эти деньги не надейся, это неприкосновенный запас на бензин, иначе я до Москвы не доеду.

Но цыганка не сдается:

— Нет, дорогой, я вижу, что у тебя рядом с этими тысячами еще красный червонец лежит.

Я говорю:

— Да нет у меня никакого червонца.

— Нет, есть.

— Точно нет, — отвечаю я.

И для демонстрации своей правоты заглядываю в бумажник, а там действительно лежит у меня старинный червонец красного цвета. Тут я вспоминаю, что для киносъемки на «Мосфильм» привозили несколько пачек старых денег. И я взял себе царский червонец. Просто как сувенир, на память.

А цыганка прямо зашлась:

— Ну, что я тебе говорила, красавчик! Вот эта деньга! Права я была. А ты меня обмануть хотел, но я все насквозь вижу. Убедился теперь? Не надо мне тех денег, которые на бензин, на них я не претендую, а вот червонец этот ты мне отдай.

Я говорю:

— Зачем тебе эти деньги, они ничего не стоят. Это же царская ассигнация, которая сейчас не в ходу. Сейчас это просто бумажка.

— Нет, ты мне ее должен отдать, ты обещал.

Я говорю:

— Во-первых, я тебе ничего не обещал, а во-вторых, все равно ничего не получишь.

А она опять:

— Ты знаешь, красавчик, ты мне дай ее в руках подержать, потому что мы, цыгане, можем правду говорить только тогда, когда у нас в руках есть любая деньга от человека, это ведь часть его. Ты должен ее мне хотя бы на время дать, я потом верну.

Я, естественно, понимаю, что бы я ей ни дал, то пропадет. Но одновременно меня разбирает любопытство: как же она это сделает? Поскольку я тоже считаю женщин хитрыми, коварными, но недалекими существами, то решаю поставить эксперимент. Решаю червонец этот сделать приманкой и проследить, как же она его украдет? Как она обманет меня, человека, имеющего явное интеллектуальное превосходство? Я вынул царский червонец из бумажника и отдал ей. Почувствовав деньгу в руке, цыганка стала серьезной, лицо ее посуровело.

Игра началась. Она сжала червонец в правом кулаке и произнесла:

— Вот видишь, твои деньги здесь. А в левой руке у меня зеркало. Оно волшебное. Ты в него посмотришься, и вся твоя жизнь будет у меня в ладони.

Действительно, в другом кулаке у нее был обломок зеркальца. И она протягивает мне его:

— Посмотрись, посмотрись. А деньги, вот они, в другой руке.

Причем оба кулака она держит на уровне моего лица, у открытого окна передней дверцы. Я на мгновение бросаю взгляд в зеркало, и в этот момент она ударяет ногой по автомобилю. Одновременно с ударом делает движение головой в сторону, как будто где-то там удар произошел. Может, гром грянул, а может, на крышу бензоколонки метеорит свалился. То есть этим движением отвлекает мое внимание. Но я впиваюсь глазами в ее правую руку, в которой у нее зажат этот царский червонец, и вижу, как она молниеносным движением эту скомканную бумажку перебрасывает в левый кулак и пальцем засовывает ее за зеркало, а правую руку возвращает в прежнее положение. Но поскольку цыганка после этого удара лицо отвернула в сторону, то не заметила, что я слежу за ее руками.

После этой своей манипуляции она, как ни в чем не бывало, продолжает бормотать:

— Впереди у тебя, красавчик, возможно, большая удача. И сейчас мы узнаем, что же тебя ждет. Если сбудется все, что я сказала, то деньги эти должны исчезнуть.

Поднимает правую руку, дует, потом раскрывает кулак. Денег там, естественно, нет. А мне, по ее словам, светит счастье.

Цыганка продолжает:

— Вот видишь, все у тебя будет хорошо.

Но я-то видел, куда она деньги перебросила. Поэтому хватаю ее рукой за левое запястье и говорю:

— А теперь, дорогуша моя, ну-ка открывай мне вот этот кулак и из-под зеркала доставай червонец.

Она дернулась, но я ее крепко держу. И говорю:

— Что же ты меня обманываешь?

— Я тебя обманываю? — возмущается она, начинает причитать и дальше делает то, что может сделать только женщина. Какой бы нации она ни была: цыганка, монголка, вьетнамка; черная, белая, желтая, — женщина знает, что, в конечном счете, она может расплатиться за все в этом мире своей молодостью, своей красотой или другими своими прелестями. Поэтому она свободной рукой поднимает легкую блузку и показывает мне с близкого расстояния две свои большие цыганские сиськи. Грязные, естественно, но крепкие и молодые. Наклоняет грудь к моему лицу и тычет мне в губы соском. От неожиданности я отпрянул, сплюнул, выпустил ее руку.

Она этого и добивалась. Отскочила от машины, захихикала, озорно сверкнула глазами и заявила:

— Ну что, красавчик, теперь мы в расчете!

И побежала надувать следующего мужика.

Еще в самом начале моего рассказа Пьер достал из кармана смартфон и, настроив его, уточнил:

– Ты не будешь возражать, если я запишу.

– Валяй, Пьер, записывай, не жалко.

Теперь он остановил запись и неожиданно спросил:

– А ты сегодня никаких девушек не пригласил?

– Как-то в голову не пришло.

– Напрасно. С ними всегда веселее.

– Как ты думаешь, почему?

– Черт их знает? Вроде бы глупые существа, но в их компании появляется стимул.

– Какой?

– Не помню какой… — засмеялся Амель. — Кстати, расскажу тебе на эту тему французский анекдот. Два мсье стоят на углу улицы и спорят о том, что у женщины самое прекрасное. Один твердит: «Это, конечно, грудь. Ах, эта нежная возвышенность, эта бархатная кожа, этот розовый сосочек. Ах, ах!» Другой не соглашается: «Нет, самое прекрасное — это, безусловно, ножка! Эти пальчики, эта щиколотка, эта коленочка, это бедрышко, уходящее в небеса…» Долго спорят. Так и не могут убедить друг друга. А мимо проходит старичок. Он прислушивается к их разговору, делает по инерции несколько шагов, потом возвращается и заявляет: «Господа, а, по-моему, вы оба не правы. Я вот, правда, не помню, как это называется и где находится. Но, шарман!..»

–  Да, и мы с тобой, Пьер, можем поспорить, что у женщины самое прекрасное. Но я точно знаю, что у русских женщин самое опасное. Включай свою запись…

Язычок красавицы

На киностудии «Мосфильм» есть центральная гримерная. В лучшие времена это был сверкающий зал с большой, прозрачной стеклянной стеной, куда допускались только посвященные. Над гримерными столиками сверкало множество ярких ламп. Их волшебный свет многократно отражался в десятках зеркал, а в креслах лежали народные, заслуженные и другие знаменитые артисты. Над ними колдовали легендарные художники-гримеры, за несколько часов превращавшие, например, Николая Черкасова, из Александра Невского в депутата Балтики и обратно. Другие, не менее именитые, артисты ждали своей очереди в курилке. Вокруг бегали ассистенты и администраторы. В гримерную заходили, чтобы утвердить грим для своих исполнителей, великие режиссеры — Сергей Бондарчук, Витторио де Сика или Акира Куросава, ставившие на «Мосфильме» свои картины. Киностудия работала тогда как конвейер, и ее эпицентром была гримерная.

Здесь-то все и произошло. В главных ролях популярнейшей впоследствии мелодрамы «Взлет разрешаю» снимались народные кумиры, изображавшие любовную пару. Немыслимый красавец Иван Бубенцов и главная покорительница мужских сердец Алевтина Крайская. По этим знаменитостям сходили с ума миллионы зрителей, но знали они своих кумиров только по экрану. А работники «Мосфильма» видели жизнь за кадром. Поэтому экранная женщина-вамп Алевтина Крайская была им известна как белая и пушистая домашняя кошечка, хорошо устроившаяся за широкой спиной богатого немецкого мужа-бизнесмена. А благородный экранный рыцарь Иван Бубенцов прославился на студии как очень противный тип: глупый, наглый, самовлюбленный и желчный. К тому же он пил, и его отношение к окружающим, и без того не самое гуманное, сильно усугублялось по утрам отсутствием опохмелки.

Тем не менее в процессе репетиций и работы над образами влюбленных между вышеупомянутыми народными артистами возник небольшой романчик, всячески поощряемый режиссером-постановщиком Жорой Малафеевым, который тоже пил. По этой причине долго репетировать с актерами ему было тошно, и он таким простым способом решил добиться правды чувств на экране.

Но просчитался. Роман между исполнителями главных ролей увял в середине съемочного периода. Вскоре они уже не могли смотреть друг на друга без отвращения, а впереди у них были съемки центральных любовных сцен. Впрочем, это не так сильно смущало режиссера Малафеева. Он твердо верил в свою звезду, в свой главный творческий принцип: «Талант не пропьешь!» Так же искренне к тому же он надеялся получить за свой фильм «Государыню» — то есть Государственную премию.

Так вот, перед съемкой главной любовной сцены вышеупомянутого киношедевра исполнители главных ролей оказались в соседних креслах центральной гримерной «Мосфильма». Несмотря на то что через пару часов на съемочной площадке им предстояло целоваться и плакать от счастья, при личной встрече в жизни они даже не поздоровались.

Иван Бубенцов плюхнулся в свое кресло в самом отвратительном настроении. С утра он не опохмелился. Дома все было выпито, магазины крепкое спиртное с утра не продавали, а ассистентка по актерам Симочка категорически отказывалась бежать за пивом, мотивируя это тем, что Бубенцов изменил ей во время примерки с костюмершей Зинкой.

Бубенцов мутными глазами обвел гримерную, громко икнул, и взгляд его остановился на красавице партнерше, которой гримеры завивали волосы.

— Между прочим, — громко произнес Бубенцов своим звучным и знаменитым на всю страну баритоном, — я ее трахал.

Честно говоря, Бубенцов произнес другое слово, означающее этот сакральный акт, но я его не буду приводить.

В ответ артистка Крайская даже бровью не повела.

Это несколько озадачило Бубенцова. И, обращаясь к аудитории, а гримерной было в это время человек пятьдесят работников и артистов, он произнес:

— А я не только туда ее трахал, но и сюда, и сюда, и даже отсюда.

Алевтина Крайская в этот момент демонстративно обсуждала с гримершей завитки волос над ушами и делала вид, что заявление партнера по фильму ее не касается.

Однако остальных посетителей гримерной эти подробности явно заинтересовали. Они не перестали заниматься своими делами, но разом все посторонние разговоры прекратились, и в гримерной установилась абсолютная тишина — никто не хотел пропустить ни слова из откровенного монолога народного артиста.

Почувствовав внимание публики, Бубенцов начал куражиться:

— А как я ее в первый раз за декорацией драл! Прямо во время съемки. Благо снимали кадр без нашего участия. А что я с ней делал в душе после смены!

Слухи на «Мосфильме» распространяются мгновенно. Во многих кабинетах зазвонили телефоны: «Бегите скорее в центральную гримерку! Там такой концерт дают!»

Народ бросил процесс созидания высокохудожественных фильмов и под разными предлогами стал заполнять помещение гримерной.

А Бубенцова несло.

— В экспедиции я ее прямо в лесу отодрал. А когда мы в самолете летели, то прямо в небе, то есть в туалете авиалайнера, — сообщал он все новые подробности.

В гримерной уже яблоку негде было упасть. Работники студии заполнили коридор и сквозь стекло искали глазами лица героев дня. Самые живописные детали бубенцовского монолога передавались по цепочке из уст в уста.

— Или взять случай в гостинице в Самаре, — упивался воспоминаниями Бубенцов. — Мы репетировали под бутылочку коньяка в номере у режиссера, а когда Жора вырубился, так она мне прямо под столом при спящем заслуженном деятеле искусств…

Во многих съемочных павильонах объявили технический перерыв. У телефонов замерли те, кто не успел добежать до гримерки.

Кульминации шоу ждали все. И в осветительном цехе, и в цехе съемочной техники, и на дальнем мебельном складе, и в реквизиторских, и в мастерской пластического грима, и в шорной мастерской, и в пошивочном цехе, и в известном на всю страну гараже игровых автомобилей. Я уже не говорю про все четыре столовки и творческий буфет. Весь коллектив крупнейшей в Европе киностудии замер в ожидании, а работало тогда на «Мосфильме» не меньше пяти тысяч человек.

Минут через сорок артист Бубенцов выдохся. Его атрофированный постоянным принятием алкоголя мозг больше не мог выдать ни единой интимной подробности. Да и что было говорить об этой любви. О ней все уже было сказано.

Между тем Крайская, с которой гримеры начали работать несколько раньше, чем с Бубенцовым, закончила процесс превращения в женщину-вамп. Она поднялась из кресла, взглянула на себя в зеркало.

Представление достигло высшей точки. В цирке в это время звучит барабанная дробь.

Сотни людей замерли в ожидании. Чем же ответит этой мрази любимица публики, что она скажет?

И она сказала.

Поправляя пальчиком помаду в уголке рта, она сказала совсем тихо, но это слышала даже глухая уборщица тетя Маруся.

Она произнесла:

— Между прочим, хуечек-то — во… — Крайская поднесла к глазам ноготочек своего прелестного мизинца и добавила со вздохом: — А разговоров-то, разговоров…

Вся студия взорвалась хохотом, и даже год спустя в брак уходили дубли, если кто-нибудь на съемочной площадке вспоминал этот случай, — актеров душил смех, и съемки просто срывались.

Так какая часть тела у красавицы самая опасная? Конечно язычок. И вот мой совет. На него лучше не попадаться.

Между прочим, с этого дня карьера Ивана Бубенцова покатилась под откос. Зрители по инерции еще ходили на старые фильмы своего кумира, но режиссеры не могли вспоминать фамилию этого романтического красавца без издевательского смеха и в новых картинах его не снимали.

Сейчас его вообще мало кто помнит.

– Это тебе, Пьер, подарок из моих киношных воспоминаний. Спрашивай еще.

Пьер на минуту задумался.

– Я думаю, чтобы понять русских женщин, нужно понять русских мужчин. И вообще, вот откуда у русских людей, в общем-то ленивых и пассивных, такой упрямый характер? Почему в критических ситуациях вдруг просыпается в них такая невероятная одержимость? На вас, похоже, не действуют обстоятельства непреодолимой силы. Откуда такая закалка? Из-за вашего жуткого климата?

–  Наша жизнь сильно отличается от французской. Это вас Бог поселил на своей даче – на Лазурном Берегу Средиземного моря, и в Бургундии среди цветов и виноградников, и в Нормандии среди лугов с тучными коровами. В раю, одним словом. Ты и представить себе не можешь, каково это – три четверти года веками жить при пронизывающем холоде. Но именно поэтому русские научились выживать. Им действительно нипочем и климат, и иноземные завоеватели, и собственные безумные властители. Вот расскажу тебе одну байку про пир во время чумы. Брутальная история. Там ни одной женщины. Но мужские характеры что надо…

Портрет вождя после дождя

Мы валялись на пляже возле ялтинской гостиницы «Ореанда». Это было счастливое время. Мне было двадцать лет, и я снимался в одной из главных ролей кинофильма «Прощай», производимого Одесской киностудией. А самую главную роль в этом фильме играл замечательный актер Виктор Авдюшко. В свое время он просто потряс меня наполнением роли контуженого солдата в картине «Мир входящему».

В актерской работе я был дилетантом, просто случайно попался на глаза режиссеру и был утвержден, поэтому Виктор учил меня уму-разуму. Заметив, что на первых съемках от волнения у меня дрожат руки, он отозвал меня в сторону и сказал:

— Не переживай. Это со всеми бывает. Вот я уже сорок картин имею в послужном списке, а губы на каждой съемке дрожат до сих пор, как будто я дебютант. И знаешь, как я с этим борюсь. Перед каждой своей репликой говорю про себя: «Твою мать…», а потом вслух произношу текст по сценарию. Очень помогает. Даже кинокритики в рецензиях отмечают, какие у меня многозначительные паузы.

Я потом попробовал этот прием, и действительно, помогло. А еще Авдюшко рассказывал мне разные байки про народных и заслуженных.

— Это историческое место, — говорил Виктор, оглядывая пляж «Ореанды». — Именно здесь молодой артист Сергей Бондарчук превратился в большого босса. Дело было так. Режиссер Игорь Савченко утвердил никому не известного двадцатилетнего студента ВГИКа Сережу Бондарчука на главную роль в фильме «Тарас Шевченко». Сталин посмотрел фильм у себя на даче и, уходя из просмотрового зала, произнес всего одну фразу: «Народный артист!»

Через несколько дней в газетах было опубликовано постановление о присуждении Бондарчуку самого высшего в СССР актерского звания. А в это время ничего не подозревавший Бондарчук лежал на этом самом пляже в компании своих сокурсников. Они вместе снимались в очередном фильме.

Какой-то случайный человек осторожно отозвал в сторону Бондарчука, у которого была тогда еще студенческая кликуха Бондарь, и показал ему газету. Артист ушел в гостиницу, переоделся в единственный костюм, надел рубашку, галстук, туфли и в таком виде вернулся на пляж.

«Сережа, ты что, на солнце перегрелся?» — со смехом встретили его друзья.

«Не Сережа, а Сергей Федорович», — поправил Бондарчук.

С этого дня к нему было не подступиться.

Так подытожил свой рассказ Авдюшко.

Я вспомнил, что он тоже народный артист РСФСР, и решил больше не называть его Авдей.

А Виктор продолжал:

— Послевоенное время, когда я учился, было тяжелое. Носили тогда одни штаны на двоих и одно пальто на троих. Так что если ударяли очень крепкие морозы, то кому-то грозило отчисление из родного ВГИКа за непосещаемость. С этим было строго.

Но были, конечно, и светлые минуты. К примеру, осенью на Рижский вокзал, расположенный не так далеко от киноинститута, прибывали цистерны с кавказскими винами для розлива на московских заводах. Тогда вся наша общага хватала большие чайники — их выдавали один на комнату для четырех человек — и мчалась на товарную станцию. Строгие охранники наливали полный чайник вина за три рубля, а коньяка — за пятерку. Правда, с деньгами у студентов было худо. Разгружали вагоны, снимались в массовках. Помню, снимался я в эпизоде у режиссера Пырьева в «Кубанских казаках». Сцена называлась «Праздник урожая». Бог ты мой, чего только не понаставили реквизиторы на колхозный стол! И цыплят жареных, и поросят, и цельных осетров отварных, которых мы никогда не видели. У нас слюни текли. И руки наши сами к жратве тянулись. Но Пырьев приказал облить всю еду керосином, чтобы актеры ее не портили. Некоторые ели и с керосином. Носы зажимали и ели. Я не мог.

Были и другие приключения.

Как-то весной, в середине апреля, меня вызвали в деканат. Я думал, будут отчислять за непосещаемость. У меня в то время как раз роман с одной сокурсницей случился. Можно сказать, первая любовь. А другого места для счастья, кроме как нашей комнаты, в общежитии не было. Приходилось нам с подругой ждать, когда все уйдут в институт. Поэтому мы пропускали занятия. Но в тот раз обошлось.

Вхожу, значит, в деканат, а в кресле декана сидит лысый, широкоскулый мужик в кожаном коричневом пальто. Сам декан стоит рядом. Широкоскулый назвался Иваном Павловичем. Он приказал мне встать у двери, потом пройтись вправо, влево.

«Годишься, — сказал Иван Павлович, — мы тебя вызовем».

Через пару дней мне приказали явиться в воинские казармы на Хорошевке. На КПП я встретил еще семерых ребят из других театральных училищ. Зачем нас вызвали, никто не знал. Да и время было такое, что лишних вопросов не задавали. Мы прождали часа два. Потом у всех проверили документы и в сопровождении двух солдат завели в расположение части. В спортзале нас встретил Иван Павлович, он скомандовал: «Смирно» — и произнес речь: «Вам, лучшим из лучших, отличникам учебы и спорта, доверена большая честь. Ваша группа после военного парада будет открывать первомайскую демонстрацию трудящихся на Красной площади нашей столицы. Вы понесете портрет великого вождя всех народов товарища Сталина. Надеюсь, вы понимаете, какая на вас лежит ответственность. Вы будете первыми из демонстрации трудящихся, кого увидит с трибуны Мавзолея сам товарищ Сталин!»

После этого нас повели в столовую и накормили до отвала. Больше в институт мы не ходили. Целыми днями тренировались на Ходынском поле, а спали в казармах. За день до праздника была ночная репетиция на Красной площади.

Сперва громыхал военный парад — гвардия, пушки, танки. Потом были перестроение оркестра и парад физкультурников — фигуры и пирамиды, — а уже следом мы. Восемь человек в два ряда. По четыре в каждом.

На репетиции мы несли каркас, чтобы случайно не попортить портрет, тем более что все две недели моросил противный мелкий дождичек. Он-то и был главной темой наших разговоров. Мы молили небо разогнать тучи.

За эти две недели мы, восемь первых красавцев страны, подружились и сплотились. Мы действительно стали одной командой.

Лишь об одном мы не говорили вслух, но каждый думал только об этом. Мы все ждали того момента, когда увидим товарища Сталина, а он увидит нас.

Наши молитвы были услышаны. В самую ночь перед Первомаем небо очистилось от туч. Свежий ветер разогнал последние облака. Первые лучи солнца осветили кремлевские башни с рубиновыми звездами. Мы радовались и поздравляли друг друга.

К шести утра нас доставили на Манежную площадь, вручили нам каркас с портретом вождя, обыскали и оставили на попечение неразговорчивого сотрудника в штатском.

Ровно в десять начался военный парад. Справа и слева от нас, огибая здание Исторического музея, проходили войска с развевающимися боевыми знаменами, катили танки.

Потом физкультурники продемонстрировали свои пирамиды, и наступила наша очередь. Мы встали во главе колонны. По команде сотрудника подняли на плечи портрет и под звуки оркестра двинулись вверх по брусчатке к Красной площади. Огромная толпа с флагами и транспарантами двинулась за нами, заполняя узкое пространство между кремлевской стеной и Историческим музеем. Я шел вторым в правом ряду. В том, который должен быть ближе к Мавзолею.

Что произошло дальше, никто из нас не понял.

Мы ощутили удар. Меня подбросило вверх. Я вцепился в ручку каркаса и почувствовал, что нахожусь почти в воздухе. Мои ботинки царапали камень, но не цеплялись за него! Только спустя минуту я понял, в чем дело.

Тот самый весенний ветер, который разогнал дождь, сыграл с нами шутку, едва не стоившую нам жизни. Ураган дул нам прямо в лоб со стороны Москвы-реки. Красная площадь, ограниченная с двух сторон ГУМом и кремлевской стеной, превратилась в огромную трубу. Когда мы поднялись на бугор, с которого уже виднелся Мавзолей, портрет над нашими головами прогнулся как парус. Я с ужасом смотрел вперед и видел, что идущий передо мной товарищ висит в воздухе, с трудом удерживаясь за поручень каркаса. Впереди призывно играл оркестр, но самое страшное было то, что никто из нашей группы не мог сделать ни шага вперед. Преодолеть этот воздушный барьер было выше человеческих сил. Демонстрация споткнулась о нас и остановилась. С площади слышался марш, под звуки которого мы должны были появиться, но мы словно прилипли к этому проклятому месту, а Красная площадь, на которой нас ждали, была пуста.

Меня охватил ужас, какого я больше никогда в жизни не испытывал.

И в это время к нам подскочил Иван Павлович. Его коричневое кожаное пальто было расстегнуто. Мне почему-то бросилась в глаза малиновая подкладка.

«Расстреляю на месте, сукины дети», — внятно произнес он и протянул руку к кобуре.

И с нами вдруг что-то произошло. Мои ноги опустились на землю. Я вцепился в поручень, сделал неимоверный, немыслимый, невозможный шаг вперед, и наша группа двинулась к Мавзолею.

За нами шевельнулась и остальная толпа.

Что толкало нас вперед? Я думаю, это был страх смерти. Никогда я не сталкивался с ней так близко. Смерть в этот день была в кожаном коричневом пальто с вытертой местами малиновой подкладкой.

Мы совершили невероятное. Мы вынесли портрет вождя на Красную площадь. Я не помню, как мы прошли мимо Мавзолея. Мне было страшно повернуть голову туда, где стоял Сталин. Я видел только булыжники под ногами и понимал, что оркестр уже в шестой раз заводит марш, под звуки которого мы должны были пройти по площади. Наши ноги переступали, как в замедленной киносъемке. Портрет над головами изогнулся дугой, а наша лодка совсем медленно, буквально по сантиметру, продвигалась вперед. Так же медленно двигалась и толпа. Даже оркестр играл свою здравицу в темпе похоронного марша.

Ветер рвал знамена и транспаранты, сбрасывал с голов кепки и шляпы. Солдаты затянули под подбородком ремешки своих фуражек, моряки сжимали зубами ленточки бескозырок.

Но мы ничего этого не видели. Мы слышали только шепот идущего слева от нас Ивана Павловича: «Расстреляю на месте, расстреляю на месте…»

И мы понимали, что он это сделает.

Так мы прошли всю площадь и спустились с холма за храмом Василия Блаженного. Иван Павлович исчез, и силы наши испарились вместе с ним. Портрет вырвало из наших рук, и ветер намертво прижал изображение вождя к цоколю храма.

Я не помню, кто первый начал. Но мы, восемь молодых, сильных ребят в белых рубашках, принялись бить друг друга. Зло. Страшно. С каким-то надрывом.

Нас никто не разнимал. Ликующие толпы огибали храм с двух сторон и проходили мимо. Тысячи людей смотрели на нас, а мы мутузили друг друга под портретом, прилипшим наискось к каменной стенке.

— Видишь этот шрам на губе? — спросил Виктор. — Это с тех пор. В театре я его замазываю гримом, а в кино, как ни мажь, на крупных планах все равно заметно.

Рассказ про первомайскую демонстрацию Пьер слушал, как школьник. По-моему, даже сопереживал тем событиям. Вот теперь он у меня на крючке. Надо будет вспомнить еще что-нибудь экзотическое…

Я кивнул на меню:

– Ты уже выбрал?

– Может быть, поросячью ножку? — произнес он в раздумье. — Здесь ее неплохо готовят…

– Я ее себе уже заказал, и если ты поддерживаешь…

– Конечно!

– Официант, еще одну поросячью ножку для мсье. И большое плато с «фруктами моря»! Не возражаешь, Пьер?

– Мы сегодня гуляем, Алекс?

– А я тебе про что!

Мы пригубили вина, и Пьер кивнул на смартфон:

– Продолжим?

– К твоим услугам.

– А есть у тебя в запасе еще что-нибудь про «эпоху большого стиля»? У нас теперь это модно. На блошином рынке несколько галерей успешно торгуют картинами советских соцреалистов.

– Сейчас покопаюсь в загашниках… — сказал я. — Кажется, вспомнил… Я упомянул про Одесскую киностудию. Так вот, будет тебе история про «железных людей»… Только опять не про женщин.

–  Ничего, мы к ним еще вернемся…

Двойной замкнутый круг

До революции первые русские кинематографисты снимали в Одессе немые кинофильмы на местной частной киностудии. Как-то к одной из съемочных групп прибился неграмотный парнишка, которого за расторопность определили в осветители, то есть разрешили ему держать во время киносъемки отражающие солнце щиты. Назовем его Сердюковым, потому что его настоящую фамилию я не помню. Потом началась Первая мировая война, его забрали в армию. А потом разразилась революция, проураганила Гражданская война, в которой «красные», как известно, победили.

Наш герой воевал на их стороне. Благодаря своему пролетарскому происхождению и преданности революции он дослужился до комиссара, а когда вернулся из окопов в Одессу, то оказался не у дел.

С просьбой о трудоустройстве он припал к стопам родной советской власти, но ей было не до него. Чтобы отвязаться от Сердюкова, его направили работать осветителем на Одесскую кинофабрику. Ведь никакой другой гражданской профессии, кроме этой, наш герой не имел.

Так замкнулся круг. Так судьба вернула его на киностудию в первый раз. Но не в последний.

А надо сказать, что пришедшая в упадок кинофабрика до того успешно производила фильмы. И при румынской оккупации, и при украинских «самостийниках», и при «зеленых», и при «белых». И лишь с приходом «красных» кинопромышленники и звезды немого кино погрузились на корабли и уплыли к чужим берегам, только бы не видеть эту новую власть.

Обнаружив на киностудии полное запустение, Сердюков, вместо того чтобы запить горькую, начал по собственной инициативе организовывать производство. Сказалась, видимо, его привычка комиссарить на фронтах. Его инициативность заметило местное начальство, и бывшего осветителя вскоре назначили директором. Сердюков ретиво взялся за дело, и вверенное ему предприятие вскоре выпустило свои первые агитфильмы. Если ты, Пьер, следишь за плавным течением моего рассказа, то отметишь, что до войн и революций Сердюков был неграмотным. Таким он и оставался. Он даже газету ухитрялся держать вверх ногами. А когда ему показывали им же завизированные бумаги, то он не узнавал своей подписи.

Но тут произошло событие, многократно описанное историками кино. На Одесскую кинофабрику прибыл будущий великий режиссер Сергей Эйзенштейн для производства своего «Броненосца “Потемкина”». Фильм был государственным заказом к двадцатилетию революции 1905 года. Деньги на него были отпущены немалые, но и результат оказался выдающимся.

При «раздаче слонов» за создание этого, признанного всем миром киношедевра советское правительство Сердюкова не забыло, наградило орденом, но дальнейшее повышение по службе ему не обломилось — начальству было известно, что с грамотой Сердюков не в ладу.

Вспомнили о нем, только когда было принято решение о создании монгольской кинематографии.

При чем тут Монголия? — спросят те, кто забыл историю строительства социализма на нашей планете. Дело в том, что Монголия была первой из стран-сателлитов, вошедших в орбиту Советского Союза еще в двадцатых годах. Как писалось в тогдашних газетах: «Монголия шагнула в социализм прямо из первобытно-общинного строя». Руководили монгольской революцией, естественно, из Москвы. Начальство посчитало, что для руководства монголами образования Сердюкову вполне достаточно. Его назначили шефом монгольской кинематографии. Но и в этой дыре нашему герою повезло. Другой классик советского кино, режиссер Всеволод Пудовкин, поставил в Монголии свой лучший фильм «Потомок Чингисхана». А организатором производства выступил наш везунчик Сердюков.

Такого еще никому не удавалось. Оба фильма, к которым наш герой имел отношение, получили мировое признание. Ему достался еще один орден. Успехи неграмотного Сердюкова на идеологическом фронте не давали покоя его завистникам. На него косяком шли доносы. Наконец в 1935 году Сердюков был арестован и получил двадцать пять лет лагерей. Только после смерти Сталина, в 1956 году, наш герой был освобожден. Оказалось, что двадцать лет он провел в лагере по ложному обвинению. Сердюков вернулся в Одессу и стал требовать у властей помощи в трудоустройстве. А куда определить неграмотного, несчастного реабилитированного человека, если, кроме кино, он ничем не занимался? Конечно, на Одесскую кино-фабрику. Но не директором же — в новые времена требовалась более высокая квалификация.

Полистали на студии его трудовую книжку и предложили вспомнить самую первую профессию. Сердюков согласился. Его зачислили осветителем. Так круг его жизни замкнулся вторично. На этот раз навсегда.

– Занятная история, — усмехнулся Пьер. — С Сердюковым все понятно, а как, Алекс, сложилась твоя актерская карьера?

– Она началась и закончилась на том единственном фильме. Но киношная жизнь так меня увлекла, что я устроился на «Мосфильм» фотографом. Мне нравилось жить в этом таборе. Ведь как снимается кино? Люди самых разных профессий: актеры, гримеры, режиссеры, осветители, операторы, костюмеры и реквизиторы — собираются вместе, куда-нибудь уезжают и живут там общиной, пируют за общим столом, заводят дружбы и романы. За несколько месяцев съемок они не успевают друг другу особенно надоесть, и, что очень важно, все занимаются общим делом, которое имеет непонятный другим, сакральный смысл. Они чувствуют себя особенными, «посвященными». Это напоминает жизнь секты. Или мне так казалось по молодости лет. Ну, в общем, жизнь моя тогда забурлила…

– А не помнишь какой-нибудь амурной истории, произошедшей в суровые советские времена? Цвела ли любовь под сенью красных знамен?

– Еще как цвела!

– Тогда выдай что-нибудь веселенькое на эту тему. Только с приметами эпохи.

–  Что ж, вот тебе несколько баек из серии «Советский Декамерон»…

Пионеры в лесу

У одного моего женатого приятеля случился роман. Возлюбленная его тоже была замужем. Поэтому главной их проблемой было место для свиданий. Снять для этой цели квартиру ему не позволяли финансовые возможности, а в гостиницу с местной пропиской тогда не пускали. Любовников выручал автомобиль. Подхватив подругу в условленном месте, он мчался куда-нибудь в укромный уголок, где они предавались любви прямо в салоне, благо дело было летом. И так эта парочка привыкла к своему автомобильному гнездышку, что машина казалась им самым райским местом на земле.

Но вот как-то у них выдалась свободная от семейных обязательств суббота, и они решили провести ее на лоне природы. Мой приятель подготовился к свиданию основательно. Положил в багажник мангал. Заехал в магазин за грузинским вином киндзмараули и на рынок за мясом. Там же он купил свежей зелени и фруктов. Потом, встретив любимую на заранее оговоренном перекрестке, нажал на педаль газа. День выдался замечательный. Стояла прекрасная теплая погода. Светило солнце. Настроение у любовников было самое радужное. Им предстояло настоящее полноценное свидание, они могли радовать друг друга в течение целого дня. Ведь до этого они встречались украдкой и второпях.

Любовники уехали подальше от города и расположились на берегу живописного озера. Мой приятель притащил из чащи валежник, разжег мангал, приготовил шашлыки по-карски, которые просто таяли во рту. Его прекрасная подруга украсила букетом полевых цветов их маленький дорожный столик. Любовники выпили, закусили и, наконец, решили перейти к тому, ради чего, собственно, и приехали.

Приятель приступил к объятиям прямо на берегу, на мягком пледе, но его любимая заявила: «Я так привыкла к свиданиям в автомобиле, что даже сегодня не хочу изменять этому правилу».

Они направились к машине, которая стояла под соснами на лесной тропинке, включили музыку, откинули сиденья, подняли стекла, чтобы им не досаждали комары, и предались самому лучшему на свете занятию.

Любовники не виделись уже несколько дней, поэтому дарили тогда друг другу всю свою нерастраченную нежность.

Мой приятель впал в эйфорию. С ним это бывало только в периоды настоящей любви. Он будто взлетел под облака и в этом волшебном полете не видел и не слышал ничего вокруг. Он парил с закрытыми глазами, и только какая-то волшебная музыка отдавалась далеким эхом. Правда, в один момент ему показалось, что небесный оркестр слегка фальшивит, что в чудную гармонию вклиниваются диссонансом резкие звуки трубы и барабана, но именно в этот момент он достиг высшей точки блаженства, до которого ему оставалось сделать всего несколько движений. От переполнивших его чувств он раскрыл глаза и окаменел. Он увидел жуткую картину. Все стекла его автомобиля были буквально облеплены детскими личиками, которые с любопытством наблюдали за происходящим внутри салона. В первый момент он подумал, что это ангелы небесные осенили своим присутствием его романтическое свидание, но потом заметил под лицами ангелов красные пионерские галстуки и отчетливо услышал монотонные удары барабана и фальшивое завывание трубы.

Он понял все.

До него дошло, что это пионерский отряд, оглушавший все вокруг дикими звуками горна и барабана, направляется купаться на озеро. Догадка подтверждалась криками пионервожатой:

— Дети! Дети! Ну что вы там застряли, проходите быстрее.

Передние ряды, прильнув к дверцам, не желали отходить, а задние на них напирали. Кто-то из ангелов влез с ногами на автомобиль и пытался заглянуть в салон через верхнюю часть лобового стекла. Но не удержался и кубарем скатился с крыши. Образовалась свалка.

Возлюбленная тоже открыла глаза, ужаснулась происходящему и, собравшись в комочек, спряталась от посторонних глаз под мощным телом своего любовника. Но не вся. Некоторые, наиболее выдающиеся части ее тела были видны, что вызывало особую радость у мальчиков-пионеров. А пионерки были в восторге от голой задницы моего приятеля, которому даже нечем было ее прикрыть, ведь одежду любовники оставили на пледе возле мангала.

— Дети! Дети! Проходите! — надрывалась пионервожатая. — Ну что такого интересного вы там увидели? Ну-ка, я посмотрю…

Она наклонилась к машине и испустила дикий крик. Вырвав у трубача горн, она принялась лупить им пионеров по головам, только бы оторвать их от созерцания сей возбуждающей картины. Это ей удалось с огромным трудом. Ведь стройный отряд юных ленинцев превратился в ржущий и брыкающийся табун диких жеребцов. Но вожатая, как разъяренный волкодав, зарычала и только так сорвала это стадо с места, погнав его вдаль по берегу озера.

Через какое-то время ей удалось построить отряд в колонну и заставить солистов снова трубить и барабанить.

Любовники вышли из оцепенения, когда дробь барабана и всплески горна стихли за дальним холмом.

Что еще можно добавить к сказанному? Только одну грустную деталь. Это был последний день любви моего приятеля и его несравненной красавицы.

Больше они не встречались.

Честь полка

А теперь расскажу тебе байку про армейскую любовь.

В этой истории все, как в одной старой военной песне:

Служили два друга в нашем полку.

Пой песню, пой!

Если один из друзей грустил,

Смеялся и пел другой…

Привалов и Гречкин были друзьями, как говорится, не разлей вода. Вместе они окончили военное училище, вместе получили назначение в часть, вместе несли тяготы гарнизонной службы, вместе участвовали в боевых действиях. Да и жили они рядом, в соседних комнатах офицерского общежития.

Весь танковый полк знал об их дружбе. Но какие они были спорщики! Точно как в песне. К тому же Привалов был блондин, а Гречкин брюнет. Вся их жизнь была построена, как соревнование друг с другом. И в быту, и на службе, и на спортплощадке. Никак один не мог уступить другому. Новые звания они получали вместе. Награды тоже вместе. В отпуска уходили тоже, конечно, вместе.

И часто ссорились эти друзья.

Пой песню, пой!

И если один говорил из них «да!»,

«Нет» говорил другой.

Говорят, что в спорах рождается истина. Не уверен, но в спорах наших героев было здоровое соперничество, был азарт, который помогало им выживать. В результате оба танковых экипажа, которые возглавляли Привалов и Гречкин, считались лучшими в полку.

А дальше тоже сложилось, как в песне. Когда полк направили в горячую точку для исполнения интернационального долга, то машина Гречкина подорвалась на мине. Экипаж попал в засаду. Ребята держались четверо суток. Спасли экипаж Гречкина бойцы Привалова. Его танк первым ворвался в ущелье, принял огонь на себя, потом подавил пулеметные точки противника и освободил товарища.

Оба героя были представлены к правительственным наградам, а полковая многотиражка написала об этом подвиге и процитировала песню:

И кто бы подумать, ребята, мог —

Пой песню, пой , —

Что был из них ранен один в бою,

Что жизнь ему спас другой.

По окончании спецкомандировки наши герои вернулись к месту постоянной службы. Их дружба после боевого крещения еще больше окрепла.

Однажды они напились в местном ресторане, и Гречкин сказал:

— Братан, извини, конечно, но ты должен это знать. Твоя жена того…

— Чего? — не понял Привалов.

— Гуляет она…

Привалов схватился за пистолет. Хотел тут же убить друга. Но Гречкин стоял за правду:

— Скажу больше. Нет уже в нашем полку ни одного мужика, которому бы она не дала… Кроме меня!

— Врешь, сука! — закричал Привалов. — Я тебя от «духов» спас, а ты…

— Вот потому я тебе и говорю все как есть, — рванул на своей груди китель Гречкин, — а так ты бы с ней всю жизнь мучился. Гнать ее надо, гадину…

— Может, и так, — согласился Привалов, — но нужны веские доказательства.

— Будут тебе доказательства, — не унимался Гречкин.

— Какие? — спросил Привалов, засовывая пистолет обратно в кобуру.

— А какие хочешь…

— Приведи пример…

Гречкин почесал голову:

— Против баб нужно с умом действовать. Они ведь хитрые бестии. Могут потом от всего отказаться. А нужно, чтоб был неопровержимый документ.

— Ты еще скажи, с печатью, — вставил Привалов.

— И скажу, — завелся Гречкин. — Будет тебе печать. Прямо у нее на заднице!

— Это как же? — не понял обманутый муж.

— А вот так! — ударил кулаком по столу Гречкин. — У меня созрел план… Завтра в ночь я буду дежурным по штабу, а у тебя по плану ночной марш-бросок и стрельбы.

— Так точно, — ответил Привалов.

— Ну, а я, как только ты уедешь на полигон, приглашаю Валюху твою в штаб. Там мы с ней кувыркаемся. А она ведь страшно любит, когда ее по заднице шлепают.

— Это точно, — подтвердил Привалов.

— Так вот, когда она совсем разомлеет от удовольствия и забудется, я ей прямо на задницу полковую печать поставлю. У меня ключи-то от сейфа будут. Утром ты вернешься домой, а у тебя прямо в постели документ, заверенный печатью, — закончил свою речь Гречкин.

— Отличный план, — согласился Привалов и предложил: — А теперь выпьем, друг!

Следующей ночью все и произошло. Привалов уехал на стрельбы. Валюха по звонку Гречкина помчалась в штаб и вернулась под утро с печатью. Когда муж пришел домой, он первым делом откинул одеяло, а там — доказательство измены: лиловый герб СССР прямо на нежно-розовой заднице.

Валюху спасло то, что у Привалова заклинило пистолет. Она с визгом выскочила из комнаты, а муж еще долго носился по общежитию с оружием в руках, угрожая застрелить ее на месте. От расправы Валюху спасла жена Гречкина, спрятав ее у себя в комнате.

На следующий день был разбор полетов.

Командир полка, красавец, герой Советского Союза, получивший это звание тоже за дружественную помощь Афганистану, вызвал друзей к себе на ковер.

— Я провел следствие и выяснил все детали, — сурово произнес он. — Не за то вы будете наказаны, что с бабой связались, этого с кем не бывает. А за то, что уронили честь полка. Два священных символа есть у воинской части. Ее боевое знамя и полковая печать. И вы опозорили один из них. Полковая печать… — тут командир сделал паузу, — не есть тот предмет, который гулящим бабам на жопу ставят. Им скрепляют приказы идти в бой и сражаться до последней капли крови. И чтобы смыть пятно позора с нашей полковой печати, я сегодня скреплю ею приказ о ваших направлениях для прохождения дальнейшей воинской службы в разные воинские части. Чтобы никому неповадно было…

Добавить к этому нечего. Лучше поэта все равно не скажешь. Как там поется в песне?

Однажды их вызвал к себе командир.

Пой песню, пой.

«На запад поедет один из вас ,

На Дальний Восток — другой».

Друзья улыбнулись. Ну что ж? Пустяк.

Пой песню, пой.

«Ты мне надоел!» — сказал один.

«И ты мне!» — сказал другой.

А северный ветер кричал: «Крепись!»

Пой песню, пой.

Один из них вытер слезу рукавом,

Ладонью смахнул другой…

– Да, пострадали ребята ни за что, — захохотал Пьер. — Женщины действительно опасные существа. Правильно про них говорят: молятся богу, а шепчутся с дьяволом.

– И примеров тому тьма… — добавил я.

Верхом на помеле

Помню, как-то вечером в самом начале московской весны мне позвонила парочка очаровательных девчушек. Обе были как раз такими существами женского пола, какие мне нравятся. А именно: юными, смешливыми, с длинными ногами и налитыми грудками.

— Алекс, — предложили они по телефону, — давай поедем на дачу!

— Берите такси и быстро ко мне, — ответил я, искренне надеясь, что бред с посещением дачи на ночь глядя выветрится из их куриных мозгов, как только они выйдут на холод.

Но не тут-то было. Явившись ко мне домой, они категорически отказались снимать свои шубки и стали требовать, чтобы я оделся и действительно отправился с ними за город. Это никак не входило в мои планы. Они с ходу отвергли заманчивое предложение никуда не ехать, а приготовить баранью ножку дома, в камине, и съесть ее при свечах.

— Только на дачу, — визжали они на два голоса и, сломив мое сопротивление, вытащили меня на холодную улицу, усадили в машину и заставили ехать на дачу.

По пути мы остановились у большого гастронома. Набрали всяких деликатесов и помчались по автостраде к дачному поселку.

Мой коттедж располагался в лесу на территории бывшего заповедника. Он был огражден высоким забором, а в центре большого участка росли вековые дубы. На фоне стриженого газона они смотрелись очень красиво. Сам участок был расположен на высоком холме. Из окон коттеджа открывался изумительный вид на прибрежные луга, березовые рощи и реку, начинающую извиваться под окнами дачи и теряющуюся в дальних полях где-то у линии горизонта.

Я подробно описываю место действия, потому что окружающий пейзаж будет иметь немаловажное значение в этом захватывающем и правдивом рассказе.

Приехав на дачу, мы накрыли на стол и выпили за встречу. За окном темнел лес, в лунном сиянии таинственно переливалась река, очаровательные девчонки украшали мою трапезу своим присутствием, поэтому я скоро перестал жалеть, что покинул уютную московскую квартиру, и несколько расслабился. А зря.

Чем ближе была полночь, тем большее возбуждение охватывало моих подруг. Выпив третью бутылку шампанского, они принялись беспричинно хихикать, как болотные кикиморы. Перемигнувшись друг с другом, неожиданно спросили, есть ли в доме метла. Приняв это заявление за благородное желание навести порядок в доме одинокого мужчины, я указал им в угол, где находились швабра и веник.

— Годится, — завизжали они, и, взглянув на часы, которые показывали без пяти двенадцать, обе, как по команде, скинули с себя всю одежду, схватили швабру, веник и с дикими криками выскочили на улицу.

Это произошло так быстро, что я не успел ни слова произнести. Когда опомнился и выбежал на крыльцо, то увидел следующую картину. Над черным лесом висела огромная луна. Луну таких размеров я не видел никогда в жизни. Призрачным светом она заливала поляну перед домом. А по траве вокруг дубов с визгом и хохотом носились голышом обе мои подруги, сжимая между ног одна швабру, а другая — метелку.

— Ну-ка, быстро домой! — закричал я, но мое дыхание перехватил ледяной ветер.

Сатанинский хохот девиц был мне ответом. Ни с чем я вернулся в теплый дом, потому что долго находиться на крыльце было невозможно. Именно в этот день ударили последние заморозки. Лужи и даже газон покрылись изморозью. Я смотрел сквозь оконное стекло на ужимки и прыжки этих двух резвящихся идиоток и с ужасом представлял себе, что будет с их босыми ногами. Острый, как стекло, лед должен был изрезать их подошвы и пальцы. Я представил себе эту адскую боль и аж сморщился, но юные ведьмочки не ведали проблем. Они продолжали носиться друг за другом, словно играя в пятнашки.

Меня охватил ужас. «Боже, с кем я связался», — произнес я и машинально перекрестился. Стоило мне упомянуть о Всевышнем, как их будто током ударило. Бросив на лужайке швабру и веник, они помчались к дому и, влетев в него, заперли дверь изнутри. На девчонок было жалко смотреть. Грязные, с разбитыми до крови ногами, они жались друг к другу, как две заблудшие овечки, испуганные и молящие о пощаде.

— Быстро в душ! — приказал я.

Они помчались в ванную и, оттаяв там, опять принялись хихикать, фыркать и обливать друг друга водой.

Я снизошел до них. Открыл прямо в ванной новую бутылку шампанского. Вместе мы разместились в джакузи, и я забрызгал их раны подвернувшимся под руку антисептиком.

Потом мы вернулись к столу и продолжили пир.

— Что это с вами было, девчушки? — спросил я, разливая вино по бокалам. — Вы, наверно, умом двинулись?

— Нет, это ты, милый, умом двинулся, — последовал ответ. — Самое главное позабыл за своей работой.

— И что же я позабыл?

— А то, что сегодня Вальпургиева ночь!

– Какие очаровательные ведьмочки! — воскликнул Пьер. — Значит, они и в России водятся.

– Там имя им — легион, — отозвался я. — Расскажу тебе еще пару баек про русских красавиц, только ты меня не сбивай.

–  Молчу и слушаю.

Самый любимый танец

В своем модельном агентстве Любка была выше всех ростом. Да и выше меня она была тоже сантиметров на пять, за что в моей записной книжке рядом с ее именем и телефоном значилось прозвище Жирафа. Но это без всяких обид, просто чтобы не путать ее с другими моими подружками: Любкой-Толстушкой и Любкой-Хохотушкой.

Она была дочерью какого-то генерала. Но папаша был сильно занят на службе, воспитанием дочки не занимался, и Жирафа осуществляла свободный полет по жизни, не сдерживаемая никакими предрассудками.

Любовницей она была замечательной — изобретательной, веселой, озорной. Мы встречались у меня в мастерской, где главным помещением для творчества была сауна. Любе там страшно нравилось, хотя полки были для ее длинных ног несколько коротковаты. В бане Любка полностью расслаблялась, и ее тянуло на откровения. Иногда она мне такое рассказывала, что я просто недоумевал, как это земля еще не разверзлась под ее ногами, а сама она не провалилась в геенну огненную. Свои немыслимые похождения она излагала с очаровательной непосредственностью и искренним убеждением, что они должны стать сюжетом какого-нибудь фильма. Еще она любила позировать ню. И у меня набралась целая серия ее фотопортретов.

Поведав новую порцию своих приключений, она ждала момента, когда же я наконец возьму в руки камеру и в очередной раз запечатлею ее несравненную красоту.

А меня в тот момент волновала совсем другая проблема, о которой я честно заявил ей в процессе банно-саунной увертюры нашего свидания. Я где-то застудил спину и старался разогреть ее в сауне, чтобы радикулит не помешал предстоящей любовной акробатике.

И что ты думаешь? Баня помогла. Некоторое время спина совершенно не давала о себе знать, но когда мы, утомленные после бурных объятий, отдыхали, в позвоночнике опять кольнуло. Я застонал и поморщился.

И тут Любка сочувственно говорит:

— Больно? А ведь я могу тебя излечить.

— Это еще как?

— Знаешь, я ходила в закрытую поликлинику министерства обороны, куда помимо папы приписана вся наша семья. И там, в лаборатории нетрадиционной медицины, мне сделали потрясающий массаж. Я, как и ты, мучилась со спиной, так мне за один сеанс все боли сняли, видишь, летаю над землей, как ангел.

Сравнение с ангелом было настолько сильным, что я заинтересовался этим методом, хотя всех этих «народных целителей» считаю жуликами и шарлатанами.

— Ну-ка, ну-ка, расскажи, что это еще за массаж?

— Это древний комплекс массажа, — вдохновенно заявила Жирафа, — абсолютно надежный и запатентованный. Его уже четыре тысячи лет практикуют в Тибете. Так что методика отработана. Ты должен мне довериться.

— С какой стати?

— Потому что тебе нужно расслабиться не только телом, но и душой. Там, в Тибете, делается большой акцент на духовность.

— А технически как его делают, этот массаж?

— Пятками.

— Чем-чем?

— Ногами. Я тебе сейчас все покажу. Ложись на живот, а я встану тебе на спину и буду массировать ее ступнями. Только ты не бойся. Я ведь так всю свою семью излечила, и папу, когда он в Москву из северной командировки прилетел, и своего брата-футболиста, и даже бабушку. Давай поворачивайся быстрее.

Конечно, доверять свою спину Любке было чистым безумием, но образ спасенной бабушки решил дело в пользу прогрессивного тибетского метода. Я перевернулся на живот. Она залезла мне на спину и стала ходить по ней ногами. Можешь представить себе хруст моих костей! Ведь девушка ростом под два метра, какая бы она ни была модель, все-таки что-то весила. А кроме того, лежал я не на жестком полу, как положено при массаже, а на мягком матрасе. Поэтому, когда она по мне ходила, мой позвоночник так изгибался, что вполне мог проломиться под ее пятками. Боль, конечно, никуда не ушла, а стала просто нестерпимой. В какой-то момент я понял, что могу потерять сознание и позвоночник вот-вот лопнет от Любкиных танцев. Собрав последние силы, я сделал отчаянное движение и сбросил ее с себя, а сам со стоном упал на бок.

Потом начал орать:

— Что же ты сделала, мерзавка, ты чуть не сломала мне хребет! Ты вообще могла меня искалечить, оставить на всю жизнь инвалидом! Ты же не умеешь никакого массажа делать! Зачем ты наврала мне про бабушку, брата и папу-генерала? Ты же меня чуть не угробила! Лгунья!

А Любка легла рядышком, по голове меня гладит и бормочет:

— Ну, прости, ну, наврала, это правда, ничего я не умею.

— Но зачем же ты влезла мне на спину, — рассвирепел я, — ведь я мог остаться калекой.

— Мог, — соглашается Жирафа, — но и я не могла устоять перед искушением.

— Перед каким таким искушением?

— Ты этого не поймешь. Это чисто женское…

— Говори, негодяйка!

— Ах, — подняв глаза к потолку, вздохнула Любка, — если бы ты мог себе представить, какое это наслаждение потоптать ногами мужика, который только что тебя поимел!

Прогульщица

Эта девушка с первого взгляда показалась мне незаурядной. Во-первых, она писала стихи, во-вторых, с ней можно было поговорить о литературе. Конечно, главными ее достоинствами в моих глазах были прелестное личико и точеная фигурка, но она просто запрещала мне об этом упоминать и требовала, чтобы я ценил глубины ее души.

Были у нее даже некоторые литературные способности. Однажды она взяла мою записную книжку и на первой странице написала такое свое стихотворение-посвящение:

Как вода и песок — я и ты.

Я песок из пустыни мечты.

Как песок и вода — ты и я.

От стихии морской власть твоя —

Власть твоя надо мною. И пусть.

Быть сегодня рабыней стремлюсь.

Будь что будет! Долой рубежи!

Ты стихия, дающая жизнь!

Я песчинка времен, страсть огня.

Суть твоя протечет сквозь меня,

Может быть, не оставив следа…

Я — горячий песок, ты — вода.

Стихи, конечно, еще не очень умелые, но какова образная система — пустыня, стихия, вечность… Нет, было что-то особенное в этой юной и симпатичной поэтессе. И я пал перед ее обаянием, перед ее возвышенной, поэтической натурой. Влюбившись, я делал во множестве ее светлые, воздушные фотопортреты, снятые как бы сквозь дымку. Ей это нравилось, она говорила, что я уловил ее суть.

Но о том, что на самом деле скрывается за этим светлым образом, я даже не догадывался.

Однажды, когда подходило к концу наше очередное нежное свидание, она устроилась калачиком на диване и принялась рассказывать про свои недавние школьные годы. Как ее доводили учителя, как в нее влюблялись мальчики и как они с одноклассниками гуляли на выпускном балу. В общем, углубилась в трогательные и сентиментальные девичьи воспоминания.

И в этом ее монологе, без всякой перемены интонации, без малейшего эмоционального акцента, как что-то совсем обыденное, прозвучало признание, что самым любимым ее занятием в школьные годы было посещение морга. Я подумал, что ослышался, и переспросил:

— Что-что???

— Наша школа, — пояснила она, — находилась рядом с большой больницей, буквально через дорогу. Когда у нас в расписании было «окно» или мы просто прогуливали уроки, то ходили туда, в парк, где гуляли больные. Иногда даже забредали в самые дальние его уголки. Так я случайно попала в больничный морг. Я сбежала тогда с уроков не одна, а с мальчишкой-одноклассником, который за мной ухаживал. Он очень хотел мне понравиться и изображал из себя героя, который ничего не боится. Увидев полуоткрытую дверь, весь дрожа от страха, он стал подзуживать меня туда войти.

Мы заглянули, а потом затаив дыхание проскользнули внутрь. И вдруг услышали скрипучий голос:

— Вы к кому?

Голос был такой страшный, что мой одноклассник натурально описался. Отчего покраснел как рак и выскочил из морга. А я осталась.

Голос принадлежал санитару. Он был грузный, немолодой, рябой, в грязном зеленом халате. И на вид очень злой.

Он мрачно произнес:

— Тебе что?

— Посмотреть, — пропищала я.

Тут он в упор принялся меня разглядывать, потом ухмыльнулся:

— Пойдем, пока никого нет.

Взял меня за дрожащую руку и повел в свои владения.

Он долго водил меня по разным помещениям и приговаривал: вот тут холодильник для мертвецов, тут прозекторская, где производят вскрытие, — открывал дверцы в стеллажах, показывал трупы. Мне было страшно и до жути интересно.

А санитар продолжал показывать мне все закрома, все закоулки, объясняя, что тут для чего предназначено. В конце концов он привел меня в подвал, где в бассейне с формалином плавали трупы. Санитар объяснил, что это тела неопознанных людей, несчастных бродяг с улиц и вокзалов. Их тут отмачивали и передавали в анатомический театр медицинского института, чтобы студенты на лекциях изучали по ним строение организма. Он взял багор и начал гонять им трупы по бассейну. Подтаскивал их ближе, переворачивал, показывал с разных сторон. Потом дал мне в руки багор и, напутствуя: «Ты их не боись!», предложил самой поворошить мертвецов.

Я подцепила какой-то труп, развернула его и вдруг почувствовала на своей груди его лапы, жадно меня щупающие. Это было таким сильным впечатлением, что я вся затрепетала и впала в ступор. А санитар, не встречая никакого сопротивления с моей стороны, все больше входил в раж. Я закрыла глаза и открыла их, только когда все произошло. Жутко пахло формалином. Я поправила свою одежду и обернулась.

Этот Квазимодо как-то странно смотрел на меня. В руках его был багор. Мне показалось, что он раздумывает, а не отправить ли меня тоже поплавать в этот бассейн. Так мы стояли и смотрели друг на друга, пока я не сказала:

— Тут душно.

Он указал багром в сторону лестницы. Перед тем как выпустить меня на улицу, он спросил:

— Понравилось?

— Да, — ответила я.

— Тогда приходи еще.

— И я потом приходила. — Так закончила свой рассказ моя пышногрудая поэтесса.

Сказать, что я был в шоке от ее откровений, значит ничего не сказать. Я не мог произнести ни слова. Весь остаток вечера я молчал. И когда вез ее домой. И когда провожал до лифта. Больше мы никогда не встречались. Какой вывод из этого можно сделать? Если бы, дорогой Пьер, передо мной сидел не ты, а все девушки мира, то я бы сказал им: «Красавицы, прислушайтесь к моему совету: держите язык за зубами!»

Чудовище

Мы с приятелем отдыхали в московском клубе в обществе в двух юных красавиц. Разговор зашел о нашем общем знакомом, английском дипломате, имя которого пестрело во всех последних выпусках газет. Российское министерство иностранных дел выслало его из страны «за деятельность, не совместимую с дипломатическим статусом». Мы обсуждали эту тему на все лады и так увлеклись, что совсем забыли про наших девчонок.

Вдруг одна из них и говорит:

— Ну и что? Подумаешь. Меня тоже выслали из Греции «за несовместимую деятельность».

Вся наша компания уставилась на нее.

Семнадцатилетняя дурочка никак не походила на резидента иностранной разведки, даже на подручную Джеймса Бонда еще не тянула по возрасту.

— Врешь! — недоверчиво скривила губки ее подруга.

— Могу побожиться, — ответила Нателла, при этом она поцеловала крестик, висящий на ее аппетитной груди.

— За такие клятвы тебя черти в аду трахать будут, — предупредила подруга.

— А что, черти — не мужики? — спросила красавица, довольная, что ей удалось привлечь внимание к своей персоне.

И чтобы закрепить инициативу, она принялась рассказывать о своих приключениях.

Нателла была дочкой атташе по культуре нашего посольства в Греции. Большую часть своего детства она провела с родителями на вилле, расположенной на самом берегу моря. И благодатный средиземноморский климат сделал свое дело. Нателла расцвела, и еще в восьмом классе в ней проснулась невероятная сексуальность. Она переспала со всеми мальчишками-одноклассниками, потом перешла на местных студентов. Потом вообще перестала являться домой после ночных дискотек. Родители наказывали ее, били, водили к врачу. Нателла клялась, что больше не будет, но удержаться не могла.

Чашу терпения переполнил ее роман с местным красавцем, владельцем отеля на одном из островов в Эгейском море. Нателла исчезла с ним на неделю, даже не позвонив родителям. На ее поиски была брошена служба безопасности посольства. Пришлось даже обратиться в местную полицию. Посол рвал и метал, обещал отправить папу из Греции и поставить крест на его карьере. Поэтому когда Нателла, хлопая своими наивными глазками, наконец появилась дома, то папа для начала выдрал ее как следует, а потом побежал в посольство докладывать о счастливом возвращении блудной дочери.

С огромным трудом ему удалось сохранить место в дипломатической службе, но в отношении Нателлы посол был неумолим:

— Выслать в двадцать четыре часа.

Папа выполнил приказ досрочно. Сразу после встречи с послом он лично отвез дочку в аэропорт и сдал под присмотр двух стюардесс, чтобы она, не дай бог, не сбежала.

В Москве Нателлу ждали суровые будни. По отцовскому приказу бабушка не давала ей ни копейки денег, постоянно следила за внучкой и докладывала родителям в Грецию о ее легкомысленном поведении. Ведь Нателка и в Москве своей гульбы не прекращала. Мама рыдала в трубку, а папа обещал скоро приехать и сурово наказать.

Наконец в веселой жизни нашей красавицы наступил знаменательный момент. Она окончила школу и сразу решила начать самостоятельную жизнь, чтобы больше не слышать родительских нравоучений. Вместе с приятельницей, такой же, как и она сама, постоянной посетительницей ночных дискотек, которую тоже доставали родители, они решили начать трудовой путь, устроившись медсестрами в лабораторию онкологического центра. Их привлекла реклама, обещавшая приличную зарплату, льготное поступление в медицинский институт, а главное — работу «сутки через трое». То есть, ссылаясь на напряженный трудовой график, можно было получить официальное разрешение не ночевать дома под присмотром бабушки.

— Сегодня утром у меня закончилось суточное дежурство в онкоцентре, и теперь три дня я совершенно свободна! — подвела черту под историей своей жизни Нателла и заявила напрямик: — Надеюсь, я не буду скучать в вашей компании.

Скучать эти трое суток я ей не дал, а через неделю раздался ее звонок:

— Алекс, кто такой Усольцев?

— Откуда я знаю?

— Он говорит, что заслуженный художник…

— А-а-а… Да-да. Слышал о нем что-то.

— Он богатый?

— Не знаю.

— Узнай, и поточнее. Мне это очень важно.

Через несколько дней Нателла заявляется ко мне:

— Ну? — Это у нее была такая манера начинать разговор. Без всяких «Здравствуй», «Как дела?» и тому подобных условностей.

— Что «ну»?

— Узнал про Усольцева?

— Узнал.

— Говори скорее, не мучай.

— А где нежный поцелуй? Где «милый, как я соскучилась»?

— Ой, блин! — скорчила гримасу Нател ка и принялась быстро раздеваться.

Пришлось рассказать ей все, что я узнал о народном, а не о заслуженном, как выяснилось, художнике, лауреате Государственной премии Ладомире Усольцеве.

— А главное ты узнал? — спросила Нателла.

— Что главное?

— Ну, деньги у него есть или нет?

— А какое это имеет значение?

— Очень большое. Он хочет на мне жениться.

— Судя по его творческой биографии, ему лет уже шестьдесят.

— Не шестьдесят, а шестьдесят три, а скоро будет шестьдесят четыре, если он, конечно доживет.

— Что значит «доживет»?

— А то, что он — пациент в нашем онкоцентре.

— Он что, умирает?

— Вроде того.

— Зачем ему жениться, если он долго не протянет?

— А об этом он не узнает.

— То есть как?

— А так. В нашей лаборатории делают тесты на мышах, прививают им культуру от пациентов и смотрят, в какой стадии заболевание. И мы, лаборанты, узнаем об этом первые. Усольцев вообще-то выглядит довольно бодро, его положили на обследование, но он обречен. Не жилец, в общем.

— И как же ты крутишь с ним роман?

— Да это не я кручу, а он со мной крутит. Я у него тоже вроде теста.

— Не понимаю.

— Что тут непонятного? Наша медицина ведь гуманная. Пациенту ни под каким видом не говорят о его настоящем диагнозе. И этот Усольцев, как человек неглупый, решил выяснить свой окончательный приговор через меня. Предложил мне руку и сердце. Ну, во-первых, я ему понравилась, а во-вторых, если я соглашусь, то значит у него, так он думает, есть шансы. Ведь не будет же такая юная девушка, как я, выходить замуж за смертника.

— А вдруг он узнает о своем состоянии?

— Не узнает.

— Почему?

— Потому что я подменила мышей.

— Что-что?

— Что слышал. Поменяла мышей с положительным тестом на других, с отрицательным.

— А откуда ты их взяла?

— От другого больного.

— Ты что, «приговорила» к смерти здорового человека?

— Ну и что?

— А что будет с этим пациентом, с его семьей, если они получат такое жуткое известие? Что будет с ним после химиотерапии?

— Да какое мне до него дело? Мне важно устроить свою жизнь. Ведь если Усольцев узнает, что ему осталось куковать всего три месяца, то наверняка впадет в депрессию и на мне не женится, а так я смогу выйти за него замуж и получить наследство. Поэтому ответь скорее, так есть у него деньги или нет?

— Ну, ты и чудовище, — произнес я. — Хорошо, что по своей глупости ты так откровенно рассказала, как относишься к мужчинам. Теперь буду знать.

— И что такого? Для чего же тогда вообще мужчины нужны? Ясно для чего. Чтобы обеспечить нам существование. А как они там живут или умирают, наплевать. Может, вы и строите какие-то иллюзии на свой счет, но наша женская правда такова. Что ты так на меня смотришь? Или я опять что-то не то сказала?

Игра

— «Мы, боконисты, веруем в то, что человечество разбито на группы, которые выполняют Божью волю, не ведая, что творят. Боконон называет такую группу КАРАСС, в мой личный КАРАСС меня привел мой так называемый КАНКАН, и этим КАНКАНОМ была моя книга, та ненаписанная книга, которую я хотел назвать „День, когда наступит конец света“». — Инга прервала чтение, сделала паузу и торжественно произнесла: — «Внимайте и радуйтесь! »

— «БОКО-МАРУ поможет! » — воскликнули все хором.

Эта веселая компания состояла из двух супружеских пар. Боб по прозвищу Мотылек был женат на латышке Инге, а англичанин Оливер — на русской Вике.

Все они были помешаны на романе Курта Воннегута «Колыбель для кошки». Этот затрепанный томик стал их библией.

Перед тем как отойти ко сну, они читали его, открывая на любой странице, и, хотя знали текст наизусть, внимали тайному смыслу этих случайных строк, как Священному Писанию.

Все они были дипломниками театрального института и жили в одном общежитии в двух семейных комнатах на разных этажах.

Вика, Инга и Мотылек оканчивали учебу на актерском факультете, а Оливер — на режиссерском.

Естественно, для дипломного спектакля была выбрана «Колыбель для кошки». Оливер, как постановщик, распределил главные роли между своими друзьями, а остальные достались их однокурсникам.

Суперкрасавицу Мону, «женщину первого дня Творения», играла Инга. По режиссерскому замыслу на дипломном спектакле она должна была играть обнаженной. Это был секрет, который четверка тайно готовила, чтобы привести кафедру режиссуры и актерского мастерства в состояние полного шока.

Ребята настолько сжились со своим будущим спектаклем, что не только фразы, но и манеру поведения в обыденной жизни они заимствовали из романа, так что было непонятно, где начиналась жизнь и где кончалась игра.

По вечерам все собирались вместе, то в одной, то в другой семейной комнате, обсуждали окончившуюся репетицию и спорили о тех или иных творческих решениях. Но последнее слово всегда было за Оливером. Не только потому что он являлся постановщиком спектакля. Он, приехавший в Москву из Лондона по студенческому обмену, олицетворял в глазах своих друзей западный мир со всеми его достоинствами и недостатками. Достоинств было много, а недостаток один — друзья считали англичанина слишком рациональным. Наша русская душа — тонкая и ранимая субстанция, а ваша — прагматичная, объясняли ему друзья, и Оливер соглашался.

Как-то вечером они придумали новую игру. Еще в институте на репетиции Оливер был недоволен тем, как Инга, играющая Мону, массирует своими ступнями пятки Мотылька, игравшего Иону, — именно этим способом выражали свои чувства друг к другу герои Воннегута. Разговор на эту тему продолжился за ужином в комнате общежития. Компания уселась на двух кроватях за импровизированным столом, составленным из двух табуреток. Ужин состоял из четырех бутербродов с колбасой и бутылки вина.

— Не понимаю! — воскликнула Инга. — Что тебя не устраивает?

— Твои ноги должны быть нежными и легкими. Они должны извиваться вокруг его тела, как щупальца медузы…

— Все равно не понимаю, — покачала головой Инга и сказала с вызовом: — Режиссер, если не можешь объяснить, то хотя бы покажи!

— Хорошо, — сказал Оливер и вышел из комнаты.

Через пять минут он вернулся с тазом, наполненным водой. Закатал джинсы и принялся мыть ноги под насмешливые реплики сокурсников:

— Вот оно, истинное лицо этих английских чистюль! Не может до девушки дотронуться, не помывшись! Русскому человеку такое бы в голову не пришло. Он живет страстями.

Но Оливер уже привык к подобным шуточкам и пропускал их мимо ушей. Вытерев насухо свои ступни, он начал нежно и ловко ласкать пятки Инги:

— Теперь поняла?

— Нет, еще не совсем. Продолжай, Оливер, ты так хорошо это делаешь.

— Хорошо, но однообразно, — неожиданно вставила жена Оливера Вика. — Он и в постели такой же отмороженный! А ведь если включить фантазию, то могут быть такие варианты…

— Покажи! — подзадорил ее Оливер.

Вика не заставила себя ждать. Быстро сполоснула ноги и принялась показывать ласки пятками не только на ногах, но даже на шее и затылке Мотылька — мужа Инги.

Мотылек, смеясь, застонал от наслаждения.

— Кажется, я поняла! — воскликнула Инга.

Тоже сполоснув ноги в тазике, она стала демонстрировать свои знания на шее и лице Оливера, который расплылся в улыбке и даже в знак поощрения артистки поцеловал ее в пятку.

Из этого случайного эпизода возник целый ритуал. Оказалось, что массаж ступнями и пятками замечательное развлечение, и теперь они все вместе практиковали его по вечерам параллельно с чтением цитат из «Колыбели для кошки»:

— «Будь, я помоложе, я написал бы историю человеческой глупости, взобрался бы на гору Маккайб и лег бы на спину, подложив под голову эту рукопись. И взял бы с земли сине-белую отраву, превращающую людей в статуи. И стал бы статуей, и лежал бы на спине, жутко скаля зубы и показывая длинный нос — САМИ ЗНАЕТЕ КОМУ!»

— «Внимайте и радуйтесь!»

— «БОКО-МАРУ поможет!»

В общем, все это были обычные приколы веселой актерской компании. Но вот что в этой истории совершенно непонятно: как Оливер, муж Вики, и Инга, жена Мотылька, стали любовниками? Когда они успели? Ведь практически круглые сутки все они находились друг у друга на глазах. Но факт остается фактом.

Однажды после репетиции Инга сказала Мотыльку:

— Боб, я сегодня не приду домой. Я теперь живу с Оливером. Мы сняли квартиру. Не обижайся. Это жизнь.

И ушла.

Мотылек был так потрясен, что у него подкосились ноги, и он не смог побежать за Ингой, чтобы выяснить отношения.

Примерно то же самое Оливер сообщил Вике и тоже не пришел ночевать в общежитие.

Вика пришла вечером к Бобу, они молча выкурили полторы пачки сигарет. Потом она отправилась спать к себе в комнату.

Положение усугублялось тем, что до выпуска дипломного спектакля оставалось чуть больше двух недель. Репетиции нельзя было прерывать.

На сцене учебного театра исполнители главных ролей в «Кошке» Инга и Мотылек разыгрывали любовные сцены в соответствии с текстом Воннегута, и можно было только себе представить, какие чувства кипели в их душах на самом деле.

Больше всех переживала Вика: ее прелестное лицо стало земляным, а под глазами легли черные круги.

Только Оливер, как самый цивилизованный участник этого странного квартета, умел скрывать свои эмоции и совершенно бесстрастно разъяснял актерские задачи и Бобу, и Вике, и Инге.

За несколько дней до экзамена, когда Оливер собирался в институт, Инга, подкрашивая себе глаза в ванной комнате, вдруг спросила:

— Оливер, а когда мы поедем в Лондон?

— Я собираюсь сразу после экзаменов.

— А я?

— Не знаю. На меня в Англии сейчас навалится много проблем. Отец тяжело заболел. Мама сходит с ума. Я вообще не имею представления, как у меня там все сложится. Я решил вернуться через полгода и все с тобой обсудить.

— Я тогда тоже могу кое-что с тобой обсудить. Понимаешь, милый, мне кажется, мы совершили ошибку, и чем скорее мы ее исправим, тем лучше будет нам всем.

— Ты о чем? — спросил Оливер.

— О том, что я возвращаюсь к Мотыльку. Ты уж меня извини. Это жизнь.

— Подожди… Ты о чем?.. Давай это обсудим по дороге в институт…

— Нечего обсуждать, — холодно сказала Инга, — я уже все решила. Ты езжай один. Начинай репетицию, а я соберу свои вещи и подкачу в театр к началу второго действия.

Оливер, шатаясь, вышел во двор, сел в свой старенький, купленный по случаю «жигуленок» и помчался по направлению к учебному театру. Руки его тряслись, пелена мутными волнами накрывала глаза.

На набережной «жигуленок» потерял управление и врезался в опору метромоста.

Его доставили в «Склиф». На второй день он пришел в себя, а когда ему сообщили, что пришла его жена, он приподнялся на подушке и сказал вдруг:

— Да, да… Пусть Инга заходит…

Вошла Вика.

Оливер отвернулся к стене и умер.

Вечером того же дня Инга вернулась в комнату Мотылька с вещами.

— Это была ошибка, — сказала она. — «БОКО-МАРУ поможет?»

Марина-чума

Никто не знал, почему у такой очаровательной девушки, как Марина, было такое жуткое прозвище — Чума.

Долгое время это оставалось тайной и для двух моих приятелей, Игорька и Ленчика, которые пригласили Марину с ее подругой Леной совместно провести уик-энд. На самом деле в облике Марины не наблюдалось ничего ужасного или болезненного. Была она девушкой видной, зеленоглазой, с замечательными длинными вьющимися волосами и точеной фигурой — настоящий тип русской красоты. В этой категории ее впору было показывать на какой-нибудь всемирной выставке. Хотя девушкой ее можно было назвать только условно. Марина была замужем. Но этот недостаток как-то не замечался. Чуму не особенно связывали семейные узы — она любила выпить и погулять. Этому способствовала профессия ее мужа, солиста популярного музыкального ансамбля, вечно находившегося на гастролях.

И вот в субботу к двенадцати часам дня, как и было договорено, вся компания собралась дома у Игоря.

Пока девчонки готовили закуски, молодые люди вышли на балкон. Обсудили под пиво экономические и политические проблемы и даже успели обругать последними словами наше родное правительство.

Потом перешли к столу. Выпили за прекрасных дам, закусили, запустили музыку. Девчонок потянуло на эротические танцы. Под одобрительные возгласы мужской части компании они принялись изображать двух лесбиянок, хотя по жизни таких пристрастий за ними не замечалось. Войдя в раж, красотки принялись обниматься и стаскивать друг с друга одежду. А какая одежда летом? Легкие платья, лифчики да трусики. Все это полетело в угол, и к столу девчонки вернулись уже голышом.

Игорь и Ленчик устроили им овацию, пошлепали по попкам, потрепали по щечкам и удалились на балкон готовить шашлыки, потому что сексуальная часть программы планировалась на вечер. Куда было спешить? Впереди практически два дня и две ночи. Когда через полчаса наши джентльмены с дымящимися на шампурах шашлыками вернулись к уставленному бутылками столу, то обнаружили за ним только спящую Лену. Второй девушки в кухне не было.

— Лена, просыпайся! Марина, иди к столу! Шашлык готов! — позвали они.

Манящий запах жареного мяса заполнил однокомнатную квартиру.

Лена продрала глазки, быстренько сменила приборы, поставила чистые тарелки и уселась за стол. А Марины все не было.

— Иди позови подружку, — сердились Игорь с Ленчиком.

Поскольку на крик Марина не откликалась, Лена решила, что подруга тоже задремала, и пошла ее растормошить, но в комнате Марины не было. В прихожей тоже. Ванная, совмещенная с туалетом, оказалась пустой. Лена вернулась ни с чем. Тогда все вместе поискали Марину под кроватью, в шкафу, выглянули на лестничную площадку. Потом решили, что Чума где-то спряталась, чтобы их разыграть. А раз так, то нечего из-за ее причуд есть остывшую вырезку. Компания вернулась за стол и приступила к жареной баранине под водочку. Основной темой разговоров было, конечно, обсуждение, куда же делась эта придурошная красотка. Зла они на нее не держали и поэтому даже оставили ей пару шампуров с мясом, а вдруг красавица неожиданно выглянет из-за какой-нибудь занавески. Но Чума не появилась.

После обеда вся честная компания снова принялась за поиски. Еще раз осмотрели балкон и комнату. Заглянули в одежные и кухонные шкафы, даже вскрыли в ванной перегородку, которая закрывала трубы, позвали Марину возле лифта. Тогда кто-то высказал предположение, что, пока ребята были на балконе, а Лена дремала, Марина спьяну решила, что она на природе, и отправилась загорать. Это можно было сделать на крыше дома, куда вела с лестничной площадки металлическая лестница. Игорь с проклятиями полез на крышу, потом туда поднялся Ленчик. Осмотрели все. Крыша была пуста. Они спустились на первый этаж дома разными путями — Игорек в лифте, а Ленчик по лестнице, чтобы поймать Чуму, если она решила поиграть в кошки-мышки. Напрасно. Марина будто растворилась.

Ну куда, скажите, средь белого дня могла исчезнуть из квартиры в самом центре Москвы абсолютно голая девушка?

Веселого в этом было мало. Ребята решили продолжить поиски. Лену оставили в квартире на случай, если Марина все-таки явится, а Игорь с Ленчиком обошли все лестничные площадки, осмотрели мусоропроводы, позвонили соседям, проверили подъезд, поискали в палисаднике. Покричали.

Вернулись в квартиру ни с чем.

— А может, ну ее к черту, — заявила Лена. — Скажу вам как лучшая подруга Марины, от нее и не такого можно ожидать. За это ее Чумой и прозвали. Как выпьет, так теряет ориентацию во времени и пространстве.

— Подожди, — говорят ребята, — но она же была в своем уме, танцевала тут, даже, помнится, шутила.

— Шутить она может, — заявила Лена. — Вот у меня где сидят ее шутки. Танцевать тоже может, а вот соображать — с этим у нее туго.

Чтобы как-то снять напряжение, решили выпить. Предложение с энтузиазмом было поддержано, и несколько рюмок водки придали новый импульс поискам обнаженной красавицы. Но результат остался прежним.

Между тем наступил вечер, а потом и ночь.

Прежде чем лечь спать, Лена для успокоения совести несколько раз прокричала с балкона кухни:

— Марина! Марина! Ты где, дура этакая?

Потом уже ребята надрывали себе глотки. Наконец решили, что утро вечера мудренее.

Лена и Ленчик устроились в комнате, а Игорь расположился на диване в кухне, где до сих пор валялись в углу Маринино платье, ее туфли и трусики.

На следующее утро первый вопрос друзей к Игорю был:

— Не приходила?

— Нет.

За завтраком возникла дискуссия: звонить или нет в милицию? Тогда придется рассказывать все подробности, а девушка была замужем. Лишняя огласка в данном случае ни к чему. Тогда Лена предложила на время забыть о подруге.

— Сама явится! Она и не такие номера откалывает. И все с нее как с гуся вода.

Выудить более подробную информацию по поводу Марининых номеров у Лены не удалось. Она заявила, что это относится к области женских секретов, для мужчин не предназначенных.

Не знаю, как у Ленчика, а у Игоря в то утро настроение оказалось полностью испорченным. Он почему-то представлял себе самые жуткие картины. Под каждым кустом во дворе, где они искали Марину, он ожидал увидеть труп и представлял себе последующие за этим разборки с мужем, допросы в милиции и вызовы в прокуратуру. Но все-таки по его настоянию были осмотрены подвал дома, соседние подъезды и ближайшие палисадники. Так прошло воскресенье.

Вечером все напились.

Утром Игорь проснулся раньше всех, часов в шесть утра. Ситуация представлялась ему безвыходной. Наступил понедельник. Его ждала работа, а Маринины трусики, переложенные им с пола на стул, по-прежнему ожидали хозяйку. Игорь нащупал рукой пачку сигарет, закурил и вышел на балкон. Над Москвой вставало солнце. Прохожих еще не было, только первый трамвай прозвенел под окнами, появившись из-за поворота. И вдруг сигарета выпала из рук Игоря. Он замер, всматриваясь в подъезд дома на противоположной стороне улицы. Оттуда появилась абсолютно голая Марина. Игорь подумал, что у него галлюцинации. Нет. Это была она со своей потрясающей фигурой и развевающимися волосами. Повелительным жестом она остановила приближающийся трамвай. Игорь видел, как вылезли из орбит глаза вагоновожатого. Голая Чума пересекла улицу и вошла в подъезд его дома.

Игорь распахнул дверь квартиры, выскочил на лестничную площадку. Его сердце замерло в ожидании поднимающегося лифта. Через минуту из него с загадочной улыбкой на лице появилась Марина. Она деловито заглянула в кухню, забрала свои вещи и заперлась в ванной.

Игорь ворвался в комнату к Ленчику с криком:

— Маринка вернулась!

— А я что говорила, — ничуть не удивляясь этому сообщению, заявила Лена.

Когда Марина вышла из ванной, вся компания набросилась на нее с вопросами, но Чума ничего не могла ответить. Судя по всему, она еще находилась в состоянии сильного алкогольного опьянения и в ответ только хлопала своими зелеными глазами и тупо улыбалась, пропуская мимо ушей возмущенные крики друзей.

В какой-то момент она неожиданно подняла вверх указательный палец. Коллектив смолк, ожидая услышать какие-то пояснения. В наступившей тишине Чума налила себе рюмку водки, залпом выпила ее и, быстро пробежав в комнату, юркнула в постель, где и заснула мертвым сном.

Вскоре Лена и Ленчик, одарив хозяина квартиры букетом шуточек, умчались на работу. А Игорь не знал, что ему теперь делать. Оставлять Марину в квартире одну было нельзя — ведь неизвестно, что она еще выкинет. Он позвонил на службу, что-то наврал и, помаявшись немного, решил прилечь отдохнуть, но на всякий случай рядом с Мариной.

Когда он проснулся, Чумы рядом не было. Игорь решил, что она опять исчезла. Но нет. Приняв душ и находясь в чудесном настроении, Марина мурлыкала песенку, наводя марафет перед зеркалом.

— Привет, милый, — сказала она как ни в чем не бывало.

Это привело Игоря в ярость.

— Где ты была?

— В каком смысле? — удивилась Чума.

— Я спрашиваю, где ты была?

— Как где? Там же, где и ты. Здесь.

— Тебя здесь не было.

— То есть как?

— А вот так! Мы тебя искали два дня!

— А как же я здесь оказалась?

— Ты сюда явилась только сегодня утром!

— Откуда?

— Я тебя об этом спрашиваю!

Марина виновато улыбнулась:

— Честно сказать?

— Честно.

— Не помню.

— Ты что, больная? — возмутился Игорь. — Как мы здесь в субботу собрались, помнишь?

— Помню.

— Как вы стриптиз танцевали, помнишь?

— Помню, — подтвердила Чума, подкрашивая губы.

— А дальше?

— А дальше ничего не помню.

— Ну, хоть какие-нибудь детали…

Марина глубоко задумалась, а потом спросила:

— А в чем, собственно, дело?

— А в том, что ты ушла отсюда совершенно голая и провела две ночи вон в том доме через дорогу.

У Марины от возмущения выпала из рук пудреница.

— Знаешь что, милый! Я считала тебя нормальным мужиком. А тебе надо лечиться!

— Это тебе надо лечиться! — зашелся Игорь.

— Ах, так? — возмутилась Чума. — Больше ты меня никогда не увидишь. Забудь мой телефон. А если хоть раз позвонишь, то мой муж так тебя отделает, что тебе мало не покажется.

Она схватила свою сумочку и, хлопнув дверью, выбежала из квартиры.

Игорь остался в одиночестве. У него было время осмыслить произошедшее.

«Это же надо, — грустно размышлял он, — будучи абсолютно голой, исчезнуть, раствориться в этом безумном городе, двое суток где-то пропадать, явиться без единого синяка, без единой царапины, ничего не помнить и обвинить во всем человека, который искал ее два дня и две ночи. Как же эти женщины умеют устраиваться в жизни! И вообще, как они ухитряются всегда найти выход из самого безвыходного положения?»

– Именно этого мне и не хватало! — воскликнул Пьер. — Это же целая готовая глава про русских женщин и нечистую силу.

– Я тебе могу еще кое-что на эту тему рассказать.

– Подожди. К женщинам мы вернемся. А я бы хотел сейчас прояснить для себя различия между «старыми» русскими и «новыми».

–  Разница проста,  – ответил я.  – «Новые русские» – это те, кого вы во Франции называете нуворишами. Порождение дикого русского капитализма. Таких типов невозможно было представить себе при коммунистах. А чтобы ты лучше понял разницу между «старыми» и «новыми», я тебе вот что расскажу…

Наследство

В Питере я работал на документальном фильме «Мосты». Он был посвящен людям, которые когда-то потеряли друг друга, которые ищут родственников и знакомых. Съемочная группа связалась с Управлением внутренних дел, попросила познакомить нас с гражданами, обратившимися в милицию за помощью в розыске. Направляясь туда, режиссер взял меня с собой, чтобы я фотографировал анкеты. Мы приехали в знаменитое на весь город здание на Литейном 4, которое местные жители именовали не иначе как Большим домом. В этом шедевре советского конструктивизма размещались две организации — Управление внутренних дел и Управление КГБ. Поэтому дом № 4 на Литейном проспекте пользовался у горожан дурной славой. Ходил даже такой анекдот. «Почему этот дом назвали Большим?» — «Потому что с него Колыму видать».

Короче, пришли мы в отдел МВД, занимавшийся поиском пропавших людей. Молоденькая девушка-лейтенант показала нам, как пользоваться картотекой. Там люди, которые потеряли друг друга во время войны, тут — без вести пропавшие, здесь — нынешние, неизвестно, куда канувшие. После чего предоставила нам стол для работы, а сама уселась за соседний и занялась служебными делами.

Мы принялись за изучение анкет. В этот момент раздался стук в дверь, и в комнату вошел человек лет пятидесяти. Лысоватый, невзрачный, он был одет в потертый костюмчик и выцветшую рубашку. Пришедший сильно волновался, как, наверное, волновался каждый, кого вызвали в Большой дом.

Сотрудница предложила ему сесть, повертела в руках его повестку, почему-то вздохнула и спросила:

— Вы — Благонравов Николай Петрович?

— Да, — ответил гражданин.

— Ваш паспорт, пожалуйста.

Она сверила данные, вернула документ и, покопавшись в ящиках стола, достала какое-то дело:

— Николай Петрович, скажите, отца вашего звали Петр Иванович Благонравов?

— Точно так, — подтвердил посетитель.

— А мать вашу звали Евгения Кузьминична Благонравова?

— Абсолютно точно.

— А вот сестру свою, Марию Петровну, вы не помните?

Посетитель почему-то поморщился. И через силу ответил:

— Нет.

— Но вы знаете, что у вас была старшая сестра?

— Дело в том, — замялся Благонравов, — что она пропала, когда я был совсем маленьким.

По всему было видно, что эта тема ему неприятна и он поскорее хочет ее закрыть. Но милиционерша не собиралась ничего закрывать. Она вцепилась в него мертвой хваткой:

— При каких обстоятельствах ваша сестра пропала?

Благонравов тихо заверещал, что не знает. Что давно забыл об ее существовании, и если бы ему сейчас о ней не сказали, то он бы никогда не вспомнил о родственных с ней связях.

— А вы не поддерживали с ней потом каких-нибудь отношений?

— Никогда.

Благонравов так быстро выдохнул это слово, что стало понятно — он чего-то недоговаривает.

Мы с режиссером переглянулись. Продолжая для вида разглядывать картотеку, мы напряженно ловили каждое слово из их диалога.

— Какие отношения могут быть с человеком, если я его в глаза не видел? — продолжал бухтеть Благонравов. — Что у меня может быть с ней общего? Я ее давно забыл, и вспоминать не собираюсь…

Тогда сотрудница сделала паузу и торжественным голосом сказала:

— Уважаемый Николай Петрович, у меня есть для вас важное сообщение. Дело в том, что ваша сестра Мария Петровна Благонравова объявилась.

— Передайте, что я не хочу ее видеть.

— Сделать это невозможно.

Благонравов втянул голову в плечи.

— Вы не спрашиваете почему?

— Меня это не интересует.

— И все же… Я должна вам сообщить, что сестра ваша, Мария Петровна, умерла.

Из уст Благонравова вырвался вздох облегчения. Он даже чуть было не улыбнулся. Но, почувствовав, что это будет совсем неуместно, взял себя в руки и спросил невпопад:

— Я не понял, она мертвая нашлась?

— Не совсем.

— В каком смысле?

— Послушайте, Николай Петрович, перестаньте меня путать, — почему-то возмутилась милиционерша.

— Это надолго? — спросил в ответ с тоской Благонравов и посмотрел на часы.

— Что надолго? — не врубилась она.

— Ну, эта беседа наша…

— Как пойдет разговор. — Милиционерша сделала паузу, разглядывая Благонравова в упор. Потом принялась ему растолковывать: — Ваша сестра умерла. По этому поводу мы вас и разыскиваем.

— Зачем?

— Вас что, смерть близкого человека совсем не интересует?

— Совсем.

— Ну и ну… — растерялась милиционерша.

— Да, я такой! — с вызовом произнес Благонравов.

— А где она скончалась, где жила — вас это тоже не интересует?

— Абсолютно.

— А если я вам скажу, что она жила и скончалась в Канаде?

— Слышать про это не хочу! Нет у меня никакой сестры! И не было! — взвизгнул Благонравов.

— Была!

— Не было!

Мы с режиссером еще раз переглянулись. Ну и тип этот Благонравов!

А он вошел в раж:

— Это все, что вы хотели мне сказать?

— Нет, не все.

— Что же еще?

— А то, что она оставила вам наследство.

Тут Благонравов вздрогнул и прошептал: «Только этого не хватало…», потом произнес железным голосом:

— Не надо мне никакого наследства и никакой сестры!

— И вас не интересует, сколько вам досталось?

— Не интересует.

— А я все-таки вам это скажу. Шестьсот пятьдесят тысяч долларов.

Очевидно, милиционерша рассчитывала на эффект, который произведет на него сумма. По нынешним ценам это потянуло бы на несколько миллионов зеленых.

Но Благонравов стоял как кремень:

— Я не имею к этому наследству никакого отношения.

Милиционерша пошла по второму кругу:

— Вы — Благонравов Николай Петрович?

— Да, я.

— У вас была сестра Благонравова Мария Петровна. И не нужно этого отрицать. Мы проверили все документы. Точно была.

— Предположим, была. Какое я имею отношение к сестре, которую не видел сорок лет?

Милиционерша сменила тон и стала ему объяснять, как ребенку:

— Отношение имеете самое прямое. Дело в том, что ваша сестра, урожденная Благонравова Мария Петровна, пропавшая в малолетнем возрасте в годы войны, в силу обстоятельств, которые мы сейчас не будем ворошить, оказалась в Канаде, где вышла замуж за богатого человека, который умер, оставив ей свое состояние. А теперь умерла и она. Советской Инюрколлегии стало известно, что после смерти вашей сестры наследство будет разделено между родственниками. Наследниками первой очереди являются ее дети, ваши племянники Джордж и Лаура, которые в настоящий момент проживают в Канаде. Но вы тоже имеете право на определенную часть, хотя и являетесь наследником второй очереди. Сотрудники Инюрколлегии оценили стоимость наследства и пришли к выводу, что вам положено около шестисот пятидесяти тысяч. Так что я вас об этом извещаю и поздравляю.

В кабинете повисла гробовая тишина.

— Что же вы молчите? — спросила милиционерша.

— А чему мне радоваться? — уныло спросил Благонравов.

Милиционерша вздохнула и грустно произнесла:

— Если бы на меня свалилось такое счастье, я бы радовалась.

— Странные у вас радости, товарищ младший лейтенант, — сказал Благонравов, — а вот меня это совсем не радует, потому что я к этим деньгам не имею никакого отношения.

Милиционерша опять принялась объяснять ему, как первокласснику:

— Действительно, до нашей встречи вы не имели к ним никакого отношения, потому что ничего не знали о судьбе сестры. Но сейчас я вас официально извещаю — вы являетесь наследником части ее состояния и можете ее получить.

Но Благонравов стоял на своем.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Никакого наследства у меня нет.

Милиционерша пошла на очередной круг:

— Как же нет? Вы — Благонравов Николай Петрович?

— Возможно.

— Отца вашего звали Благонравов Петр Иванович?

— Так точно.

— Мать вашу звали Евгения Кузьминична?

— Так точно.

— А сестру, с которой вы расстались, когда вам было три года, звали Мария Петровна?

— Так точно.

— Так вот, сообщаю: она умерла и оставила вам наследство. Вы этого не понимаете? Или я так плохо объясняю?

После паузы Благонравов произнес:

— Это вы не понимаете. Я начальник лаборатории научно-исследовательского института при оборонном предприятии. Я всю жизнь отдал производству. И заявляю, что никаких родственников за границей у меня нет, не было и быть не может.

— Правильно, не было раньше, — не сдавалась милиционерша, — поскольку вы не знали об их существовании. Но теперь судьба Марии Петровны, вашей сестры, прояснилась. Она скончалась и оставила вам наследство, и вы можете им правильно распорядиться.

Последнюю фразу милиционерша произнесла со значением. Но Благонравов этого не уловил.

— Я всю жизнь писал в анкетах, что у меня нет родственников за границей, и значит, их нет.

Милиционерша тяжело вздохнула:

— Мы вас прекрасно понимаем. Но советуем истребовать свою долю наследства. У вас не будет проблем.

— Вы в каком ведомстве работаете? — неожиданно спросил Благонравов.

— В МВД. И разговариваю с вами по поручению своего начальства. А какое это имеет отношение к делу?

— Самое прямое. Вы за другие ведомства отвечаете? А ваше начальство отвечает?

Этот вопрос не поставил ее в тупик.

— Я знаю совершенно точно, — сказала она, — что наше государство заинтересовано в том, чтобы вы получили это наследство. Вам даже не придется никуда выезжать. Все формальности решит Инюрколлегия, валюта будет переведена государству, а вы получите сертификаты и до конца жизни сможете покупать товары в магазине «Березка».

— Я не буду этого делать.

— Почему?

— Потому что родственников за границей у меня нет.

Прислушиваясь к этому разговору, мы давно забыли про картотеку, ради которой сюда пришли. На протяжении двух с лишним часов, пока милиционерша уламывала этого придурка взять деньги, мой мозг просто перегрелся, пытаясь отыскать в закоулках памяти хоть какого-нибудь знакомого или родственника по фамилии Благонравов. А этого Благонравова мне хотелось вывести в коридор и огреть поленом по его дурной башке. Такой же мучительный умственный процесс читался и на лице моего режиссера. Он наклонился к моему уху и охарактеризовал Благонравова такими трехэтажными эпитетами, что я стесняюсь их сейчас привести.

Однако милиционерше так и не удалось переубедить Благонравова. Она со вздохом подписала ему пропуск и отпустила. Едва за ним закрылась дверь, у режиссера вырвалось прямо из сердца:

— Какой идиот!

Милиционерша согласно кивнула:

— Вот с кем приходится работать…

— И часто вам такие попадаются?

— Случается.

— И что дальше? Я имею в виду Благонравова… — спросил режиссер.

— Государству нужна валюта. Поэтому будем действовать через партийные органы, через семью, Может, и убедим. Ведь по закону это его деньги.

– И чем же закончилась эта история? — спросил Пьер.

– Не могу сказать. Мы в Большом доме больше не были. Но знаю точно, в отличие от советских времен, в современной России вряд ли кто-то отказался бы от десятой и даже от сотой части таких денег. Наоборот. Я хорошо себе представляю сценку в ментовке или Инюрколлегии, где нынешний Благонравов предлагает нынешней полицейской даме «откат за труды» по срочному оформлению наследства. А чтобы тебя немного развлечь, расскажу анекдот того времени на тему семейных денег.

Вызывают богатого еврея менты и говорят: «Абрам Исаакович, мы все знаем про ваши артели, про ваши подпольные цеха и про ваши скрытые доходы, но готовы решить вопрос по-хорошему. Мы не заводим на вас дело, а вы добровольно передаете все ваши деньги государству». — «А на что они пойдут?» — спрашивает Абрам Исаакович. «На строительство коммунизма!» — «Я должен подумать, посоветоваться с женой…» — отвечает еврей. «Разумеется, посоветуйтесь, это дело семейное ». На другой день он приходит в «контору». «Ну, как, посоветовались с женой?» — спрашивают его. «Посоветовался ». — «Так отдаете деньги на строительство коммунизма?» — «Нет». — «Почему?» — «Жена просила вам передать: если нет денег, не фиг строиться…»

Но это дела минувших дней. А теперь поговорим про современных российских мужчин. Начнем с «новых русских». Без них, Пьер, тебе в твоей книге никак не обойтись. Жутко колоритные ребята. А про их любовные страсти – отдельная песня.

Опущение грехов

Два соседних московских района держали под контролем две конкурирующие банды. Одну возглавлял Толян — бывший боксер-тяжеловес с мясистым лицом, приплюснутым носом, заплывшими жиром глазками, бритым затылком и стальными бицепсами. В любое время года и в любую погоду он носил неизменный тренировочный костюм и кроссовки. А другой группировкой рулил Колян — полная его противоположность. Он «косил под умного», ходил в черном костюме и белой рубашке. Волосы у него были гладко зализаны за уши, а затылок украшал хвостик. Он курил сигары, следил за фигурой и имел черный пояс по карате. Правда в одном Толян и Колян были очень похожи. И тот и другой были предельно амбициозны и не привыкли никому ни в чем уступать. Поэтому на сопредельных территориях их районов частенько возникали пограничные конфликты, лилась кровь, хрустели кости. Каждый из наших героев демонстрировал сопернику свою крутизну.

А жизнь шла своим чередом. И бандиты тоже люди. Качок Толян пришел однажды в местный Дворец культуры, чтобы забрать свою долю от ресторана и клуба, а там событие — конкурс красоты. Толян заглянул в зал, где проводилось это мероприятие, и остался там надолго. Он запал на одну из красавиц, фигуристую и обворожительную Лару. Представился он ей за кулисами и спросил, чего она сейчас больше всего хочет. «Только победы!» — воскликнула конкурсантка. Толян помог жюри конкурса принять правильное решение и по окончании шоу уехал с Ларой отмечать ее победу.

Так началась их любовь. Толян выражал свои чувства правильно, по-пацански. Дарил подруге цацки, водил ее в рестораны, устроил в «Школу телевидения Останкино» на отделение телеведущих. Словом, баловал девочку. Поэтому сообщение об ее измене было для него громом среди ясного неба. Оказалось, что легкомысленная красавица завела себе еще одного любовника и прокатилась с ним на шопинг в Милан. Но даже не сам факт измены так взбесил Толяна, а то, кто стал ее новым избранником. Это был его вечный соперник — плейбоистый Колян. Он соблазнил прекрасную Лару не только потому, что она ему понравилась, но и чтобы «уесть» конкурента.

Перенести такой вызов Толян не мог. Первым его порывом было желание «замочить гада». Сделать это для Толяна было что раз плюнуть. В его бригаде собрались надежные ребята, спортсмены, в том числе бывшие стрелки-биатлонисты, чемпионы мира и Европы. Но когда подготовка операции была почти закончена, ему в голову пришел более изощренный план мести. Бойцы Толяна выследили Коляна, направлявшегося как раз к Ларе, и, обманув его охрану, увезли красавчика на съемную хату и там «опустили». Естественно, эту историю быстро разнесли по всей Москве, чтобы окончательно размазать Коляна по стенке. Ведь даже в случае, если тот загремит «на кичу», его место точно будет у параши.

Толян торжествовал победу. Он подкатил к Лариске и популярно объяснил, что бывший ее ухажер теперь «полный пидор», что, по его мнению, должно было вызвать у нее чувство брезгливости к Коляну. Ну, какая уважающая себя девушка будет встречаться с опущенным! Расчет оказался верным. Выдавив из себя пару слезинок, Лара упала на грудь Толяна и принялась просить прощение за минутную слабость. Качок погладил своими лапами ее выдающиеся формы и все простил. Сердцу бандита было не чуждо сострадание.

Но недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Опущенный Колян затаил неистовую злобу. Железной рукой он собрал свои дрогнувшие ряды и осуществил страшную месть. При выходе из клуба охрана Толяна была хитроумно отвлечена, тут же качка скрутили, заклеили ему рот скотчем и бросили в багажник машины — не помогли бандиту ни его недюжинная физическая сила, ни огромные кулаки. Ужасные мысли посещали Толяна по дороге. Но то, что сделали с ним во имя восстановления справедливости, было страшней самых кошмарных фантазий. Колян отомстил сопернику изощренно и артистично — видать, недаром целыми днями смотрел боевики из жизни мафии. Толяна привезли в заброшенную деревню, затащили в какой-то старый коровник. Там его ждал Колян. Толян понял, что шансов у него нет.

— Жаль, что я не пришил тебя, гнида! — заявил он. — Что лыбишься? Давай мочи меня по-быстрому!

Колян в ответ только улыбнулся:

— Ну, куда же спешить, всему свое время.

Он кивнул своим ребятам. Восемь стальных рук подхватили качка, закрутили ему руки назад и привязали его проволокой к столбу так, чтобы он сохранял вертикальное положение. После чего с ухмылочками спустили с него штаны и заклеили рот. Ухмыльнувшись, Колян подошел к Толяну с бутылкой молока в руках и, напевая колыбельную, принялся обливать его член молоком.

Привязанный к столбу Толян стоял, выпучив глаза, и не понимал, к чему все эти странные действия. И тут под гогот подручных Коляна к качку подогнали трех голодных телят. Почуяв запах молока, они сразу же потянулись к паху Коляна, нашли его отросток и начали наперебой сосать. Довольно скоро Толян забился в страстных судорогах, но телят это только раззадорило. Отталкивая друг друга, они вцепились губами в самую заветную часть Толянова тела, от которой так сладко несло молоком.

— Ну ладно, не буду мешать вашему любовному свиданию, — удовлетворенно произнес Колян и покинул коровник, наказав одному из своих орлов периодически поливать молоком нужное место, чтобы телята ничего не перепутали.

Как потом установили судмедэксперты, Толян умер на третьи сутки в страстных муках. А до того он сошел с ума. Вот такая веселая история.

– Это не выдумка? — спросил притихший Пьер.

– Мне ее рассказал один криминальный авторитет, смотрящий по Москве. Он, кстати, участвовал в дальнейших разборках между кланами и посчитал, что Колян с Толяном поступил «по понятиям».

Пьер долго не мог прийти в себя и бормотал:

– Ужасно, ужасно…

А ведь я рассчитывал совсем на другую реакцию. Хотел его повеселить. Нет, не понимают эти чувствительные французы нашего народного юмора.

–  Я тоже наслышан о нравах «новых русских », – помолчав, сказал Пьер.  – Мне одна знакомая в Москве тоже рассказала жуткую историю…

Страх

— А ты знаешь, что такое страх? — спросила она у меня.

Слышать такой вопрос от молодой женщины в самом расцвете лет было странно. Я знал ее веселой, озорной девушкой, правда, не видел пару лет. И она рассказала мне, что произошло с ней за это время.

— Я познакомилась с Феликсом на благотворительном балу. Подруга заболела и отдала мне свой билет. Он оказался счастливым. Конечно, благотворительностью на этой ярмарке тщеславия и не пахло. Но шампанское лилось рекой. Публика потянулась избранная, и программа была обычная — мужчины как бы невзначай хвастались друг перед другом новыми заводами или рудниками. Дамы не отставали от них, демонстрируя новые бриллианты.

— Интересно, какая сейчас погода в Сен-Тропе? Не вас ли я там видел в августе? — спросил меня холеный, загорелый мужчина с седыми волосами.

— В августе я загорала в Подмосковье. У нас разные места обитания, — отшила его я.

Но он пошел напролом, стал рассказывать анекдоты. Например, был такой.

Одна подруга рассказывает другой последние новости:

«Ой, вчера познакомилась с таким мужиком! Что ты! Он пригласил меня в ресторан».

«А потом?» — интересуется подруга.

«Потом мы поехали в казино».

«А потом?»

«К нему на квартиру. Такая шикарная».

«А потом?»

«Потом он принял ванну. Выходит в шелковом халате, виски седые…»

«А потом?» — не унимается подруга.

«А потом он показал мне свой пенис».

«А что такое пенис?»

«Ну, это вроде члена, только не стоит».

Это у него была такая манера знакомиться. Он должен был ошеломить собеседника.

— Это автобиографическая история? — как можно участливее спросила я.

Феликс так и замер с открытым ртом. А я пошла со своим бокалом к другому столу. Через какое-то время он опять подходит ко мне:

— Девушка, приношу вам извинения, я не хотел вас обидеть.

— А с чего вы взяли, что меня обидели? По-моему, обиделся кто-то другой, — сказала я с усмешкой.

Так мы познакомились. Он занимался редкоземельными металлами и очень преуспел в своем деле. У него были вилла в Майами, квартира в Монако, это не считая московских апартаментов и дачи в Жуковке. Раньше он работал в ФСБ. Ловил тех, кто незаконно экспортировал наше стратегическое сырье. Да так изучил все эти хитрые схемы, что в лихие девяностые бросил службу и под прикрытием своих дружков из отдела по борьбе с экономическими преступлениями сам занялся вывозом на экспорт лантана, скандия, иридия и еще бог знает чего.

Мужик оказался щедрым. Я переехала нему на квартиру и получила сразу все, о чем может мечтать женщина.

При этом я продолжала учиться в институте. Правда, в деканате меня после этого видеть не могли. Я все время приносила им справки о пропусках занятий по болезни, но свежий загар выдавал меня с головой. Любую свободную минуту Феликс старался проводить или на пляже, или в горах. И я была рядом с ним.

Некоторое время я ждала, когда он сделает мне официальное предложение. Но, видимо, свободная форма наших отношений его больше устраивала. И я решила не торопить события. А куда бы он от меня делся? Нужно было видеть, с каким удовольствием он демонстрировал меня своим приятелям.

Так продолжалось почти два года. И вот однажды, когда я была дома одна, раздался звонок на мой мобильник.

— Нина, это я, — говорил Василий Михалыч, начальник его охраны. — У Феликса неприятности. Слушай меня внимательно, ни о чем не спрашивай и делай то, что я тебе скажу. Как можно быстрее собери вещи. Забери… ну, ты сама понимаешь что. Выходи на проспект. От дома иди проходными дворами. Жди в арке рядом с магазином «Молоко» через двадцать минут. Тебя подхватит наша машина, только быстрее, а то за тобой приедут другие.

Мой взгляд машинально упал на циферблат часов, по нему бежала секундная стрелка, но я не могла пошевелить даже пальцем. Меня сковал страх. Я тупо смотрела, как стрелка сделала полный круг. И только когда она пошла на второй круг, я вышла из оцепенения. Опустошила домашний сейф, потом побросала в сумку самые необходимые вещи, косметику и зачем-то маленькую бутылку с минеральной водой.

У двери я остановилась.

Почему охранники не заехали за мной, а назначили встречу на проспекте? Значит, сами боятся. Может, опасность ожидает меня уже на лестнице.

Мысли путались в голове. Меня бил озноб. Я посмотрела в глазок. Никого.

Конечно, не такие они идиоты, чтобы толкаться напротив двери. Спрятались где-то у стен…

А может, все-таки остаться здесь? Ведь в квартире я в относительной безопасности.

Ой, какая же я дура! Почему до сих пор не позвонила Феликсу? Но его мобильник сообщил, что с абонентом нет связи, ни один его служебный телефон тоже не отвечал. Даже секретарша. Я потеряла на этом еще три минуты. Трясущимися руками я приоткрыла дверь.

Площадка была пуста.

Я выскользнула из квартиры и, стараясь не производить лишнего шума, осторожно спустилась по лестнице. Перед дверью подъезда меня стал бить такой озноб, что я была не в силах нажать на дверную ручку. Дверь внезапно распахнулась сама. От ужаса ноги мои подкосились, и я опустилась на пол. В подъезд с лаем ворвался лохматый пес, которого вела на поводке девочка с плеером и наушниками в ушах. Она показалась мне ангелом-спасителем.

— Девочка, милая, — забормотала я, — мне плохо, доведи меня до проспекта, пожалуйста.

Девочка сняла наушники.

— Что? — спросила она, пританцовывая.

Пришлось повторить.

— Я в школу опаздываю, — поморщилась она и умчалась вверх по лестнице вместе со своим псом.

Что же мне оставалось? Прятаться в подъезде? Нет! Нужно было выйти за эти проклятые двери. Ведь на проспекте у дома с надписью «Молоко» меня ждало спасение.

Я выглянула во двор. Оголенные деревья. Грязные лужи. Рядами стоят гаражи, и за каждым меня могут ждать.

Как я пролетела сквозь эти дворы? С какой скоростью? Наверное, если бы мне выстрелили вслед, то пуля бы не успела догнать меня. Но в арке никого не было.

Я выглянула на проспект, и там никто меня не ждал.

После «олимпийского» забега мне не хватало дыхания, а сердце выпрыгивало из груди. Я прижалась к стене. На несколько мгновений я закрыла глаза и уже не смогла их открыть.

Чьи-то железные ладони сжали мне лицо. Я поняла только, что меня бросили в темный кузов какого-то грузовика. Мне заломили руки назад, связали их, а широкая лента скотча залепила мой рот. Взвыл мотор. Машина двинулась.

Как долго мы ехали, я не смогла понять. Начала считать про себя, но после одиннадцати тысяч четырехсот бросила это занятие. Стало понятно, что меня увозили из города. Кто сидел в кузове за моей спиной, я не знала, а когда попыталась оглянуться, мне на голову набросили мешок. Когда меня вывели из машины, я успела рассмотреть из-под мешка садовую дорожку под своими ногами, несколько деревянных ступенек и каменную лестницу, ведущую вниз. Щелкнул замок металлической двери. Тишина. Одна моя рука оказалась прикованной наручником к батарее. Свободной рукой я сбросила мешок с лица, сорвала с губ скотч. Огляделась.

Тусклая лампочка освещала тесный бетонный подвал. На полу лежал матрас, рядом стояло ведро с водой, а в углу — другое ведро с крышкой, назначение которого я поняла не сразу. Еще там был мешок с сухарями. Судя по его размерам, сидеть мне предстояло долго.

Но знаешь, что было самым страшным? Не духота и не вонь в этом каменном мешке, не постоянная боль в затекшей руке, скованной наручником, не то, что время остановилось, и даже не то, что я постепенно сходила с ума, превращаясь в собаку на цепи.

Страшнее всего были муравьи.

Я никак не могла понять, откуда они появляются. Все время, пока я бодрствовала, я боролась с ними, выискивала глазами эти шевелящиеся точки и давила их, давила, давила. А когда я спала, они заползали мне под одежду, в уши и в волосы. Маленькие гадкие твари! Как я их ненавидела!

Я боялась, что в какой-то момент у меня не будет больше сил уничтожать их и тогда они уничтожат меня. Я представляла, как они заползают мне в рот и легкие и начинают грызть меня изнутри. О Феликсе и его проблемах я уже не вспоминала.

Однажды я проснулась от глухих звуков и какого-то топота наверху. Лампа под потолком не горела. Вокруг была абсолютная темнота. И тогда я закричала, завыла, как зверь. Сверху донеслась ругань, послышались звон разбитого стекла, чьи-то крики. Я каталась на своем матрасе и выла.

Потом раздался грохот на лестнице. Последнее, что я помню, луч фонарика, ослепивший меня.

Потом мы мчались в машине. Когда ко мне, лежащей на заднем сиденье автомобиля, возвращалось сознание, я начинала выть и опять отключалась. Еще помню, как Феликс мыл меня под душем в каком-то дешевом и грязном мотеле возле финской границы. Потом он овладел мной прямо под струей воды. Я мало что почувствовала, но после этого перестала кричать.

Мы вылетели из Хельсинки. Долго летели над океаном. Я думала, что мы летим в Майами, но Феликс сказал, что у нас больше нет там дома. И в Монако тоже. Мы приземлились в Каракасе, потом пересели на маленький самолет и прибыли на остров Маргарет, то есть на край земли.

Небольшой отель при гольф-клубе, где мы записались под именами мистера и миссис Робинсон, стал нашим пристанищем. Там мы перевели дух. Феликс очень изменился. Из холеного плейбоя, который безостановочно сыпал комплиментами, он превратился в замкнутого, издерганного человека с постоянно бегающими глазами. О том, что было в Москве, я не спрашивала, да и он не сказал ни единого слова.

Дней через десять, когда я уже немного успокоилась, Феликс вдруг исчез. Я заявила в полицию. Меня долго допрашивали. Даже держали под арестом, но через три дня выпустили. Я осталась ждать в этом гольф-клубе неизвестно чего.

И дождалась. Как-то утром, когда я сдавала ключи от номера, портье передал мне пакет с небольшой коробкой, которую, по его словам, принес для меня неизвестный мальчишка.

В коробке было ухо Феликса. Я его сразу узнала по родинке. По уху полз муравей.

Я бросилась в аэропорт и через полмира примчалась в Москву к маме, в ее маленькую квартиру. И теперь каждый день я живу в страхе.

Я не знаю, чего мне ждать. Что теперь мне пришлют? Второе ухо Феликса или его голову?

И чего от меня вообще хотят?

После своего рассказа Пьер несколько минут сидел молча. А вокруг продолжалась парижская суета. Неподалеку от нас за стол уселась молодежная компания. Ребята были увлечены обсуждением теннисного матча, с которого, судя по всему, они только что явились. Девушки беззаботно смеялись и строили глазки своим кавалерам.

– А что с ней стало потом?

– Куда-то пропала, — вздохнул Пьер. — Жалко ее. Как ты думаешь, она выживет?

–  Не знаю. Мне вообще русских девчонок жалко. Есть такие наивные… Выжить им бывает очень трудно.

Ереванский массаж

Однажды я оказался в цветнике. Можно даже сказать, в райском саду. У меня был роман с одной моделью, а агентство, где она работала, находилось как раз напротив моего дома. Моя холостяцкая квартира превратилась в клуб первых красавиц Москвы. Подруги возлюбленной постоянно звонили ей и табунами приходили к нам на чашечку кофе, покурить и поболтать. Я стал для них подружкой, поэтому, не стесняясь моего присутствия, они поверяли друг другу свои тайны, от которых у меня отпадала челюсть или волосы становились дыбом. Именно тогда я понял о женщинах все.

Среди шумной толпы этих молодых и прекрасных хищниц только одна девушка всегда была молчаливой. Усевшись в кресле в углу кухни, она все время курила, сжимая своими тонкими пальцами длинную сигарету — она предпочитала именно этот размер. Звали ее красивым именем Эльвира. Из такого поведения я сделал вывод, что ей просто нечего рассказать, что у нее нет такого количества поклонников, как у ее подруг. И я решил по-дружески ей помочь, предложив познакомить с кем-нибудь из моих приятелей.

Эльвира ничего не ответила мне, а когда она ушла, то моя подруга сказала, что мои предложения в данном случае неуместны.

— Это еще почему? Любая девушка мечтает о новых воздыхателях.

— Только не Эльвира, — последовал ответ, и моя красавица рассказала ее историю.

Свое детство и юность Эльвира провела в Ереване. Ее отец, русский офицер, служил в Закавказском военном округе. Можно себе представить, что за жизнь была там у этой несчастной девушки. С первого класса она ходила в школу только в сопровождении мамы или бабушки. А когда она расцвела, то охрану пришлось усилить, чтобы избежать постоянных приставаний на улицах. По характеру она была несмелой, не могла дать отпор наглым молодым бездельникам, заполнявшим центральные улицы, поэтому вообще редко выходила из дому. В школе она училась хорошо, но в институт не попала — просто оробела на экзаменах. Так или иначе, а после десятого класса она оказалась не у дел.

Для юной девушки это было катастрофой. Ей надоело все время сидеть дома и хотелось куда-то вырваться. Она была готова пойти на любую работу, но кто ее возьмет без профессии. И вот однажды ей на глаза попалось объявление о наборе на курсы массажисток. Через два месяца она уже имела диплом, и ее сразу определили на работу в Восстановительный центр олимпийского резерва. Это было хорошее место, и зарплата была вполне приличной.

В свой первый рабочий день Эльвира пришла в кабинет за час до начала приема. Привела в порядок рабочее место, поставила на окно букет цветов, который купила по дороге. Потом пролистала медицинскую карту первого клиента. По фамилии она сразу узнала его. Это был олимпийский чемпион по борьбе, гордость республики. Вскоре появился он сам. Эльвира встретила его с улыбкой. Что произошло дальше, она помнит плохо. Буквально в одно мгновение девушка оказалась под борцом на массажном столе. Все тридцать минут, отведенные на процедуру, этот здоровый, волосатый бык насиловал ее, сжимая в своих железных объятиях. Он не сказал ни «здравствуй», ни «до свидания», он вообще не сказал ничего. Закончив свое грязное дело, он просто вышел из процедурной.

Эльвира еще не успела оправиться от шока и привести себя в порядок, как вошел следующий борец. Он был еще здоровее и тяжелее, чем предыдущий. Но вел себя так же, как первый. Всего в этот день их было пятеро.

Когда Эльвира вернулась домой, там ее ждал стол, накрытый родителями в честь начала ее самостоятельной жизни. Она поблагодарила их и, сказавшись усталой, вскоре ушла в свою комнату.

Почти до утра она не могла заснуть, ей хотелось наложить на себя руки, а когда прозвенел будильник, вскочила, оделась на автомате и помчалась на работу.

Там повторилось то же, что было вчера, только спортсмены были другие.

Этот ад продолжался несколько недель. По ночам она рыдала, утром, как на плаху, шла в свой спортивный центр. Она жутко боялась кому-нибудь обо всем рассказать. Ей было безумно стыдно. Она тихо сходила с ума, но самый страшный удар был впереди, когда она поняла, что забеременела. Все могло открыться. Больше оставаться в Ереване Эльвира не могла.

Получив первую в своей жизни зарплату, она что-то наплела родителям про курсы повышения квалификации и улетела в Москву делать аборт.

В очереди в московской больнице Эльвира познакомилась с другой залетевшей девушкой, которая относилась к предстоящей операции значительно проще, чем она, даже с некоторой бравадой.

Так они подружились. Новая знакомая работала в модельном агентстве, куда вскоре пристроила и Эльвиру. Теперь каждый вечер ереванская беглянка в роскошных нарядах выходила на подиум и украшала своей красотой бесчисленные московские презентации. Можно себе представить, в центре какого мужского внимания она оказалась. Какое количество комплиментов и предложений ежедневно выслушивала она от мужчин, но отвергала их и всегда оставалась одна.

Повторю, что она была удивительно хороша собой. И если бы какой-нибудь скульптор задумал создать памятник одинокой красавице, то лучшей модели, чем Эльвира, было бы не найти. Я часто думал об этом, особенно когда видел ее сидящей в углу моей кухни с сигаретой «кинг-сайз» в тонких и длинных пальцах.

Девственница

Рядом с моим домом в Москве находилось «французское» кафе. В Париже такие заведения на каждом углу. А в Москве они тогда были редкостью. Поэтому кафешка стала очень популярна. Там тебе и кофе, и круассаны, и тарелка с сырами, и домашнее вино из бочонков. Среди постоянных посетителей выделялась молодая толстушка. Звали ее Ксюха. У нее был какой-то особенный, заразительный смех. Люди, услышавшие его, сами начинали смеяться без всякого повода. Ксюха была сутенершей. На жаргоне это называется «мамка». Раньше она сама была путаной, но потом поднялась на новый профессиональный уровень. Причем она нисколько не стеснялась ни своей бывшей, ни своей нынешней профессии, потому что считала, что устроилась в этой жизни очень хорошо.

Всем своим новым знакомым она рассказывала такой анекдот. Он был у нее вместо визитной карточки.

Приехавший в Москву иностранец снял проститутку. Та пригласила его к себе. Пока она принимала ванну, иностранец решил осмотреть квартиру. Когда хозяйка вернулась, иностранец удивленно сказал:

— Дорогая, я тут кое-чего не могу понять. Вот у тебя на пианино стоят ноты — Бах, Моцарт, Вивальди, это что, осталось от прежних хозяев?

— Почему? — обиделась девушка. — Это мое. Я окончила музыкальную школу с отличием.

— Слушай, — удивляется иностранец, — вот у тебя на книжной полке стоит Камоэнс на португальском, Франсуа Вийон на старофранцузском, Сервантес на испанском, это чьи книги?

Она отвечает:

— Как чьи? Мои. Я ведь закончила иняз.

Пораженный иностранец не унимается:

— Извини, пожалуйста, но вот эти замечательные картины, где ты их взяла?

— Что значит, где взяла? Я их написала. У меня хобби, я занимаюсь живописью. Помнишь, еще Пикассо говорил, что художник — это коллекционер, который рисует картины, которые хотел бы повесить у себя дома.

Иностранец недоумевает:

— Послушай, дорогая, как при таких талантах, при такой эрудиции, при таком изумительном воспитании ты стала проституткой?

— Ну как, как? Просто повезло!

Очередное исполнение этого анекдота сопровождалось ее заливистым хохотом.

Ксюха любила быть в центре внимания. Вот и в тот вечер она сидела за столиком и делилась новостями.

— Нет! Ну, бывают же дуры! Я еще про такое никогда не слышала.

— Не тяни, рассказывай! — подбодрил ее я.

— Как я работаю? — пустилась в откровения Ксюха. — Приезжаю в какой-нибудь провинциальный город и даю объявление в местную газету: «Есть высокооплачиваемая работа для молодых девушек в Москве». Указываю телефон. Мне начинают названивать. Быстренько объясняю, в чем суть работы. В девяноста девяти процентах случаев девушки соглашаются. Я, конечно, выясняю, работала ли девушка раньше, какие у нее семейные обстоятельства, была ли она замужем. Потому что просто какие-то лохушки меня не интересуют, мне нужны или умелые, или привлекательные девушки. Я с ними оговариваю условия. Потом они приезжают в Москву и начинают работать. У меня несколько «точек» и хорошая клиентская база, все всегда довольны. Так вот, появляется у меня по объявлению одна девчонка из провинции. Восемнадцать лет, то есть совершеннолетняя, может работать без проблем.

Я ее спрашиваю:

«Ты раньше работала?»

«Нет, — говорит, — никогда».

«А ты вообще занималась с кем-нибудь любовью, знаешь, как это делается?»

«Да, занималась, все в порядке», — заверила она меня.

Я выставляю ее на «точку», и в первый же вечер ее забирают. Какое-то лицо кавказской национальности на большом джипе покупает эту красотку за двести долларов. Она уезжает, я про нее забываю — других проблем по горло. И вдруг где-то к концу рабочей ночи снова появляется это кавказское лицо на своем джипе, начинает дико орать и требовать деньги обратно.

Я выясняю:

«В чем дело? Какие претензии? Она же симпатичная, и потом, ты сам ее выбрал».

Кавказец не унимается:

«Слушай, зачем ты меня обманула? Давай обратно двести моих долларов. Эта девушка совсем не годится».

«Почему не годится?»

«Потому что она не годится, и все. Я сегодня хотел опытную девочку взять, хорошую, умелую. А эту взял, ничего не умеет, как невинная!»

«То есть как это „как невинная“? Ты что, с ума сошел?»

«Слушай, я что, тебе вру? — кричит он. — Что ты мне продаешь такой некачественный товар, не хочу невинную, хочу нормальную. Давай мне деньги обратно, ухожу отсюда, уезжаю, больше я не твой клиент, никогда к тебе не приеду!»

Отдала я деньги и на следующий день вызываю на разборку эту дурочку:

«Дорогая, в чем дело? Почему от тебя одни убытки? Какие претензии к тебе?»

Она плачет, рассказывает:

«В общем, он начал со мной делать это, а мне стало так больно, я его оттолкнула. И оказалось, что он меня невинности лишил».

«Ты в своем уме, — возмутилась я. — Откуда у тебя взялась невинность?»

«Клянусь мамой, я не знала».

«Ты же сказала мне, что ты занималась любовью».

Она в рев:

«Там у себя в городке, когда мы с вами разговаривали, я была еще девственницей. И вас обманула. Так хотелось в Москву поехать. А потом поняла, что надо с этим что-то делать. У меня был один ухажер, мальчик, который очень меня любил. И я решила — пусть перед тем, как я уеду на работу, будет у меня первый мужчина по любви. Мы с ним встретились, выпили шампанского. Очень сильно выпили. И он что-то такое со мной сделал. Но я же не знала, что он должен был сделать, и он тоже не знал. И у него это было тоже в первый раз. И я решила, что потеряла девственность. Но оказалось, не до конца. И этот клиент у меня первым мужчиной был».

Тут я так разозлилась, — говорит Ксюха. — «Дура ты, набитая! Он дал за тебя всего двести долларов. Ты понимаешь, что мы тебя могли продать за десять тысяч какому-нибудь любителю целочек? Ты понимаешь, сколько ты могла бы за одну ночь заработать? За такие же деньги ты будешь целый год на Ленинградке стоять. Ты такого заработка меня лишила, мало того, я ему еще двести долларов вернула!»

А она хнычет:

«Ну, простите, я больше не буду». Прямо, как в детском саду. Вот какие парадоксы бывают в нашем нелегком деле…

Сделав этот философский вывод, Ксюха залилась своим несравненным смехом, а потом спросила меня:

— А ты чего не смеешься?

Провинциалка

Анечка родилась в Белой Калитве. Разрази меня гром, если я знаю, где эта Калитва и почему она белая. Но такая трогательная и беззащитная девушка должна быть родом именно оттуда. Она приехала покорять Москву, но дальше палатки с напитками, где работала продавщицей, не продвинулась. Удивительно, но эта грубая и унылая работа никак не отразилась на ней. Анечка сохранила образ мечтательной тургеневской героини. По сути, такой она и была.

Под ее маленьким лобиком, увитым очаровательными кудряшками, роились фантазии одна волшебнее другой. Сидя в своей палатке, она представляла себя хозяйкой грандиозного гостиничного комплекса. Это было сооружение с барами, ресторанами и апартаментами, с развлекательным комплексом, солярием и салоном красоты. И всем этим царством она в своем воображении управляла.

Когда она мне об этом рассказала, то я, как человек практичный, посоветовал ей пойти учиться в Академию сервиса, где преподавали основы гостиничного бизнеса. То есть сделать шаг навстречу Мечте. Я даже узнал, когда там начинаются вступительные экзамены. Но, подав документы в Академию, до экзаменов она не добралась. В этот день пошел сильный дождь, и это стало для нее непреодолимой преградой.

— Тогда может, тебе поработать в этой сфере, — предложил я, — устроиться в какую-нибудь гостиницу?

— Кем? — спросила она.

— Ну, для начала горничной. Потом перейдешь в службу портье.

— Нет, я не пойду в горничные, — сказала она. — Я хочу построить такой отель и быть его хозяйкой.

Каким образом построить? Из каких ресурсов? С чьей помощью? Вопросы такого рода были ей скучны и неинтересны, они убивали Мечту. Тем не менее разговоры, которые мы начинали, неизменно возвращались к теме большого отеля. Она придумывала образы ресторанов, описывала парадные двери и вестибюли, уточняла, где и какие будут бассейны и бары. В ее воображении этот придуманный мир блистал, и он никак не пересекался с реальностью.

Однажды я привел ее в гостиницу «Космос», где работал один мой знакомый. Он сказал, что рабочих мест сейчас нет и берут туда только специалистов, но в свои выходные девочка может подработать немного, выполняя мелкие поручения. Это даст ей возможность увидеть гостиничный бизнес изнутри и пройти какую-то практику. Велико же было мое удивление, когда я узнал, что она бросила это занятие. Анечка сказала, что поработала пару дней в отеле и это ей категорически не понравилось.

— Ты бы видел людей, которые приезжают в гостиницу. Уроды какие-то!

— Подожди-подожди, — удивился я. — А кто будет селиться в твоем замечательном комплексе, который ты построишь, не эти ли самые уроды?

— Ну, не знаю, у меня будут жить миллионеры и кинозвезды, наверное.

— А откуда вообще этот отель у тебя возьмется?

На этот вопрос я получил фантастический ответ:

— Кто-нибудь подарит.

Что взять с тургеневской барышни? Я зарекся — на «отельную» тему больше разговоров с ней не вести. Но это не изменило моего хорошего отношения к ней, и по мере возможности я придумывал для нее маленькие развлечения. Как-то я пригласил ее на дачу на уик-энд. Тем более что в городе стояла невыносимая жара. Анечка была не против того, чтобы поехать, но неожиданно возникла проблема. Ей не с кем было оставить кошку. Из телефонного разговора выяснилось, что эта кошка для нее самое близкое существо. Я Анечке предложил взять кошку с собой и заехал за ней.

Девушка жила со своей кошкой в съемной комнате коммунальной квартиры.

— Моя Матильда всю свою жизнь провела только в этой комнате, я взяла ее котенком. Даже коридора нашего она не видела. Из комнаты я ее не выпускаю, потому что у моих соседок аллергия на шерсть. А в машине ее не укачает?

Анечка погладила свою любимицу. Я постарался успокоить ее, объяснив, у меня на даче много места, кошке там понравится.

Надо сказать, что в машине Матильда вела себя прилично. Прошлась по салону, все обнюхала и устроилась на руках у своей хозяйки. А когда мы поехали, только вертела головой, с изумлением разглядывая дома, улицы, развязки и мелькающие мимо разноцветные бензоколонки. На даче ее поведение неожиданно изменилось. Пока мы обедали в беседке, Анечка не выпускала кошку из рук: боялась, что она убежит. Потом все же решилась отпустить Матильду погулять. Посадила ее в центре поляны, в надежде, что та будет ходить по травке, носиться за стрекозами. А мы уединились в доме.

На какое-то время мы с Анечкой, увлеченные друг другом, забыли про Матильду. Потом девушка вспомнила про любимое животное. Мы вышли из дома, остановились на крыльце и стали искать глазами кошечку. На полянке ее не было.

Анечка забеспокоилась и позвала:

— Матильда, кис-кис-кис… Куда же ты убежала?

Ответного «мяу» ниоткуда не последовало.

Анечка, громко призывая свою любимицу, принялась искать ее под каждым кустиком, под каждой елочкой, прошлась вдоль забора, обошла вокруг дачи. Никаких результатов.

Я пошутил:

— Может, она с каким-нибудь котом убежала?

Но это только добавило масла в огонь. Из Анечкиных глаз брызнули слезы.

— Зачем я только ее сюда взяла? Матильда, кошечка моя, отзовись!

Я тоже принял участие в поиске, заглянув в самые дальние закоулки участка. Увы!

Я обнял всхлипывающую Анечку:

— Ну, успокойся, дорогая, мы ее найдем.

— Как? Если ее нет на твоем участке, значит, она могла сбежать к соседям или уйти в лес. А там ее, бедненькую, наверное, уже разорвали собаки…

— Нет у нас в поселке никаких собак.

— Тогда чайки могли заклевать. Слышишь, как они галдят?

— Хорошо, пойдем поглядим.

Мы спустились к воде.

— Видишь, — успокоил я Анечку, — чайки сидят на причале и никого не трогают.

— Значит, она утонула… — зарыдала Анечка.

— Ну, почему ты думаешь только о плохом?

— Потому что, кроме меня, ее никто не любит.

— Ничего, найдем. Пойдем отсюда, кажется, стало прохладнее, — сказал я и обнял девушку.

А она все никак не могла успокоиться. Всхлипывала и вздрагивала. Мы поднялись к даче, а Анечка все причитала:

— Как же я ее одну отпустила? Она такая беззащитная. Куда она сбежала? Я вот здесь ее оставила. — И вдруг Анечка остановилась и прошептала: — Ой! Да вот же она!

Действительно, ее Матильда лежала ровно на том месте, где ее оставила девушка. Кошечка и не думала никуда сбегать. Мы ее просто не заметили. Вместо того чтобы бегать за местными котами, гонять за стрекозами или резвиться, играя с опавшей листвой, бедное животное сидело не двигаясь, ошеломленное раскрывшимся перед ним простором. Вокруг летали птицы, шумели могучие деревья, росли цветы, по небу плыли облака. Матильда внимательно разглядывала огромный, яркий, цветной купол, распростершийся над ней. Он так сильно отличался от тесного мирка комнаты, в которой она провела целый год своей жизни. Что по человеческим меркам почти десять лет.

И вдруг я понял, почему Анечка не пошла поступать в Академию сервиса — вовсе не из-за дождя. И почему ей не понравился холодный и сверкающий «Космос», со всеми его люстрами и зеркальными стеклами. Это был чужой и непонятный для нее мир. Ей было трудно в нем выжить.

А в коконе своих фантазий, как, впрочем, и в своей палатке, она чувствовала себя в безопасности. Там можно было существовать, грезить и надеяться, что кто-то подарит тебе Мечту.

– Вот тебе, дорогой Пьер, целых три истории про девушек, которых в старину называли чистыми и возвышенными. Говорю это без всякой иронии.

– Неужели есть такие? Я не встречал…

– Просто тебе не везло. Это исчезающий вид. Их можно заносить в «Красную книгу». А подавляющее большинство современных красоток примитивны и меркантильны.

– Они-то мне как раз и попадались. С ними скучно уже через пять минут…

– Ты не знаком с Жиляевой? Она модель. Жила тут в Париже.

– Не встречал.

–  Вот кто не дал бы тебе скучать ни одной минуты…

Правда жизни

Жиляева — девушка редкой красоты. Но не это было в ней главным. Потрясала ее способность говорить в наше лицемерное время только то, что она думает, резать правду-матку в глаза всем окружающим и вообще жить так, как хочется. Выходить с Жиляевой в свет было опасно. Она могла посидеть в какой-нибудь компании высоколобых интеллектуалов минут десять, помолчать, послушать, какие мысли волнуют сегодня лучших представителей общества, и после этого заявить:

— Все вы тут дураки!

И уйти в наступившей тишине, ни с кем не прощаясь. А что про нее будут говорить — ей было до фени. Но самое занятное, что этой гражданке все сходило с рук, и обиженные ею интеллектуалы говорили о ней только в превосходных степенях, отмечая ее обаяние, красоту и прочие выдающиеся качества. То есть общество относилось к ней с опаской и уважением. А сама Жиляева видела это общество в гробу.

Короче, как-то летом звонит мне она:

— Привет, Саша! Давно не виделись. Вывези меня на природу.

Я подхватываю ее на Таганке, сажаю в машину. По дороге она начинает рассказывать очередную потрясающую историю из своей жизни:

— Я тут недавно решила выйти замуж. Хватит мне одной куковать. Все-таки мне уже девятнадцать лет…

«Интересное начало, — думаю я. — А видел кто-нибудь когда-нибудь Жиляеву одну. Без мужика то есть».

А Жиляева продолжает:

— Замуж я решила выйти в Париже. Опять же польза, в придачу французский вид на жительство можно получить. В общем, отправилась я туда по приглашению одного модельного агентства и объявила конкурс на соискание моей руки и, возможно, сердца. Кастинг был весьма многолюдным. Мужчины проходили тест на спортивную фигуру, сексуальную фантазию и материальное положение. Многочисленных конкурентов оттеснил замечательный парень: потомок русских дворян в третьем поколении, талантливый фотохудожник и гражданин Доминиканской Республики Артур Порт-Артуров. Правда, по паспорту он именовался Педро Рибейра. Так, по его словам, перевели на местное наречие его звучную русскую фамилию доминиканские придурки. Что же касается отсутствия у него французского гражданства, то это меня особенно не смущало. Ведь с доминиканским паспортом можно свободно жить и в Нью-Йорке, и в Лондоне, и в Мадриде.

В общем, зажили мы с Артуркой в Париже. Загуляли круто. Днем, когда я отсыпалась после вчерашнего, Артур-ка бегал по своим делам, приносил домой деньги. Где он их брал, меня не интересовало. А по ночам мы их прогуливали, благо в Париже для этого есть много хороших мест. Чем таким фотографическим Артурка занимался, я никогда не видела, но фотоаппарат у него точно был. Он любил меня обнаженную снимать. В постели, в ванной, на природе. У нас даже целая сессия была прикольная: вот идем мы по улице где-нибудь в самом людном месте, например по Елисейским Полям в час пик, я неожиданно останавливаюсь, юбку поднимаю, чтобы все было видно. Артурка меня фотографирует, народ отпадает, потому что трусиков я отродясь не ношу.

Словом, любил меня Артурка страшно. Подали мы заявление на официальную регистрацию брака и даже оплатили венчание в русском православном храме на рю Дарю. Но все сорвалось из-за совершенно дурацкого случая, когда он меня просто не понял.

Дело было так. За три дня до нашей свадьбы Артурка убежал доставать деньги на мой подвенечный наряд, а я зашла к художнику Милану Зарубеку, нашему общему приятелю. У него сидели двое заезжих русских музыкантов — муж и жена. Мы курнули травки и решили заняться коллективной любовью. Просто так, чтобы время убить. Делать-то было нечего, обед уже прошел, а до ужина далеко. Когда это занятие нам надоело, я позвонила Артурке и назначила свидание в кафе «Бобур», потому что там дают совершенно потрясающие блинчики с малиновым вареньем, а меня после секса всегда тянет на что-нибудь сладкое.

За блинчиками я, конечно, рассказываю своему жениху Артурке, как мы весело скоротали время с Миланом и этой парочкой русских сексуальных маньяков. И, представляешь, Артурка первый раз в жизни устраивает мне скандал. Выхватывает из кармана свой пистолет и с жуткими криками бежит убивать Милана. Я просто не понимаю, чего он так взъелся. Мне, конечно, стало жалко Миланчика, которому сейчас сделают дырку в голове ни за что. Я звоню ему по телефону и спрашиваю:

— Ну, как тебе понравился наш секс?

— Секс был потрясающий, — говорит он.

— Ты его запомнишь навсегда, ведь это был последний секс в твоей жизни, — грустно добавляю я.

— Почему? — удивляется Милан.

— Потому что мой жених Артур в ближайшие десять минут тебя застрелит.

— С какой стати? — все еще не понимает Зарубек.

— Видишь ли, он не совсем адекватно отреагировал на информацию о нашей сегодняшней «коллективке». В последнее время он вообще какой-то стал странный, дерганый. Ты не знаешь, у мужчин всегда такая реакция на предстоящую счастливую семейную жизнь?

Но Милан не отвечает на мой вопрос, бросает трубку и сразу звонит в полицию. Когда Артурка ворвался с пистолетом в мастерскую Зарубека, его уже ждала засада из трех полицейских, которые скрутили моего бедного жениха и доставили в участок. Там полицейские по компьютеру стали проверять его личность и выяснили, во-первых, что он никакой не Артур Порт-Артуров, потомок русских дворян из Доминиканской Республики, а Изя Куршниц из Винницы; во-вторых, что он не художник-фотограф, а рэкетир украинской мафии; и в-третьих, а это самое главное, что он давным-давно объявлен в розыск Интерполом по делу Педро Рибейры, бесследно исчезнувшего в Лиме четыре года назад.

Все эти подробности я узнала несколько дней спустя, когда меня пригласили в полицию для очной ставки с бывшим женихом.

Я прослезилась, увидев его в наручниках, спросила, хорошо ли кормят в тюрьме, не нужно ли принести ему что-нибудь вкусненькое. Также посоветовала не ссориться с полицейскими, а брать пример с меня, то есть всегда говорить только правду. В ответ он тоже прослезился и сказал, что проклинает день и час, когда встретил меня на своем жизненном пути. А напрасно. Я уже присмотрела в «Галери Лафайет» очаровательную плетеную корзинку, годную для тюремных передач. Она так замечательно подходила к моему голубому платью. Ну, и поделом ему. Сам виноват. Пусть ест теперь всякую тюремную бурду, а не питается, как все приличные люди, из магазина «Фошон», что на площади Мадлен.

В общем, я решила выбросить его из своего сердца и заехала ненадолго в Москву, где только летом можно терпеть этот жуткий русский климат. Но в городе, согласись, душно, и душа моя запросилась на природу. Тем более что есть повод выпить шампанского — я поступила в Литературный институт.

— Куда-куда? — изумился я.

— В Литературный институт, — подтвердила Жиляева и одарила меня своей очаровательной улыбкой. — Я теперь писательница.

— С каких это пор?

— Уже четыре месяца. Это началось в Париже. Как курну травки, меня тянет на секс, а если рядом нет партнеров, то моя шаловливая ручка «тянется к перу, перо к бумаге» — дальше ты знаешь. Между прочим, вышли уже две книжки с моими рассказами, одна в Париже, а другая в Нью-Йорке. Правда, пока только в десяти экземплярах. Друзья отпечатали на принтере. Хочешь, подарю?

— Хочу.

— У меня с собой нет экземпляра. Но если на даче есть бумага, я тебе на память рассказ напишу, а ты его потом можешь набрать на компьютере и распечатать.

Приехав на дачу, мы отметили двумя бутылками шампанского превращение Жиляевой в писательницу, после чего она, категорически отказавшись мыть посуду, улеглась голышом на солнышке и принялась сочинять рассказ «Про маленького монашка». Он был посвящен лично мне. Очевидно, Жиляеву вдохновила на этот подвиг моя благочестивая жизнь.

Как раз в это время ко мне зашел поболтать сосед по даче и друг детства Сеня Воробьев, режиссер «Мосфильма» и местный киноклассик.

— Саша, у меня завал. Я запустился в картину со съемками, между прочим в Париже, и мне нужна на главную роль умопомрачительная юная красавица. Современная, стильная, с неожиданным темпераментом. Мои ассистенты уже всю Москву перерыли и не нашли такой. А съемочный период на носу. Ты поройся в своих записных книжках и пришли мне на пробы десяток-другой претенденток, может, кого из них я прославлю.

— И копаться не буду, — отвечаю я.

— Это еще почему? — недоумевает Воробьев.

— Потому что пробы тебе не нужны, кастинг можешь отменить. Исполнительница главной роли у тебя уже в кармане. А еще она будет главным вашим гидом по Парижу.

— Где же такое сокровище? — спрашивает Сеня.

— Эй, красавица, — кричу я в сторону полянки, — с вещами на выход! Будешь играть главную роль! Ты готова?

Поднявшись из травы, Жиляева в костюме Евы подходит к потрясенному Воробьеву и протягивает ему руку для поцелуя.

Сеня смущается, краснеет, отводит глаза в сторону. Я вижу, что он уже повержен. И действительно, после символических кинопроб Воробьев берет ее на главную роль. Вывозит в Париж. Там для съемок одной из сцен фильма, где Жиляева, изображая знаменитую фотомодель, едет в открытой машине по французской столице, ее портреты развешивают на рю Риволи, авеню Шанз-Элизе и плас де ля Конкорд.

Занятая на съемках Жиляева пропадает из поля моего зрения на несколько месяцев.

Вдруг звонок:

— Саша, привет! Идем в ресторан.

— А что, есть повод?

— Разумеется. Я бросила Литературный институт.

— Почему бросила?

— Ой, там такие все дураки!

— Но ты же хотела стать писательницей.

— А Кафка, по-твоему, в Литинституте писать научился?

Крыть такой железный аргумент мне было нечем. Повел ее в ресторан.

— Ну, что, — язвительно спросил я, поднимая бокал, — выпьем за то, что Достоевского из тебя не вышло?

— Наоборот, — убежденно произнесла Жиляева. — Я много пишу, но у меня теперь новая эстетика и новые художественные принципы. Я описываю только правду жизни.

— А-а-а… — сделал я предположение, — теперь, наверное, подражаешь писателям-деревенщикам. Продалась натуралистам, сюрреалистка хренова.

— Как ты мог такое подумать?!!! — возмутилась Жиляева. — Я была, есть и буду сюрреалисткой. Ты же сам говорил, что моя жизнь — это самый потрясающий сюрреалистический роман. Теперь я описываю только ее.

— Что ж, ход интересный, — согласился я. — Только кто тебе поверит? Как ты убедишь читателей, что все это правда.

— А я придумала новый метод. Я проверяю жизнью все описываемые события.

— Ну-ка, ну-ка, поподробнее, — заинтересовался я, представив себе во всей красе подлинную жизнь Жиляевой.

— Все очень просто, — разъяснило мне юное дарование. — Вот, к примеру, после съемок в Париже я решила навестить одного своего бывшего любовника в Киеве. Еду на Украину. В поезде пишу рассказ о путешествии. Никого не трогаю. И вдруг мне приходит в голову потрясающий эпизод: будто состав остановился в поле. Мое перо тоже остановилось. Не могу больше писать. Не хватает деталей. Тогда я беру сигареты и выхожу покурить. А еду я в последнем вагоне. Там только один тамбур работает — передний, а хвостовой для пассажиров закрыт. Но я смотрю, в нем кто-то шевелится. Это молоденький прыщавый проводник пол выметает. Я говорю:

«Можно здесь покурить?»

«Не положено, — отвечает он, поднимает на меня глаза, краснеет, как светофор, и бормочет: — Но вам, девушка, конечно, можно».

Я остаюсь одна, закуриваю и думаю, как же мне выйти из творческого кризиса. И тут мне на глаза попадается красная ручка с надписью: «Стоп-кран». Недолго думая, я дергаю за нее. Жуткий скрип тормозов. Меня бросает к стене. Какая-то сирена начинает выть. Вижу, к моей площадке бегут с перекошенными лицами начальник поезда и этот прыщавый проводник, который на ходу все время причитает:

«Я так и знал… Я так и знал…»

Тогда я открываю дверь тамбура и выпрыгиваю на рельсы. Прыгаю, надо сказать, неудачно: слегка зашибаю коленку и разбиваю себе лицо, ударившись об рельсу. Но чтобы не попасть в лапы к разъяренным железнодорожникам, отбегаю подальше в поле и сажусь на камень.

А мне орут из всех вагонов:

«Девушка, идите сюда, возвращайтесь в поезд, вам ничего не будет…»

«Ой, — думаю я, — вот этой детали мне и не хватало!»

Тогда я встаю и кричу им в ответ:

«Какие вы все дураки! Уезжайте, уезжайте без меня на свою дурацкую Украину!»

И представляешь, поезд трогается, а я остаюсь одна, без вещей, в чистом поле, где-то в районе российской государственной границы. Иду через лес. Выхожу на дорогу. Едет «девятка». Голосую. Симпатичный парень в спортивном костюме и со спортивной стрижкой, явно местный хулиган, останавливается, улыбается мне и произносит:

«Девушка, куда вас подвезти? Как вас зовут?» Но осекается, увидев мое разбитое лицо и залитую кровью кофту: «Ой, что с вами? Как вы здесь оказались? Давайте я вас в больницу отвезу…»

Сажусь в «девятку». Стучу зубами от холода и переживаний, но отвечаю ему как светская дама:

«Здравствуйте. Меня зовут Елена. А здесь я оказалась, потому что я вас люблю».

После этого хулиган совершенно обалдел и начал разговаривать со мной исключительно вежливо, что было, наверное, первый раз в его жизни.

Я ему открылась. Рассказала, что, почувствовав непреодолимую тягу к прекрасному, внезапно выпрыгнула из поезда и теперь не знаю, где мои вещи и документы. Парень сказал, что нужно поехать в Брянск в линейную милицию, куда теоретически могли сдать мой багаж. Подвозит он меня к вокзалу и говорит:

«Иди одна. Я тебя в машине подожду. Мне лишний раз общаться с милицией не резон».

Я захожу в дежурку, рассказываю свою историю, а менты смеются:

«Быстренько же вы добрались, девушка, мы только что получили ориентировку. А что это у вас с губой, давайте врача вызовем».

Словом, вежливые ребята попались. Приехала «скорая». Парень в «девятке», как увидел меня на крыльце в сопровождении ментов, так сразу дал по газам и умчался. Пришлось ехать в больницу без него.

А там медсестры промыли раны на лице, и главврач лично провел со мной беседу:

«Кто вы? Откуда? Чем занимаетесь?»

Я все честно рассказала. Что я писательница и киноактриса, снимаюсь в главной роли на «Мосфильме». Что недавно вернулась из Франции и весь Париж был заклеен моими фотографиями.

«А из поезда почему выскочили?» — спрашивает главврач.

— А мне не хватало материала для создания новеллы «Остановка экспресса».

Главврач хитро улыбнулся:

«Хорошо, что рассказ не назывался „Остановка авиалайнера“. — И приказал санитарам: — В шестую палату».

«Почему в шестую?» — спросила я.

«А там все ваши: Анна Каренина, Каштанка, рабыня Изаура, только вот писательниц еще не было».

Я так хотела спать, особенно после укола, что не сильно сопротивлялась. И только утром до меня дошло, что нахожусь я в областном сумасшедшем доме.

Я проснулась от отвратительного крика дежурной медсестры:

«Девочки, умываться».

Оказалось, что умываться надо было холодной водой в компании грязных, гадких и мерзких старух. А о горячей воде здесь и не слышали.

Меня переодели в жуткий, вылинявший, грязно-бурый халат, отчего я стала таким же страшилищем, как все эти сумасшедшие бабки. Я спросила, а где же главврач. Медсестры объяснили, что он будет только через два дня, потому что в субботу и воскресенье у него выходной. Тут я вспомнила, что в понедельник с утра у меня на «Мосфильме» съемка. Я ведь хотела погулять в Киеве всего пару дней и вернуться. Рассказала о съемке медсестрам, но они только посмеялись и обещали познакомить меня с пациентом из мужского отделения, семидесятилетним дедушкой, который называл себя Леонардо Ди Каприо. Он тоже все время просил отпустить его на съемку в Голливуд. Я стала плакать. Тогда мне сделали укол. Я вырубилась.

Когда я очнулась и спросила, какое сегодня число, то толстая медсестра сказала, что для меня это уже не имеет значения, и чем я скорее забуду о времени, тем легче буду переносить свое существование в дурдоме. Тем более что продлится это до конца моих дней, судя по поставленному мне диагнозу.

«А как же съемка?» — спросила я.

«А мы вместо тебя Маруську пошлем, — захохотала толстая, указав на тощую и уродливую медсестру, — она у нас тоже артистка».

Я опять заплакала и закричала на них. И мне снова сделали укол. Когда я очнулась, уже не помню. Было утро. Я подумала: «А может, права эта толстая корова, зачем мне эти дурацкие съемки на “Мосфильме”, зачем мне эти книжки сочинять, если их все равно никто не читает. И вообще, зачем мне ВСЕ ЭТО?»

Потом меня повели к главврачу. Он меня долго расспрашивал про трудное детство и про болезни моих родствеников. Я поддерживала беседу с ним без всякого интереса, а он говорил, что мой случай очень интересный и что он мог бы мне помочь, если я буду правильно себя вести и его слушаться. А рожа у него при этом была такая похотливая, что я запустила в него будильником, который стоял на столе. Очнулась я привязанной к койке в палате, где все время горел свет, и сколько дней я там провела, не помню, так как окон в ней не было.

В этой палате я впервые подумала о ВЕЧНОСТИ и вспомнила свое любимое китайское стихотворение «Одиноко плыву в лодке». Правда, в памяти у меня образовались какие-то провалы, и я не могла вспомнить, чьи это стихи: Ли Бо или Ду Фу? Я спросила об этом главврача, когда он пришел с обходом. В ответ он приказал сделать мне укол.

Когда я очнулась, то мир неожиданно изменился в лучшую сторону. Сквозь бирюзовые шторы светило солнце. На окошке стояли цветы. В углу палаты стоял телевизор, и хорошо причесанная медсестра в чистом белом халате сказала мне:

«Ну, вот и хорошо» — и улыбнулась.

А я подумала, что уже умерла и нахожусь в раю, потому что улыбаться так искренне могли только ангелы, а не медсестры в брянской лечебнице. Потом все прояснилось.

Лежала я уже, оказывается, в Москве в отдельной палате правительственной Центральной клинической больницы, куда меня определили по личному распоряжению министра здравоохранения. Медсестра запретила мне двигаться, потому что я была подключена к какому-то аппарату, выгонявшему из моего организма лошадиные дозы психотропных препаратов, которыми глушил меня главврач брянской психушки.

Оказывается, когда я не явилась на съемку в понедельник, то меня сильно ругали, но когда меня не нашли ни во вторник, ни в среду, то на «Мосфильме» сильно переполошились. Ведь без моих сцен нельзя было закончить и сдать фильм. Тогда режиссер Сеня Воробьев поднял на ноги всю Москву, позвонил своему личному другу — руководителю МВД. По его приказу была снаряжена специальная следственная группа, и меня разыскали в брянском дурдоме. Но я уже была невменяемой. Тогда Воробьев позвонил другому своему приятелю — министру здравоохранения, и тот приказал достать меня с того света.

Короче, я доснялась в фильме. На сегодняшний день осталось только несколько смен озвучания. И я решила: как только получу гонорар, уеду из Москвы как можно дальше. Или в Бразилию, или в Непал. Я еще не знаю куда.

— А как же премьера в Доме кино? А как же поездка на Каннский фестиваль? Воробьев ушлый малый — он уже вставил незаконченный фильм в конкурсную программу. Тебе же могут приз дать за лучшее исполнение женской роли.

— Ну что я не видела премьер в этом Доме кино? И чего я не видела в этих Каннах? Грязный провинциальный городок.

— Насчет грязи в Каннах это ты сильно завернула.

— Смотря с чем сравнивать. По сравнению с Сочи — там действительно чисто, а если вспомнить Монте-Карло?..

— Но с чего ты взяла, что в Бразилии или в Непале тебе будет лучше?

— В Бразилии всегда тепло. Там можно жить на пляже, а Непал — это центр мирового духа. Непал вообще ближе к небу.

— Уймись, Жиляева, — говорю я. — Ты как представляешь себе Непал — по песенкам Гребенщикова? А Бразилию — по телевизионным сериалам? Ты вообще отдаешь себе отчет, что с тобой будет, когда ты там окажешься? Во-первых, единственную твою ценность, твой подержанный компьютер, в этой долбаной Бразилии сразу сопрут, а в Непале ты даже не сможешь объяснить местным жителям, что это такое, тебе за него даже десятку не дадут, когда понадобятся деньги на жратву. В той же Бразилии на местном пляже тебя для начала изнасилует банда негров, а потом ты сама станешь воровкой и закончишь жизнь в страшной бразильской тюрьме. Умрешь от укусов таких насекомых, которые не снились даже твоему любимому Кафке. В Непале же ты окончишь свой век, замерзнув ночью на голой земле под газетой, которой накроешься вместо одеяла. Потом твой труп сожрут голодные собаки, потому что аборигены не будут тратиться на погребальный костер для никому не нужной иностранки. Конечно, ты веришь в реинкарнацию и надеешься, что съевшую тебя собаку в свою очередь съест какой-нибудь монах, а его выберут далай-ламой, и твоя душа в его священном теле будет вечно слушать заунывные молитвы на непонятном языке. Этим можно утешиться!

Я рисовал и другие страшные картины, но Жиляева не вняла моим советам. Получив на «Мосфильме» гонорар в тысячу пятьсот гринов, она побрила себе голову и исчезла.

Больше ее никто не видел.

– Опять грустная история, — вздохнул Пьер, — но про что она?

– Про тех, кто не от мира сего. Нет, было что-то в этой ненормальной Жиляевой. Жаль что нельзя с ней связаться, а то бы я прокричал ей в трубку: «Жиляева! Если тебя съедят непальские собаки или загрызут бразильские насекомые, мне будет безумно жалко. Здесь тебя не хватает. Оставь свои романтические бредни о дальних странах. Скажу тебе честно: мир совсем не такой, каким ты его придумала. В нем нет места для „маленьких монашков ”. Мир жестокий и страшный. Он хочет тебя уничтожить. И если он еще не успел это сделать, прошу тебя: брось свои глупости, возвращайся скорей в занесенную снегами Москву или, на худой конец, в наш безумный Парижок. А оказавшись здесь, посмотри вокруг, улыбнись своей неповторимой грустной улыбкой и скажи прямо, как только ты одна в целом мире умеешь говорить: „Господи, какие же вы все дураки! ” »

– Да ты поэт! — улыбнулся Пьер.

– Нет. Просто хочется сделать для беззащитной Жиляевой что-нибудь хорошее.

– Ну, с женщинами мы немного разобрались. А теперь опять обратимся к русским мужчинам. Типичные русские — они какие?

– В принципе, русские мужики — хорошие ребята. Любят выпить, подраться и пофилософствовать. В обыденной жизни долготерпению русских нет предела. При этом ни один народ не умеет так иронизировать над собой. Очень популярен у русских анекдот: «Начальство объявляет: „Завтра утром явиться на площадь. Всех будут вешать. Вопросы есть? ” — „Есть. Со своими веревками приходить? ” ».

Но те же самые ребята в воде не тонут и в огне не горят. Если выпьют, конечно.

Вскрыть в случае войны

Когда коммунисты никого не выпускали за «бугор», мы с моим тогдашним другом, музыкантом Андреем, использовали любой случай, чтобы посетить какое-нибудь экзотическое место на родной земле. При этом я тяготел к западному направлению от Москвы, а Андрей не гнушался и восточным. Но нашей общей мечтой было посещение острова Сааремаа, находящегося в Балтийском море как раз напротив шведского острова Готланд. Много раз Сааремаа переходил из рук в руки. Им владели викинги, пираты, крестоносцы, датчане, немцы, шведы. Петр I присоединил его к Российской империи. По Брестскому миру остров отошел к Эстонии, которая перед войной стала частью Советского Союза. На острове, славящемся уникальной девственной природой, сохранились хутора с соломенными крышами, построенные триста — четыреста лет назад. В советское время, о котором сейчас пойдет речь, установили там запретную зону, в которую можно было въехать только по пропускам. На острове функционировали рыболовецкий колхоз и маленький пивной заводик, производивший потрясающее курессаарское пиво, названное так в честь главной достопримечательности острова — средневекового замка Курессааре. Иногда в нем проводились съемки исторических фильмов, и от друзей-киношников мы слышали восторженные отзывы об этом уникальном месте.

А тут как раз в нашу компанию попал Денис, отец которого был резидентом советской разведки в Юго-Восточной Азии. Он занимался там дворцовыми переворотами и пользовался большим влиянием в своей системе. Мы поставили перед Денисом боевую задачу, и он с помощью папы получил пропуск на Сааремаа для меня, Андрея и для себя, конечно. Но пропуск нам дали с условием: мы должны выступить перед местными пограничниками — я с рассказом о новостях кино, а Андрей — с небольшим концертом.

Погрузив в багажник машины наши дорожные сумки, мы с Денисом отправились в дальнее путешествие через Новгород и Псков, а в Таллине к нам присоединился Андрей.

До самого острова можно было добраться только на пароме, и, как на грех, именно на этом пароме что-то случилось с моим «жигуленком». Дальше ехать он отказался. Вручную мы вытолкали автомобиль на берег, а тут новая неприятность. Оказалось, что единственный автобус, который развозит пассажиров по острову, уже ушел и вернется только завтра.

Тогда Денис решил проявить организаторские способности. Он исчез и, вернувшись через десять минут, заявил:

— Полный порядок! Я нашел грузовик, который довезет нас до места. Но тащить на тросе «жигули» шофер отказывается. Ничего. Заберем машину завтра. Давайте быстрее, а то и он уедет.

Мы достали из багажника наши сумки и пошли к грузовику. Между прочим, возле парома крутились и другие граждане, которым нужно было попасть в дальнюю часть острова, но никто из них не набивался к нам в попутчики. Вообще, они как-то косо смотрели на нас и на сам грузовик, на борту которого было что-то написано по-эстонски.

Мы расположились в крытом кузове на каких-то мешках, то ли с сахаром, то ли с солью. Мотор заурчал, и машина двинулась. Из нашего путешествия можно было сделать один вывод: состояние дорог на острове оставляло желать лучшего. Нас то и дело бросало вверх и вниз на колдобинах и мотало от борта к борту на ямах. Не знаю что больше напоминала наша поездка, тренировку космонавтов на центрифуге или гонку на выживаемость.

Наконец машина остановилась у ворот воинской части. Еле живые, мы выбрались из кузова. Когда расплачивались с водителем, то не удержались от выпадов в его адрес:

— Ну, ты лихач! Как ты носишься по этим ухабам.

— А чё, — ответил он, — при моей-то работе только так и можно.

— В каком смысле? — поинтересовались мы.

— Да в любую секунду могу помереть.

— Ты чем-то болен?

— Здоров, слава богу.

— Так почему ты можешь откинуться?

— Да потому что я взрывчатку вожу для карьера.

— А где взрывчатка?

— Да вы же на ней сидели!

От этого сообщения мы оклемались, только когда выпили по рюмке. Помогли гостеприимные пограничники, которые нас ждали. Командир дивизиона, полковник, приказал разместить нас в гостевом доме, накормить, а также доставить мою машину в часть с помощью военной техники.

После обеда состоялось наше выступление перед солдатами. Все остались довольны.

Потом полковник пригласил нас к себе на командный пункт.

— Вообще, это помещение не для посторонних, но ведь вы по такой рекомендации, — доверительно сказал он.

Когда в его штабном кабинете звонили телефоны, полковник не снимал трубку. Давал нам понять, что он в полном нашем распоряжении. Но он и так был в курсе всего, что происходило на морских рубежах Родины. Селектор работал в режиме громкой связи, и по докладам, доносившимся из динамика, можно было услышать, с какой базы НАТО поднялись на патрулирование бомбардировщики, в каком квадрате в нейтральных водах запеленгована неопознанная подводная лодка и как идет розыск сержанта Худойбердыева, покинувшего воинскую часть с автоматом Калашникова и полным боекомплектом.

— Отлично вы выступили, — подвел черту под творческой частью вечера полковник. — Теперь самое время отдохнуть. Какие у вас на завтра планы?

— Говорят, у вас рыбалка замечательная, — намекнул Андрей.

Полковник нажал рычажок на селекторе:

— Горбенко!

— Слушаю, товарищ полковник! — отозвался динамик.

— Завтра к десяти ноль-ноль подготовь катер. Задача ясна?

— Так точно.

— Выполняйте.

Отключив Горбенко, полковник тронул пальцем другой рычажок:

— Что там с погодой на завтра в квадрате восемнадцать?

— Будет ясно, товарищ полковник. Ветер четыре-шесть, волнение один-два.

— Принято, — сказал полковник, подошел к своему рабочему столу, склонился над картой и ткнул пальцем в какой-то квадрат: — Ловить будем здесь.

Мы тоже покосились на стол, но в этих кривых черных линиях на белой бумаге ничего понять было невозможно.

Полковник еще раз склонился над селектором:

— Горбенко!

— Слушаю, товарищ полковник!

— Положи завтра в катер десять шашек тола, а еще лучше пару маломерных подводных мин.

— Будет сделано!

Полковник уселся в кресло:

— Ну, с рыбалкой у нас решено. Теперь будем отдыхать, товарищи артисты. Как вы там пели: «Вот — новый поворот…»

С этими словами полковник начал вращать колесо одного из двух сейфов, вмонтированных в стену за его креслом. На одном из них крупными буквами было написано: «В случае войны вскрыть в первую очередь», а на другом, колесо которого он крутил, — «В случае войны вскрыть во вторую очередь». Дверца сейфа со скрипом отворилась. Полковник достал из ящика какой-то конверт с сургучными печатями, потом засунул в сейф руку по локоть и выудил оттуда бутылку коньяка.

— Неприкосновенный запас, — серьезно сказал полковник, — ради вас вскрываю.

Он бросил конверт обратно в сейф и, свернув бутылке головку, разлил нектар по стаканам.

— За артистов! — сказал он.

Мы поддержали тост. Тем более что вестовой принес на закуску нежнейшего слабосоленого лосося.

После того как мы по предложению полковника выпили еще за дружбу между народами и отдельно за мир во всем мире, я осторожно поинтересовался:

— Товарищ полковник, у меня сугубо личный вопрос: я интересуюсь знать — а что у вас находится в другом сейфе.

— В каком? — спросил полковник так, будто сейфов было четыре.

— В том, где написано: «В случае войны вскрыть в первую очередь».

Полковник задумался. Потом посмотрел на меня испытующе и твердо произнес:

— Не могу ответить. Военная тайна. А между прочим, знаешь, артист, какой здесь потрясающий старинный замок. И что самое интересное. Есть там круглая башня, пустая внутри, и во внутренних ее стенах много-много окон. Знаешь зачем?

— Не знаю, — честно ответил я.

— Когда-то, еще при рыцарях, по дну этой башни бегали голодные волки, и если какая-нибудь эстонка из местных, значит, изменяла мужу, то ее в голом виде бросали с крыши волкам на съедение. А в окнах сидели монахи, наблюдали, как она мимо них летит, и дрочили.

Полковник обрисовал эту картину так убедительно, что создалось впечатление, будто он сам был на экзекуции не далее как вчера.

— Выпьем за монахов, — предложил полковник, откупоривая вторую бутылку, извлеченную из того же сейфа.

— И за съеденных волками прелюбодеек… — добавил Андрей.

Мы выпили.

— Товарищ полковник, — сказал я, — разрешите обратиться?

— Разрешаю.

— Товарищ полковник, у меня вопрос чисто творческий. А что там во втором сейфе?

— Ответить не могу, — доверительно сказал полковник. — Секрет. А теперь за армию. За авиацию. И за флот. Только учтите, — полковник поднял указательный палец, — это три разных тоста.

Мы выпили, как он велел.

Тогда полковник снова открыл сейф «второй очереди» и извлек из него третью бутылку коньяка.

— Между прочим, артист, — обратился он ко мне, — ты на какую разведку работаешь?

— На нашу — сказал я и отдал ему честь левой рукой.

— Все равно не скажу. Военная тайна. А между прочим, вы знаете, что остров Сааремаа вошел в историю Второй мировой войны. По приказу Сталина с него в первые же дни войны, в июне сорок первого, тяжелые бомбардировщики улетели бомбить Берлин. Немцы были в шоке. А наши не вернулись. Выпьем за героев.

Мы выпили.

— А теперь, артист, — обратился ко мне полковник, — спроси меня, что лежит в главном сейфе?

— Не буду, — ответил я.

— Нет, спроси, — не отставал полковник.

— Не могу, — помотал я головой, — это военная тайна.

— Спроси, потому что только теперь, когда я понял, что могу тебе доверять, отвечу… — настаивал полковник.

— Не надо, — сопротивлялся я.

— Нет, надо, чтоб ты знал, какую «нелегкую службу мы вместе несем, вдали от России, вдали от России…», — запел он неплохо поставленным голосом.

Потом повернулся к стене и начал вращать колесо на главном сейфе. Что-то зазвенело. Вбежал вестовой.

— Боевая тревога! Товарищ полковник! — доложил он.

— Отставить! — рявкнул на него командир и добавил совсем интимно: — Это я забыл сигнализацию отключить. Кругом, марш!

Вестовой вышел.

Полковнику с трудом удалось найти кнопку отключения тревоги. Но он нашел ее и нажал, потом отворил дверь сейфа «первой очереди», сунул туда руку и достал запечатанный сургучом конверт.

— Ну, это так, — сказал он, презрительно глядя на конверт, — тоже пакет с инструкциями, а вот главное я покажу, если только вы будете держать язык за зубами.

Мы дружно пообещали.

Полковник выудил из сейфа и поставил на стол литровую бутылку с прозрачной жидкостью.

— Девяносто восемь градусов, — сказал он. — Тройной перегонки. Через активированный уголь. Сам гнал. Это главное, а инструкции — так, херня.

Мы с уважением уставились на бутылку.

— А попробовать можно? — спросил Андрей.

— Ты что, артист? — сурово сказал полковник. — Это же неприкосновенный запас. Только в случае войны!

– Какой колоритный мужик! — воскликнул Пьер. — Жаль, что место действия уже нельзя использовать. В очередной раз отошло к другому государству!

– Ну и что? — не согласился я. — Назови остров Сааремаа островом Дальний, перенеси действие в море Лаптевых и убивай наповал французских читателей. Точно такой же точно полковник где-нибудь там сейчас служит.

– Хорошо. Воспользуюсь твоим советом. А знаешь, Алекс, о чем я еще подумал? Весело вы жили. По твоим рассказам, СССР тюрьмой народов не назовешь.

–  Может, кто-то и воспринимал это как тюрьму. А мы не просто не замечали окружающего «совка». Жили так, будто его не было. Вот популярнейший анекдот того времени. Вызывают одного мужика в органы: «Вы Иванов Иван Петрович ?» – « Ну, я».  – «Были вы вчера в гостях по адресу: Сивцев Вражек, дом семь, квартира пять?» – « Ну, был».  – «А что вы там говорили о советской власти?» – «Кто, я?» – «Кто же еще? Вы, вы».  – «О советской власти?» – «Вот именно, о ней».  – «Да не пошла бы она!..»

Письмо в XXX век

Эта байка хорошо известна в Питере. Ее пересказывают в разных вариантах. Я тебе, Пьер, изложу ее так, как рассказывал мне замечательный художник Борис Биргер. Он был художником фильма «Прощай», где я снимался.

В канун очередного юбилея советской власти в Ленинграде, который пафосно именовали тогда «городом трех революций», начальство перестаралось. Верно замечено: услужливый дурак опаснее врага. На заседании обкома партии было решено реконструировать события полувековой давности. Как это будет выглядеть, никто не задумался. Так, в один из дней по направлению к Финляндскому вокзалу, куда полвека назад прибыл на поезде вождь революции В. И. Ленин, по улицам пошли инсценированные демонстрации рабочих с лозунгами: «Свободы и хлеба». Более актуального лозунга для эпохи коммунистического правления найти было трудно. У жителей города это шоу вызывало саркастические улыбки.

Атмосферу абсурда дополняли бесконечные «Обращения к потомкам», которые сочинялись в патетическом стиле, а потом с не меньшим пафосом и при большом скоплении народа зарывались в землю в металлических капсулах.

Эти бредовые начинания властей не могли не вызвать встречной реакции у мыслящих людей города. Представители творческой и технической интеллигенции по вечерам собирались в кухнях, заменявших им клубы, и возмущались, возмущались, возмущались…

Герой моего повествования, назовем его Колбасюк, возмущался с чистой совестью. В отличие от многих, он не запятнал себя идеологическим сотрудничеством с властями, работая музейным хранителем в оружейном отделе Государственного Эрмитажа.

И вот, как-то вечером, выпив бутылку водки в кухне своей хрущевки на пару с приятелем, таким же, как он, алканом и диссидюгой, и посмотрев по телевизору сюжет о закладке капсулы с очередным посланием к потомкам, Колбасюк произнес:

— Это что же получается? Представляешь, через тысячу лет откопают наши потомки из земли эту железяку, прочтут этот бред и подумают, что мы тут были полными мудаками! А ведь мы, Мишка, очень даже неглупые люди.

— Точно, — согласился приятель. — Меня тоже рвет, когда я слышу: «Вам, родившимся в трехтысячном…»

— Надо что-то делать… — сказал Колбасюк. — Знаешь что, давай сами напишем письмо потомкам. И расскажем им все как есть…

— Вот именно! — подхватил Михаил, пораженный простотой и оригинальностью этой идеи.

Приятели налили еще по одной и решили не откладывать дело в долгий ящик.

Письмо потомкам писалось, как песня, — на одном дыхании. В яркой и образной форме, с многочисленными примерами, они изложили там все, что думали про Великую Октябрьскую социалистическую революцию, про советскую власть, про любимую коммунистическую партию со всеми ее вождями от Ленина до Брежнева. Они живописали и про сталинские лагеря, и про отсутствие в магазинах масла, хлеба, колбасы, штанов и всего остального, столь необходимого человеку для более-менее сносного существования.

Этот шедевр эпистолярного жанра, представлявший собой несколько страниц убористого текста, потомки в далеком будущем могли бы оценить как документ потрясающей художественной и исторической силы. Там была только правда, чистая правда и ничего, кроме правды.

В аккурат к моменту завершения работы над «Посланием к потомкам» в доме закончилась водка. Приятели поставили свои подписи под письмом и с чувством выполненного долга пошли в ближайший магазин за «Московской особой».

В очереди за водкой Мишка тихо признался Колбасюку, что «задвинул» из своего «почтового ящика», то есть из НИИ, где работал, «спецзаказ», используемый властями для письма потомкам, — некую герметичную емкость из редкого и очень прочного металла титана. Первоначально он предполагал закопать капсулу со спрятанными в нее золотыми изделиями у себя в огороде, но за отсутствием оных эта штука пылилась у него в гараже. И Мишка решил пожертвовать ее на благородное дело.

Но между приятелями возник спор. А где зарывать послание? Ведь надо было найти такое место, откуда бы люди будущего смогли его откопать. Было отвергнуто множество вариантов. Наконец друзья сошлись в едином мнении. По дороге из Ленинграда в Таллин, неподалеку от местечка Кохтла-Ярве, прямо возле шоссе, на высоком берегу Финского залива, находилась могила крестоносца. Над ней стоял старинный каменный крест с одним отбитым лучом. Приятелям пришло в голову захоронить письмо потомкам именно там. Они резонно решили, что когда-нибудь будущие археологи вскроют могилу рыцаря и вместе с костями найдут их послание.

Правда, Мишка засомневался:

— А вдруг потомки примут «Письмо в XXX век» за рукопись крестоносца и отнесут страдания советского народа к эпохе раннего Средневековья.

Но Колбасюк отверг эту версию.

— Разберутся! — уверенно заявил он.

Колбасюк верил в будущее.

С захоронением послания решили не тянуть. Благо на следующий день был выходной и можно было отправиться в Эстонию.

Так они и поступили. Утром, завинтив письмо в капсулу, приятели на старом Мишкином «москвиче» добрались до могилы рыцаря, выкопали там яму, опустили в нее контейнер, утрамбовали землю и тут же, на месте, были арестованы милицией.

Оказывается, их манипуляции возле могилы заметил местный житель, эстонец с соседнего хутора. Он-то и стукнул в ментовку, что двое русских оккупантов мародерствуют на дороге — уже до древних могил добрались.

Колбасюка с Мишкой схватили местные милиционеры, выкопали капсулу из земли, а когда прочитали послание к потомкам, то пришли в такое изумление, что даже сняли с них наручники. Эстонские менты читали письмо вслух и сочувственно кивали головами. А больше всех сокрушался эстонец с хутора. Он долго извинялся перед арестованными сочинителями и клялся, что сам думает так же, как они. Потом сбегал домой за самогоном. После выпивки было решено отпустить пленников-правдорубов. Но на беду весть о задержании мародеров уже ушла в Таллин, оттуда примчалась опергруппа, и замять дело оказалось невозможным. Подоспевшие гэбэшники забрали арестованных. Эстонские менты на прощание жали им руки и извинялись.

В Северо-западном управлении КГБ по Ленинграду и Ленинградской области радостно потирали руки. Еще бы! Раскрыть такое дело! Клеветники и антисоветчики пойманы с поличным и признались в содеянном. Преступление, определяемое статьей УК РСФСР как «клевета на советский государственный и общественный строй», раскрыто в момент его совершения. Пресечена хитроумная провокация против первого в мире государства рабочих и крестьян. Оставалось только получить новые звания и награды.

Чекисты так радовались, предвкушая благодарность властей, что слегка потеряли бдительность. С их согласия был организован открытый показательный процесс по делу приятелей-диссидентов.

Но суд, задуманный как гневное обличение отщепенцев, полностью провалился. Колбасюк с приятелем отказались от адвокатов, а на вопрос «Признаете ли вы себя виновным?» неожиданно ответили:

— Нет!

— То есть как «нет»? — изумился судья. — Ведь вы были задержаны на месте преступления?

— Какого преступления? — изумился в свою очередь Колбасюк. — Насколько я понимаю, нам предъявлено обвинение по статье «пропаганда и распространение антисоветской агитации».

— Совершенно верно, — подтвердил судья.

— Так я хотел бы выяснить, — спросил Колбасюк, — каким это образом закапывание информации в землю приравнивается к распространению и пропаганде? Изготовление антисоветских материалов мы еще готовы признать, но только с целью их уничтожения!

Зал замер. Лица чекистов, присутствовавших в судебном заседании, скривились так, будто каждый съел по лимону. Они поняли, что одурманенные чистосердечным признанием этих диссидентствующих негодяев, совершили ошибку, не настояв на закрытом процессе, где после такого заявления Колбасюк с приятелем гарантированно получили бы по морде и по «червонцу» в лагере строгого режима. Но что было делать теперь, когда в зале раздались хохот и крики возбужденной публики. Послышались оскорбительные выпады в адрес «органов», столь популярные в среде творческой интеллигенции Северной Пальмиры. На следующий день «враждебные голоса» уже растиражировали этот скандал по всему миру.

И процесс, задуманный как показательный урок антисоветчикам, еще пару дней вяло потеплился, а потом бесславно угас. Подсудимый Колбасюк получил всего лишь условный срок «за изготовление». Правда, суд отыгрался на Михаиле, определив ему три года тюрьмы за хищение из родного НИИ титанового контейнера.

Но праздновать победу сил разума и добра было рано. После суда Колбасюка уволили из Эрмитажа, и через какое-то время он покинул пределы горячо любимой Родины, женившись на еврейке. Еврейки в то время очень ценились как средство пересечения государственной границы. В свободном мире Колбасюк не пропал. Будучи выдающимся специалистом по оружию, он стал консультантом Жаклин Кеннеди-Онассис и даже выпустил книгу об ее коллекции.

На обложке значились две фамилии — этой всемирно известной женщины и диссидента Колбасюка, закопавшего антисоветскую агитацию и пропаганду на обочине автодороги Ленинград — Таллин в могиле средневекового рыцаря.

– А ты не был диссидентом? — спросил Пьер. — Нет, — ответил я. — Диссиденты занимались политикой. А я был «диссидентом жизни». Жил так, как хотел. И ухитрился очень весело провести весь советский период. Интересное, кстати, было времечко. Это важно для твоей книги. Великая империя держала под контролем половину мира, а ее подданные жили в нищете. Правда, не все. Я и мои приятели ухитрялись использовать советскую власть в своих целях. Вот, к примеру, как это делалось.

Ленинская гвардия планеты

Я был членом Московского городского профкома художников-графиков, куда входили и фотографы. Его возглавлял очень колоритный персонаж, Эдуард Дробицкий, происходивший из ростовских казаков. Он виртуозно ругался матом и так артистично пародировал Брежнева, что многочисленные посетители его мастерской держались за животы от смеха.

У меня с Эдиком сложились дружеские отношения. И однажды, когда мы распивали с ним бутылку «Столичной» в честь моего дня рождения, он неожиданно спросил:

— Старик, у тебя нет, случайно, с собой пары фоток как для паспорта?

Я поковырялся в бумажнике и нашел там одну маленькую фотографию.

— Хватит и этой, — сказал, подумав, Эдик. — Я тебе хочу сделать на день рождения подарок.

Дробицкий достал из ящика маленькую красную книжечку, вклеил в него мое изображение, поставил номер, печать и вручил мне удостоверение, на тисненой коже которого были выдавлены золотом герб СССР и надпись «Ленинская гвардия планеты».

— Держи, — сказал он, пожимая мне руку. — Только запомни: документом можешь пользоваться только ты, и никто другой. Это пропуск в рай без права передачи. С ним ты избавишься от многих забот.

— Это каким же образом?

— А ты открой и прочитай.

Я стал рассматривать свою красную книжечку. На правой страничке было указано, что я является членом «Ленинской гвардии планеты», там красовались моя фотография, указаны фамилия, имя и отчество. А на левой страничке мелким шрифтом было что-то напечатано. Я прочел и понял, какую волшебную ксиву подарил мне Дробицкий. Там значилось следующее:

«Всем партийным, советским, профсоюзным и иным организациям оказывать всяческое содействие представителю данного удостоверения.

Генеральный секретарь ЦК КПСС

Почетный Председатель Ленинской гвардии планеты

Л. И. Брежнев»

На минуту я даже потерял дар речь, а когда опомнился, то спросил:

— Но как?..

— Совершенно случайно, — усмехнулся Эдик, — я вспомнил, что в нашем профкоме есть несколько художников, которые создают «эталонные» портреты членов Политбюро, копиями которых заполнены улицы и площади всей страны в праздничные дни. И мне пришло в голову объединить этих «кремлевских» живописцев в одну секцию. Написал демагогический проект создания новой организации с броским названием. Предложил взять под идеологический и художественный контроль все изображения кремлевских небожителей. Адресовал прямо престарелому Леониду Ильичу и попросил его быть Почетным Председателем. Тот подмахнул бумагу. Это открыло дорогу к многочисленным привилегиям. Так что пользуйся и не особенно болтай об этом завистливым коллегам.

С этого дня моя жизнь действительно изменилась в лучшую сторону. В эпоху всеобщего дефицита и повальных очередей я приходил на вокзал, протягивал «ксиву» и говорил: «Два билета в СВ до Сочи», а приехав на курорт в самый разгар сезона, заявлялся в лучшую гостиницу и получал люкс с видом на море. И так далее и тому подобное. Так что у меня было полное моральное право желать долгих лет жизни «дорогому Леониду Ильичу» и больших творческих успехов своему другу, художнику Дробицкому.

С помощью «Ленинской гвардии планеты» я решил свои проблемы со сферой услуг. Для полного счастья нужно было прикрепиться к закрытому для посторонних магазину деликатесов. Тогда в ходу был такой анекдот. Иностранец спрашивает: «Где в Москве находится торговый центр “Принцип”?» — «А почему вас это интересует?» — «Потому что, когда я спрашиваю у своих русских знакомых, можно ли в Москве достать хорошие продукты, они отвечают: в принципе, можно».

Для меня торговым центром «Принцип» стал знаменитый рыбный магазин «Океан». Меня туда привел знакомый режиссер, снявший на «Мосфильме» картину «Первая конная». К этому магазину были прикреплены ветераны Гражданской войны, воевавшие в конной армии Буденного. В силу преклонного возраста они уже не могли добраться до «Океана», и на этом островке изобилия в море всеобщего дефицита отоваривались с черного хода их ближние и дальние родственники. Любые деликатесы там были в изобилии и стоили копейки.

— Главное, никому не проболтайся, что ты не имеешь отношения к «буденновцам», — напутствовал меня приятель, — а то лишишься доступа в этот Клондайк.

Я и молчал как рыба. Но однажды, проскользнув в неприметную дверь служебного входа и назвав свою фамилию дежурному, я не услышал обычного: «Проходите». Вместо этого он углубился в какие-то списки и строго произнес: «Вам нужно зайти в Совет ветеранов».

«Все, — уныло подумал я, — отлучили меня от рая». И побрел в указанную комнату. Там крепкий старик взглянул на меня с сомнением, потом поинтересовался фамилией и, протянув какую-то коробочку, сказал: «Поздравляю, распишитесь». Я расписался и поскорее вышел из кабинета, чтобы старик не успел вынести мне свой приговор. Потому что жить без рыбных деликатесов, к которым я так привык, было бы очень грустно.

Когда я вышел в коридор и открыл коробку, то обнаружил там медаль. На ней значилось: «Ветерану Первой конной армии». Это была моя первая правительственная награда. Выданная, очевидно, за мою неумеренную любовь к рыбным деликатесам.

Моральный кодекс

Два моих знакомых сценариста получили госзаказ. По заданию Министерства кинематографии они сочиняли опус, развивая средствами кинодраматургии один из постулатов морального кодекса строителя коммунизма. Взялись они за эту работу по двум причинам: во-первых, она была высокооплачиваемая, а во-вторых, кодекс был списан с десяти библейских заповедей. Что-то похожее на «Не убий», «Не укради» и т. д. То есть общечеловеческие ценности, а не примитивная пропаганда. Поэтому, сочинять «заказуху» было не так противно. Какую заповедь они рекламировали, уже не помню. Кажется, «Не прелюбодействуй», но это не важно. А важно то, что на каком-то этапе они оказались в драматургическом тупике, усугубленном творческим кризисом.

Сидят они неделю в холостяцкой квартире одного из них, потом вторую и пробуют увидеть свет в конце тоннеля. Пробуют водку, пробуют пиво, пробуют пить, не закусывая, но ничего, кроме возвращения аванса, который они уже прогуляли, им не светит. А процесс возвращения аванса для людей творческих профессий очень унизительный акт, сопровождаемый нравственными и физическими страданиями. Вернуть аванс — это все равно что оторвать себе руку, ногу или другую, сильно выступающую часть тела.

И от отчаяния у них рождается мысль — надо встряхнуться, прочистить мозги, и тогда дело пойдет. Из множества способов очищения мозгов они выбрали самый верный — общение с девушками. Стали названивать своим легкомысленным подружкам — одной, другой, третьей. Но, как назло, одних красавиц не оказалось дома, а другие учились или были заняты на работе. После того как они прошлись по всем этим телефонам, но так и не вышли на требуемый для вдохновения контакт, один из соавторов выдал секретный телефон своей любимой девушки. Не скажу, чтобы очень сильно любимой, но выделяемой из общего ряда других красоток и даже иногда поощряемой небольшими подарками за душевную доброту и нежность. Звали ее Валюшка.

К счастью, она оказалась дома. И не одна, а с подругой Катюшкой. Правда, сразу броситься в объятия сценаристов девчонки отказались, сославшись на неотложные дела. Но согласились приехать к четырем часам и просили перезвонить в половине четвертого. При этом они предупредили, что вечер у них уже занят. Ровно в восемь они должны быть свободными — у них другое свидание на Пушкинской площади, от которого они отказаться не могут. Сценаристов это вполне устраивало. Тем более что одному из них нужно было обязательно вернуться домой к жене и детям.

Драматурги побросали в мусорное ведро пустые бутылки, кое-как прибрали квартиру и ровно в пятнадцать тридцать позвонили по Валюшкиному телефону.

Девчонки говорят:

— Мы подтверждаем нашу встречу. Но сейчас ждем очень важный телефонный звонок, поэтому переносим ее на пять часов. Так что позвоните в полпятого.

Положив трубку, драматурги выругались, но им ничего не оставалось делать, как ждать. К творчеству они, естественно, не приступили — нельзя создавать киношедевр второпях, ведь сказано же было в какой-то заповеди: «Делу время — потехе час».

Ровно через час они позвонили девчонкам еще раз.

Те отвечают:

— Ребята, мы сами как на иголках. Сидим одетые, намазанные и голодные, а важного звонка все нет. Встретимся обязательно. Позвоните в половине седьмого. — И повесили трубку.

Хорошо, что девчонки не слышали, какими эпитетами великого и могучего языка наградили их драматурги, а были они большими мастерами слова, лауреатами кинофестивалей и авторами многих известных кинофильмов. Их творчество ставилось другим в пример, поэтому неслучайно они оказались в числе главных исполнителей госзаказа.

В половине седьмого мастера экрана снова позвонили девушкам и услышали наконец:

— Все в порядке. Мы выезжаем. Ровно в семь будем у выхода из метро «Маяковская», но одно условие: у вас ребята только сорок пять минут на все про все. Без четверти семь мы уходим. Мы же честно предупреждали, что ровно в восемь у нас другое свидание на «Пушкинской». Не будем терять времени на переговоры. А то вообще ничего не успеем. Целуем, до встречи.

Драматурги подсчитали: пятнадцать минут хода от «Маяковской» до квартиры, пять минут нужно, чтобы подняться в лифте — итого двадцать. На свидание остается всего двадцать пять минут, а ведь нужно еще выпить-закусить, раздеться, нежно полюбить друг друга, одеться. После непродолжительных размышлений они решили вычеркнуть из плана их совместного общения с девушками пункт «выпить-закусить».

Сами виноваты, резонно решили драматурги и тут же выпили и закусили без всякого дамского общества.

За пятнадцать минут до встречи они оделись и вышли на морозец, потопав в направлении «Маяковки».

По пути один другому говорит:

— Только прошу тебя, будь человеком. Я все организовал, нашел свою девушку со свободной подругой, но ты, пожалуйста, веди себя корректно. Все будет происходить в спешке, поэтому знай, высокая, тонкая красавица — это моя Валюшка, ее не тронь. Тебе предназначается вторая девушка, Катюшка. Поэтому сразу запомни, кто из них кто, и не перепутай.

— Старик, это не вопрос, — отвечает второй драматург. — Мне ведь девушки нужны просто для вдохновения. А они красивые?

— Валюшка — просто класс, а Катюшку не видел. Но Валюшка говорит, что и Катюшка тоже хорошая.

Этот содержательный диалог друзья сумели уложить в пятнадцать минут, добежали до метро, и вот оно, счастье, ровно в семь из стеклянных дверей метро появились две красавицы.

Хозяин квартиры и заводила всего этого предприятия говорит со значением:

— Знакомьтесь, девочки, это мой друг, известный кинодраматург такой-то. А вот это девушка Валя, моя большая любовь. А это ее подруга Катя. Попрошу не путать.

Творцы берут девушек под руки и быстро ведут по направлению к квартире.

По дороге девчонки уточняют:

— Ребята, вы подтверждаете, что ровно в восемь мы будем на «Пушкинской»?

— Подтверждаем, подтверждаем, — отвечают окрыленные драматурги, потому что именно в этот момент их не только посещает пропавшее вдохновение, но и просыпается спящее доселе чувство юмора.

Они отпускают шутки, веселят своих подруг и предвкушают удовольствия любовного свидания. Пятнадцать минут пути пролетают незаметно. Вместе они входят в подъезд и впихиваются в тесный лифт. При этом все веселятся.

Отдельный взрыв хохота вызывает заявление одного из мэтров:

— Мы собрались, чтобы поставить рекорд для книги Гиннесса. Это будет самое короткое любовное свидание в мире.

Другой развивает его мысль:

— У нас сегодня на любовь есть всего десять минут. Только в этом случае вы, девчонки, успеваете к восьми на «Пушкинскую».

Как только распахнулись двери лифта, они влетели в квартиру, быстро выпили за знакомство. Потом каждый схватил в объятия свою красотку и потащил в комнату. Через десять минут раздалось чье-то напоминание, что больше времени не осталось. Все быстро оделись, без четверти восемь влетели в лифт. За следующие пятнадцать минут вся компания добежала до «Пушкинской». Драматурги поцеловали девчонок в раскрасневшиеся щечки, обняли на прощание и на крыльях вдохновения и любви полетели дописывать свой сценарий.

Правда, когда они возвращались обратно, то у первого драматурга возникло некоторое сомнение. И он говорит своему приятелю:

— Слушай, старик, а скажи-ка мне, пожалуйста, ты с какой девушкой время провел?

Тот отвечает:

— С Катюшкой.

— А как она выглядит?

— Такая высокая, красивая, с голубыми глазами.

— Ты что, с ума сошел? Высокая, с голубыми глазами — это Валюшка.

— А Катюшка какая?

— Катюшка поменьше ростом, веселая толстушка.

— Подожди, — говорит второй первому. — Ты же сам схватил эту Катюшку под руку и начал ей рассказывать какие-то байки.

— Ну, правильно, потому что я первый раз видел Катюшку. Валюшку-то я уже давно знаю, а новой девушке я, как джентльмен, должен был оказать знаки внимания. Вот и стал ее развлекать.

— А потом? Как мы вошли в лифт, ты ее прямо там начал тискать.

— Ничего подобного. Нас просто прижало друг к другу в этой тесной кабине.

— А потом, когда в квартиру зашли?

— А что «потом»?

— Кого ты схватил?

— Я не помню, кого я схватил. Подожди, я, кажется, все-таки действительно схватил маленькую и толстенькую…

— Ну, так значит, сам нарушил наш уговор.

— Нет, постой! Ты-то первый схватил мою Валюшку, хоть я тебя и предупреждал, а я схватил то, что оставалось.

— Вот видишь, — говорит второй. — Сам признаешься, что Катюшку схватил. Значит, я ни в чем не виноват.

— Блин, — говорит первый, — что же получается? Я попросил свою любимую Валюшку приехать с Катюшкой, которая предназначалась для тебя. Я организовал эту встречу исключительно для того, чтобы разбудить твое сильно увядшее вдохновение. Я старался, чтобы ты, негодяй, дописал этот долбаный сценарий. А ты в знак благодарности за все то, что я для тебя сделал, взял и умыкнул мою Валюшку.

Второй стал оправдываться:

— Да мне было совершенно все равно — Валюшка или Катюшка. Но поскольку ты схватил за руку эту Катюшку, я и схватил твою Валюшку. У меня, кстати, есть оправдание. В процессе объятий я называл ее Катя, а она на это откликалась, но дико хохотала. Так что я не чувствую за собой большой вины.

Тогда первый сказал:

— Нет, ты передо мной виноват. Тем более что при нашем равноправном соавторстве я сижу за пишущей машинкой, а ты лежишь на диване пузом кверху и не можешь выдать ничего путного. Это несправедливое распределение труда. Я тебе давно хотел сказать, что гонорар между нами нужно поделить в процентном отношении не пятьдесят на пятьдесят, как мы договорились сначала, а сорок пять на пятьдесят пять, поскольку говорим мы оба, а записываю я один. А ты не только мышей не ловишь, но еще и уводишь из-под носа моих девушек.

Второй драматург был настолько сражен этим аргументом, что согласился, и на следующий день они поехали на студию и перезаключили договор на новых условиях.

Надо сказать, что после вышеописанного свидания с девушками вдохновение к ним вернулось, и они закончили свой сценарий вовремя. Фильм по нему был снят и пользовался большим успехом у советских зрителей. Он, кажется, так и назывался: «Моральный кодекс».

В этот момент официант подкатил к нам небольшой столик.

– Внимание, Пьер, начинается священнодействие, — шепнул я приятелю.

Гарсон поставил на газ медную луженую сковородку с высокими бортами, что-то налил, что-то плеснул, бросил в масло две свиные ножки и принялся обжаривать их, доводя до хрустящей корочки. У меня просто слюнки потекли от одного вида этого кулинарного шедевра, давшего название самому ресторану. Наконец он разложил все по тарелкам и торжественно поставил на стол перед каждым из нас.

Мы подняли бокалы.

– Вот она, настоящая французская кухня! — воскликнул я. — Какая красота! А как вкусно! Тает во рту…

– Между прочим, когда-то это было обычным блюдом местных грузчиков и мясников.

– Пьем за них! — отозвался я.

– Таким же обыденным, как и устрицы, которые мы сейчас ели, — продолжил Пьер. — Они тоже были когда-то второсортной едой в рыбацких семьях. Рыбаки продавали хорошую рыбу на рынке, а дома ели моллюсков, которых их жены собирали на морском берегу после прибоя. Это был, так сказать, подножный корм. И только потом на устрицы пошла мода.

– На экзотике можно неплохо зарабатывать!

–  Это точно. Я вот вспомнил,  – сказал Пьер,  – одну смешную историю, связанную с чисто русской экзотикой, и могу тебе рассказать. Правда, относится она уже ко временам перестройки…

Колье фрау Браун

Фирма Клауса Брауна специализировалась на экзотическом туризме. «По Нилу с крокодилами», «В джунглях Малайзии», «На Амазонку за анакондой» — вот типичные названия туров, которые приносили неплохой доход его агентству. А с Россией Клаус, что называется, попал.

Эта страна с некоторых пор стала его головной болью. Утром он, бывало, просыпался в прекрасном настроении, но как только вспоминал, что аренда отеля на берегу Волги оплачена на год вперед, а ехать туда никто не хочет из-за криминальной ситуации в России, гримаса страдания перекашивала его лицо. Не было в семье Браунов такой традиции — терять деньги.

Но однажды Клауса осенило. А что, если построить бизнес именно на русском криминале?!

Он созвонился с Тверью, объяснил идею своим российским компаньонам, и дело пошло. Тур теперь назывался «В когтях русской мафии». Идея была проста. Австрийские туристы, которым хотелось пощекотать себе нервы, отправлялись в занесенную снегами Россию, где в лесной глуши, но в теплом и уютном деревянном отеле они подвергались нападению «русской мафии». Колоритных бандитов, грабивших австрийских бюргеров и их жен, изображали артисты местного драмтеатра. Но обставлено все было весьма правдоподобно — с холостыми выстрелами, с густым русским матом и с хорошо разыгранной, но не причиняющей увечий агрессивностью. Конечно, туристы знали, что их ждет встреча со знаменитым русским криминалом, но фокус был в том, что никто не был осведомлен, когда именно им предстоит «пережить налет».

После нескольких первых туров по новой программе количество желающих поехать в Россию увеличилось. И слухи о захватывающих приключениях донеслись даже до ушей самой фрау Браун, супруги Клауса.

Ее приятельница ездила в Россию по этой программе и вернулась в полном восторге. Она лично посоветовала чете Браунов самим встряхнуться в когтях русских бандитов. Очень, мол, помогает развеяться от монотонной и предсказуемой австрийской текучки.

Но в последнюю минуту Клаус не смог поехать с женой, ему нужно было срочно вылетать в Бангкок, где он организовывал тур «В горы на слонах».

Фрау Браун полетела в Россию одна. И не очень о том сожалела. Подобралась хорошая компания — двенадцать богатых сорокалетних австриек и ни одного мужчины. Дамы, почувствовав свободу, принялись расслабляться еще в самолете. Напились шампанского. Орали песни, благо летели без всяких посторонних в одном салоне первого класса. При перелете, скажем, в Париж они бы себе такого не позволили, но в Россию сам Бог велел.

В Москве их встретила представительница агентства, пересадила в комфортабельный микроавтобус, и еще два часа ехали они по заснеженной дороге, приходя в полный восторг от дикости местного населения, которое до сих пор живет в покосившихся деревянных домиках. Подобные жилища исчезли в Австрии еще в пятнадцатом веке.

Потом машина свернула на проселок и остановилась в сказочном лесу, огороженном высоким забором.

Перед туристами предстали столетние ели с гроздями снега на мощных игольчатых лапах, пронизанная солнцем поляна, отель, срубленный из светлых сосновых бревен, над печной трубой которого вился сизый дымок. Восторгу дамочек не было предела. Фрау Браун даже испытала гордость за так замечательно выбранный ее мужем пейзаж. Вообще новые подруги относились к ней как к руководительнице тура, хотя таковой она не являлась, но всем откуда-то стало известно, что именно она — жена главного организатора их поездки.

Русская представительница выделяла ее из остальной группы и всячески выказывала ей свое почтение. «Как бы ей объяснить, что у нас так не принято, — подумала фрау Браун. — А лучше всего — избавиться от нее поскорее». Она узнала у русской детали будущей программы и намекнула, что туристки хотят провести время без посторонних глаз.

Русская все быстро поняла. Показала гостям их номера, столы с закусками и напитками, а также главный аттракцион — жарко натопленную русскую баню, откуда можно было выбежать голышом прямо на снег.

Австриячки аж завизжали от предстоящего удовольствия. Русская рекомендовала им ничего не бояться и, смеясь, посоветовала приготовить мелкие деньги для «грабителей», которые обязательно придут.

— А когда это произойдет — сюрприз! — С этими словами она отчалила от гостиницы на микроавтобусе.

Туристки решили не откладывать удовольствия в долгий ящик. Основательно поднабравшись шампанского, которое в России, оказывается, подают ящиками, и слегка перекусив, они сбросили в предбаннике свои платья и гурьбой устремились в баню. Там, в соответствии с инструкциями, отхлестали друг друга березовыми вениками и с визгом и хохотом принялись выскакивать на морозец, чтобы поваляться в чистом, искрящемся снегу.

Во время одной такой снежной процедуры дамочки заметили группу «русских бандитов» — коротко стриженных молодых людей в спортивных костюмах, подъехавших на большом черном джипе. Разомлевшие туристки с озорством забросали их снежками. «Бандиты» ответили сальными шуточками и принялись ловить туристок прямо на поляне. В конце концов они все вместе оказались в одной бане и, разгоряченные погоней и шампанским, как-то вполне органично перешли к любовным утехам. Причем заводилой в этом деле выступала фрау Браун, которая почитала сексуальный интерес, проявляемый к ней здоровенным братком с золотой цепью на бычьей шее, подарком своего мужа.

Остальные дамочки, глядя на нее, тоже не очень стеснялись и с удовольствием дарили свои ласки «русским мафиози», оказавшись в их когтях, — все именно так, как было указанно в рекламном проспекте.

Довольно скоро «мафиози», получив свою порцию счастья, уехали на джипе. Некоторые дамочки даже выскочили на морозное крыльцо, чтобы помахать им вслед. Потом вернулись в жаркую баню.

Велико же было их удивление, когда через полчаса они обнаружили приезд на микроавтобусе еще одной группы «бандитов» вместе с русской представительницей турфирмы.

При последующем разборе дамы не досчитались не только мелочи, заблаговременно оставленной в видных местах на случай налета, но и всех своих денег, визитных карточек, одежды и чемоданов.

Приехавшие с представительницей агентства ряженные бандитами артисты даже не пытались играть свою «страшную» роль, а вместе с администрацией приняли участие в поиске пропавших вещей, но безуспешно.

Туристки, которые поняли, что их ограбили на самом деле, срывали свою злость на пострадавшей не меньше, чем они, фрау Браун, а та отыгрывалась на русской.

Два последующих дня прошли в ругани, а когда туристки вернулись в Австрию, то скандал попал в газеты. Правда, фирма Клауса Брауна тут же восполнила своим клиентам материальные потери. Однако никто из пострадавших дам почему-то не заикнулся о возбуждении дела по изнасилованию.

Самое невероятное, что после того, как желтая пресса обмусолила эту историю во всех подробностях, тур «В когтях русской мафии» стал пользоваться бешеным успехом у одиноких женщин.

При таком наплыве клиенток Брауну не на что было жаловаться. Правда, жена еще некоторое время дулась, но и это прошло.

Подсчитав доходы за последний квартал, Клаус решил сделать ей подарок в знак примирения. Он подарил ей колье.

– Отличный сюжет, Пьер. Ты и без меня можешь прекрасно обойтись.

– Нет, Алекс, я смотрю на Россию со стороны, а ты знаешь ее изнутри. Так что продолжим…

– Про что же ты хочешь еще узнать, мучитель?

– Давай продолжим ту же тему — необычные любовные авантюры. Были у тебя какие-то истории в этом плане?

–  Были, конечно. Сейчас вспомню…

Сирена на крыше

Принято считать, что красота — это страшная сила. И если уж родилась девушка красивой, то всё к ее ногам. Однако в реальной жизни бывает и по-другому. Вот живут две подруги. Одна — красавица, и за ней, казалось бы, должны табунами ходить мужики. А мужики толпами ходят за ее подругой, девушкой внешне менее эффектной. И красавица никак не может взять в толк: в чем же, собственно, дело?

А все дело в том, что в женщине, помимо красоты, не менее важны и другие качества: темперамент, эротичность, нежность и даже трогательная беспомощность. Эти качества так же, как и красоту, Бог одной дает, а другой нет. Есть девушки, до которых стоит только дотронуться, до ручки там или до мизинчика, не говоря уже о чем-то другом, более существенном, как они буквально взрываются. И предаются страсти так пылко и самозабвенно, что не замечают ничего вокруг.

Меня пригласила на свой день рождения одна сотрудница моей съемочной группы. Все ее любили и уважали. В нашем маленьком коллективе она была такой доброй мамой. Я купил большой букет цветов, торт и пришел в ее маленькую квартирку, где было тесно от гостей. Почти все они были ровесниками хозяйки и казались мне людьми пожилыми. А я тогда был молод и одинок. Поэтому сразу обратил внимание на девушку, скромно сидевшую в углу. Она явно скучала. И как только я принял на грудь некоторое количество спиртного, меня потянуло на подвиги. Я подошел к ней, представился. Разговор завязался естественно и легко. Девушка оказалась интересной собеседницей, но при этом держала определенную дистанцию. Мы проболтали весь вечер.

В какой-то момент она засобиралась домой, сказав, что живет далеко. Другие гости расходиться не собирались. На мое предложение проводить ее она ответила согласием. Мы попрощались с хозяйкой, вышли из квартиры, сели в лифт и поехали вниз. Но как только створки дверей за нами сомкнулись, я прижал новую знакомую к себе, и наши губы соединились. На первом этаже она продолжала меня целовать, не замечая, как открылись двери лифта. Тогда я нажал на кнопку самого верхнего, четырнадцатого этажа, и лифт потащил нас к небу.

Мы просто не могли оторваться друг от друга. На верхней площадке я заметил вертикальную металлическую лестницу, которая вела к люку в потолке. Мы взлетели по ней, открыли люк, прошли сквозь технический этаж и оказались на плоской крыше дома-башни, возвышавшегося над более приземистыми окрестными зданиями.

Над нами висели звезды. Мы продолжали безумно целоваться, обниматься. Я прижал подругу к себе, и из ее груди вырвался стон. Нет, это был даже не стон. Это был крик радости и страсти.

Я пытался прикрыть ей рот, но это оказалось бесполезно — сдерживаться она не могла. Девушка орала, издавала животные крики, лепетала какие-то бессвязные слова и выла, как сирена воздушной тревоги. Это был такой выброс чувств! И вот наконец, огласив всю округу последним воплем, она затихла, при этом продолжая нежно меня обнимать и шептать разные приятные слова.

Мы спустились вниз, вышли на улицу, взяли такси и поехали к ней.

На следующий день я пришел на работу только к обеду. Вид у меня был, конечно, помятый, но от воспоминаний о волшебной ночи я расплывался в улыбке.

Увидев меня, хозяйка вчерашнего праздника облегченно вздохнула.

— Слава богу, слава богу, — запричитала она. — Как хорошо, что у вас все нормально! А то я вся просто на нервах.

— А что могло произойти?

— Да район, в котором я живу, очень неблагополучный, криминальный. У нас часто происходят нападения, грабежи и даже убийства. Скажите, вы вчера нормально проводили девушку?

— Да, без всяких проблем.

— Какое счастье, какое счастье! Поймите, это дочь моих хороших знакомых. Чистая, легкоранимая, целомудренная девушка. Было бы ужасно, если бы кто-нибудь ее обидел или, не дай бог, на нее напал. Все гости вчера так за вас переживали.

— Это еще почему?

— Да вам просто повезло. Ведь минут через десять после того, как вы уехали, во дворе у нас кого-то зарезали. По-моему, какую-то женщину. Слышали бы вы, как она кричала!

Ночное радио

Как-то возвращаюсь я ночью домой в пятом часу утра из какой-то компании. Переезжаю через длинный мост, смотрю, молодая миловидная женщина ловит такси. Правда, на мою машину она смотрит с опаской. Но других нет. Останавливаюсь. Опускаю стекло.

— На Спиридоновку, — произносит эта дама.

— Это по пути, садитесь, — предлагаю я и распахиваю дверь.

Женщина садится, но не на переднее сиденье, а на заднее. Чем сразу демонстрирует дистанцию между нами. К тому же, расположившись за моей спиной, она называет сумму оплаты.

Чтобы лишний раз подчеркнуть, что я не ночной извозчик, произношу дежурную фразу:

— А я из бюро добрых услуг. Красивых девушек подвожу бесплатно.

Но пассажирка никак не реагирует на комплимент. Более того, в ответ на мой вопрос: «А как вас зовут?» — ледяным тоном отрезает:

— Это не имеет значения.

«Ну и черт с тобой», — думаю я, включая радио с ненавязчивой музыкой, и мы несемся к центру Москвы.

Вдруг слышу:

— Остановитесь здесь!

— Но ведь это не Спиридоновка.

— Мне нужно зайти в магазин, а вы меня подождите, — тоном, не терпящим возражений, заявляет она и удаляется в ночной супермаркет.

Я остаюсь на парковке, и меня начинает клонить в сон. Просыпаюсь от ударов по стеклу. Моя пассажирка, нагруженная четырьмя большими продуктовыми сумками, требует открыть ей багажник. Я выхожу из машины и демонстрирую, что он полностью забит. Место для сумок только в салоне.

Пришлось недовольной пассажирке уложить все свои пакеты на заднее сиденье, а самой сесть рядом со мной.

Чтобы как-то разговорить свою спутницу, я спросил:

— Как, по-вашему, есть разница между дневными продуктами и ночными? Какие вкуснее?

Пассажирка повернула голову и посмотрела на меня с недоумением. Шутка не прошла. Желания общаться со мной у нее не было. Даже на классический шоферский вопрос: «Как поедем, по кольцу или по бульварам?» — последовал короткий ответ:

— Все равно.

И никаких комментариев.

— Какая вы интересная собеседница, однако, — сделал я последнюю попытку.

Но попытка оказалась безуспешной. Чтобы не ехать в гнетущей тишине, я снова включил радио. Музыка немного поиграла и смолкла, а ведущий ночного эфира, сообщив свой телефон, предложил слушателям поговорить о любви и сексе. Но городу было не до того. Он еще крепко спал. Только после шестого или седьмого настойчивого предложения задавать вопросы в прямой эфир позвонила какая-то сексуально озабоченная дурочка и робко спросила:

— Воздержание — это хорошо или плохо?

Ведущий будто ждал этого вопроса. Видно, его самого заботила эта проблема.

— На эту тему не принято говорить серьезно: мол, что особенного, — вдохновенно начал он, — но именно из-за воздержания часто возникают неврозы, люди уходят в себя, у них снижается настроение, возникает вспыльчивость, они становятся раздражительными и ненавидят все вокруг. И вот что говорят специалисты: воздержание опасно. Возможна вообще утрата сексуальности, ведь от воздержания часто наблюдается угасание либидо. Известный сексолог Джон Грэй, проведя несколько лет в Тибете в монастыре, понял, что такое существование не для него. Он решил вернуться к обычной «человеческой жизни». И к своему ужасу, обнаружил, что уже не помнит, что к чему в интимном плане. От отчаяния ученый покончил с собой…

Ведущий замолк и запустил печальную музыку.

Я вздохнул:

— Какая страшная история. А ведь парень прав, воздержание действительно убивает.

Пассажирка повернула голову. Внимательно посмотрела на меня. После паузы неожиданно произнесла:

— Абсолютно согласна.

И я почувствовал ее руку на своем колене.

Что тебе еще сказать? Ночные продукты действительно оказались значительно вкуснее дневных. Мы их доели только к концу недели.

– Да, «воздержание убивает» — это мощный аргумент! — усмехнулся Пьер.

– Дело даже не в силе аргумента, а в той внезапности, с которой эта красоточка перешла из разряда «неприступных» в категорию «доступных». Знаешь, один мой приятель, художник, в ранней юности ухаживал за девушкой, соседкой по даче. Однажды, когда ее родители уехали в город и юная особа осталась без присмотра, он пригласил ее к себе. Они засиделись за полночь, и юноша принялся уговаривать красавицу остаться переночевать у него.

– Нет, никогда! — воскликнула она, — Тем более у тебя всего одна кровать.

– Не бойся! Клянусь, я тебя пальцем не трону… — обещал он.

– Хорошо, — согласилась девушка , — но с условием. Вот подушка. Я ставлю ее между нами. Это граница. Если ты сделаешь хоть одну попытку проникнуть на мою территорию, я тут же уйду и больше никогда не буду с тобой общаться.

Он поклялся держать себя в руках. Это ему далось с большим трудом. Всю ночь мой приятель надеялся получить свою порцию счастья, но любые попытки перейти границу сурово пресекались.

Утром он пошел ее провожать. Его молодая энергия бурлила и рвалась наружу. Влюбленный юноша стал рассказывать, на какие подвиги он способен ради той, в которую влюблен.

– Хочешь, я перепрыгну через этот забор?!!! — предложил он, когда они проходили мимо палисадника.

Красавица смерила его презрительным взглядом и произнесла:

– Куда тебе. Ты за целую ночь не смог через какую-то подушку перелезть…

Художник остановился как вкопанный. Он мне признался, что никогда в жизни, ни до, ни после этого случая, ему не было так стыдно.

Очки

В самом начале перестройки я работал на фильме, действие которого происходило «за бугром», а снимать на Западе было накладно. Снимали картину в Риге, тогда еще столице Латвийской ССР. Как ты догадываешься, не выезжая, к примеру, в Англию, снять фильм, действие которого происходит в Туманном Альбионе, практически невозможно. Тем не менее наши кинематографисты ухитрялись делать это вполне достоверно.

Другое дело — чего это стоило. Заставить зрителя поверить в происходящее помогала правда деталей. А в те времена у нас заграничных вещей практически не было. Поэтому были так важны на экране даже самые мелкие предметы — все эти авторучки, телефоны, чашки, стаканы, пепельницы, стулья, столы и люстры. Это была головная боль художников, реквизиторов, декораторов и костюмеров. За каждым «фирменным» предметом они вели настоящую охоту. К тому же режиссер-постановщик устраивал группе постоянные разносы за то, что вместо фирменных вещей в кадре оказывались «совковые».

Вечером, после завершения очередного съемочного дня, я возвращаюсь к себе в номер гостиницу и слышу робкий стук. Открываю дверь и вижу, что там стоит совершенно очаровательная девушка в больших красивых очках. Я подумал, что она ошиблась номером.

Спрашиваю:

— Вам кого?

— Мне нужен Илья.

А жили мы в номере с Ильюшкой-реквизитором. Но он в тот момент уехал в Москву на пару дней по семейным делам.

Я понимаю, что отпускать такую красотку нельзя, и заявляю:

— Я за него, проходите.

Она входит и говорит:

— Меня послал ваш второй режиссер.

Я говорю:

— Очень приятно. Располагайтесь, снимайте пальто, ой, какая вы милая девушка. Знаете, вы пришли как раз в тот момент, когда я хотел пойти поужинать. У меня к вам предложение: давайте мы с вами все дела обсудим в ресторане. Не возражаете?

Она, как воспитанная девушка, отвечает:

— Я не особенно голодна, но могу составить вам компанию.

Мы спускаемся на первый этаж гостиницы, заходим в ресторан. А там нас ждут деликатесы латышской кухни в широком диапазоне: от рольмопса и копченого угря до жареной миноги. Девушка решается их попробовать. Я объясняю, что лучше это сделать под бутылочку хорошего вина. В конце ужина мы танцуем под оркестр и целуемся. Потом поднимаемся ко мне в номер. Всю ночь мы проводим в объятиях, засыпаем под утро.

За завтраком я ей говорю:

— Дорогая, мне хотелось бы провести с тобой больше времени, но у меня, к сожалению, сегодня съемка. Ты оставь мне свой телефон. Очень хочу увидеть тебя еще, такая ты замечательная и прелестная. Ты не против?

Она отвечает:

— Буду ждать звонка, а сейчас я тоже должна идти.

Мы поцеловались, она уже пошла к лифту, и тут я ударил себя ладонью по лбу:

— Подожди секунду, дорогая, я был так тобой очарован, что совсем забыл спросить — ты вообще для чего приходила? По какому делу?

Она стеснительно говорит:

— Да, это уже не имеет значения.

— Нет, скажи? Что тебя ко мне привело?

— Ну вот, — говорит она и показывает пальцем на свое лицо.

Я спрашиваю:

— Что «вот»?

— Ну, очки.

Я не понимаю:

— Что, «очки»?

Она отвечает:

— Ну, ваш второй режиссер просил, чтобы я показала их реквизитору: такие очки носят в Англии?

Олимпийские игры по сексу

Говорить мне с ней было не о чем, и, чтобы чем-то заполнить паузу, я спросил:

— А сколько у тебя было мужчин до меня?

Конечно, спрашивать об этом девушек глупо. Девяносто девять из ста красавиц, как водится, отвечают, что ты нее второй, а если сотая начинает мяться и подбирать какие-то слова, то можно ей помочь наводящим вопросом:

— Ты можешь пересчитать их по пальцам?

А потом уточнить:

— По пальцам рук и ног…

Это проверено. Если добавить в сей каверзный вопрос «шутку юмора», то гражданки уже с легкостью отвечают:

— Два. Три. Пять. Семь…

Но не более того. А это милое создание сразило меня наповал, когда ответило:

— Где-то от шестисот до семисот.

— Сколько-сколько? — не поверил я.

— Ну, что-то около этого, — подтвердила она. — Я до пятисот еще считала и даже в дневник записывала, но потом все они слились как одно лицо, и теперь, честное слово, не помню.

— Ладно, врать-то, — поморщился я. — Сколько тебе лет?

Она, хлопая большими, красивыми глазами, ответила:

— Девятнадцать.

Я познакомился с ней на конкурсе «Мисс Грудь», где был членом жюри. Она заняла там первое место, и после награждения я предложил ей продолжить вечер у меня дома.

Что же касается ее заявления о количестве любовников, то я решил, что это просто эпатаж. Девушки вообще любят приврать. Поэтому я сделал вид, что хочу защитить ее честь:

— Не наговаривай на себя. Этого быть не может. Если просто посчитать по количеству дней в году, (а девушка может заниматься сексом не каждый день), то для семисот мужчин тебе бы понадобилось около трех лет. То есть с шестнадцати лет ты должна была заниматься этим почти каждый день. А это невозможно. Потому что есть еще школа, уроки, экзамены, семейные праздники и т. д. Так что хватит врать! Ты чистая и возвышенная девушка. Признайся в этом!

Это почему-то ее обидело, и она заявила:

— Между прочим, однажды у меня было почти сто мужиков за один день.

— Ну что ты несешь? — возмутился я. — Я понимаю, все девушки — большие вруньи. Но ты ври хотя бы правдоподобно.

— Нет. Это — чистая правда. Ну, хочешь, я тебе все расскажу?

— Не надо мне ничего рассказывать. Не может быть такого — и все.

— А я тебе говорю, может — было почти сто!

— Ну, и где ты их столько нашла? Ты что, профессионалка?

— За кого ты меня принимаешь?

— Тогда рассказывай.

И она рассказала удивительную историю.

Моя «мисска» действительно рано начала заниматься сексом, еще в школе. Это дело ей сразу понравилось. Если же вспомнить, что она победила на конкурсе «Мисс Грудь», то внешностью ее Бог не обидел — фигура у нее была потрясающая.

В своем маленьком городке она была первой красавицей. Или второй. Почему необходима такая оговорка? Да потому что на место первой красавицы претендовала и другая красотка, ее ровесница. Только, в отличие от моей знакомой блондинки, та была брюнеткой. Я вот думаю, что в моем рассказе их надо как-то по-разному обозначить, чтобы не путаться. Давай так — если одна будет именоваться «Мисс Грудь», то вторую назовем «Мисс Попа».

Девушки были не только соперницами, но и подругами. Когда они встречались, то, как это водится у женщин, хвастались трофеями и завоеваниями.

Во время очередной встречи в местном баре после шести коктейлей «Секс на пляже» (водка, шнапс, апельсиновый сок) «Мисс Грудь» похвасталась «Мисс Попе», что самый завидный жених их городка Гоги — молодой и состоятельный бизнесмен кавказского происхождения, с которым она встречается, — сделал ей предложение руки и сердца. Тогда «Мисс Попа» заказала еще по паре коктейлей «Буравчик» (водка, ликер, лайм) и открыла подруге, что тоже встречается с Гоги — и дело тоже идет к женитьбе. Другие соперницы в подобном случае, наверное, выцарапали бы друг другу глаза. Но не наши красотки! Они заказали себе еще по коктейлю «Хип-хоп» (текила, водка, клюквенный сок), выпили за настоящую женскую дружбу и пришли к выводу, что такого мужика упускать нельзя.

— Но ведь нас, кажись, двое, — произнесла «Мисс Грудь» заплетающимся языком, — а жениться-то он может только на одной…

— Это правильно, — согласилась «Мисс Попа». — Надо что-то придумать. — И предложила: — Давай устроим какое-нибудь соревнование.

— Зачем? — удивилась «Мисс Грудь».

— А кто его выиграет, тот и заберет себе Гоги. Это будет справедливо, — не без труда довела свою мысль до конца «Мисс Попа».

— Гениальное предложение! — воскликнула «Мисс Грудь». — Бармен, нам еще по две «Кровавые Мери» (водка, перец, томатный сок). А какое соревнование?

Тут девчушки крепко задумались. В чем соревноваться? В карты они не играли, спортом не занимались, про передачу «Что? Где? Когда?» никогда не слышали. Наступила пауза.

И вдруг «Мисс Попу» осенило:

— Давай устроим олимпийские игры по сексу.

— Это как?

— Давай устроим соревнование — кто кого перетрахает, та и чемпионка. Той и достанется Гоги.

— А где возьмем мужиков? — спросила «Мисс Грудь».

— Я могу вам помочь, только не подумайте плохого… — вступил в разговор их сосед по стойке бара. — Извините, девочки, что я вмешиваюсь. Меня зовут Ефим Абрамович. Я тут рядом сидел и совершенно случайно слышал весь ваш разговор. Идея у вас просто суперская. Я восхищен. Вы хотите узнать, кто из вас крепче в сексе? Ведь так?

— Так, — ответили пьяные красавицы.

— И вам нужны мужики, чтобы на них провести этот эксперимент, — развивал свою мысль Ефим Абрамович. — Так я могу их обеспечить.

— Ты что, себя предлагаешь? — заподозрила его в корыстных целях «Мисс Попа».

— Дорогие мои, даже в мыслях у меня ничего подобного нет. Лично я вас не выдержал бы и минуты. Но у меня есть соображения, как честно провести ваше состязание.

— Говори, — выдохнула «Мисс Грудь».

— Тут неподалеку от вашего городка строится федеральная дорога. И я знаю коменданта общежития, где живут мужики, которые давно не видели баб. Они-то вам и помогут.

Эти и последующие доводы Ефима Абрамовича показались красавицам убедительными. Они сели в машину нового знакомого и помчались в общежитие, чтобы не откладывать состязание в долгий ящик.

По дороге они купили еще выпивки и большую коробку презервативов. Организацию соревнований взял на себя Ефим Абрамович. Комендант выделил им комнату — «красный уголок». На этажах было налажено оповещение. И в комнату, где на двух диванах расположились обе наши соперницы, потянулся народ.

Ефим Абрамович поручил коменданту вести протокол состязаний, а сам собирал с мужиков «спонсорскую помощь», абсолютно добровольную, между прочим. Вскоре возле комнаты уже стояла очередь. Заходили по двое. Один шел к одному дивану, другой — к другому.

«Мисс Попа» сломалась на шестьдесят седьмом мужике.

— Все, не могу больше, — тяжело выдохнула она.

То есть «Мисс Грудь» могла выиграть уже на шестьдесят восьмом, но она решила морально добить подругу, продемонстрировав свое подавляющее превосходство. И довела победный счет до цифры девяносто восемь. Это был нокаут, «Попа» признала свое поражение. На олимпиаде был поставлен рекорд.

С утра обе девушки отправились на поиски Гоги. По регламенту проигравшая должна была в присутствии победительницы сказать несостоявшемуся жениху, что она сходит с дистанции. Но кавказец куда-то исчез. Искали его день, второй, а в это время по городу поползли слухи об их поединке. Жители пересказывали друг другу эту историю, добавляя все более фантастические подробности.

На третий день красавицы отыскали наконец своего суженого. Но они даже слова не успели сказать. Гоги уже все знал. Над женихом, хоть и несостоявшимся, смеялся весь город. Нашел же себе «невест», прости господи. Кавказец ничего не желал слушать и прогнал обеих с глаз долой.

— Неблагодарная тварь, — всхлипнула наша героиня. — Мы же за него боролись!

С тех самых пор ее стало мучить осознание несправедливости мира. Утешилась она, только победив в конкурсе «Мисс Грудь», который я судил.

– Невероятно! — воскликнул Пьер.

– Я тоже так думаю, но иногда жизнь подкидывает просто фантастические сюжеты… Как говаривал старина Шекспир: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»

– Даже не знаю, плакать или смеяться…

– Над этой историей можно только рыдать… Ну, о чем еще поговорим?

– О странностях любви.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, про все эти извивы страсти и нежности…

– Это опасная тема.

– Зато какая интересная.

– Ты это хочешь вставить в свою книжку?

– А почему бы нет? Очень захватывающие картины открываются во всех этих любовных закоулочках…

– Интересно, куда они нас заведут?

–  Могут завести в такие джунгли…  – загадочно усмехнулся Пьер.  – Вот, к примеру, один мой приятель, твой соотечественник, рассказывал мне такую историю…

Самое дорогое

Российского чиновника из Внешторга отправили в командировку в Японию. Поехал он туда один. Расположился в гостинице, днем провел переговоры, а вечером пошел на Гинзу.

Куда первым делом понесли ноги российского командированного? Конечно, в публичный дом. Он и сам не помнит, как нашел это заведение. На входе его встретил метрдотель, который предложил ему присесть, угостил чашкой кофе и дал альбом с фотографиями девушек и расценками. Но описание услуг было на японском.

Приятель этого языка не знал. И естественно, ничего не понял. Поэтому он решил действовать по принципу, который выработал во время других заграничных командировок. А именно: если он приходил в ресторан в Индии, Таиланде или Китае, а там карта была на местном языке, то просто выбирал самое дорогое.

Так он поступил и здесь: во-первых, ткнул пальцем в фотографию понравившейся ему девушки, а во-вторых, указал на ценник, где было наибольшее количество нулей, то есть выбрал самое, на его взгляд, лучшее.

Метрдотель расплылся в улыбке и угостил его рюмкой саке. Попросил немного подождать, а минут через десять сказал, что все готово. Он сам вызвался проводить клиента на второй этаж, где находились номера. Пропустив приятеля в комнату, метрдотель принялся кланяться, потом исчез в коридоре и закрыл дверь снаружи.

Когда наш герой осмотрел красивый, обставленный в японском стиле номер, то обнаружил, что там его ждет не только очаровательная девушка, которую он выбрал по фотографии, но и мальчик, которого он не заказывал. Приятель спросил у японки, для чего им этот пацан, продемонстрировав таким образом приверженность к натуральному сексу. Но девушка по-английски не говорила, по-русски тем более. Они объяснились на языке жестов. Девушка отказалась прогнать мальчика и настаивала, чтобы он остался в номере, а зачем — понять было невозможно.

Приятель смирился. «Ладно, — подумал он, — если уж выбрал самое дорогое, то надо будет попробовать». И решил отдаться на волю случая.

Тем более что девушка ему понравилась, и он скорее хотел приступить к делу. Да и японочка всячески демонстрировала свою любезность и желание услужить. Она сняла с него пиджак, помогла развязать галстук и лично проводила в душ. А когда он вернулся, она скинула свое кимоно, продемонстрировав очаровательное тельце и короткие кривые ножки.

Из невидимых динамиков звучала традиционная японская музыка. Все обещало настоящее удовольствие в экзотическом восточном стиле, которого, собственно, приятелю и хотелось отведать. Европейский стиль ему уже порядком надоел в предыдущих командировках. Поэтому, когда японка позвала его в постель, он к ней быстро присоединился. Правда, его смущал мальчик. Сначала, приятель на него косился, опасаясь, что мальчик тоже захочет поучаствовать. Но мальчик бесстрастно сидел на своей циновке рядом с постелью и никуда не лез. Приятель с облегчением вздохнул и обнял девушку. Та его немножко поласкала и предложила заняться любовью самым традиционным способом, который в Камасутре называется «черепахой», а в средней полосе России — «деревенским». То есть девушка просто легла на спину и предложила ему лечь сверху. Приятель несколько удивился, поскольку заплатил довольно приличную сумму из своих командировочных в надежде на новые открытия в области секса. «Может, у них такая увертюра?» — подумал он и подчинился.

Короче, девушка уложила его на себя, и они приступили к делу. Причем производили соответствующие телодвижения абсолютно монотонно, без всякой фантазии или какого-либо разнообразия. Попытки приятеля сменить позу девушкой сурово пресекались. Она всем своим видом показывала: только так, и никак иначе. Приятель по инерции продолжал делать свое дело, но уже без всякого энтузиазма. Он понял, что его надули, потому что способ этот был давно им испытан и надоел еще в школьные годы.

И только японский мальчик сидел на своей циновке, как восточный божок, и бесстрастно смотрел на них. Приятель подумал, что он попал в какое-то специальное заведение для японских извращенцев, для которых самое дорогое и состояло в том, что на них кто-то смотрит. Что-то вроде эксгибиционизма.

Тогда приятель решил все закончить, чтобы поскорее уйти. От сознания, что его надули, у него сильно испортилось настроение. И он начал ускорять процесс. В кульминационный момент он сжал эту кривоногонькую малышку в своих объятиях. И вдруг почувствовал боль ожога на спине. Он попытался вывернуться, но девушка крепко вцепилась в его плечи и зафиксировала в прежней позе.

Огонь, пронзивший его спину, растекся по всему телу. Оказывается, бесстрастный японский мальчик все это время нагревал на специальном японском гриле мешочек с песком. И в самый ответственный момент он бросил его на спину нашему герою. После чего с видом человека, исполнившего свой долг, удалился. А девушка вылезла из-под приятеля, поклонилась ему и показала на языке жестов, что сеанс окончен. Обманутый в ожиданиях чиновник оделся и вышел на улицу. Он был разочарован, огорчен и даже не ответил на поклоны метрдотеля.

Да, так ловко его еще не надували. Но ведь русскому человеку этого мало. Он должен обязательно поделиться с кем-нибудь своим горем. И на следующий день чиновник рассказал эту печальную историю во всех подробностях своему партнеру по переговорам.

Тот почему-то блаженно закатил глаза и неожиданно признался: «Я тебе очень завидую». Он объяснил нашему герою, что никто его не надувал. Получить мешочек с горячим песком на спину в наиболее ответственный момент любви — это высший кайф для японца. Потому в публичном доме эта услуга и оказалась самой высокооплачиваемой. Так что мой приятель мог возвращаться в Россию с гордо поднятой головой и сознанием того, что он приобщился к древним японским обычаям.

– Все в этом мире относительно, — ответил я Пьеру. — На эту тему есть старый анекдот. По главной улице местечка идет Рабинович. А навстречу ему едет Хаим — абсолютно голый и на его, Рабиновича, велосипеде. Возмущенный Рабинович останавливает приятеля и спрашивает: «Хаиму в чем дело?» Тот отвечает: «Ты понимаешь, у меня была на твой счет пара слов, таки я зашел к тебе домой. Но застал там только твою жену Цилю». — «И что?» — «Так она сказала: „Слушай, Хаим, ты не мог бы мне помочь? Ты не мог бы меня раздеть“. Женщина просит, я не могу отказать, раздел я ее. Тогда она опять просит: „А теперь, Хаим, разденься сам“. Женщина просит — не могу отказать, я разделся. Тут она легла на кровать и говорит: „А теперь, Хаим, возьми у меня самое дорогое“. Ну, я оглядел твою квартиру, прикинул, взял твой велосипед и вот теперь еду домой».

– Ты, Алекс, анекдотом не отделаешься, — сказал Пьер. — Я чувствую, что у тебя есть на этот случай кое-какие сюжетики.

–  Есть, но не такие экзотические, как у тебя. У меня все проще…

Любовник

Любовники бывают разными. Но ведут себя они схоже, особенно, если кто-то пытается отнять у них любимую игрушку. Однажды в эстонском городе Нарва я был свидетелем жуткой и одновременно очень смешной сцены. Про такие зрелища в народе говорят: и смех и грех.

Под Нарвой один знаменитый режиссер снимал фильм по Шекспиру. Для пролога картины, «Прохода короля со свитой» — так назывался этот эпизод, — режиссер выбрал потрясающее место — свалку отходов Нарвской ГРЭС. Из отвалов золы там образовался космический пейзаж: холмы, поля и кратеры, и все без единой травинки или веточки — словом, настоящая жуть.

Нужно отдать должное художественному чутью режиссера. Пролог фильма, отснятый в «зольнике», сразу же настраивал зрителя на трагический лад. Этот абсолютно мертвый пейзаж находился в резком контрасте с шестеркой белых лошадей, влекущих роскошную королевскую карету, и с наряженной в золото и парчу свитой и дворцовой челядью. Шествие украшали холеные псы, дикие звери в клетках и диковинные птицы в руках у слуг. Получалась очень выразительная сцена.

А теперь представь себе, как происходит киносъемка. Чтобы снять эпизод, со всей Эстонии собрали павлинов и мраморных догов, пригласили гастролирующий цирк зверей, переодели в средневековую форму солдат из местного гарнизона, отрепетировали и…

— Кадр одиннадцатый, дубль первый. Мотор! Начали! Карета пошла! Свита пошла! Массовка, почему не приветствуете короля? Выше мечи и палицы! Кричите громче! Что кричать? Что хотите, потом переозвучим. Почему лев уперся? Кольните его в зад копьем! Куда понесло лошадей? Почему свита отстала? Стоп! Еще раз!!!!

И так целый день с самого раннего утра. Все уже измотались, а хорошего дубля все нет. Объявили перерыв.

Исполнители главных ролей и режиссер уехали на машине обедать в местный ресторан. Остальных не отпускают и кормят прямо на месте бутербродами. Если разбредутся, потом не собрать. Солдаты расположились на склонах кратера, как в амфитеатре цирка. Ждут армейскую кухню. Кто-то загорает на солнышке. Хозяева животных кормят своих питомцев. И в этот самый момент…

Хозяйка принимавшего участие в съемках здоровенного королевского дога, молодая, но некрасивая женщина, наклонилась над своей сумкой. А этот здоровенный пес привычным движением обхватил ее сзади своими мощными лапами за талию, нежно, но сильно сжал стальными челюстями ее шею и на глазах у многочисленной публики стал производить возвратно-поступательные движения, имитирующие любовный акт.

Можешь себе представить, какую бурную реакцию вызвала эта сцена у многочисленной аудитории. Сначала раздался хохот, а потом послышались озорные шуточки и соответствующие советы догу.

Женщина оцепенела. Потом, страшно покраснев, стала звать на помощь, так как самостоятельно выбраться из звериных объятий не могла. Какие-то доброхоты пытались ей помочь, но нарывались на злобный рык и оскал страшных челюстей этого сексуального разбойника. Всем своим агрессивным видом он демонстрировал, что никому не отдаст свою собственность.

Защитники дамы отступили, поняв, что отогнать пса невозможно. К тому же никакие увечья гражданке не грозили. Просто дог в смелой форме дарил хозяйке свою преданность и любовь. Да и хозяйка как-то смирилась со своей участью.

Больше всех радовались солдаты, уставшие в своих казармах от боевой и политической подготовки. Они не только хохотали до слез, но и принялись хлопать в ладоши в такт движениям дога, все ускоряя и ускоряя темп.

Следует отметить, дог демонстрировал замечательное чувство ритма и завершил наконец свое черное дело.

Я думаю, что эта картина надолго осталась в памяти присутствующих. Тем более что пейзаж, блестяще выбранный режиссером, придавал ей такую яркость и выразительность.

Витек и пидоры

Съемочная группа моего телесериала собралась в зарубежную экспедицию. Когда дирекция узнала, что я отправляюсь к месту съемок на машине, меня попросили захватить с собой часть аппаратуры. Остальная группа полетела самолетом, а я и наш администратор Витек, которого выделили мне в качестве сопровождающего, сели в машину и отправились в западном направлении по федеральной трассе М-1. На втором часу пути мой спутник — высоченный, здоровый парень, слегка смахивающий на молодого лося, задремал. «Дурной пример заразителен, — подумал я. — Не ровен час и я засну за рулем».

Растормошил я его и говорю:

— Так не пойдет. Ты спишь, а я работаю. Давай развлекай водителя. Расскажи какой-нибудь анекдот.

— Не знаю я анекдотов, — зевнул Витек.

— Не обманывай. Вспоминай.

— Ладно. Только вы начинайте. А я потом подхвачу.

— Хорошо. Начнем с такого. Один человек встречает своего друга, а тот совсем грустный. «Что случилось?» — «Ужасная история. Три месяца назад я был на охоте в Африке, заблудился в джунглях, споткнулся, выронил ружье, наклонился, чтобы его поднять, а тут, откуда ни возьмись, выскочил огромный орангутанг, схватил меня сзади и поимел. Теперь я места себе не нахожу…» — «Ну, успокойся, — утешает его приятель, — мало ли что бывает. Не грусти». — «Как же не грустить, — отвечает тот. — Ведь уже три месяца прошло, а от орангутанга ни письма, ни телеграммы…»

Усмехнувшись, Витек сказал:

— В реальности бывает и хуже…

— Что ты имеешь в виду?

— Свою жизнь.

— Расскажи…

— О, это целый роман, — с готовностью отозвался мой спутник и начал повествование.

Витек родился и жил в маленьком сибирском городке. Со времен перестройки жизнь там остановилась. Заводы и фабрики закрылись, зарплату не выплачивали, народ впал в нищету. И в этом унылом пейзаже бешеная энергия, бурлившая в Витьке, недавно вернувшимся из армии, не могла найти выхода. Единственной отдушиной, единственным окном в большой мир был телевизор.

Он смотрел все передачи подряд, и больше всего ему нравились концерты и эстрадные программы с выступлениями российских поп-звезд. Именно из телевизора Витек впервые услышал загадочное и манящее выражение «шоу-бизнес».

Он решил посвятить шоу-бизнесу свою жизнь, хотя о том, что это такое, не имел никакого представления.

Но Витек был паренек упорный. Чтобы превратить мечту в явь, он устроился грузчиком в местный магазин. Полгода таскал ящики с товаром, ни на что не тратил свою мизерную зарплату и наконец накопил денег на поездку в Москву.

Приехав в столицу, он остановился в гостинице «Русь» и решил не терять времени даром. Спустившись в холл отеля, он обратился к администраторше:

— Скажите, а где тут у вас шоу-бизнес?

Почему после такого идиотского вопроса эта неприветливая и озабоченная личными проблемами дама не послала его куда подальше, осталось загадкой. Может быть, причиной тому было обаяние Витька или его схожесть с молодым лосем. Администраторша указала ему на стеклянную башню в центре гостиницы и объяснила, что там находится концертный зал, где ему помогут, и даже подсказала, как туда пройти.

Витек явился, куда было указано, но два охранника встретили его неприветливо.

— Что тебе надо? — спросили они.

— Я хочу работать в шоу-бизнесе, — поделился с ними Витек своей мечтой.

— Ну и вали отсюда, — был ответ.

Витек, не ожидавший такого хамства, за словом в карман не полез. Завязалась перепалка. В этот момент мимо проходил благообразный господин.

— В чем дело? — строго спросил он.

Витек объяснил, что он четверо суток трясся в поезде, чтобы своими глазами увидеть шоу-бизнес, а вот эти молодцы с дубинками стали на пути к его мечте.

— Пропустить! — приказал господин.

Охранники беспрекословно подчинились.

Господин оказался директором концертного зала. Он привел Витька к себе в кабинет и принялся его расспрашивать. Откуда тот родом? Кто его родители? Чем до этого занимался?

А надо сказать, за окошком плавилось жаркое лето, поэтому Витек был одет в тонкую футболку и легкие парусиновые штаны, сильно обтягивающие его огромных размеров мужское достоинство. Природа щедро наградила Витька по этой части.

В процессе разговора директор как-то плавно от папы-мамы и рабочей биографии перешел к небольшой лекции.

— Если хочешь трудиться в шоу-бизнесе, — сказал он Витьку, — тебе потребуются специфические навыки. Потому что люди, посвятившие ему свою жизнь, это одна большая семья. Это каста, где никто никого не стыдится и знает друг о друге все. Кстати, что это у тебя там? — Директор указал Витьку на ширинку.

Витек, который воспринял происходящее как медосмотр перед службой в шоу-бизнесе, покорно расстегнул штаны.

— Вот это да! — воскликнул директор.

С этими словами он начал восхищенно мять предмет Витиной гордости, а потом попробовал его не только на ощупь, но и на вкус.

Витек не возражал. Он подумал, что это такой специальный экзамен в шоу-бизнес. Тем более что директор сделал все сам, без активного участия нашего героя.

Потом он похлопал Витька по плечу и сказал:

— А парень ты стоящий.

После чего позвонил в отдел кадров и приказал принять нового сотрудника на должность концертного администратора.

Так Витек оказался в самом центре «голубой» Москвы. И директор, и его замы, и помы, и мелкие администраторы — все были связаны круговой «голубой» порукой, что Витек довольно быстро ощутил на себе. Потому что каждый известный деятель шоу-бизнеса считал своим долгом лично принять у Витька экзамены на творческую и половую зрелость и дать ему путевку в эстрадную жизнь. За короткий срок Витьку удалось поработать со всеми знаменитыми певцами, которых он видел только по телевизору. Все наши поп-звезды: А., Б., В., Г., Д., ну и конечно, E., K., Л., М., H., а также О., П., Р., С., Т., и даже Ю. — брали его в свои гастрольные туры, и каждый не меньше чем на две недели.

Витек пришелся им по вкусу. В прямом и переносном смысле этого слова.

При этом к их «голубым» домогательствам Витек относился как к производственной необходимости, оставаясь в душе настоящим натуралом.

Об этом говорил такой случай. Во время гастролей в Сызрани, где наш герой находился в должности концертного администратора при суперзвезде отечественной эстрады Л., Витьку страшно понравилась одна девушка из кордебалета. За завтраком в буфете местной гостиницы он предложил ей встретиться после концерта и заручился согласием.

К десяти вечера у себя в полулюксе Витек накрыл стол, надел свежую рубашку и, услышав стук в дверь, бросился открывать. На пороге стояла танцовщица с каким-то молодым человеком.

— Это мой муж, — представила она своего спутника.

Глаза у Витька выкатились на лоб, но девушка шепнула ему:

— Все будет нормально.

Начав работать в шоу-бизнесе, Витек научился ничему не удивляться, поэтому пригласил молодую семью разделить с ним ужин. Девушка пила шампанское, а ее муж приналег на водочку. Когда наступило время поцелуев, красавица взяла инициативу в свои руки, вцепившись страстными губами в губы Витька. Одновременно наш герой почувствовал не менее страстный поцелуй в нижней части своего тела. Оказалось, что ею занимался муж танцовщицы.

Но в самый ответственный момент дверь его полулюкса с треском распахнулась, и в номер ворвался разъяренный, как бык на корриде, народный артист Л.

Он орал:

— Безобразие! До чего дошли! Какое падение! Как вы смеете так опошлять высокое искусство нашей эстрады!

Ну, и так далее и тому подобное. Семейная пара мигом испарилась.

А сладкоголосый любимец публики распалялся все больше:

— Мы, люди искусства, не должны позволять себе опускаться! Искусство — это высота, это небо, это полет любви.

Витек перепугался. Он подумал, что завтра его вышибут с гастролей и вообще отлучат от любимого шоу-бизнеса. Но его чуткое ухо уловило в монологе солиста новые нотки:

— Да, люди искусства имеют право жить по другим законам. С кем не бывает в первый раз. Я мог бы тебя простить, если ты будешь правильно себя вести.

Витек принялся извиняться, успокоил разволновавшегося артиста, усадил его в кресло, предложил выпить. Л. согласился и предложил тост на брудершафт. После поцелуя все закончилось тем процессом, с которого началась карьера Витька в кабинете директора концертного зала.

— Клянусь, — убежденно говорил мне Витек, когда наша машина мчалась по автостраде к Минску, — я здесь вообще ни при чем. А они все на меня почему-то дико западали. К тому же в этой эстраде не отличишь, где служебные обязанности, а где личные отношения, где производственное совещание, а где пати такое «голубое, что не бывает голубей». Кстати, о вечеринках. Они у «голубых» действительно очень веселые, только юмор у них своеобразный…

И Витек поведал мне некоторые его тонкости. К тому же оказалось, что за короткий срок служения в этом, столь полезном виде человеческой деятельности он совершил подвиг и даже спас от неминуемой гибели поп-звезду М.

Дело было на тусовке в главной башне гостиницы «Русь». Там для «голубых» сборищ администрация концертного зала арендовала целый этаж, куда приглашались избранные, чтобы выпить и порезвиться.

Но однажды чуть не дошло до трагедии. Собравшиеся на вечеринку «голубые» сливки столицы решили разыграть певца М., отличавшегося весьма средними вокальными данными и гипертрофированной самовлюбленностью.

Когда гости изрядно выпили и стали разбредаться по комнатам, партнер М. по сексу, врач-косметолог по специальности, сыграл с певцом жестокую шутку. О ней были заранее извещены все присутствующие. Кроме, естественно, милашки М. Косметолог весь вечер строил глазки певцу. Потом их парочка удалилась в спальню. Шутка состояла в следующем. Непосредственно перед любовными играми партнер затолкал себе в задницу анестезирующие свечи и принялся возбуждать певца. Тот воспылал страстью. Но после нескольких фрикционных движений вдруг почувствовал полную анемию своего главного органа. Шок, испытанный им, был настолько силен, что М., с диким воем выскочив из спальни, пробежал через гостиную и попытался выброситься с балкона девятнадцатого этажа.

Витек, который в тот момент исполнял обязанности его концертного администратора, бросился к балкону и, поймав певца за пятку, вернул его на грешную землю. Поп-звезда еще долго билась в истерике под гомерический хохот присутствующих.

— Да, — философски подвел итоги Витек, — такие вот нравы, у наших знаменитых артистов. Я еще целый год проработал на их гастролях, и только недавно один друг раскрыл мне глаза. Он сказал, что ЭТО не входило в круг моих служебных обязанностей. Когда приятель сообщил мне эту новость, я просто не поверил и воскликнул: «Но они же меня с работы выгонят!» А приятель только засмеялся: «Это таких, как ты, дураков в страхе держат. Да плюнь на пидоров и устраивайся на телевидение — тот же шоу-бизнес, между прочим». Ну, я на радостях подал заявление по собственному желанию и целый месяц потом гулял — половину девчонок в Москве перетрахал. Но одна мне очень понравилась, женился. Мы теперь ребенка ждем.

Некоторое время мы ехали молча. Потом Витек спросил:

— А ночевать мы где будем?

— В Бресте. Ты что, там гостиницу не заказал?

— Да, не проблема. Приедем, возьму нам двуместный номер.

— Лучше два одноместных. Мне обязательно отдельный.

— Но ведь двойной дешевле? — удивился Витек.

— Я тебе, Витек, еще один анекдот расскажу, — ответил я. — Долго скакали два ковбоя по прериям. Устали. Спешились. Ведут коней на поводу. И вдруг один из них наступил на змею, а та укусила его прямо в член. Ковбой упал на землю и кричит другу: «Джон! Скачи скорей в город, спроси у врача, как можно меня спасти?» Друг прыгнул на лошадь, доскакал до города, находит врача. Рассказывает ему ситуацию. Врач в ответ: «Чтобы спасти вашего товарища, нужно срочно отсосать яд из его раны». Ковбой опять на коня, возвращается к укушенному другу. Тот в отчаянии спрашивает: «Ты был в городе?» — «Был». — «И что сказал врач?» — «Врач сказал, что ты умрешь!» — ответил ковбой.

– Забавно, забавно, — улыбнулся Пьер, — Вот, кстати, еще одна интересная тема. Как выкручиваются из безвыходных и опасных положений мужчины и женщины? В чем разница? И как с этим делом в России? — У нас есть хороший анекдот. Муж приходит домой под утро. Жена открывает ему дверь со скалкой в руках: «Ну, и где ты был?» Он, подбирая слова, говорит: «Понимаешь, какая штука…» Лезет в карман и вместо носового платка достает оттуда бюстгальтер. Разглядывает его, передает жене и говорит с тоской: «На, придумай что-нибудь сама».

Космическая нестыковка

Мой коллега Андрей, тоже фотограф, загулял. Его жена уехала на неделю к маме в другой город, и он решил не тратить время зря. Позвонил старой знакомой и поехал к ней. Сначала думал провести с ней приятный вечер. Но встреча всколыхнула в его душе волну воспоминаний, и он провел там три дня. И три ночи.

Вернувшись в самом радужном настроении к себе домой, он никак не предполагал встретить там любимую жену. Оказывается, его благоверная поругалась с мамой и вернулась на три дня раньше. И все эти три дня и три ночи она провела в слезах, не зная, что и подумать. Муж записки не оставил, мобильник отключил, а общие знакомые отвечали по телефону, что ничего не знают, и явно усмехались на другом конце провода. На классический вопрос «Где ты был?» опешивший фотограф ответил:

— На космодроме!

Почему он ляпнул такую чушь? Ведь никакого отношения к армии, науке или космическим исследованиям он не имел. Он подрабатывал на свадьбах и занимался съемками портфолио для начинающих моделей. Слово «космодром» просто случайно засело в его памяти. В такси по дороге домой он прослушал среди других новостей репортаж о запуске очередного корабля на земную орбиту.

— Где-где? — переспросила жена.

— На космодроме, — повторил фотограф. Отступать ему было некуда.

— Все ты врешь! Как ты туда попал? Кто тебя туда пустил? — всхлипнула супруга.

Андрею ничего не оставалось, как развивать эту тему.

— В том-то и дело. Попасть туда невозможно, — осторожно начал он свое повествование. — Ты помнишь нашего друга Ваню?

— Летчика?

— А кого же еще? Ваню, которого за пьянку отчислили из отряда космонавтов.

— Помню.

— Так вот. Его в космических войсках до сих пор любят и уважают. Правда, обаятельный парень?

— Правда, — согласилась жена, — а какое это отношение имеет…

— Самое прямое.

Мозг фотографа бешено работал, пытаясь связать в одну цепочку радиорепортаж о запуске корабля, знакомство с неудавшимся космонавтом и свое трехдневное отсутствие. Как это сделать, он пока не знал, но останавливаться было нельзя.

— Когда ты уехала, мне как раз позвонил Ваня. Мы давно не виделись и решили выпить.

— А что еще можно делать с этим алкоголиком… — вставила жена.

— Не перебивай, — одернул ее Андрей.

Он ощущал в себе все большую уверенность.

— Так вот, — продолжил он, — мы пили сначала с ним, а потом с его друзьями-летчиками, а потом те вдруг отказались пить. Мы им задаем резонный вопрос: «Почему?», и они признаются, что на другой день спецрейсом вылетают на космодром.

Когда фотограф произнес последнюю фразу, то испытал чувство, охватывающее золотоискателей, которые после долгих блужданий по лесам и долам вдруг натыкаются на золотую жилу. Дальше его уже несло. Он принялся рассказывать жене, как летчики пригласили их с Иваном полететь на космодром. И как он задрожал от одной этой мысли. Ведь, рассказывал он супруге, мечтой его жизни с самого детства было увидеть своими глазами космический старт. Андрей в деталях рассказал, как они с Иваном тайно, в багажном отсеке самолета, прилетели на космодром. Как летчики их прятали от посторонних глаз в своей гостинице, как потом провели на крышу дома, откуда взлет ракеты был хорошо виден. И еще он живо описал восторг, который испытал, когда ракета, оглушив пространство неистовым ревом своих двигателей, скрылась за облаками.

— И вот я вернулся. А ты: «Где был, где был?», — сокрушенно произнес фотограф и замолк.

— А снимки ты там не делал? — с последними нотками недоверия произнесла жена.

— Какие снимки! — воскликнул фотограф. — Ты бы видела, какая там секретность!

— Ладно, — сказала она примирительно, — ты хоть завтракал? Нет? Тогда пойди поешь. Я там все приготовила.

– А вот еще одна забавная история про то, как выбраться из безвыходного положения.

Картина маслом

Один актер, у которого никак не складывалась карьера, женился на дочке влиятельного генерала. Был он по молодости лет большим ловеласом. Но после свадьбы решил завязать с амурными похождениями. Жену он полюбил и не хотел лишних проблем. Больше всего наш герой боялся гнева ее папаши, по звонку которого актера и пристроили на телевидение. В одночасье он стал известным телеведущим. И благоухающий сад из красавиц, которых увидел там наш герой, увлек его в свои кущи.

Он совсем потерял голову, когда самая красивая дикторша, любимица всей страны, попросила подвезти ее домой после работы и пригласила на чашечку кофе. Герман, так его звали, понял, что другого шанса может и не быть, и вошел в ее подъезд. Вышел он оттуда на следующее утро.

Ночь наш герой провел восхитительную. А наступившее утро было ужасным. Герман представил себе предстоящие разборки с женой и принялся сочинять правдоподобный сценарий, оправдывающий его отсутствие в супружеской постели. Открывая двери своей квартиры, он уже имел в запасе историю про внезапный ночной эфир, в котором должен был заменить заболевшего товарища. Это должно было как-то успокоить жену, но все же настроения не поднимало. С каждой секундой ему рисовались все более неприятные сцены, которые могла устроить ему обманутая женщина. Однако то, что ждало его в квартире, он не мог себе даже вообразить. Там находился папа-генерал, которого вызвала бьющаяся в истерике жена.

Герман понял, что пропал. Сочинение про ночной эфир никуда не годилось. Папаша был приятелем директора телекомпании, и такая наивная байка была бы разоблачена в два счета. Герман открыл рот и произнес то, что удивило его самого. Его речь была адресована генералу:

— Дорогой Никодим Васильевич! Как хорошо, что вы здесь! Я хотел сделать вам сюрприз, но теперь придется рассказать обо всем сейчас. Я нашел то, о чем вы мечтали!

Что же, собственно, тот искал, сам Герман еще не знал, но понял, что останавливаться нельзя. Промедление было смерти подобно. Генерал слыл отменным стрелком.

— Я нашел для вас картину Шишкина.

Генерал от неожиданности открыл рот и глухо произнес:

— Говори.

Сам того не ожидая, Герман отыскал единственный спасительный островок в безбрежном море вранья.

Дело в том, что папаша-генерал, стреляющий без промаха, был еще страстным коллекционером картин великого художника.

Поэтому надо было продолжать историю обретения шедевра. Сбиваясь, Герман покаялся, что является азартным игроком в карты. Эту свою страсть он скрывал даже от любимой жены. Но иногда, признался наш герой, он не может себя сдержать, садится за стол и может спустить все до единой копейки. Долго прятал в себе наш герой неудержимую тягу к проклятой колоде, но вчера, встретив старых дружков, опять взялся за старое. И сразу же проиграл все: деньги, часы, автомобиль и даже обручальное кольцо. Он хотел покончить с собой…

В этом месте его вдохновенного рассказа жена воскликнула:

— Нет! Только не это!

Герман уловил в ее восклицании сочувствие, и это окрылило его на дальнейшую исповедь:

— Тут я напрягся, вспомнил о тебе, моя дорогая, собрал волю в кулак и снова сел за карточный стол. Ценой неимоверных усилий я отыграл все свои утраченные ценности и почувствовал, что сегодня мне везет. Удачу нельзя было упускать. Я вспомнил про вас, дорогой Никодим Васильевич, и потребовал, чтобы хозяин квартиры поставил на кон картину Шишкина, которая висела на стене. Тот стал сопротивляться, упрашивать, божиться, что это его единственная семейная реликвия. Но я был неумолим. Мы снова сошлись за карточным столом. И я ее выиграл.

Наступила пауза. Жена всхлипнула.

Генерал же срывающимся голосом прошептал:

— Где картина?

Отметив такую реакцию, Герман завершил свою повесть эффектным пассажем:

— Хозяин попросил у меня один день отсрочки, чтобы попрощаться с шедевром.

— А он не передумает? — спросил генерал.

— Надежный человек, я его знаю с детства.

— Хороший ты парень, Герман, — сказал генерал, обнимая блудного родственника. — Правильный. Я в тебе не ошибся. Только в следующий раз дочку предупреди.

С этими словами Никодим Васильевич покинул квартиру.

Жена принялась извиняться за то, что пожаловалась папе. Герман простил ее, поцеловал и сказал, что ему нужно отдохнуть после такой напряженной ночи.

— Конечно, поспи, дорогой, — согласилась жена.

Через три часа выспавшийся и набравшийся сил Герман уже мчался на своем джипе в знаменитый комиссионный магазин на Смоленской набережной. На что он надеялся, ему еще не было ясно до конца. Возможно, просто на удачу, ведь утром-то пронесло.

Однако слова продавцов-консультантов его огорошили. Во-первых, картины Шишкина были большой редкостью, их продажа осуществлялась через аукционы, и стоили они астрономических денег. Даже этюдов или рисунков великого мастера, про которые осторожно спросил Герман, в продаже никогда не было. Положение становилось безвыходным. Папе нужно было что-то предъявить.

Тогда Герман взмолился: «Может, есть что-то отдаленно похожее?» Он достал из бумажника несколько зеленых купюр и сказал, что это премия самому расторопному продавцу. Продавцы нырнули в подвал магазина и, чертыхаясь, вытащили на поверхность запыленный холст в раме.

— Предупреждаю, — сказал один из них, — что этот пейзаж ничего не стоящее фуфло. Такие сотнями штамповали халтурщики для немецких пивных.

— А подписи нет? — спросил Герман, разглядывая угадывающуюся под слоем пыли лесную полянку.

— Какая там может быть подпись? Я же сказал — фуфло.

— Тем не менее я его покупаю, — заявил Герман.

На другой день они с женой прибыли на квартиру к генералу с огромнейших размеров пакетом. Герман торжественно вскрыл его, но генерала это не обрадовало. Тот сразу понял, что эта мазня к его кумиру никакого отношения не имеет.

Он вздохнул и, приобняв Германа, сказал:

— Не огорчайся, сынок, тебе еще многому нужно научиться. А за порыв — спасибо.

Дневные красавицы

В Москве в молодые годы у меня был роман с одной балериной, очень милой и очаровательной девушкой. Однажды на очередном свидании она мне сказала:

— С тобой хочет познакомиться моя красивая подруга.

Я почувствовал какой-то подвох. Меня насторожило слово «красивая». Так девушки своим возлюбленным подруг не представляют.

— А откуда она про меня знает?

— Я ей про тебя рассказала. Расписала, какой ты классный.

И снова мне в голову закрались сомнения.

— А зачем она нам?

Балерина ответила вопросом на вопрос:

— Ты что, отказываешься знакомиться с красавицей?

— Ну, если вопрос стоит так, то знакомь.

Балерина не обманула. Красавица того стоила. Она жила в огромном сталинском доме на набережной Москвы-реки. Ее папа, большой начальник, в тот день проводил время на даче вместе с мамой. Так что квартира была в нашем полном распоряжении. Девушку звали Виолеттой, но мне это имя показалось немного вычурным, и я стал называть ее просто Ви. Красавице это понравилось.

Наше знакомство началось с символического эпизода. Буквально в первые минуты знакомства Ви, приглядевшись ко мне, вдруг сказала:

— А ну-ка снимайте пиджак.

Я удивился, а она указала на пуговицу, висевшую на последней ниточке. Девушка достала иголку, нитки и занялась пуговицей.

Возвращая мне пиджак, она произнесла со значением:

— Вот как крепко я вас пришила.

Это слегка напоминало фразу из пьесы, где мне отводилась какая-то роль. Так и вышло. Впоследствии оказалось, что моя балерина намылилась замуж и очень гуманно решила передать меня в хорошие руки.

Но мы с Виолой были ей только благодарны. Балерина правильно вычислила нашу пару. Мы подходили друг другу по всем статьям. Поначалу наш роман был очень бурным. Я подхватывал Ви у ее института, и мы неслись ко мне домой через весь город. Я нарушал правила, проскакивал на красные светофоры и лихо превышал скорость — так мне хотелось поскорее обнять любимую. А иногда, чтобы не терять времени даром, мы залетали в Виолкину квартиру. Благо, папа всегда был занят на работе, а мама все лето жила на даче.

Вот и в тот день у Ви отменили лекции, и мы, примчавшись в ее сталинский дом, юркнули в постель. Я нежно обнимал свою любимую и был на вершине блаженства. Наконец, устав от ласк, отправился в ванную комнату, открыл дверь и обнаружил там под душем обнаженную очаровательную молодую женщину.

Увидев меня — а я тоже был в чем мать родила, — она, еле шевеля губами, спросила: «Вы кто такой?» Я оторопел. Кроме нас с Ви, в квартире никого не должно было быть. Грешным делом я подумал, что нарвался на Виолкину маму. Прошептал какие-то извинения и выскользнул в коридор, осторожно, на цыпочках, прокрался к комнате своей подруги, чтобы ее предупредить — в доме происходит что-то не то. И вдруг слышу за ее дверью низкий мужской голос. Густой баритон произносит примерно следующее: «Что ты тут делаешь, почему не на занятиях, почему пропускаешь институт?» Я понял, что это ее отец. И почему-то подумал, что в квартире у него должно храниться наградное оружие. Я тут же представил себе, какую часть тела он мне в первую очередь отстрелит, если поймает в таком виде. Но бежать было некуда. За дверью — Виолкин папаша, позади, в ванной, ее обнаженная мама. А вся моя одежда — в спальне. Во попал! Куда бы спрятаться? В эту минуту дверь распахнулась, и я предстал перед грозным папой голым и стыдливо прикрывающимся ручонками. От неожиданности он отступил в коридор, а я юркнул в комнату и заметался в поиске своей одежды. Но ее нигде не было. Конспираторша Виолка засунула ее под кровать подальше от папиных глаз. Тогда я не нашел ничего лучшего, как юркнуть под одеяло к своей дрожащей студентке. Я понимал, что это было не самым умным моим действием, но ничего другого не оставалось.

Папа пришел в ярость.

— Что все это значит? — заорал он.

И тут моя подруга предприняла ход, который может родиться только в голове женщины в минуту опасности.

— Папа! — заявила она, рыдая. — Мы женимся!

Тут уже папа опешил.

— Я тебе все объясню, — продолжала верещать Виолетта. — Это Алекс, мой друг. Я хотела познакомить с ним тебя и маму. Мы любим друг друга и решили пожениться.

Я с недоумением посмотрел на Виолу, потом взглянул на папу и принялся одобрительно кивать головой. А Виолетта продолжала вешать ему на уши лапшу, спасая свою честь и меня от папиного пистолета. Она рисовала захватывающие картины того, какая у нас будет замечательная, крепкая семья, сколько у нас появится детей. Очень кстати вспомнила, как давно мама мечтает иметь внуков, на что папа заявил:

— В первый раз слышу.

Но тон у папаши был уже не такой угрожающий. Почувствовав, что оседлала верную тему, Виолетта поскакала дальше.

— У нас с мамой, — тараторила она, — по этому поводу совсем недавно был разговор.

Виолетту несло. Она с таким вдохновением и столь красочно расписывала нашу с ней будущую семейную жизнь, что я чуть не расхохотался. Чтобы не сбить ее с этого талантливого монолога, натянул одеяло по самые глаза. А Виола все продолжала говорить и говорить, призывая в свидетели маму.

И в этот пафосный момент за спиной папы появилась обнаженная красавица, с которой я успел встретиться в ванной. Ее наготу лишь чуть прикрывало небольшое махровое полотенце.

Вот тут опешила моя возлюбленная. Она смотрела на женщину, и по ее глазам я понял, что это не мама.

— А это еще кто? — задала Виолетта более чем естественный вопрос.

Папа повернулся, увидел красотку и побагровел. Потом шикнул на нее, и это милое существо исчезло.

Тут он обратился ко мне:

— Пойдем поговорим, сынок.

Приободренный этим словом, я быстро надел штаны и все остальное. Войдя на кухню, я увидел там папу, который сидел за дубовым столом. На белоснежной скатерти стояла бутылка коньяка с двумя рюмками. Папа явно нервничал. Без долгих слов он налил мне и себе, мы чокнулись.

— Как тебя зовут? — спросил генерал.

Я представился.

— А меня, Михаил Андреич, будем знакомы.

Мы выпили, и он продолжил:

— Тут такая история… Я хочу, чтобы ты все правильно понял и объяснил Виоле. С ее мамой мы живем уже больше двадцати лет, я ее по-своему люблю и хорошо к ней отношусь, но сегодня, видишь ли… — Тут он замялся, налил еще по рюмке и спросил: — У тебя что, действительно серьезные намерения?

— Ну, в общем… — ответил я несколько неопределенно, чтобы не отрезать себе путь к отступлению.

— Это хорошо, — сказал папа. — Тогда, значит, ты будущий член нашей семьи, и я могу тебе доверять. Поговори с Виолкой. Вышла накладка. В общем, я думал, что она в институте, а мама ее на даче. Да и тебя не ожидал тут увидеть. И пришел со своей секретаршей. Как мужик мужика, ты меня поймешь. И думаю, найдешь правильные слова. Главное, чтобы ей в голову не пришло доложить маме. Виолка девушка умная, надеюсь, поймет.

— Сделаю все возможное, — ответил я. — Найду правильные слова.

— Ну, вот и хорошо, — сказал папа. — Кажется, ты неплохой парень. — И вдруг неожиданно спросил: — Вы часто здесь встречаетесь?

— Да первый раз, — ответил я я.

— И как же нам поступить? — спросил папа.

— Мы уходим, — ответил я.

— Не надо. Я уже своей сказал, чтобы одевалась, вы оставайтесь.

— А если мама придет? — проявляю я недюжинную предусмотрительность.

— Вообще-то, она на дачу уехала, но ты прав, на всякий случай нужно всем уйти. — Тут он налил по третьей и произнес тост: — За взаимопонимание! — И добавил: — Вот что, сынок, это моя визитная карточка, тут прямой телефон. Я не последний человек в нашем царстве-государстве, могу быть тебе полезным. Думаю, что ты будешь вести себя правильно.

— В каком смысле? — спрашиваю я.

— Во всех. А по отношению к моей дочери особенно. Ну, давай на посошок.

— Давайте, — ответил я.

Мы выпили, и папа сказал:

— Расходимся по-тихому. Мы первые, вы за нами минут через пять. — И, остановившись в дверях, добавил: — Ну, в общем, если вы надумаете с Виолкой тут встречаться, то я тебя прошу, позвони мне на работу и предупреди.

И я, как мужик мужику, честно ему это пообещал, но, конечно, никогда не звонил. С тех пор мы с Виолкой встречались только на моей территории.

А все-таки жалко, что я на Виолке не женился. Хорошая была бы у нас семья, крепкая и правильная.

Я закончил рассказ и предложил:

– Давай, Пьер, выпьем за Виолку. Девушка стоила того.

– За твои воспоминания.

Я вздохнул:

– Что тебя еще интересует?

– Просвети меня по части современного русского жаргона.

– Все начинается с молодежного сленга. Каждое поколение старается придумать себе отличительный код. Современная молодежь жонглирует в разговоре «гаджетами» и «флеш-мобами » и другими заимствованиями. Но есть и доморощенные новообразования: «улет», «балдеж», «клевяк», «ништяк». Некоторые модные слова не поддаются простому объяснению.

Моя шведская племянница Анна-Мария приехала из Стокгольма в Москву изучать русский язык. Победив в каком-то конкурсе, она выиграла грант на стажировку в любом городе мира и выбрала Москву, а конкретно наш институт имени Пушкина, где иностранцев учат «великому и могучему». Анна-Мария отнеслась к делу очень серьезно и привезла в Россию кучу учебников и пособий, среди которых меня особенно заинтересовал шведский «Словарь современного русского языка и жаргона». Там русского читателя ждало множество открытий. Ну, например, как перевести слово «тусовка»? «Вечеринка » — не то. «Пати» — слишком узко. «Встреча по интересам» — тоже не выражает суть этого любимого российской молодежью занятия. А ведь только и слышишь вокруг: «Был на тусовке » или: «Пошли потусуемся».

Между тем, прочитав в словаре длинное объяснение этого емкого русского понятия, я был потрясен. Какой-то дотошный профессор ухватил самую суть явления, по ходу дела не только дав легковерным шведам исчерпывающую информацию о том, что ждет участника события, но даже намекнул, какому стилю одежды необходимо следовать, если ты оказался приглашенным.

В словаре утверждалось следующее: «Тусовка (арго) — бессмысленное собрание молодежи в одном месте, в надежде, что что-то произойдет ».

Умри, профессор, лучше не скажешь!

А между прочим, это модное слово даже стало прозвищем. Прилипло оно к одной московской дамочке.

Софка-тусовка

Свое прозвище Софка-тусовка честно заработала. На ее счет даже поговорка сложилась: «Там где Софка — там тусовка». Ведь она очень часто оказывалась участницей самых разнообразных вечеринок. Про нее можно рассказать множество историй, я их как-нибудь при случае изложу, но сегодня мы остановимся на одной байке, которую Софка поведала мне за ресторанным столиком ВТО, потому что именно там и происходила в наши золотые денечки главная московская тусовка.

Софка работала директором детского садика УПДДК — Управления делами дипломатического корпуса. Служба эта не сильно ее обременяла. В садик сдавали детей дипломаты слаборазвитых стран, аккредитованные в Москве. Как вы понимаете, американцу или французу в голову не придет отдать свое чадо в наш детский сад, поэтому контингент детей и их родителей этого заведения сильно отличался цветом кожи от коренного российского народонаселения. В подчинении Софки был десяток воспитательниц и уборщиц из числа молодых особ женского пола. Сотрудницы эти прошли соответствующую проверку, все, как одна, были «трудолюбивые, дисциплинированные и морально устойчивые», так писалось в их официальных характеристиках.

И вдруг — ЧП. Одна из воспитательниц родила черного ребенка. Самое трогательное, что была она замужем за сотрудником ФСБ, который и пристроил ее на эту хорошо оплачиваемую и непыльную работенку.

Конечно, счастливая мамаша могла бы замять это дело еще в роддоме. Договориться, к примеру, с главврачом, сделать ему небольшой подарок и отказаться «втихую» от черного ребенка. И там же без лишней огласки усыновить новорожденного малыша, от которого решила отказаться какая-нибудь несовершеннолетняя московская мамаша. Но она повела себя очень глупо. Испугавшись мести законного супруга, она устроила в роддоме скандал, что ей подменили родного белого ребенка на черного. Это заявление так возмутило медперсонал, что главврач приказал составить соответствующий акт с подписями свидетелей родов и выставил молодую мамашу вместе с новорожденным за ворота вверенного ему учреждения. А там ее ожидал недоуменный и грозный взор новоиспеченного папаши.

Фээсбешник оказался не умнее своей жены. Он, конечно, не поверил причитаниям супруги о том, что ребенок подмененный. Пригрозив ее удавить, он прибыл в детсад УПДДК и начал там «качать права». Его гнев вылился на голову ни в чем не повинной Софки-тусовки. Сотрудник органов орал и матерился, пару раз доставал пистолет, грозил закрыть это «гнездо разврата» и пересажать весь его персонал.

На резонный вопрос Софки: «А какие, собственно, к нам претензии?» — горе-папаша отвечал, что у него есть на детский сад «масса материала», к тому же он провел расследование и выяснил, что это учреждение — единственное место, где его жена могла общаться с представителями другой расы. Еле его выпроводили.

Но фээсбешник не утих. А все потому что молодая мамаша вела себя противоречиво. С одной стороны, она продолжала утверждать, что ребенка подменили, а с другой — проявляла к нему искренние материнские чувства. Это подлило масла в огонь домашних разборок. Чтобы хоть на какое-то время избавиться от скандалов, кормящая мать вышла на работу, но муж и там ее доставал, а кроме того, продолжал досаждать Софке, угрожая привести свои угрозы в исполнение. В этих боях Софка закалилась и осмелела. Когда фээсбешник явился в очередной раз со своими претензиями, она выставила его вон, сама перейдя в атаку.

— Какое отношение ваши семейные разборки имеют к нашему образцовому детскому учреждению? — кричала она. — Дома разбирайся, козел рогатый… — И глаза ее при этом пылали праведным гневом.

Потом она вызвала проштрафившуюся мамашу.

— Ну, — сказала Софка тоном следователя, — признавайся!

Воспитательница принялась хныкать:

— Клянусь, не знаю, откуда все это. Может, это бацилла какая в меня залетела. Или фильм с негром в главной роли посмотрела во время беременности. Я вообще очень мнительная.

— Вот что, — строго сказала Софка. — Я ведь тебе не муж. Это ему ты можешь лапшу на уши вешать по поводу своей мнительности. Меня уже достали эти скандалы, поэтому предупреждаю в последней раз: или ты рассказываешь мне все, как было, или пишешь заявление об уходе. Но если честно признаешься, то об этом ни одна живая душа не узнает. Выбирай.

Внезапно слезы у мамаши высохли. Она поняла, что с Софкой-тусовкой можно говорить как женщина с женщиной.

— Знаешь, Софа, — доверительно произнесла она, — это какое-то чудо природы. С мужем я занимаюсь этим почти каждый день и еще двух постоянных русских любовников имею. И никогда не предохранялась — не могу я зачать, и все. Мне еще в шестнадцать лет в женской консультации такой диагноз поставили. Сначала я огорчилась, а потом решила, что нет худа без добра. Трахаюсь в свое удовольствие и без всяких последствий. А что касается негра, то ты его знаешь. Военный атташе посольства Ганы. Ну, такой красавец здоровенный, он к нам двух своих близнецов по утрам завозит. Глянулся он мне. Тем более что негра у меня никогда не было. Индус был, араб был, даже японец был — ничего, кстати, особенного. А тут захотелось мне черненького. И скажу тебе, Софа, как на духу, всего один разочек и попробовала. Ну, сколько там времени у нас было — прямо у него в машине в обеденный перерыв. И вот результат. Но это я рассказала тебе как женщина женщине, а для мужа ребенок у меня подмененный.

— Как женщина женщину я ее очень даже поняла и простила. Теперь мы лучшие подруги. А с мужем она развелась, — завершила свой рассказ Софка-тусовка.

Пьер расхохотался.

– Спасибо, Алекс, и за «тусовку», и за Софку. Ты меня развеселил. Еще одной русской загадкой для меня стало меньше.

– А что? Их много?

–  Ну, как же! Загадочная русская душа – модная тема. Русские обычаи тоже для нас загадка. Вот был со мной такой случай…

Русские блины

В Монте-Карло, неподалеку от главной площади, находится казино с названием «Русские безумства». Видимо, ваши соотечественники своей неуемной гульбой сильно врезались в память местным жителям.

А как напоминание о занесенной снегами России в одном из ресторанов Монте-Карло есть блюдо «Блины а-ля рюс». Когда я отмечал там день рождения, моя подруга робко спросила:

— Я могу заказать русские блины?

— Конечно, бери что хочешь.

— Но порция стоит триста евро!

— Ладно, — согласился я, — все-таки праздничный день.

А себе я заказал мясное ассорти на гриле. После легких закусок к нашему столу подкатили сверкающее блюдо и принялись разделывать жареную телятину, свинину и баранину, отрезая длинными ножами готовые куски.

Я предложил подруге попробовать мясца, но она отказалась и объяснила:

— Давно хотела отведать блинов по русскому рецепту.

Я же наслаждался отменным мясом, и только когда уже не мог на него смотреть, гриль укатили. А блинов все не было. Я поинтересовался у мэтра о заказе моей подруги, но он с важным видом сообщил:

— Я не забыл.

После третьего напоминания он торжественно пересек зал, остановился у нашего столика и на манер циркового шпрехшталмейстера произнес:

— Внимание, дамы и господа! Блины по-русски!

В зале погас свет. Из невидимых динамиков раздались звуки знаменитого «Танца с саблями» Арама Хачатуряна. Неистово размахивая стальными тесаками, в центр ресторанного зала вбежали артисты, переодетые в русские косоворотки. Они изображали яростный бой. Двое официантов, тоже в косоворотках, сделав большой круг по залу, подкатили к нашему столу тележку. Третий и четвертый официанты эффектными жестами приподняли серебряные крышки над стопкой блинов и большой хрустальной бадьей с черной икрой. Пятый официант положил на тарелку моей подруги блин. Шестой красавец в косоворотке серебряной ложечкой с длиннющей ручкой украсил блин небольшим количеством икры. Все это сопровождалось сверканием бенгальских огней. В зале раздались аплодисменты, потому что в этот момент к нашему столику были прикованы все взоры. Мэтр лично налил вино в наши бокалы, потом сделал знак. Тележку эффектно укатили, а фехтовальщики ретировались, к сожалению так и не убив друг друга. Музыка стихла. В зале зажгли свет.

Моя голодная подруга довольно быстро управилась со своим блином и поинтересовалась, а когда же ей подадут следующий. Я спросил о том же у мэтра.

— Сейчас принесем, простите, месье, но я подумал, что с блинами уже покончено, — ответил он с присущим ему достоинством.

— То есть как покончено? — не понял я. — Мы заплатили за них триста евро!

— Верно, месье, вы заплатили триста евро за артистов, костюмы и музыку, — сказал он и добавил доверительно: — Ведь это блины по-русски!

– Это, Пьер, типичный пример того, как тут у вас представляют себе русскую жизнь. Скажу тебе больше. Над Каннами, в Мужане, есть ресторан «Петербург». Невзрачное с виду сооружение — полукруглый металлический ангар. Построил его один француз, женившийся на русской красотке. Заведение, несмотря на всю его убогость, пользуется у французов большой популярностью. Хозяин придумал такой трюк — при входе всем посетителям наливают по чарке «русской медовухи », сделанной по какому-то самопальному рецепту (медицинский спирт с медом — жуткая дрянь!). Не привыкшие к таким крепким напиткам, французы сразу теряют голову — орут, поют хором, залезают на столы. Словом, делают то, что никогда бы не позволили себе во французском ресторане. А в мужанском «Петербурге » с удовольствием… В Московском Доме кино я был свидетелем сцены, от которой разорвалось бы сердце любого неподготовленного европейца.

Русская сказка

Это было в последний год существования Советского Союза.

Отечественное кино переживало тогда невиданный бум. Еще никогда наша кинопромышленность не снимала такого количества фильмов. Об их качестве вспомнили только потом. А тогда у наших, вечно нищих киношников вдруг оказались в руках большие деньги. В то время я открыл один из первых кооперативов и тоже кое-что заработал. Но эти первые шальные деньги никто через банки не проводил. Все обналичивалось и хранилось дома, как у нас говорят, «в тумбочке». Народ гулял, но власти не могли смотреть на это спокойно.

Однажды вечером я смотрел по телевизору новости. Программа «Время» началась в девять часов, а в самом ее конце, перед прогнозом погоды, я сквозь дрему слышу сообщение, от которого мгновенно у меня на голове встают дыбом все волосы. Родное советское правительство заявляет, что по многочисленным просьбам трудящихся в целях упорядочения скопившихся на руках населения излишков денежных средств будет проведен их ограниченный обмен, который начнется в полночь, то есть через два с половиной часа. Дальнейший бубнеж диктора о том, что для обмена будет необходимо предоставить документы, удостоверяющие законность происхождения денежных средств, я слушал уже на ходу. Схватив мешок со всей имеющейся в доме наличностью, я выбежал на улицу, прыгнул в автомобиль и помчался на Центральный телеграф. Откуда-то из подкорки в моей голове появился и четко вырисовался спасительный план денежного перевода самому себе. Я еще надеялся спасти свои дензнаки от реформы. Такие фокусы мой мозг может выкидывать только в минуты крайней опасности. Это была единственная законная возможность без всяких идиотских бумаг обменять хотя бы те деньги, которые хранились дома.

Но оказалось, что не я один такой умник. Когда я подъехал к телеграфу, толпа таких же, как я, «погорельцев» уже штурмовала его огромные двери. Посыпались стекла. Милиция перекрыла вход и забаррикадировалась изнутри. В ответ тысячи возмущенных граждан остановили движение на центральной улице столицы.

Увидев эту картину, я понял, что главное теперь — не попасть с мешком денег в эпицентр народного гнева. Тогда мне пришлось бы несладко. Совершив какой-то невероятный маневр, я влетел на узкую боковую улицу.

«Задача меняется, — думал я. — Во-первых, надо скорее унести отсюда ноги, а во-вторых, срочно истратить деньги. Но где? И на что?»

Толстомордый премьер-министр Павлов точно рассчитал свой удар. Все магазины, лавки, рынки в то время уже позакрывались. Что же теперь остается? «А вот что — (и здесь во мне заговорила та часть русской крови, которой меня наградили предки) прогулять все до последнего рубля».

«Где прогулять?» — такого вопроса не возникало. Конечно, в родном Доме кино. Я помчался на Васильевскую. Взлетел по лестнице наверх…

Боже! Такого эти стены еще не видели. Весь ресторан был забит людьми. Сидеть было негде. Народ толпился в зале, хватал за руки официанток и кричал:

— Кариночка! Наташенька! Лариса Ивановна! Тащите все!

В этот день братья-кинематографисты съели, выпили и опустошили до последней крошки и до последней капли не только кухню и буфет, но и все склады и холодильники своего любимого ресторана. А деньги все еще оставались, и народ понимал, что в полночь, с боем курантов на Спасской башне Кремля, купюры превратятся в никому не нужную макулатуру. Точно как в сказке про Золушку, только наяву. Во дожили!

И действительно, ровно в двенадцать часов в зале запахло дымом. Самая передовая, самая мыслящая часть советского общества, какой всегда были кинематографисты, принялась жечь собственные деньги. Я не помню, кто первый начал. Но никогда не забуду этот дым над рестораном, вспышки зажигалок и факелы из денежных купюр.

Прав был поэт, когда написал: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!»

– Костер из денег — это сильно, — покачал головой Пьер. — Да тогда многое горело, — согласился я, — А что творилось в головах! Из мозгов наших соотечественников вмиг куда-то улетучились все принципы «Морального кодекса строителя коммунизма», про который мы вспоминали. Им на смену пришел лозунг: «Все дозволено!»

Русский бизнес

Моя сестра со своим шведским мужем прибыла из Стокгольма в Москву в разгар перестройки. В то время шведские газеты пестрели статьями о подданных трех корон, которые нажили огромные деньги на русском бизнесе. «А вдруг и нам повезет?» — подумали мои родственники и на несколько дней сделали мою московскую квартиру своей резиденцией.

График их работы был расписан по минутам. Каждые полчаса в дверь звонили новые посетители. Господи! Чего они только не предлагали! Сибирскую нефть, уральские самоцветы, якутские алмазы, камчатских крабов, каспийскую икру, уренгойский газ и золото Бодайбо!

Слухи о богатых шведских клиентах поползли по Москве. Меня останавливали малознакомые люди и просили вывести их на контакт с сестрой. И вот, когда я кормил родственников в нашем киношном клубе, к моему столику как бы случайно подошел Валентин Кузьмич, постоянный посетитель ресторана, — я знал его как ответственного партийного чиновника, курирующего медицину. Он завел отвлеченный разговор и присел на свободный стул. Я познакомил его с сестрой и ее мужем. Разговор перешел на цель их визита, и Валентин Кузьмич попросил об аудиенции, сказав, что у него, может быть, есть очень интересное предложение для Швеции.

— Кто это? — спросила сестра, когда он ушел.

Я рассказал все, что о нем знал.

— Пусть приходит, — сказал муж сестры. — Бизнес выше политики.

На следующий день Валентин Кузьмич явился минута в минуту в назначенное время, разделся и попросил меня дать ему возможность «поговорить со шведской стороной с глазу на глаз».

— Пожалуйста, — сказал я и ушел в кухню заваривать чай.

Минут через десять ко мне заглянул муж сестры. Прежде абсолютно спокойный и непробиваемый эмоциями, швед выглядел очень странно. Будто не видя меня, он налил себе воды в стакан и запил какую-то таблетку.

— Ты в порядке? — спросил я.

Но он только неопределенно махнул рукой.

В эту минуту я услышал разговор на повышенных тонах, а через мгновение Валентин Кузьмич пулей вылетел из комнаты, схватил свое пальто и, хлопнув дверью, исчез из квартиры.

— Что случилось? — спросил я у побледневшей сестры.

— Ты хорошо его знаешь? — спросила она.

— Я же тебе сказал, что только шапочно, а в чем дело? Что произошло?

— Ничего особенного, но сегодня мы больше никого не принимаем. От этого надо прийти в себя.

— От чего?

— От этого русского бизнеса. Ты знаешь, что он нам предложил?

— Нет.

— Любые свежие человеческие органы в течение двадцати четырех часов после заказа. С доставкой.

Изложив эту леденящую душу историю, я замолчал. Моих баек, если их как следует «распушить», Пьеру должно было хватить на увесистый том. Значит, я добросовестно выполнил его просьбу. Теперь можно было сворачивать на тему моих парижских неприятностей. Но сделать это нужно было плавно и ненавязчиво, чтобы все выглядело как естественное продолжение нашей безответственной трепотни. Прежде чем нагружать Пьера своими проблемами, я решил рассказать ему, как и почему я оказался на Западе. Тем более что приятель, размягченный шабли, настроился слушать.

И я продолжил:

–  Жуткое это было времечко, скажу я тебе, Пьер. На границах великой империи начались религиозные и национальные войны. Всюду царил хаос. Бандитские разборки с перестрелками стали чем-то обыденным, улицы превратились в барахолки, на каждом перекрестке – бездомные дети, нищие. После перестроечного бума в советском кино тоже произошла катастрофа. Пузыри частных студий полопались, производство остановилось, а на «Мосфильме» павильоны стали сдавать под склады для ящиков с водкой и мешков с чаем. Многим сотрудникам пришлось уволиться из-за отсутствия хоть какой-нибудь работы.

Желтая хромосома

Я подался в «вольные фотографы», то халтурил на Арбате, то снимал по заказу свадьбы и даже похороны. Но душа моя к этому, как ты понимаешь, не лежала.

Однажды на том же Арбате я случайно заметил очень занятную парочку. Голубки сидели в открытом кафе и мурлыкали. Вот они — арбатские Ромео и Джульетта, умилился я. Вставил в свою «зеркалку» телеобъектив и принялся ловить их самые нежные моменты. «Щелк, щелк», — приговаривал я, когда нажимал на спуск. Дома я проявил пленку, сделал отпечатки, полюбовался и забыл об этих снимках. Но как раз в эти дни в мою маленькую мастерскую наведался приятель — журналист и хронический алкоголик. Мы с ним хорошенько выпили, и он остался у меня ночевать. А утром он перепутал дверь ванной с моей лабораторией, где сушились снимки.

Вадик, так его звали, вошел в кухню, где я заваривал кофе, с пачкой отпечатков в руках.

— Твоя работа? — спросил он.

— Моя.

— И куда ты собираешься эти снимки запихнуть?

— В архив.

— Шутишь?

— А что с ними еще делать?

— Ты знаешь, кто это?

— Какие-то школьники…

Тогда Вадик просветил меня. Разглядывая лица «Ромео и Джульетты», он узнал в них несовершеннолетнюю дочку известной певицы и оболтуса-сынка известного музыканта.

— А нам-то какое дело? — спросил я.

— Старик! — продолжил Вадик. — В твоих руках бабки. Знаешь, сколько на этом можно заработать?

— На чем? — Я упорно не понимал своего приятеля.

— Ты «Хромосому» видел?

После отрицательного ответа Вадик просветил меня по части новой русской журналистики. Я-то думал, что народ еще ходит кругами вокруг «Огонька», «Московских новостей» и «Известий» — эти перестроечные издания были тогда на слуху. Но оказалось, что интерес к ним начал падать и публика устремилась к чтению первых российских таблоидов, среди которых самым популярным оказалась «Хромосома» — скандальный еженедельник, выворачивающий наизнанку грязное белье наших так называемых звезд. Тиражи «Хромосомы» зашкаливали за миллионы, а авторские гонорары были там самыми высокими.

В этой самой «Хромосоме» Вадик, изгнанный за пьянку из центральной газеты, нашел свою гавань — пристроился ответственным секретарем. Он предложил мне там сотрудничать.

— Старик, это будет бомба! — восклицал он. — Ты хоть знаешь, с кем сейчас крутит роман эта самая звездная мамаша?

— Понятия не имею.

Эстрадная дива не отличалась особо примерным поведением. За ней тянулся шлейф бесконечных скандалов, связанных с любовными похождениями.

— А я имею! — потер руки Вадик. — Мне вчера принесли информацию…

— Да какая разница с кем?

— Разница большая. Узнаешь — упадешь.

— Ну, тогда не тяни!

Но Вадик сделал драматическую паузу и изобразил барабанную дробь:

— Д-РРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРР!!!

— Говори уже… — не выдержал я.

— С папашей бойфренда своей любимой доченьки!

— Ну и семейка! — опешил я.

— И я о том же! — воскликнул Вадик. — У нас уже есть фотографии этих горе-любовников, а если добавить твои фотки… Такой материал сразу пойдет на обложку! А кроме того, мы посвятим этим двум парочкам по развороту. Текст я напишу убойный, ты в этом можешь не сомневаться! У этого номера будет дополнительный тираж! Мы всех умоем!!!

— Подожди, — попытался сопротивляться я. — Как я буду выглядеть во всей этой истории? Я еще ничего не решил…

— А тебе и решать ничего не надо. Считай, что эти фотки у тебя украл. И приходи за гонораром!

С этими словами Вадик начал демонстративно засовывать фотографии за пазуху своей рубашки.

— А если я запрещу?

— Запрещай! Мы все равно их опубликуем. А ты можешь подать в суд. Что ты выиграешь? Денежную компенсацию за нарушение авторских прав? Получишь через суд мизерную сумму. А мы можем заплатить тебе гонорар в двадцать раз больше!

— Во сколько?

— В двадцать, в тридцать — какая разница! А еще мы можем взять тебя на постоянную работу. Будешь нашим папарацци — свободным охотником за знаменитостями.

— Но это как-то противно — ковыряться в грязном белье.

— Что более противно — приставать к прохожим на Арбате, предлагая им «художественный портрет» за копейки, или же за большие гонорары фланировать из клуба в клуб и снимать наших доморощенных звезд, упавших мордой в салат, задирающих юбки выше головы и тэ де и тэ пэ?

Это были веские аргументы. Но окончательно я поддался на уговоры приятеля из чистой романтики. Тогда моим кумиром был герой известного фильма итальянского киноклассика Микеланджело Антониони «Блоу-ап» — модный фотограф, подрабатывавший репортером светской хроники. Я согласился отдать снимки в «Хромосому». Мои фотки опубликовали вместе с язвительной статейкой Вадика. Это вызвало громкие разборки в звездных семьях, порку несостоявшегося Ромео в Москве и отправку Джульетты в закрытый пансион в Англии. А я в одночасье стал модным папарацци.

– Представляю, сколько еще личных тайн ты узнал… — засмеялся Амель.

– Ты не поверишь, дорогой Пьер, эти тайны были не только личными, но и государственными.

– Как жаль, что ты не можешь их рассекретить.

– Для тебя, дорогой друг, я сделаю исключение. Одну тайну могу раскрыть.

– Ты сильно рискуешь?

– Как сказать. Представители спецслужб подписку о неразглашении с меня не брали, хотя настоятельно советовали помалкивать. Сегодня ради тебя я готов пойти на риск.

– Спасибо. А ты позволишь мне ее записать?

– Чтобы потом опубликовать?

– Если она пригодится для моей книги.

– Еще как пригодится…

– Ты меня заинтриговал. Так можно ее записывать?

–  Записывай пока, а насчет публикации посмотрим…

Фигурант агентурного сообщения «Вешалка»

Случился тогда грандиозный международный скандал. А произошло вот что: на ту часть Красной площади, что именуется Васильевским спуском и располагается между Кремлем и храмом Василия Блаженного, сел маленький спортивный самолет, которым управлял гражданин Федеративной Республики Германии Матиас Руст.

Приземление произошло в ясный солнечный день, и было зафиксировано множеством фотоаппаратов и видеокамер. Толпы туристов обступили совершивший посадку самолет. Молодой пилот вылез из кабины и принялся раздавать автографы. Он вел себя как звезда шоу-бизнеса, а на деле был преступником, нарушителем государственной границы. Руст вылетел из Финляндии, не имея ни виз, ни разрешений, незаконно проследовал над нашей территорией и приземлился в Москве. Там его и повязали. Острые на язык москвичи с этого дня стали называть Красную площадь аэропортом «Шереметьево-3».

Воздушный хулиган был препровожден в тюрьму. Началось следствие. Его вели лучшие специалисты. Изучались все возможные мотивы поведения этого странного молодого человека. Из множества версий следователи склонялись к двум следующим: либо это коварная провокация со стороны реакционных сил империализма, либо поступок сумасшедшего. Впоследствии Руст был осужден за нарушение государственной границы СССР и несколько лет провел в советской тюрьме. Однако ни суд, ни освещавшая его мировая пресса так и не сказали ничего внятного о подлинных причинах прилета к нам немецкого любителя острых ощущений.

Я был одним из тех немногих, кто знал истину. Ее мне открыла «под страшным секретом» моя близкая знакомая — главная виновница всколыхнувших весь мир событий.

Конечно, никаким агентом международного империализма Руст не был. И хотя с головой у него было действительно не все в порядке, вовсе не «сдвиг по фазе» руководил действиями этого бледного юноши с взором горящим. Он понесся в Советский Союз на крыльях любви и «сессны» — так называлась марка арендованного им самолета. Его влекла всепоглощающая страсть.

С детских лет Матиас был одержим самолетами. Он экономил каждую марку, чтобы потом потратить ее на полеты в аэроклубах. Но в Германии это было дорогим удовольствием. Поэтому он облюбовал Финляндию, где аренда спортивных самолетов обходилась гораздо дешевле.

Руст прибыл в Хельсинки. И на свою голову остановился в отеле «Президент», где по стечению обстоятельств разбил свой табор Московский Дом моды. Десять умопомрачительных красавиц, приехавших из Москвы, тоже расположились там. Эти полпреды советского вкуса прикатили в Суоми с благородной целью — средствами искусства кройки и шитья рассказать финским аборигенам о благотворных переменах, происходивших в нашей державе.

Надо сказать, что к Домам моделей тогда прибивались настоящие красавицы. Среди этих счастливиц была и Нина, более известная в столице как Нинка-вешалка. Это прозвище она получила за тонкость и изящество своей модельной фигуры. Мужчины падали к ее невыносимо длинным ногам штабелями.

При такой красоте ум ей был ни к чему. Вообще-то и весь Московский Дом моды по своему интеллектуальному уровню мало напоминал Академию наук, но даже на фоне его записных дур легкомысленность Вешалки была феноменальной. О вытворяемых ею фокусах ходили легенды.

Однажды во время гастролей в Париже Нинка целую ночь гуляла с какими-то французами, а вернувшись под утро домой, заснула прямо на унитазе. Между тем именно этим утром должно было состояться выступление Дома моды перед первыми лицами парижской мэрии — ответственная акция, задуманная как важное дипломатическое мероприятие. Обойтись без Нинки было никак нельзя, поскольку на ней в основном и был построен этот маленький спектакль. Нинка была топ-моделью. В тот день представление чуть не сорвалось. Красотку искали по всему отелю. Ситуацию спасло чудо — ее соседка по комнате после долгих поисков подруги захотела в туалет, а дверь оказалась запертой. Нинке стучали, пытались ее разбудить, но тщетно. Перепуганный директор Дома моды приказал ни в коем случае не привлекать к скандалу администрацию гостиницы. Он лично улегся на пол и через щель между полом и дверью разглядел голые Нинкины ноги со спущенными до пола трусиками. Поскольку крики не приносили результата, директор нашел способ, позволивший разбудить пьяную манекенщицу, сидящую на унитазе. Он принес из буфета ножи и вилки и стал швырять их в щель под дверью, целясь в несравненные Нинкины конечности. В метании ему сопутствовала удача: столовые приборы вонзались в Нинкины пальцы, но девушка не просыпалась! И все же на пятнадцатой вилке она наконец что-то промычала, а потом и вовсе открыла дверь. Из ее ног сочилась кровь, но раны быстро обработали перекисью водорода, заклеили лейкопластырем, и наши красавицы отправились в мэрию. Выступление прошло с успехом, а маленькое опоздание французы простили. Очаровательным женщинам они прощают и не такое.

Другой номер Вешалка отколола в Японии. Дом моды приехал туда на гастроли, и надо ж было так случиться, что это совпало с государственным трауром в Советском Союзе. Только табун наших очаровательных манекенщиц успел добраться из токийского аэропорта до отеля, как там старый лифтер, который знал русский язык еще со времен нахождения в сибирском плену, сообщил им печальную новость. Он сложил руки перед грудью, учтиво согнулся и, улыбнувшись, сказал: «Русика-русика, васа президента умирала». Так девчонки узнали, что скончался Генеральный секретарь Леонид Ильич Брежнев, правивший страной целых восемнадцать лет.

Конечно, их выступления, как не соответствующие моменту, были отменены. Но японцам было жалко расставаться с такой красотой, и они продлили пребывание русских гастролерш еще на целую неделю. Девчонки шатались по базарам и магазинам и наслаждались нежданно свалившимся отдыхом. А Нинка даже тогда ухитрилась учинить международный скандал. В день похорон Брежнева принимающая сторона устроила прием в связи с печальным событием и подготовила для советских гостей подобающую случаю японскую траурную церемонию. В ходе приема Нинка с подружкой до того напились дармового саке, что решили уподобиться золотым рыбкам, для чего прыгнули в бассейн, где уже плавали живые карпы, и принялись ловить их за хвосты. Посол чуть не грохнулся в обморок. Но и это ей простили. Нинке вообще все сходило с рук, потому что она была редкой красавицей.

Не нужно объяснять, что вышедший из своего номера Матиас Руст остолбенел, встретив в коридоре Нинку. Та обратилась к нему с фразой, которую прочитала по бумажке: «Где тут можно выпить?» Он замотал головой в знак того, что не понял. Тем более что она задала свой вопрос на финском языке. Тогда она прочитала то же самое по-английски и, наконец, в немецком варианте. Тут до Руста дошло, чего хочет эта неземная красавица, и он повел ее в бар.

Надо сказать, что у Нинки-вешалки была еще одна кличка — Нинка-динамистка, за ее умение раскручивать мужиков, ничего взамен не отдавая. В любой точке земного шара, куда ее заносило, она доводила мужчин до умопомрачения. А потом линяла.

Бедный Руст не знал, на кого нарвался. Она протащила его по всем злачным местам Хельсинки: из бара в бар, из ресторана в ресторан, из дискотеки в дискотеку. Вместо того чтобы хорошенько выспаться перед воздушными полетами, наивный Руст выгуливал Нинку целую ночь и тратил на нее накопленные для аренды самолета деньги. И все это время Нинка, кокетничая и строя глазки, давала ему понять, что влюблена в него по уши. Когда они под утро в обнимку вернулись в гостиницу, она неожиданно заявила, что идет спать, потому что днем у нее дефиле. Поцеловала опешившего пилота в щечку и скрылась за дверью своего номера. Матиасу ничего не оставалось, как отправиться в постель одному. Бедный мальчик проспал весь день и в своих сладких снах видел только ее. Вечером он проснулся от стука — Нинка сама барабанила ему в дверь. Она заявила: «Ну-ка, быстро одевайся, пора выходить в город». И повторилась вчерашняя программа — бары, рестораны, ночные клубы…

В общем, Руст потратил на нее почти все свои сбережения. К тому же Нинка затащила Матиаса в универмаг «Стокман», где купила себе кучу шмоток, намекая, что грядущая ночь будет первой ночью их любви. По возвращении из магазина в отель Нинка поцеловала немца и пообещала, что ближе вечеру придет к нему сама — нужно привести себя в порядок. Матиас направился к себе в номер, предвкушая любовное свидание, а Нинка быстренько собрала чемодан и со всей нашей делегацией отбыла в аэропорт. О чем Руст, который провел бессонную ночь в ожидании Нинки, узнал только на следующее утро.

И все-таки Нинка не во всем обманула наивного немца. Она дала ему номер своего московского телефона. Это можно списать только на количество принятого ею в тот момент алкоголя. Перед Рустом забрезжила надежда.

Немецкий сокол, доведенный русской красавицей до полного исступления, пересчитав остатки денег (а их осталось только на один полет), заполнил под завязку баки «сессны» горючим, вспорхнул в небо и полетел к возлюбленной.

Чтобы не обнаружить себя, он отключил над Финским заливом радиосвязь, вторгся в воздушное пространство СССР, возле Новгорода сделал вираж и на бреющем полете помчался над автотрассой Е-95 Ленинград — Москва. Он выбрал кратчайший путь и летел на малой высоте.

Автодорога, служившая ему ориентиром, в какой-то момент перешла в Ленинградское шоссе, потом — в улицу Горького (ныне Тверскую) и уткнулась в Красную площадь.

Когда Матиас увидел остроконечные башни с рубиновыми звездами, то понял, что счастье близко. Он сделал разворот над Кремлем и приземлился на Васильевском спуске.

О полете Руста трубила вся мировая пресса. Телерепортажи сопровождались кадрами самолета на Красной площади и ехидными комментариями. Кто бы мог подумать, что любовная интрижка, затеянная Нинкой в Хельсинки, повлечет за собой столь грандиозный международный скандал и даже спровоцирует правительственный кризис. Так маленький снежный комочек, увеличиваясь в размерах, вызывает лавину, сметающую все на своем пути.

Отец перестройки, Горбачев, в это время находился в Берлине на совещании руководителей стран Варшавского оборонительного договора, где обсуждался вопрос о нерушимости границ социалистического лагеря. Рассказывают, что, когда ему доложили об этом происшествии, он в сердцах бросил на стол папку с документами и вышел из зала заседаний. Через три дня он отправил в отставку министра обороны, маршала Соколова, а у Генерального прокурора потребовал докладывать ему лично о результатах расследования этой наглой провокации.

Следователи, которые вели дело, были серьезные ребята. Один из них вылетел в Финляндию и раскопал историю про Нинку. С сознанием выполненного долга он вернулся в Москву. Но когда доложил результат расследования начальству, то оно поморщилось и заявило, что сыщик не понимает тонкостей политической ситуации. История немецкого шалопая, из-за какой-то русской манекенщицы взломавшего нашу систему ПВО, если ее обнародовать, выставит великую коммунистическую державу и ее самую боеспособную в мире армию на посмешище. Поэтому на суде фигурировала версия о том, что это была хитроумно спланированная провокация НАТО с целью выявления брешей в системе нашей противовоздушной обороны.

Русту посоветовали молчать про Нинку, и он молчал, надеясь на снисхождение правосудия. Но приговор был суров. Бедный Руст получил свои восемь лет (справедливости ради надо сказать, что выпустили его досрочно), а с Нинки опять как с гуся вода. Правда, с нее взяли подписку о неразглашении, но, как ты знаешь, она выболтала мне на нашем свидании все подробности своих приключений в Хельсинки. Я хотел было предложить эту тему «Хромосоме», но не успел. Только я заикнулся об этом, как со мной встретился «товарищ из конторы» и настоятельно посоветовал держать язык за зубами.

Из чего я понял, что за Нинкой было установлено негласное наблюдение. Можно себе представить, как по дням и по часам разбухало ее агентурное дело и какими любопытными эпизодами оно наполнялось… Наверняка в тяжелые минуты своей нелегкой и опасной службы комитетчики читали его как увлекательный эротический роман. Интересно, под каким именем она там фигурировала?

Очевидно, в этом пухлом многотомнике в соответствии с принятым в контрразведке лексиконом она именовалась так — «Фигурант агентурного сообщения "Вешалка"».

– Как тебе, дорогой Пьер, эта поэма любви и перестройки?

– Лихо! А какие еще материалы тебе не удалось напечатать в «Хромосоме»?

– Работа там была рискованной. Иногда я подолгу раздумывал, отдавать или не отдавать материал в печать. Нашего брата опасности могли подстерегать в самых неожиданных ситуациях. Одного моего коллегу приковали наручниками к забору дачи, за которой он следил. Но мне до поры до времени все сходило с рук, хотя я публиковал далеко не самые лестные снимки наших политиков, бизнесменов и эстрадников. Правда, пару раз нарывался на публичные скандалы со своими «героями», но дальше угроз дело не шло.

А на крупные неприятности я нарвался там, где меньше всего этого ожидал. Дело было так.

Гибель империи

Все началось из-за ерунды. Одна теряющая популярность теледива, чтобы как-то поднять свой упавший ниже плинтуса рейтинг, решила осчастливить публику рассказом о страстном романе с молодым сладкоголосым певцом. Он тоже начал раздавать многочисленные интервью на эту тему, украшая их живописными подробностями. Парочка принялась засвечиваться на каждом светском мероприятии, тискалась перед объективами телекамер за столиками ночных клубов и даже посетила салон свадебных нарядов.

Но подлинная пикантность этого «романа века» заключалась в известной всему московскому шоу-бизнесу сексуальной ориентации «бриллиантового голоса России». Знающие люди ехидно ухмылялись, слушая очередные откровения этих «возлюбленных». При желании в столичной тусовке можно было насчитать не меньше десятка подобных липовых парочек.

А вот неосведомленная публика купилась на эту чушь. Поклонницы певца бились в истерике, оплакивая свои несбывшиеся надежды на видного жениха, газеты печатали анонсы предстоящего бракосочетания, звезды нашего шоу-бизнеса наперебой предлагали себя в качестве свидетелей.

Конечно, весь этот «свадебный пиар» был хорошо проплачен. Но «Хромосоме», позиционировавшей себя как самое крутое светское издание, не досталось ни кусочка от лакомого пирога. Поэтому на очередной летучке Вадик предложил изданию тоже погреть ручонки на этой теме, а именно: вывести на чистую воду эту сладкую парочку. Журналистское расследование он брал на себя, а иллюстрации, доказывающие фиктивность «свадебного марша», стали моей заботой.

Разобраться с женихом оказалось проще простого. Своих предпочтений он практически не скрывал. Поэтому я, не особенно напрягаясь, снял из окна припаркованной возле дома певца машины нашего героя, целующегося со своим любовником. Мальчик оказался платным, деньги для него не пахли, и за приличный гонорар он рассказал все захватывающие подробности проведенной ночи. Даже поведал, чем смазывает голосовые связки «бриллиантовый голос».

А вот с невестой вышла некоторая заминка. Проще всего было написать, что ее используют как «бороду». Так на жаргоне гомосеков называется женщина, изображающая любовь к «голубому» другу». Но все оказалось гораздо занятнее.

Теледива действительно пылала нежностью, но совсем не к тенору. Правда, на первых снимках я не узнал ее настоящего избранника. А потом случайно увидел по телику репортаж о зарубежном визите нашего президента. В рамках программы его вояжа состоялось подписание многомиллиардного контракта на поставку российских углеводородов. Знакомое лицо привлекло мое внимание к экрану. Я пригляделся к персонажу, который подписывал этот контракт, и открыл рот. Ба, да это же он — тот единственный, кому наша телеведущая открывает дверь своей квартиры и днем и ночью. «Он же с ней на всех моих кадрах мелькает, как я его не узнал?» — думал я, глядя, как хозяин углеводородов водит по бумаге золотой ручкой, а за его спиной маячит президент.

Я сразу понял, во что мы ввязались, и предупредил Вадика об опасности, но его, дурака, это только раззадорило. Он решил поведать о моем открытии всему миру. Видит Бог, я пытался остановить эту публикацию, но часть фотографий уже лежала в «Хромосоме», и редакция впилась в них мертвой хваткой. Если бы они знали, к чему это приведет!

Оказалось, что углеводородный олигарх уже давно живет на две семьи. И в той, и в другой у него были дети. Причем дети теледивы очень сильно на него смахивали. Так что публикация в «Хромосоме» оказалась для его официальной жены большим сюрпризом. Измены своему благоверному она не простила, подала на развод и раздел имущества. В результате грандиозного и скандального судебного процесса она отсудила себе значительную часть компании мужа и, чтобы окончательно насолить своему бывшему, продала эту долю его заклятому конкуренту. Империя олигарха рухнула. И он этого не простил.

Вадика хоронили в закрытом гробу. Неизвестные похитили его, увезли в лес и избили бейсбольными битами так, что живого места на теле не осталось. Попрощаться с другом на кладбище я не пришел, потому что был уже далеко от Москвы. Еще до публикации меня начали мучить дурные предчувствия, и я решил, что нужно где-то переждать бурю. Выправил визу, сел в свои «жигули» и помчался в Швецию, где жили мои дальние родственники. Мне почему-то казалось, что там я буду в безопасности.

– Но ведь и там могли тебя достать? — озабоченно произнес Пьер.

– В Москве было опаснее. Во время международного кинофестиваля произошел удивительный случай. На премьеру конкурсного американского боевика пригласили звезд Голливуда. Артисты, исполнявшие роли гангстеров, под аплодисменты поклонников поднялись по ступеням к входу в киноцентр, где должен был состояться просмотр, и исчезли за его стеклянными дверями. А в Москве тем временем шла своя жизнь. И надо же такому случиться, пока шел фильм, на ступеньках киноцентра произошла разборка двух криминальных группировок. Братки что-то не поделили и перестреляли друг друга. Лестницу оцепили, вызвали милицию. Криминалисты приступили к следственным действиям — стали собирать оружие, искать гильзы, фотографировать место преступления. Тут как раз закончился просмотр, и публика повалила из кинотеатра. Единственное, что успели сделать, это прикрыть трупы пластиковыми мешками. Но все равно из-под пластика тут торчала рука, а там нога, на ступеньках запеклись лужи крови. Устроители с ужасом ожидали выхода американских гостей. Те появились на улице, увидели эту жуткую картину и разразились восторгами.

«Как это мило, — заявил от имени голливудской делегации исполнитель главной роли, принявший открывшуюся картину за съемки нового русского боевика. — Все очень достоверно. Коллеги! Вы на правильном пути».

Эта история, при всей ее фантастичности, — чистая правда. А ты спрашиваешь, почему я сбежал.

– Ты в первый раз оказался на Западе? — поинтересовался Пьер.

– В первый.

– Ну и какие впечатления?

– Шведские порядки меня ошеломили. Буквально в один из первых дней пребывания в Стокгольме я встретил в кафе в центре города одного нашего соотечественника. Разговорились. Он сказал: «Я тут в Швеции сижу в тюрьме за угон самолета из СССР». «Как в тюрьме? Мы же в кафе сидым…» — не понял я. «Так меня же отпустили на уикэнд », — усмехнулся он и принялся разъяснять местные порядки. Шведский гуманизм меня просто потряс.

– Наверное, западная жизнь показалась тебе раем? — с иронией спросил Пьер.

– Лично для меня это погружение в новый мир больше напоминало катастрофу. Огромный, знакомый и привычный с детства корабль со всеми своими палубами ушел из-под ног, а я оказался в ледяной воде среди сверкающих айсбергов.

– Но ты же выплыл!

– Как видишь.

– И когда ты понял, что сможешь добраться до берега?

–  Этому помогло мое самое первое любовное приключение там.

Большой приз

Я никогда не видел, как проносится по небу метеорит, как он вспыхивает и рассыпается искрами, как он разрывает ночную мглу ослепительным светом, но теперь я могу себе это представить. Именно таким было Ее появление на этой вечеринке.

А между прочим, не последние люди тогда собрались в роскошной квартире, расположенной в самом центре Гамла-стана — старой части Стокгольма. Гостеприимный хозяин, популярный эстрадный певец Свен Бертель, между прочим школьный товарищ действующего короля Карла XVI Густава, пригласил не только двух своих прежних жен — знаменитую актрису и дикторшу национального телевидения, но и нынешнюю избранницу, английскую топ-модель. Эти красавицы были как на подбор. То же самое можно было сказать и о других дамах — женах газетных королей, промышленников и банкиров.

Но Она была лучше всех.

И всё вокруг — эти бесконечные комнаты с лепными потолками, картины в золотых рамах и все эти свечи, мерцающие в бронзовых канделябрах, — все казалось только оправой к главной драгоценности вечера, к этой красавице, от которой не могли оторвать взгляда ни мужчины, ни женщины.

Я тоже смотрел на нее, но восторг от встречи с чудом быстро исчез, его сменили глухие накаты тоски. Холодные черные волны начали леденить мою душу, как прибой северного моря.

Как бы тебе это лучше объяснить?..

Я воспринимаю мир через картинки, через пластические образы. Возможно, это особенность профессии. Так вот, с первого же мгновения она показалась мне живым воплощением Запада. Того самого желанного и запретного мира, который столько лет виделся мне в сладких снах моей «невыездной» совковой жизни.

И вот теперь, когда я впервые выбрался на свободу, жизнь устроила мне такой роскошный подарок — встречу с воплощенной мечтой. Другой на моем месте радовался бы, но я уже хорошо понимал, как события будут развиваться дальше.

Через несколько минут она окажется совсем рядом и, возможно, даже одарит меня вежливой улыбкой, но никогда не станет моей. А все потому, что Она — это Большой приз, живое воплощение роскоши и красоты. К ногам таких женщин мужчины бросают свои состояния. За такую добычу сходятся в схватке хозяева мира, и достается она только самым влиятельным и богатым.

А мне, русскому фотографу, прикатившему в Швецию на стареньких «жигулях» из медвежьего угла мира, здесь было нечего ловить. В этом мире я должен был все начинать с нуля. И до таких красавиц было ой как далеко.

Краем глаза я следил за тем, как она приближается. Сияние ее красоты уже осветило нашу комнату. Свен представил ее какой-то важной паре, и они, мило улыбаясь, вели беседу в двух шагах от меня.

А я ругал себя последними словами. Как же я буду с ней объясняться? Ведь даже тройки на уроках английского учителя мне ставили исключительно из жалости. И в школе, и в институте я считал занятия иностранным языком пустой тратой времени. Вокруг железный занавес. За бугор попасть невозможно. Я точно знал — иностранный язык никогда мне не пригодится. Теперь же я проклинал себя за лень и недальновидность.

Как много я хотел ей сказать, но выразить этого не мог.

— Александр, мой друг из России, — представил меня красавице Свен.

Другом его я, конечно, не был, но в тот период русские на Западе воспринимались как большая экзотика.

Я машинально пожал руку ее мужа, мебельного магната с лицом потомственного алкоголика, и, кивнув ей, с трудом выдавил из себя какой-то комплимент на английском.

— Не мучайтесь, говорите по-русски, — сказала она с улыбкой, которая мне показалось божественной. — Я так соскучилась по родному слову.

Я не поверил своим ушам. Неужели судьба дала мне такой шанс?

Пока я соображал, Свен повел ее к очередным гостям. А у меня за спиной выросли крылья. Оставалось только подлететь к ней. Что я и сделал. Через минуту она уже хохотала над последними московскими анекдотами в моем исполнении, а через полчаса мы так увлеклись беседой, что забыли и о хозяине, и о ее муже, и обо всех остальных гостях. Она рассказывала, как попала на Запад из Питера, откуда родители вывезли ее еще девочкой, и как потом с большим трудом, через Гамбург и Копенгаген, она оказалась в Швеции, где и нашла свое место под солнцем.

Глубокой ночью, когда гости уже начали расходиться, ее муж просто оторвал нас друг от друга, а мы, не успев до конца насладиться общением, договорились встретиться завтра в полдень.

Не нужно объяснять, что ровно в двенадцать на следующий день я сидел в своих «жигулях» под закопченной кирпичной башней, венчающей городскую ратушу.

Пробили часы. Она опаздывала. И тогда, словно маленькая змея, заползла мне в душу простая и мерзкая мысль:

«А с чего ты взял, что она вообще придет? Ведь она могла просто забыть про обещанное свидание, ее могли задержать семейные дела, мог не отпустить муж, в конце концов…»

И потом — в этом новом для меня мире играли по правилам, которые я еще не успел освоить. Традиционную вежливость, являющуюся нормой в этом обществе, я мог принять за искренний интерес. Я еще делал элементарные ошибки, но они могли мне дорого стоить. Несколько дней назад по дороге из Треллеборга в Стокгольм я попал на автостраде в жуткий туман, выехал на полосу встречного движения и чуть не погиб. Я еще не привык кататься по автострадам.

Мои мрачные размышления прервал сигнал спортивного «мерседеса». Она выпорхнула из машины и замахала руками. Легкая бирюзовая блузка и яркий розовый шарф необычайно шли к ее лицу, шли так же, как это небо, как эта старая ратуша и весь этот город со всеми его мостами и башнями.

— Привет! Ты уже придумал, как будешь меня развлекать? — спросила она.

Честно признаюсь, об этом я думал меньше всего. Перед моим внутренним взором вставали совсем другие картины, но о них сейчас лучше было помалкивать. Не услышав внятного ответа, она взяла инициативу в свои руки.

По ее предложению мы пересели из наших машин в маленький плавучий ресторанчик и целых три часа катались по живописным стокгольмским фьордам. Мы наслаждались вином, рыбными деликатесами и обществом друг друга.

Но как же быстро проходят мгновения радости… Пароходик причалил к ратуше. Ей нужно было возвращаться в семью.

Она чмокнула меня в щеку, и ее стремительный «мерседес» затерялся в уличном потоке. Перед расставанием она продиктовала мне свои условия:

— Ты должен очень постараться. Ведь ты хочешь на время занять место в моем сердце, так? А я хочу, чтобы каждый мужчина дарил мне максимум того, на что он способен. Я встретилась сегодня с тобой, потому что при знакомстве ты показался мне человеком с фантазией. И хотя сегодня ты не оправдал моих ожиданий, я даю тебе еще один шанс. Придумай для нас такое свидание, какого у меня еще не было. Если ты в следующий раз порадуешь меня чем-нибудь невероятным, я обещаю это оценить. Но учти, в этой жизни я уже кое-что видела. Встретимся в среду.

С этого момента шестеренки в моей голове начали крутиться с бешеной скоростью. И прошу понять меня правильно. Проблема была не в том, будет принадлежать мне эта красотка или не будет. Вопрос вырос до глобальных обобщений — станет ли этот сверкающий мир моим или нет? В общем: То be or not to be? если я ничего не напутал в английском.

Но чем таким особенным можно было поразить красавицу, которая видела в этой жизни все? Выручила профессия. Я подошел к нашему будущему свиданию как к постановке фильма. Прежде всего, начал искать место действия. В кино этот процесс называется выбором натуры.

Почему-то меня потянуло на морскую тематику. Возможно, по ассоциации с нашей пароходной прогулкой. Но в голову лезла всякая чушь.

Например, пригласить ее на русскую подводную лодку, которая красовалась у причала в центре Стокгольма. Во времена «холодной войны» наши бравые подводники забрались в какой-то шведский фьорд, чтобы немножко пошпионить, но сели там на мель. Был большой международный скандал. В память об этом событии уже в эпоху перестройки и всеобщего бардака шведы купили у СССР списанную дизельную подлодку и устроили из нее аттракцион. Конечно, можно было привести туда красавицу… А что дальше? Любовь в кубрике? В антисанитарных условиях? Нет, не то…

Или такой вариант. В центре Стокгольма есть парк. Там в специальном ангаре хранится старинный бриг «Васа». Лет триста назад его спустили на воду, но что-то неправильно рассчитали. Он перевернулся и затонул. Уже в двадцатом веке его подняли на поверхность, осушили, подлатали и открыли для посещений как музей. Конечно, можно было дать смотрителю денежную купюру, чтобы он оставил нас вдвоем на этом шедевре шведского судостроения. А потом?.. Любовь на холодной пушке? «Васа» была отвергнута.

Чем же еще романтическим можно было растопить сердце красавицы? Может умыкнуть ее в Лапландию? Там сейчас в разгаре полярный день, круглые сутки солнце не заходит за горизонт. Тундра цветет и пахнет. Нет. Тоже не годится… Нужно ехать на север почти тысячу километров и еще тысячу обратно. Вряд ли замужняя женщина сможет сбежать из дома так надолго.

В общем, варианты, один бредовее другого, громоздились у меня в голове, а к вечеру вторника все они рухнули и погребли под собой мою последнюю надежду на покорение Запада. Я понял, что упускаю свой шанс. Я не могу выполнить условий красавицы. И кроме ее насмешливого взгляда, мне впереди ничего не светило.

В самом отвратительном настроении я позвонил своему приятелю, чтобы в его компании залить горе пивом. Мы решили начать с «Туборга» в баре гостиницы. Именно там ко мне пришла спасительная идея. Во время очередного глотка рука со стеклянной кружкой замерла в воздухе. А все потому, что мой взгляд случайно скользнул по стойке с буклетами, которых полно в каждом отеле, и неожиданно остановился на одной картинке.

Там было изображено то, что я искал.

На следующий день я чувствовал себя как перед премьерой. А ведь так, в сущности, и было. Для фильма под названием «Покорение гордой красавицы» я написал сценарий самого романтического эпизода. Более того, я успел выбрать для него потрясающую «натуру».

Остальное было делом техники. Меня даже не огорчило, что она опоздала на полчаса.

— Тебе повезло, милый, — заявила она, подставив щеку для поцелуя, — муж улетел в Штаты на два дня. Но надеюсь, ты помнишь мои условия…

— Еще как помню… — ответил я, и мы расселись по нашим машинам.

Ее блистающий «мерседес» прилип к заднему бамперу моих помятых «жигулей». Мы вырулили на Свеавеген, проехали площадь Сергельторг и взяли нужное направление. Я специально покрутился по центру Стокгольма. Это входило в мой план. Ее нужно было сбить с толку. Тем более что место действия находилось совсем недалеко.

Мы поднялись на горку и остановились в старом парке возле стоящего особняком обшарпанного желтого здания.

Она вышла из машины и с удивлением посмотрела вокруг. Я взял ее под руку и повел к подъезду, над козырьком которого красовалась надпись: «HOTEL».

Она покрутила пальцем у виска:

— Ты что, решил поразить меня дешевым отелем? Видно, я переоценила твою фантазию.

— Дорогая, — ответил я, — прошу тебя в ближайшие десять минут не задавать никаких вопросов. А потом ты сама примешь любое решение. Договорились?

— Обещаю, — озорно сверкнула глазами она.

Дверь распахнулась. Портье из-за маленькой стойки приветствовал нас, проверил резервацию, улыбнулся и дернул за шнур. Зазвонил колокольчик, и возле стойки появились два мрачных типа в фуражках, синей форме и с резиновыми дубинками в руках. Они принялись устрашающе кричать, схватили каждого из нас за пальцы и, обмакнув их в красную краску, сняли отпечатки.

Потом повели вниз по лестнице через какие-то мрачные кирпичные коридоры, освещенные тусклыми лампами. Это было сделано так быстро, что мы не успели опомниться. Стоило нам замешкаться на каком-нибудь повороте, надсмотрщики начинали орать на нас благим матом и оглушительно шлепать по стенам своими дубинками. То же самое происходило, когда моя подруга пыталась у них что-то спросить.

Нас вывели к винтовой лестнице и погнали на третий этаж. Там приказали остановиться возле одной из многочисленных дверей. Потом втолкнули в тесную комнату. Прокричав что-то угрожающее, люди в синем заперли дверь снаружи, оставив нас наедине.

— Что все это значит? — закричала на меня возмущенная красавица.

— Сам не знаю, — попытался я свалять дурака.

Но она была близка к истерике. Пришлось во всем признаться. Я пригласил ее на чисто шведский аттракцион.

Тут нужно понять, что такое Швеция. Что это за королевство победившего социализма с высочайшим уровнем жизни. Рождаясь на этой земле, каждый швед уже знает, на каком кладбище его похоронят. Жизнь здесь сытая, размеренная, но пресная.

Поэтому, когда власти закрыли старую тюрьму в центре города, какой-то предприимчивый тип выкупил ее и превратил в оригинальный отель. Теперь любой швед мог получить незабываемое удовольствие — провести целый день за решеткой и испытать на себе все прелести тюремного режима. От добровольных узников не было отбоя.

Подозреваю, что моим соотечественникам это трудно понять. Но когда я случайно увидел рекламу этой «тюрьмы», то понял, что лучшего места для нашего свидания не придумать.

Так мы оказались в настоящей камере с двухъярусными нарами и зарешеченным окном. Я сообщил своей сокамернице, что нас выпустят отсюда только через сутки. Красавица была в ярости. Она принялась барабанить в железную дверь, но никто не откликнулся.

Я приуныл. Ведь ее настроение никак не располагало к нежности, и кораблю моей мечты была уготована участь невезучей «Васы».

Но меня спасло чудо. Оно возникло в виде бумажного листочка в рамочке, висевшего на внутренней стороне двери. Он попался ей на глаза, и когда моя подруга прочитала его содержание, то забыла о своей ярости и принялась хохотать. С женщинами такое бывает.

— Ты знаешь, что тут написано? — сквозь смех спросила она.

— Откуда? Там же по-шведски…

Она принялась переводить, и теперь уже мы смеялись вместе. Это было меню местного тюремного ресторана. В вольном переводе на русский оно звучит так:

1. «Баланда рыбная» (французский суп буйабес).

2. «Колючая проволока» (морские ежи с икрой).

3. «Тараканы тюремные» (лангусты) и т. д. и т. п.

— Ну и насмешил ты меня, — примирительно сказала красавица, и я получил в награду первый поцелуй.

О втором, третьем и последующих рассказывать не в моих правилах. Скажу только — все тюремное меню было продегустировано по полной программе, включая и мое любимое шабли. Еду нам подавали через «намордник» в двери. Перед сном мы мылись в тесном душе. А вместо пижам облачились в полосатые тюремные робы. Мою прекрасную подругу все это страшно веселило. Мы продлили пребывание в нашей тюрьме еще на одни сутки.

Но ничто не вечно под луной, как говорил поэт. Счастью пришел конец. Срок заключения закончился, и нас выпустили на свободу. Что добавить еще? Прощальный поцелуй на автомобильной парковке возле тюрьмы был самым нежным.

И я понял – этот мир теперь мой. Да и в зубрежке английского появился какой-то смысл.

– Кстати, — сказал Пьер, — русские в Европе — это очень интересующая меня тема. — Да, о том, как ухитряются наши соотечественники устраиваться за границей, можно слагать поэмы.

Воровка

В Стокгольме я познакомился еще с одной симпатичной гражданкой, которую звали Света. В России она путанила. Там, в Москве, на боевом посту она нашла своего будущего мужа — шведского бизнесмена. Дело было так. Швед снял ее возле «Интуриста» на одну ночь. Заплатил «мамке» сто долларов и увез к себе на квартиру. Клиент Свете понравился, и она подошла к своим обязанностям не формально, а с душой. Это так потрясло шведа, что на следующее утро он, уходя на работу, не отправил ее с утра на все четыре стороны, а решил оставить еще на одну ночь.

Света проснулась в постели одна. Позавтракала, подергала бронированную дверь, поняла, что ее взяли в плен, и вышла на балкон. Окна квартиры шведа выходили как раз на двор резиденции какого-то посла. Там в саду шел большой прием по случаю национального праздника. Света хорошо видела всех гостей, но это только усугубляло ощущение, что она чужая на этом празднике жизни. Свете захотелось плакать, и как-то само собой она стала писать стихи в записной книжке. Получились такие строчки:

Неизвестность и ночь — две подруги мои,

Подворотни, подъезды укроют меня,

Запах денег и боли. И где-то любви…

Тело, душу я медленно плавлю дотла.

Как у кошки бездомной мой слух обострен.

Кто сегодня захочет тепла моего?

Запах денег неужто настолько силен?

Даже запах любви не осилит его…

За этим занятием ее застал швед. Он был потрясен. На работе он внезапно подумал, что совершил страшную ошибку, оставив Свету в своей квартире, что проститутка, конечно, обворует его и как-нибудь улизнет из дома. Он бросил все дела и помчался домой, но вместо обворованного жилища обнаружил на балконе прекрасную юную славянку, сочиняющую лирический шедевр.

Сердце скандинава было разбито. Он женился на Светке и увез ее в Стокгольм. Там она родила от него ребенка. И, проштудировав с адвокатом шведские законы, кинула своего суженого. Выбила из него при этом двухкомнатную квартиру и что-то типа алиментов. Но этого ей показалось мало.

Светка без всякого зазрения совести объявила себя алкоголичкой, хотя на самом деле капли в рот не брала. Алкоголя, я имею в виду. Этот трюк давал ей дополнительную социальную помощь. Кроме того, она получала государственное и муниципальное пособие на ребенка, а также на престарелую мать, которую вывезла в Стокгольм из Вологодской области.

На круг, по российским понятиям, выходило вполне прилично, особенно если учесть, что ее квартиру, медицинскую страховку, коммунальные услуги и телефон оплачивали службы социальной помощи.

Света жила по принципу: «Дают — бери, бьют — беги». Компаньонкой она была просто замечательной. Страшно любила танцевать. Вместе мы обошли все местные дискотеки и клубы.

Иногда она просила меня отвезти ее куда-нибудь на машине. Купить машину она могла и сама, но не делала этого, чтобы не разрушать образа несчастной, малоимущей и одинокой женщины.

Однажды Света попросила подвезти ее в Уппсалу в химчистку. Зачем тащиться в химчистку в такую даль, когда в Стокгольме их полно на каждом углу, мне как-то в голову не пришло спросить. Но в Уппсале я никогда не был и подумал: «Это повод туда съездить, бросить взгляд».

В этот городок мы приехали под вечер.

Припарковали машину у торгового центра. Света пошла в химчистку, а я остался в кафе. И тут вспомнил, что вскоре у сестры, в доме которой я остановился, грядет день рождения и хорошо бы купить ей какой-то памятный подарок.

Когда Света вернулась, я попросил ее сопроводить меня в ювелирную лавку и поработать переводчицей. Она с радостью согласилась.

Лавка нашлась тут же, в торговом центре. Там меня заинтересовал маленький кулончик, выставленный в витрине. С помощью Светы я объяснил хозяину, обстоятельному шведу ювелиру, что мне нужно. На витрине он ничего не стал трогать, а, покопавшись, достал с верхней полки почти такой же кулончик. Но Светка забраковала его, и швед, кряхтя, стал искать в другом месте. Но и новый кулон ей не понравился. Она гоняла шведа по полкам, приговаривая:

— Покупатель всегда прав!

За время поисков Света перемерила половину вещей в этом магазине: цепочки, кольца, браслеты. Это доставляло ей удовольствие. Наконец нужный кулон был куплен, и мы пошли к машине.

— Быстрей, быстрей, — торопила Светка.

— Куда мы спешим? — спросил я. — Давай пройдемся по городу.

— Нет. В Стокгольм, срочно!

— Зачем?

— Потом объясню.

Мы вырулили на автостраду и помчались к столице. Когда проехали аэропорт Арланда, Света неожиданно заверещала:

— Ой-ой, заверни на этот паркинг…

— Но ты же спешишь в Стокгольм?

— Ничего подобного.

— Сама говорила.

— Раньше спешила, а теперь не спешу, — загадочно произнесла Света и повернулась ко мне: — А ты удачливый.

— С чего ты взяла?

— А вот с этого… — Светка раскрыла ладошку, на которой лежала золотая цепочка.

— То есть? — не понял я, останавливая машину.

И тут до меня дошло, что она только что обокрала этот магазин, а я был у нее прикрытием.

— Ах ты, скотина!.. — воскликнул я.

— Тише-тише, — зашептала Светка, — продадим, половина твоя…

— Я тебя сейчас прибью. Ведь если бы тебя поймали, я бы пошел как соучастник.

— Но ведь не поймали!

— Отдай сюда, дрянь.

— Возьми.

— Это все?

— Все, клянусь!

— Грош цена твоим клятвам! Я тебя сейчас в полицию сдам!

— Сдавай! — перешла в наступление Светка. — Сдавай, а пока я буду в тюрьме чалиться, ты будешь моего ребенка и больную маму кормить.

«Ну и твари же эти бабы, — подумал я, — умеют брать на жалость». И завел машину.

— Ты куда? — перепугалась Света.

— В аэропорт.

— Зачем?

— Так нужно.

— Скажи зачем, или я из машины выпрыгну и насмерть разобьюсь, — завизжала она.

— Туда тебе и дорога! — сказал я, и это, как ни странно, ее успокоило.

Она стала меня слушаться. Безропотно вышла из машины, потом мы зашли на почту в аэровокзале. На купленный мной конверт она переписала с визитки, наклеенной на коробочке с кулоном, адрес ювелирного магазина в Уппсале и снова принялась причитать:

— Нельзя этого делать! Больше фарта не будет. Возьми все себе!

Но украденная Светкой цепочка просто жгла мне руки. Я вложил ее в конверт и бросил его в почтовый ящик.

До Стокгольма мы ехали молча.

Больше Светке я никогда не звонил.

– А с другими русскими ты там общался ? — Конечно. Даже встретил мосфильмовских коллег-киношников. Мы тогда хорошо погуляли…

Праздник святой люсии

Съемочная группа фильма «Путана» приехала в Стокгольм на выбор натуры. Дневное время кинематографисты посвящали осмотру мест будущих съемок, а несколько вечеров нам удалось провести вместе. Однажды мы устроили чудную вечеринку на вилле моего шведского приятеля — там режиссер «Путаны» целый вечер играл на гитаре и аккордеоне и пел свои песни. В другой раз я показал мосфильмовцам свою любимую пивнушку, где работала барменшей умопомрачительной красоты цыганка. Под влиянием ее чар мы так набрались пива, что я еле довез ребят до их отеля. На прощание сговорились, что завтра в полдень я зайду за ними.

Как и было договорено, на следующий день ровно в двенадцать в холле маленького отеля меня поджидала, расположившись в креслах, вся съемочная группа. За исключением автора сценария, знаменитого писателя и веселого человека. В свое время он эмигрировал в Германию, прожил там несколько лет, поднабрался немецких привычек, в том числе и пунктуальности. Так что сегодняшнее его поведение всех несколько удивило, тем более что портье подтвердил — ровно в девять часов его разбудили.

Мы отправили администратора группы к нему в номер посмотреть, не случилось ли чего. Через полчаса появился сам писатель. Он выглядел несколько странно. Взгляд его был рассеянным, губы растягивались в блуждающей улыбке. Он смотрел как бы сквозь нас и отвечал на вопросы невпопад.

— Ребята! — сказал он. — Сегодня утром я умер.

Все замерли, потрясенные этой вестью.

— Что ты несешь, Володя? — воскликнул я, как самый непробиваемый. — Для покойника ты выглядишь слишком хорошо.

— Нет, правда! — тихо произнес писатель, блаженно улыбаясь, — Сегодня меня посетил ангел небесный.

Тут даже я не мог найти слов. Как-то не вязалась вся эта мистика с образом циника, гурмана и любителя еврейских анекдотов, каким я его знал.

А он продолжал:

— Вчера, после пивной, я еле добрался до кровати, а сегодня утром в мой закрытый номер вошел ангел. Это была девочка в белом платье. Ее русую головку украшал венок с горящими свечами. Она улыбнулась мне и небесным голосом пропела «Санта Лючия» — всю песню от начала до конца. Потом открыла шторы, наполнила комнату божественным светом и исчезла. Ведь такого не бывает в этой жизни. Ребята, я уже был ТАМ. Библия не обманывает — ТАМ действительно есть рай.

— Но как ты, старый греховодник и автор «Путаны», туда попал? — язвительно вставил я.

— Вот это загадка, — согласился писатель.

— Ладно. Пошли в город, — предложил я и тихо прошептал остальным членом съемочной группы: — Нужно показать его врачу.

Но до врача дело не дошло. Сценарист не имел шведской медицинской страховки, а на посещение поликлиники посольства у нас не было времени. Мы решили не спускать с него глаз.

Между тем сценарист продолжал вести себя как блаженный. Он так восторгался самыми простыми вещами. Его восхищал ослепительно-белый снег на стокгольмских улицах. Он пришел в экстаз от старинного парусника, пришвартованного у пирса в самом центре города. Цветочный рынок он сравнивал с райским садом. Его умиляли шведские дети в разноцветных комбинезонах. Эмоции переполняли писателя через край. То есть болезнь прогрессировала на глазах.

К обеду мы вернулись в отель и встретили там продюсера шведской стороны, Уильяма. Я отозвал его в угол, объяснил, что сценаристу срочно нужна медицинская помощь, и описал симптомы.

Озабоченный Уильям подошел к портье. Тот, выслушав его, уже взялся было за телефонную трубку, но, задав Уильяму какой-то вопрос, вдруг принялся хохотать. Вслед за ним стал смеяться и Уильям, да так, что не мог выдавить из себя ни единого слова.

Мы же в недоумении стояли в центре холла и ничего не понимали. Портье вышел из-за своей стойки, а потом вернулся, держа за руку очаровательную девочку.

— Это твой ангел? — спросил англичанин, пристально глядя на Володю.

— Очень похож, но не тот, — ответил сценарист.

— А так? — сказал Уильям, надевая ей на голову венок с четырьмя свечами. Он достал зажигалку и зажег фитили.

— Ангел… — пробормотал писатель.

Девочка улыбнулась и действительно стала похожей на божественное создание. Тут портье стал объяснять что-то по-шведски, а Уильям переводил:

— Это его дочь. Сегодня утром она, нарядившись в белое платье и венок со свечами, открывала специальными ключами двери всех номеров в гостинице и будила гостей песней. Это такая традиция. Ведь сегодня день святой Люсии.

— Вот, блин, — произнес сценарист, — всегда так. Я-то уже уверился, что мне обеспечено место в раю, а теперь… — он тяжело вздохнул, — неизвестно, кто меня ТАМ ждет. Возможно, и черти с вилами.

– Судя по твоим рассказам, ты быстро освоился в Швеции, — усмехнулся Пьер.

– Не поверишь, но после двух незабываемых ночей с красавицей в тюрьме Ландхольмен фортуна повернулась ко мне лицом. Ведь еще совсем недавно мое положение было отчаянным. Как ты понял, пути назад в Москву у меня не было. Сидеть на шее родственников в Стокгольме я не мог. Работы нет. Языков не знаю. Деньги кончились, пришлось даже взять в долг. А после моей первой любовной победы жизнь стала налаживаться. И вот я узнаю, что шведской съемочной группе понадобился фотограф. Фильм был малобюджетный, и ни один уважающий себя профессионал не соглашался там работать. А я был готов на любые условия.

Но даже представить себе не мог, какой счастливый билет вытянул. Съемки фильма предполагалось проводить во Франции. Поэтому шведы сделали мне годовую французскую визу, и я вдогонку за автобусом съемочной группы помчался на «жигулях» в Париж.

– Вот с этого места подробнее, — заволновался Пьер. — Какое впечатление на тебя произвел Париж? Кстати, как вы, русские, между собой его называете?

– Мы называем его Парижок. Это такой уменьшительно-ласкательный оборот.

– Почему так?

–  Потому что это…

О, Париж!

В Париж я мечтал попасть с детства. Однажды лет в четырнадцать мы с моим приятелем сели на велосипеды и поехали по Приморскому шоссе вдоль Финского залива. Уехали далеко, километров за сто от Петербурга, где я родился и тогда жил. На одном из привалов мы расположились на пляже и стали мечтать, как украдем яхту и отправимся на ней во Францию. Париж для нас был тогда несбыточной мечтой.

В течение долгих лет я грезил о Париже. Читал о нем книжки, смотрел фильмы и даже изучал карты, с помощью которых мысленно бродил по его улицам.

И вот после стольких лет ожидания я приехал в Париж, бросился ему навстречу и был страшно разочарован. Нет, «разочарован» — это слишком мягкое слово. Я был потрясен. Я увидел довольно грязный город, с серыми пяти-, шестиэтажными зданиями, с большим количеством мусора на улицах и донельзя загаженный собаками. Ничего броского, никакой яркой рекламы, которую я рисовал в своем воображении. Даже какой-нибудь Берлин, через который я проезжал, выглядел более эффектно. Да и парижане, одетые в большинстве своем в серое или черное, проигрывали по сравнению с жителями Стокгольма или Хельсинки — те в своих цветастых вещах, на мой совковый взгляд, казались мне более западными и эффектными.

Короче, Париж меня разочаровал. И на второй день я ходил по нему как человек, который потерял свою мечту. Сидел в кафе, пил свой чай и думал: надо же, столько лет мечтал сюда попасть, а оказалось… И только на третий день я понял, что лучше этого города нет на земле.

Ведь я, несмотря на бесконечные французские фильмы, где показывался Париж, ожидал чего-то живописного, праздничного. Я думал, что Париж — это такой большой Бродвей, с безумным ритмом и блеском огней. А тут — ни одной светящейся рекламы в центре, никаких рекламных щитов. Но, слава богу, до меня дошло, какого рода красота Парижа.

Это — для избранных. Это красота огромной жемчужины. Перламутровый — самое точное определение цвета его домов и площадей и неба над городом. Это изумительное сочетание серого с золотым — вот она, эстетика Парижа.

Как дорогая жемчужина, Париж меняет оттенки: голубоватый зимой, сиреневый весной, бежевый летом, снова сиреневый осенью. Париж — это лучшее украшение Франции.

Это самый уютный город мира. Когда-то было запрещено строить дома выше Лувра, и это определило пропорции его зданий, они не подавляют.

В Париже легко ориентироваться. Когда-то его улицы рождались вдоль тропинок, протоптанных по полям и берегам Сены, и эти линии легли в основу планировки города.

Парижская жизнь течет на улицах. Его бесчисленные кафе постоянно заполнены горожанами, и совершенно непонятно, когда они работают. Они сидят там целыми днями, пьют кофе, чай, вино, болтают, назначают свидания…

– А что ты скажешь о Франции?

— Что для меня Франция? Может быть, мое впечатление слишком субъективно, но, прежде всего, это легкое отношение к жизни. Французы говорят: «Мы работаем, чтобы жить, а американцы живут, чтобы работать». Там, где русский будет биться в истерике с криком: «Так жить нельзя!» и разбираться «Кто виноват?» и «Что делать?», француз просто скажет: «Се ля ви» — и, насвистывая, пойдет дальше.

А французские женщины! От природы они не так красивы, как славянки, и не так стройны, как итальянки, но весь мир стоит на ушах именно из-за француженок. Обаяние и кокетство рождаются раньше их и сопровождают француженок до глубокой старости. Недавно умерла Жанна Кальме — самая старая женщина Франции. Когда ей исполнилось сто десять лет, к ней в пансион с поздравлениями и букетом цветов прикатил министр здравоохранения. Как всякий галантный француз, он поцеловал ей руку и сказал: «Мадам, я потрясен тем, как вы прекрасно выглядите! Я знаю, сколько вам лет, но не вижу у вас ни одной морщины!» — «Что вы! — ответила стодесятилетняя кокетка. — У меня есть одна морщина, но я на ней сижу!»

А кухня! Повара здесь ценятся не меньше, чем дирижеры или писатели. Я, как настоящий гедонист и гурман, в восторге от того внимания, которое французы уделяют еде и винам. И сыры, и колбасы, и морепродукты, которые они называют «фруктами моря», и знаменитая фуа-гра являются предметом искреннего интереса, обсуждения, споров. А как все это вкусно!

В общем, спасибо этой прекрасной стране за то, то она меня приютила. Что еще сказать?

При слове «Франция» я вижу яркий и свежий солнечный день. На асфальтированной площадке между Лувром и Пале-Руаяль гоняет по кругу на роликах зеленоглазая девушка с развевающимися на ветру черными волосами и в черном трико, обтягивающем ее стройную фигуру. Вокруг толпы туристов, снуют машины, проплывают автобусы, а она кружится на асфальтовом пятачке под музыку, слышимую одной только ей в наушниках ее «вокмэна».

Это опять про Париж. Этот город – лучшее украшение в короне Франции. Это просто лучший город земли! Да что я говорю, Пьер, ты и так про этот город все знаешь!

– Говори, Алекс, говори…

– Так выпьем за Париж!

– С удовольствием. Париж того стоит.

–  Только не всем раскрывает он свои объятия. В самом начале своего пребывания в Париже я встретил тут одну знакомую, которая рассказала мне, как встретила здесь своего бывшего любовника. Но все по порядку…

Дизайнер

У приятельницы, о которой я веду речь, в Москве был любовник-дизайнер, который вполне прилично зарабатывал. Они снимали большую квартиру в одном из самых престижных районов. Тусовались в самых модных местах. Одевались модно. Словом, красивая была пара. Мы дружили. Иногда мы обедали вместе.

И вот как-то я иду по Тверской и вижу их. Хотел подойти, поздороваться, но вдруг остановился как вкопанный. Стою и глазам своим не верю — этот, всегда элегантный и очень симпатичный молодой человек выглядел в тот день очень странно. Он был одет буквально как бомж. На ногах грязные ботинки, какие-то жеваные брюки, чудовищный свитер, из-под которого торчала давно нестиранная рубаха, и пиджак явно с помойки: один локоть порван, а другой затерт до блеска. Это было настолько неожиданное зрелище, что я к ним подойти не решился, только помахал рукой издали. Зачем было ставить людей в неудобное положение?

На какое-то время я потерял их из виду. Но спустя несколько месяцев снова встретил свою знакомую. Она была не в себе. Я поинтересовался:

— Что случилось? Как поживает твой друг?

Ее ответ меня ошарашил:

— Лучше бы он сдох.

— Вы так нежно друг к другу относились… Что случилось?

— Ты что, не знаешь, что все мужчины подлецы? — вопросом на вопрос ответила она мне.

И разразилась бранью в адрес сильного пола. Я попросил ее не обобщать, а она напомнила мне о нашей последней встрече на Тверской и объяснила, почему ее любовник выглядел тогда столь экстравагантно. Оказывается, тот познакомился с богатенькой француженкой, которая довольно часто приезжала в Москву. Встретились они на международной выставке. По контракту он занимался оформлением экспозиции для французского павильона и возился с красками, поэтому и оделся похуже. Именно в этой одежде он и был представлен иностранной гостье. А француженка, не разобравшись что к чему, была поражена тем, что дизайнер ее павильона одет в какие-то лохмотья. Они разговорились.

Дизайнер начал жаловаться на тяжелую жизнь в России. Он давно заметил, что иностранцы очень любят эту тему. И чем лучше иностранец живет в своих краях, тем с большим удовольствием слушает про несчастья, которые обрушиваются на голову российского населения.

Дизайнер уловил в своей французской знакомой ту же жилку и решил ей подыграть. Француженка повелась и, воспылав состраданием к несчастному представителю русской богемы, после работы потащила его в магазин. Купила приличную одежду и даже сводила в парикмахерский салон, где украсила модной прической на свой вкус.

Явившись домой в новом прикиде, дизайнер изрядно насмешил свою подругу, когда рассказал про наивную француженку. Поначалу это показалось ей даже веселым. Если бы она знала, что француженка прониклась к ее другу не только жалостью. Иностранка решила сделать из этого, оторванного от благ европейской цивилизации русского современного человека. Это была история про Пигмалиона и Галатею, только в нашем случае они поменялись полами. Как поется в одной песенке: «Я тебя слепила из того, что было. А потом что было, то и полюбила». Француженка прониклась к русскому дизайнеру нежными чувствами. У них закрутился романчик.

Выставка закончилась, но ее поездки в Москву продолжались. Она придумывала для этого различные деловые поводы. Всякий раз она привозила ему целую кучу вещей и любила смотреть, как он их примеряет. А дизайнер, крутясь перед зеркалом, не уставал жаловаться на тяготы жизни. Он, разумеется, ничего не говорил русской подруге о своих подлинных отношениях с иностранкой. Продолжал развивать первоначальную версию про ненормальную француженку, которая одевает и обувает его из чистого альтруизма, спасая талантливого художника от нищеты. Моя подруга почему-то посчитала это забавным и приняла участие в «разводке» французской дурочки. Она даже давала советы, как похуже выглядеть, когда ее любовник, преодолевая брезгливость, одевался в вещи из секонд-хенда. При встречах с француженкой этот ловкач ей вкручивал: «Я был вынужден продать твои подарки, чтобы не умереть от голода в занесенной снегами России». Бедная иностранка рыдала. В конце концов она решила увезти дизайнера из этой дикой страны и поселить его у себя под боком в Париже.

Дизайнер сообщил моей подруге, что они должны расстаться. Это стало для нее большим ударом. Именно поэтому при нашей встрече я и выслушал ее монолог про мужскую подлость.

Но время все лечит. Подруга пострадала-пострадала, а потом вырвала бывшего возлюбленного из своего сердца и пошла по жизни своим путем. Вскоре она вышла замуж за состоятельного бизнесмена и напрочь забыла этого дизайнера. Перед ней открылся мир. Она отдыхала на прославленных мировых курортах. Могла позволить себе съездить в Париж на шопинг. И вот однажды, во время очередного визита во французскую столицу, она совершала рейд по улице Фобур Сант-Оноре, где находятся самые дорогие бутики, переходила из одного магазинчика в другой, обрастая огромными яркими пакетами, как вдруг на тротуаре столкнулась с жуткого вида клошаром. А тот бросился к ней с криками: «Ой, дорогая, как же я по тебе соскучился!» Она очень испугалась, а потом узнала в этом заросшем бородой человеке своего бывшего любовника. Это был дизайнер. В Париже он был одет еще хуже, чем в Москве, когда она отправляла его на свидания к француженке. Он был немытым, помятым, непричесанным и производил неприятное впечатление. В ходе разговора он поинтересовался, как она живет. Собственно, и так все было ясно. Пакеты из элитных бутиков красноречиво говорили о нынешнем уровне ее жизни.

Тогда и она поинтересовалась:

— А ты, я смотрю, не оставляешь своего хобби? Все охмуряешь богатых иностранок?

Дизайнер засмущался и спросил:

— Почему так думаешь?

— Ну, снова вырядился как последний бомж. Могу сделать тебе комплимент: свой клошарский стиль ты довел до совершенства.

Он промямлил в ответ что-то жалкое. И тогда она узнала, что ни с карьерой, ни с личной жизнью у ее бывшего любовника в Париже не сложилось. Его клошарский вид — это не декор, а образ жизни.

Подруга была отомщена. На прощание она купила своему бывшему кофе, багет с колбасой, пожелала счастья в личной жизни и пошла в следующий бутик.

– А как Париж отнесся к тебе? — спросил Пьер. — Я думаю, что мне повезло…

Смотрящий по европе

За те несколько месяцев, что снималась картина, я в Париже обвыкся, занялся языком, обзавелся знакомыми и надумал остаться. Вышло это случайно. Оказалось, что, пока я прятался в Швеции, история с убийством Вадика получила большой резонанс. А поскольку я оказался к ней причастен и даже был вынужден бежать из Москвы, мое имя попало в прессу. Префектура парижской полиции выдала мне, как «вырвавшемуся из когтей русской мафии», вожделенную «карт де сежур».

Сработал один из парадоксов французской жизни. Власти, довольно равнодушные к проблемам собственных граждан, могут вдруг воспылать любовью к какому-нибудь обиженному у себя на родине иностранцу. Иранские педерасты, гаитянские нищие, «борцы за свободу» Кот-д’Ивуара находятся тут на особом положении. Но мне было наплевать, что я попал в такую компанию. Главное — я получил «парижскую прописку» и мог вздохнуть спокойно.

А один приятель привел меня в таблоид «Париж ночью», где работал какой-то его знакомый, и представил «самым крутым русским папарацци». Меня обещали туда взять.

Я понимал, что работу в таблоиде «крутой папарацци» должен был начать эффектно. Тут мне еще раз повезло. В кафе на Шанс Элизе я помог разобраться с меню одному русскому. Кстати, первое, что я освоил по-французски, это были именно карты кафе и ресторанов.

Так вот, я заметил: мужик за соседним столиком пытается втолковать официанту, что хочет жареной рыбы. Он много раз повторял это по-русски, матерился и даже показывал, как рыбы плавают. Но в его исполнении это было больше похоже на заплыв крокодила. Извинившись, я нашел нужные слова, официант убежал за дорадой на гриле, а мужик пригласил меня к себе за столик.

Он назвал себя Леней Брянским и очень удивился, что я про него ничего не слышал. Когда мы познакомились поближе, то выяснилось, что Леня большой «авторитет», и даже более того.

Я ему чем-то глянулся, и Леня стал часто приглашать меня вместе пообедать. Несмотря на все разнообразие местных удовольствий, в Париже ему было очень скучно. Он тосковал по московской жизни, любил поговорить о наших доморощенных знаменитостях, среди которых у нас с ним оказалось много общих знакомых.

Еще он просил пересказывать ему, что пишут французские газеты. Это было очень кстати, потому что, практикуясь в чтении, я осваивал язык.

Однажды у него дома, а жил Леня в роскошной квартире с окнами на Люксембургский сад, я излагал ему статью про четырех сбитых французских летчиков, попавших в плен в Югославии. Там тогда шла война. Их фотографиями пестрели первые полосы всех местных газет. Эта тема неожиданно привлекла его внимание. Он просил как можно больше рассказывать ему про этих бедных ребят.

И вдруг поинтересовался, не знаю ли я, как ему выйти на какую-нибудь шишку из местных спецслужб.

В ответ я только усмехнулся — где я и где те службы? Потом спросил, зачем ему это понадобилось.

Ответ был неожиданным.

— Можно вынуть из плена этих летчиков, — произнес Брянский серьезно. Он вообще был серьезным человеком.

Я набрался наглости и напросился на аудиенцию к главному редактору «Парижа ночью» мсье Ури. Когда я рассказал про Леню, тот очень заинтересовался. К тому же оказалось, что шеф таблоида был знаком с министром внутренних дел Франции Жаном Ламбером.

Буквально на следующий день мсье Ури попросил меня устроить встречу с Брянским у себя на квартире. Там присутствовал и министр со своим переводчиком. Из разговора я понял, что для Жана Ламбера не было в тот момент дела более важного, чем спасение летчиков. На носу выборы, и его правящая партия нуждалась в козырной карте. Правительство было готово выделить на эту операцию большие деньги.

В процессе разговора Леня надувал щеки, заявлял, что знает людей, которые располагают информацией о летчиках. Он делал это так убедительно, что присутствующие ударили по рукам. Оговорив, конечно, гонорар Брянского.

Леня сразу же полетел в Москву. Он потом рассказал мне, что взял министра «на фу-фу». Он тогда и в помине не знал, где найти этих летчиков, но все точно рассчитал. В югославском конфликте Россия и Франция оказались по разные стороны баррикад. Французы вместе с американцами бомбили Белград, а русские симпатизировали и тайно помогали сербам. Так что, по представлениям Брянского, у наших спецслужб должны были быть тесные контакты с сербскими коллегами. Прилетев в Москву, он вышел на нашу военную разведку и представился посредником французской стороны по освобождению летчиков. Его задачу облегчало то, что в России в тот момент царил полный бардак. Правая рука не знала, что делает левая, но обе были не прочь «похрустеть зелеными». Леня предложил «откатить» французских бабок и услышал в ответ:

— Летите в Белград и забирайте пленных.

Брянский вернулся в Париж вместе с молчаливым русским полковником по фамилии Храпов. На квартире мсье Ури состоялась встреча, где Леня сообщил Ламберу, что вопрос может быть решен при условии выделения материальной помощи российской стороне.

— Когда можно отправляться? — спросил министр.

— Да хоть сейчас, — сказал, как отрезал, Храпов.

Но тут в дело вмешался главный редактор «Парижа ночью». Его, видно, покоробило, что на этой истории все наваривают, кроме него. Как организатор переговоров и хозяин дома, где они велись, он потребовал, чтобы у него был эксклюзив на репортаж об операции по освобождению пленных. Министр немного поломался, но разрешил, с условием, что в кадре, кроме летчиков, должны засветиться люди из его ведомства. Без всяких русских. Храпов кивнул. Леня тоже согласился сидеть в тени. Словом, все лавры должны были достаться людям Ламбера. На том и порешили. А снимать репортаж поручили мне.

Вместе с Леней, Храповым и десятком французских десантников, переодетых в гражданское, мы приземлились на военном аэродроме под Белградом. Нас пересадили в крытый грузовик, и под покровом ночи мы часа полтора тряслись по горным дорогам. Наконец остановились возле разрушенного монастыря. Десантники ощетинились короткоствольными автоматами, и мы вошли в развалины. Там, в сохранившейся каким-то чудом келье, были заперты летчики. Что характерно — никто их не охранял. То есть, может, и была какая-то охрана, но вся попряталась. Десантники перебросились с пленными несколькими фразами через дверь, сбили замок и пересадили летчиков в нашу машину. А я времени не терял, только приговаривал: «Щелк, щелк, щелк». Вспышки моей камеры освещали ночную мглу. Десантники смотрели на меня косо, но работать не мешали.

Репортаж получился шикарный. Читатели расхватывали свежий номер «Парижа ночью», как горячие пирожки. А я заработал репутацию хорошего репортера. Кроме того, Леня подкинул мне кое-что от своих щедрот, да и мсье Ури не обделил гонораром. Деньги были мне тогда очень нужны. Впрочем, когда они лишние?

И все было бы ничего, если бы Леня не перегнул палку. На этой истории он решил не только хорошо заработать, но и пропиариться. Пользуясь тем, что под рукой оказался член французского кабинета, Леня стал требовать себе орден Почетного легиона. Учитывая, что он действительно приложил усилия к спасению жизни французских граждан, его закрытым указом удостоили звания кавалера ордена. Французы не хотели это афишировать. Но Леню Брянского понесло. Он раздавал свои фотки с орденом направо и налево. Они попали в местные газеты. Тут-то и разразился скандал.

Оппозиционная пресса стала обвинять правительство и президента, что они наградили орденом главаря русской мафии. Честно говоря, газеты были недалеки от истины. Выборы президент со скрипом выиграл, но Жана Ламбера в новое правительство не взял.

– А тебя, случайно , не наградили? — заинтересовался Пьер.

— Я наград не просил, но мне эта история просто пошла на пользу. Я стал регулярно получать новые заказы от таблоида, снял квартиру возле площади Шатле. Появились друзья и любимые девушки. Одну из них звали красивым именем Дзвинка.

Красавицы из России, Украины, Белоруссии и Молдавии составляли большинство в парижских модельных агентствах. Всех их французы называли русскими, не делая никаких различий. А кое-какие различия были.

Позор семьи

Когда она шла по улице Риволи, парижане оборачивались. Высокий рост, ладная фигура, красивое лицо, светлые, летящие волосы — это были еще не все ее достоинства. Она была очаровательной и остроумной, а главное, талантливой.

Дзвинка значит звенящая. Родом красавица была с Западной Украины, а там живут особые люди. В чем их уникальность — я расскажу.

Дзвинка родилась во Львове. То, что она посвятит себя музыке, стало ясно еще в детстве, когда и проявились ее способности к пению. Неизвестно, как сложилась бы ее судьба в другую эпоху, но Дзвинку угораздило окончить школу в период перестройки, когда на окраинах Советского Союза обнаружился рост национального самосознания. И папа, чье слово, как главы семьи, было непререкаемым, отдал девочку в Львовскую консерваторию, но не на отделение вокала, как она мечтала, а в класс бандуры. Это такой украинский национальный инструмент, похожий на наши гусли. Ну и что? — спросишь ты, скрипка тоже является национальным итальянским инструментом. Разница в том, что на скрипках играют во всех симфонических оркестрах мира, а вот звуки бандуры радуют душу исключительно украинского населения.

И Дзвинка со своими вокальными задатками пять лет училась бренчать на бандуре, а окончив консерваторию, получила диплом с отличием и полное отсутствие перспектив. Потому что играть на этой гордости украинского народа ее никуда не приглашали; не понятно, кому вообще эта бандура была нужна. Дзвинка хотела наложить на себя руки. Но тут, на ее счастье, маму-художницу пригласили на выставку в Париж, и она взяла дочку с собой. Дзвинка прижилась в Париже, поступила учиться в Сорбонну, но за несколько лет, проведенных во Франции, только однажды ей случилось играть на бандуре. В ЮНЕСКО, где открывалась выставка картин ее мамы. Дзвинка сидела у входа в зал в красивом национальном наряде и, ударяя по струнам, услаждала слух украинской делегации.

Тем не менее любовь к музыке жила в ее душе. Можно сказать, что в ней кипели талант и нереализованные возможности. Дзвинка стала сочинять песни и с помощью своих французских друзей записала самодеятельный лазерный диск. А тут как раз выдалась поездка в «ридный Львив», где она показала свои записи на местном радио. Их дали в эфир, сопроводив романтическим рассказом об украинской красавице, проживающей в Париже. Эта история тронула слушателей до глубины души, и песни ее стали пользоваться большой популярностью и занимать верхние строчки в львовских хит-парадах.

Однажды мама поинтересовалась: «А не твои ли это песни, доченька, целый день крутят в нашем эфире?» — «Мои», — ответила Дзвинка, и сердце ее наполнилось гордостью. Ее признали.

Этим же вечером в их доме за большим столом собрались родственники.

Мать украдкой шепнула:

— Готовься, доченька, будет с тобой серьезный разговор.

Дзвинка надела нарядное платье и спустилась к гостям. Во главе стола восседал ее отец. Дзвинка надеялась услышать комплименты, приготовилась раздавать автографы и даже подготовила небольшую речь, в которой она хотела пообещать в ближайшее время достичь тех же вершин, на которые поднялась Мадонна.

Но все вышло иначе. В гробовой тишине в присутствии молчаливых родственников ее родной папа вдруг произнес:

— Какой позор! — И посмотрел на нее испепеляющим взглядом.

Дзвинка подумала, что речь идет не о ее музыке, а о чем-то другом, в чем она могла провиниться. Может, о ее многочисленных поклонниках стало известно отцу. Она поджала хвостик и приготовилась оправдываться по этому поводу, а отец продолжал:

— Как ты могла так опозорить нашу семью? Я тебя породил. Я тебя выкормил. Я тебя любил. Я так на тебя надеялся. Я тебя воспитал, отдал в консерваторию. Сколько я в тебя вложил! А мать? Она взяла тебя в Париж. И в знак благодарности за все хорошее ты так опозорила нашу семью.

Дзвинка не выдержала и прошептала:

— В чем моя вина? Что я такого сделала? Я не понимаю.

— Если не понимаешь, то ты мне больше не дочь! — сверкнул глазами отец. — Это страшный позор!

— Какой позор? В чем он, объясни! — взмолилась Дзвинка.

— А в том, — ответил папаша, поправив свой украинский чуб, — что ты пела на русском языке!

– Бедная девочка, — воскликнул Пьер , — что же с ней стало.

– Дзвинка бежала из Львова в Париж, где я ее и приютил.

– Ты, надеюсь, ее утешил…

– Я старался. Мы с ней совершили замечательный круиз по Средиземному морю.

Не обошлось без приключений…

Невеста

Во время пребывания в Марокко нас занесло в пустыню. Случилось это так. Наш круизный корабль стоял в порту целые сутки. Большинство пассажиров отправились на экскурсию в город, а мы поддались на уговоры частника-гида, обещавшего показать настоящую экзотику. Сели в его машину и поехали. Это было чистой авантюрой. Знали бы мы, что нас ждет…

Сначала мы петляли по каким-то холмам, постепенно удаляясь от цивилизации. Ни людей, ни машин на дороге не было. Только однажды промелькнул небольшой и убогий лагерь местных цыган. «А что ему стоит завезти нас куда-нибудь, а потом грохнуть…» — мелькнула у меня неприятная мысль. Но отступать было поздно. А гид только обострял ситуацию. Отрабатывая гонорар, он рассказывал нам историю своего королевства, делая особый акцент на том периоде, когда здесь процветали пиратство и другой разбой, а его воинственные соотечественники захватили треть Африки, Португалию и половину Испании. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, я перестал его слушать и переключил свое внимание на потрясающие виды, мелькавшие за окном. Окружающий мир поражал сочностью цвета: ярко-зеленые холмы, бирюзовое небо, ярко-желтый песок, который постепенно заполнял все пространство. Мы углубились в пустыню. Дорог тут не было. По каким приметам гид вел по песку свой маленький джип, оставалось тайной.

В конце концов мы добрались до оазиса. Вокруг колодца росли чахлые пальмы и какие-то кусты. Здесь жила семья берберов. Такое название, по созвучию с варварами, дали этому народу греки. В самой Африке этих кочевников называют мозабитами или туарегами. Семья, в которую мы попали, зарабатывала на туристах. Нам с подругой выделили шатер для гостей, хозяева жили в другом. Там же ночевал и наш гид.

Он показал нам окрестности, состоящие из песчаных барханов. Других достопримечательностей здесь не было. Но суровой экзотики хватало. Когда мы вернулись, к нам в шатер пожаловал глава семьи, мужчина лет сорока с прокопченным на солнце лицом. Бербер был красив в своем желтом бурнусе и синей чалме. Держался он с большим достоинством. Нам принесли чай с мятой. Я был осведомлен о некоторых местных правилах. О том, например, что нельзя так закидывать ногу на ногу, чтобы собеседник видел подошву твоих ботинок — это считается оскорблением. Также здесь не принято отказываться или прекращать чаепитие, когда хозяин тебя угощает. В этот вечер мы выпили стаканов по десять, не меньше. Хозяин завел серьезный разговор.

— Я вижу, вы достойный и уважаемый человек. И я буду счастлив с вами породниться, — заявил он.

Я тоже выказал ему свое уважение и спросил, что он имеет в виду. Хозяин ответил, что у него есть дочь на выданье и он будет счастлив, если она мне понравится. При этом разговоре присутствовали гид, который играл роль переводчика, и моя подруга-красавица. Ее глаза округлились. Чтобы снять напряжение, я ей подмигнул: мол, не придавай значения, это болтовня. Но хозяин отдал распоряжение, и в шатер привели девочку-подростка. Она весело стреляла глазками, хихикала и смешно прикрывала рот ладошкой. Пораженный ее совсем юным видом, я уточнил:

— А сколько ей лет?

Бербер задумался и что-то промямлил. Переводчик перевел:

— Около четырнадцати, он точно не помнит. Документов у нее нет, она здесь в пустыне родилась, но господин может не беспокоиться, к деторождению она уже способна.

На это моя подруга фыркнула, но бербер пропустил ее реакцию мимо ушей. Какое значение имеют женские эмоции, когда говорят серьезные мужчины. Я же попытался тактично найти выход из положения:

— Ничего не получится. Если у нее нет документов, то наш брак никто не зарегистрирует.

Гид перевел мои слова, но хозяин был непробиваем:

— Приедет мулла и благословит. А перед этим господин отдаст мне за дочку трех верблюдов.

— А у меня нет трех верблюдов, — ухватился я за спасительный аргумент.

— Они есть у моего соседа в другом оазисе. Господин заплатит за каждого по триста евро и может забирать жену.

Нужно было придумать что-то еще.

— Объясните нашему уважаемому хозяину, — обратился я к гиду, — что живу я очень далеко. Нужно переплыть море, а потом предстоит долгий путь через разные страны. А там границы, и всюду проверяют документы. Он же говорит, что у нее нет никаких бумаг, а без них ее не пропустят.

— Положи ее в багажник, закрой, никто и не спросит, — последовал ответ бербера.

Я пустил в ход последний аргумент:

— Но ведь у меня уже есть жена! — И указал на свою подругу.

— Возьми вторую.

— Не могу. У нас запрещено многоженство.

Хозяин посмотрел на мою красавицу с сомнением и спросил:

— Ей сколько лет?

— Двадцать семь.

— Так ведь она уже старая. А моя дочка в два раза моложе.

— Это кто старая? — взвилась моя подруга.

Мне показалось, что у нее вдруг выросли когти. Чтобы спасти бербера от растерзания, я сказал, что подумаю, и спросил его о семье. У него оказалось две жены и семь дочек.

На следующее утро мы покинули гостеприимный оазис. Перед отъездом бербер зашел попрощаться. Пожимая мне руку, он произнес:

— Женитьба — дело ответственное. Мужчина должен брать себе жену по любви. А как я понял, эта моя дочка не подошла. Не беда. У меня есть еще одна, которой тоже скоро надо будет думать о замужестве. Сейчас ей двенадцать лет. И другие подрастают. Так что, если вас, уважаемый, занесет в наши края, заезжайте, будете дорогим гостем. Дорогу вы знаете.

Танец живота

Бывают люди, которые всегда лезут на рожон. Этот парень был из их породы. На нашем корабле плыла публика самая разная. Были там туристы, были транзитные пассажиры. Но все они, независимо от национальности, вели себя как цивилизованные люди. Все, кроме этого типа.

Он был развязен, громче всех говорил, громче всех смеялся и всячески старался выделиться.

Я обратил на него внимание во время следующей не очень приятной сцены. У бассейна, где загорали туристы, он подошел к одной из девушек и без всякого приветствия небрежным жестом протянул ей какую-то бижутерию — кажется, клипсы. Девушка посмотрела на него удивленно. Он с такой ухмылкой предложил познакомиться, что она демонстративно повернулась к нахалу спиной. Кто-то из видевших эту сцену засмеялся. Тогда неудачливый кавалер размахнулся и бросил сережки в бассейн.

«Так могут себя вести только американцы», — подумал я и попал в точку. Он действительно называл себя выходцем из Нового Света. Только американцы способны так нагло демонстрировать остальным свое превосходство и совершенно не понимать при этом иронических улыбок окружающих.

Однажды во Франции я был свидетелем диалога портье и этакого ковбоя, залетевшего в Париж. Он устраивался в гостинице. Изучая заполненную приезжим анкету, портье обнаружил в графе «Гражданство» только две буквы — US.

— Вы откуда? — с серьезным видом спросил портье.

Он, конечно, все понял, но не мог отказать себе в удовольствии поиронизировать над заносчивым американцем.

— Я из Соединенных Штатов, — гордо ответил ковбой.

— А вы не могли бы уточнить, — бесстрастно произнес портье, — из Соединенных Штатов какой страны вы прибыли?

До ковбоя насмешка француза не дошла. Так же, как всеобщая ирония не доходила до этого круизного американца. Он считал себя «самым-самым» и постоянно это демонстрировал. Действительно, кое-какие данные у него имелись — атлетическое сложение, рост под два метра, а вот с умственными способностями было напряженно.

Гуляя с подругой по узкой улочке старого Стамбула, мы случайно встретились с ним. Признав в нас пассажиров одного с ним корабля, он принялся размахивать руками, хлопать меня по плечу и демонстрировать наши приятельские отношения, которых на самом деле не было. Выпытав у моей спутницы, что мы хотим увидеть ночную жизнь турецкой столицы, он, не спрашивая нашего согласия, вызвался быть гидом:

— Я три года прожил в Стамбуле, замечательный город. Я покажу вам такие места!

Для начала он затащил нас в какие-то торговые ряды. На нас налетела толпа попрошаек и мелких торговцев.

— Какие ты любишь часы? — спросил меня американец.

— «Лонжин», — ответил я.

— Принесите мне «Лонжин», — приказал американец прилипалам.

Через пять минут в его руках уже была подделка часов этой фирмы, сработанная местными умельцами.

— Я тебе дарю «Лонжин», — громогласно заявил американец и протянул мне коробку.

— Спасибо, но у меня уже есть часы, — вежливо отказался я.

Это его нисколько не смутило, и он с тем же картинным жестом протянул коробку моей подруге:

— Возьми на память обо мне.

Она ответила:

— Я ношу только «Картье», спасибо. — И тоже не приняла подарок.

Американца это озадачило.

— Возьми себе, ведь у тебя нет часов, — предложил я.

— Сколько? — спросил американец у мальчишек.

— Сто долларов, — закричали ему со всех сторон.

— Очень дорого! — заявил он, слегка меня удивив, ведь настоящие часы «Лонжин» стоили куда дороже. — Заберите их обратно, — сказал он, возвращая коробку торговцам.

Но никто ее не взял. Наоборот, со всех сторон раздались выкрики:

— Ты это уже купил! Отдавай деньги! — И в мгновение ока вокруг нас сомкнулась злобная толпа.

Тут американец нас поразил. Он вдруг свернул свое тело в клубок, подпрыгнул, и его длиннющая нога резанула воздух, сокрушая челюсти и носы турецких коробейников.

Торговцы бросились в одну сторону, а наша троица — в другую. Мы укрылись в какой-то подворотне.

Отдышавшись, он гордо спросил:

— Ну, как я их?

А я подумал: «Как бы от него избавиться?» Но не тут-то было. Американец вцепился в нас как клещ, постоянно напоминая, что он только что спас нас от неминуемой гибели. А о том, что мы попали в этот переплет по его милости, естественно, ни слова.

Потом он вызвался показать нам фантастический, по его словам, ночной клуб возле отеля «Хилтон». Битый час мы бродили по каким-то трущобам. Если он действительно жил в Стамбуле три года, то, очевидно, у него развился сильный склероз.

Наконец он решил привлечь к поискам одного из местных сутенеров. Они вокруг просто кишели.

Сутенер завел нас в первый попавшийся подвал, действительно оказавшийся клубом, но совсем не таким шикарным, как описывал его американец.

— Мне нужна девушка, — заявил он сутенеру, и тут же рядом с ним появилось милое существо, назвавшееся студенткой из Колумбии.

Чему могла учиться в Стамбуле студентка из Южной Америки — это отдельный вопрос.

Мы с подругой выбрали себе место неподалеку от сцены в маленькой ложе, а американец со своей колумбийкой разместились в соседней. Правда, сначала он хотел примоститься возле нас на подушках, но за низким столиком его длинные ноги никак не умещались.

Мы взяли себе фрукты и чай, а американец заказал виски для себя и джин с тоником для колумбийки. Та молниеносно осушила свой стакан и потребовала следующий.

На сцене начался концерт. Сладкоголосый певец исполнял турецкие песни, а в перерывах местные красавицы ублажали публику танцем живота.

Это было довольно противное зрелище. Турчанки демонстрировали непомерные объемы своих телес. И это развивалось в геометрической прогрессии. Если первых танцовщиц можно было назвать просто толстыми, а следующих жирными, то дальнейшие вызывали ассоциации с носорогами, бегемотами или слонами. Всех превзошла последняя красотка неимоверной толщины. Ее объемы превосходили все мыслимые и немыслимые параметры. Даже в дверь она могла войти только боком, да и то с помощью проталкивавших ее охранников. Жир свисал с нее килограммами, а объемы живота и двух невероятных окороков просто невозможно было измерить — не нашлось бы такой рулетки. Даже передвигаться самостоятельно она не могла. Две другие толстухи, которые на ее фоне казались больными дистрофией, подвели так называемую танцовщицу к сцене и уложили на коврик. Женщина-бегемот с трудом приподняла свою попу и колыхнула ею из стороны в сторону. Меня чуть не вырвало.

Но что было с турками!

Они вопили, свистели и визжали от восторга. Повыскакивали с мест и подбежали к сцене. Каждый хотел лично пошлепать это чудовище по телесам. На нее пролился такой дождь из бумажных денег, что ее фантастических размеров задница оказалась скрытой под купюрами. Это была кульминация шоу.

Я подозвал официанта, попросил счет. За несколько апельсинов, дыню и пару чайников чаю он насчитал нам сорок долларов, но я спорить не стал, видя, как турецкие любители больших тел выбрасывали тут целые состояния. Я дал ему полтинник.

Поблагодарив за чаевые, официант, улыбаясь, поклонился и шепнул, кивнув в сторону американца:

— Ваш друг — плохой человек!

В этот момент и сам американец обратился ко мне:

— Заплати и за мой стол тоже.

Он не сказал, «выручи меня» или «окажи мне услугу». Нет, он как бы давал мне указание оплатить пьянку не только его самого, но и колумбийки, которая, как я заметил, безостановочно хлестала джин.

— А в чем проблема? — поинтересовался я.

— У меня немного не хватает денег, — сморщился он.

— Сколько? — спросил я.

— Сколько? — переспросил американец у официанта. Тот заглянул в счет:

— С вас за два виски — пятьдесят долларов, и за четырнадцать джин-тоников девушки — триста пятьдесят. Всего с вас четыреста долларов за выпивку и восемьдесят — за закуску.

— У меня нет с собой таких денег, — твердо сказал я. Тогда американец заорал на весь ресторан, поднимаясь над официантом как гора:

— Сколько? Сколько ты насчитал? Ты решил меня надуть? Да ты знаешь, с кем ты связался? Я из Соединенных Штатов!

Тут подошла охрана и предложила американцу обсудить эту проблему с администрацией.

— Подожди меня пять минут, — попросил янки.

Через четверть часа ко мне снова подошел официант:

— Вы — хороший человек. Ваша женщина — хороший человек! А мистер — нехороший человек. — И принялся наливать нам чай.

Мне надоело ждать.

— Проводи меня к шефу, — попросил я.

Официант, кланяясь и улыбаясь, долго вел меня какими-то подвальными коридорами и лестницами, а когда мы вошли в нужное помещение, то я страшно пожалел, что забыл свой фотоаппарат в зале ресторана. Эту картину хотелось запечатлеть. Практически всю небольшую комнату с очень низким потолком занимал огромный письменный стол, за которым на подушках восседал толстый турок карликового роста в синей шелковой рубашке. Его волосатую грудь украшала массивная золотая цепь, а на пальце красовался перстень с огромным рубином. Возле стола лежала полуголая суперзвезда заведения — женщина-бегемот. Из-за своей толщины стоять она не могла. Толстуха исполняла роль переводчицы с английского на турецкий. Вдоль стен стояли охранники со свирепыми лицами. Там же у стены примостился американец. Ему приходилось труднее всего — плечи его упирались в потолок, а голову приходилось держать под наклоном.

Он качал права:

— Я объехал весь мир. Нигде нет таких цен. Двадцать пять баксов за один джин-тоник? Да у нас в Штатах за такие деньги можно выпить ведро.

Но карлик в синей рубашке был непробиваем:

— Заплатите по счету и уходите.

— У меня все деньги на корабле.

— Пусть ваш друг, — кивнул на меня карлик, — вам поможет. Вы поможете вашему другу, мистер?

— Я могу подвезти твои деньги, — сказал я американцу, — только скажи, где их забрать.

— Это не надо переводить, — бросил американец толстухе и обратился ко мне: — Да есть у меня деньги. Но я хочу, чтобы меня уважали.

— Если есть, то заплати, и пойдем.

— Нет, я поставлю на место эту турецкую шваль. — И опять обратился к толстухе: — Это не надо переводить.

Ситуация явно заходила в тупик.

— Видишь ли, — сказал я американцу, — мы с моей подругой устали и хотим спать. Нужно кончать с этой бодягой.

— Вы что уходите?

— А что нам тут делать?

— Тогда я пойду с вами.

С этими словами американец вытащил из бумажника кредитную карточку и бросил ее на стол.

Карлик повел бровью. Чьи-то услужливые руки засунули ее в машину для оплаты кредиток. Американец наклонился над столом и набрал свой код. Из машинки выполз чек.

— Выпустить его, — приказал карлик охране.

Когда мы шли в порт, американец продолжал кипеть:

— Как я ненавижу этот Стамбул!

К счастью, это был первый и последний день, когда мы с ним общались. Но напоминал он о себе еще неоднократно. Сначала его побили пассажиры за бесцеремонное обращение с женщинами.

Не успели исчезнуть синяки с его рожи, как его избили матросы за то, что он отказался возвращать карточный долг.

После встречи с командой он ходил с костылем и громко жаловался, что его специально обжулили местные шулеры.

А после того как он устроил скандал с битьем посуды в ресторане, где ему почему-то не понравилось обслуживание, капитан приказал высадить его в ближайшем порту.

Это случилось перед заходом в Пирей. К пирсу специально подъехал американский консул в Греции и после непродолжительного изучения документов американца заявил, что паспорт Соединенных Штатов, которым так любил размахивать двухметровый пассажир, фальшивый и ему, консулу, некого здесь защищать. У «американца» сразу обнаружился другой паспорт, румынский.

Все пассажиры круиза, облепив борт, наблюдали за этой сценой. Консул пожал на прощание руку нашему капитану.

Румына увезла полицейская машина.

А мы поплыли в Италию.

Ангел в Риме

Ты же знаешь, дорогой Пьер, как важна для путешествия хорошая компания. Нам тогда очень повезло. Среди пассажиров оказался великий драматург, выдающийся поэт и художник Тонино Гуэрра, путешествовавший со своей русской женой Лорой. Мы познакомились еще в Москвеу где он писал сценарий для «Мосфильма». Я нисколько не преувеличил, назвав его великим. По его сценариям Федерико Феллини снял «Амаркорд », Микеланджело Антониони «Блоу-ап », а Андрей Тарковский «Ностальгию». Он был лауреатом специальной премии Европарламента «Сценарист Европы № 1».

По вечерам мы сидели в шезлонгах на верхней палубе, и он рассказывал нам об Италии. С особым восторгом описывал города вокруг Флоренции — Сиену, Лукку, Пизу, Сан-Джеминьяно, Вольтерру — и советовал когда-нибудь их посетить.

Когда мы приплыли на Сицилию, Тонино поведал захватывающую историю о том, как они со знаменитым режиссером Микеланджело Антониони приехали на этот легендарный бандитский остров выбирать натуру для какого-то фильма. Естественно, все их разговоры крутились вокруг местной мафии. Зайдя в веселом настроении в местный ресторанчик, они принялись отпускать шуточки по поводу того, что за целый день на Сицилии так и не увидели ни одного настоящего мафиози. А вечером в гостинице обнаружили записку: «Поменьше болтайте о том, о чем не имеете представления…» Подписи не было. Наутро они срочно покинули Сицилию, решив, что свой фильм они будут снимать в другом месте.

На экскурсию в Рим Тонино не поехал, оставшись на корабле. Но для нас он составил детальный план осмотра Вечного города, которому мы и следовали.

Пообедав в ресторанчике возле Колизея, мы окунулись в удушающую римскую жару и так расслабились, что брать нас можно было голыми руками.

Чтобы остаться в живых под обжигающими лучами солнца, моя подруга надела свое самое легкое и короткое платье, из-за которого нас даже не пустили в Ватикан, а я вырядился в шорты и в рубашку навыпуск. Она скрывала находившуюся на поясе сумку с деньгами и документами. В нагрудном кармане рубашки помещался фотоаппарат, на шее висела видеокамера, а на руке красовались часы. Кое-что из перечисленного можно было не брать с собой, но администрация круиза предупредила нас: за ценные вещи и документы она никакой ответственности не несет. Мы шли по дорожке, осматривая древнеримские развалины.

И вдруг я увидел чудо.

Из колышущегося над землей горячего марева мне явился ангел. Он был в образе босой девочки в белом платье. Ее лучистые глаза, ее развевающиеся на ветру черные волосы, ее простертые ко мне руки — все говорило о ее небесном происхождении.

Это было видение чистоты и непорочности. Такое происходило со мной первый раз в жизни. Я остановился, пораженный этой волшебной картиной. А юный ангел приближался, тянул ко мне свои тонкие пальчики и шептал какую-то молитву. Он смотрел на меня так, будто я был Христос, наконец-то явившийся римскому народу.

Я помотал головой, но чудное видение не исчезло.

Остановившись возле меня, ангел преклонил колени и, взяв мои пальцы в две свои маленькие ладошки, благоговейно поцеловал мою руку. Ангел точно давал понять, что я и есть долгожданный Спаситель.

Я недоуменно посмотрел на свою подругу. Она тоже ничего не понимала. Конечно, она ценила меня, если выделила из толпы своих ухажеров, но такого поклонения моей персоне явно не ожидала.

Да и я грешным делом подумал, что меня тут с кем-то перепутали, поэтому на всякий случай спрятал за спину свою, покрываемую поцелуями ангела руку. Я хотел объяснить, что я не Иисус, и даже не папа Римский, инкогнито прогуливающийся по римским развалинам, но жара так расплавила мои мозги, что я не мог связать двух слов ни на одном языке, включая русский.

В это время, невесть откуда взявшийся итальянский пацаненок, вцепился в мою руку и стал направлять ее к губам ангела, а другой мальчишка стал жестами объяснять, что ничего плохого в этом нет. Мол, ангел только поцелует руку. При этом они так щебетали на местном наречии, что я им поддался. «Чем черт не шутит, — подумал я, — а вдруг в меня переселилась душа какого-нибудь святого?»

И в эту благостную минуту я вдруг перестал видеть свою левую руку, которую целовала коленопреклоненная девочка. А вместо нее вижу какую-то грязную картонку и чувствую, как чьи-то ловкие пальцы расстегивают браслет часов. Одновременно я ощущаю, как кто-то обнимает меня за пояс именно в той его части, где находится сумка с паспортами и пачкой долларов. А шее, которую оттягивала видеокамера, вдруг становится необыкновенно легко. И до моего затуманенного сознания доходит, что меня просто грабят.

Внезапно в моем теле проснулись воспоминания о тренировках в детской спортивной школе «Зенита», и я, мгновенно размахнувшись, ударил «пыром» самого шустрого мальчишку, крутившегося под ногами. Он с визгом улетел вдаль, как футбольный мяч. Мгновенно шайка малолеток испарилась.

Осмотревшись, я обнаружил, что поясной ремень, на котором крепилась сумка, был с одной стороны уже разрезан, осталось его только отстегнуть. Такая же участь постигла ремень видеокамеры. Фотоаппарат был наполовину выдавлен из нагрудного кармана, а браслет на часах расстегнут.

Потрясенный, я начал приводить свои вещи в порядок и в поисках справедливости покрутил головой. И вдруг прямо в десяти шагах от себя обнаружил двух карабинеров, восседающих на лошадях и с интересом наблюдающих всю эту сцену.

— Эй, синьоры! — позвал я и на смеси европейских языков стал просить у них защиты от грабителей и призывать в свидетели.

Но полицейские только лениво глянули в мою сторону, демонстративно развернули своих лошадей и направились прочь.

Тут я понял все.

До меня дошло, что эти полицейские были в сговоре с малолетками, и охраняли они не меня, а эту шпану на случай слишком сильной агрессии с моей стороны.

И еще я вспомнил плакат, который наклеен на стене первой же бензоколонки после пересечения итальянской границы.

На нем был изображен чемодан, к которому тянется чья-то рука, и рядом – надпись на четырех языках: «Осторожно, воры!»

– Потом мы с Дзвинкой расстались, и я путешествовал по жизни с другими подругами. Меня влекла жажда новых впечатлений.

– Ты только развлекался с девушками или иногда работал? — спросил Пьер, усмехнувшись.

–  Еще как работал, но ты же понимаешь, работа у меня была специфическая…

Учитель жизни

При слове «Канны» любой папарацци делает стойку. Образно говоря, шерсть у него поднимается, хвост вытягивается в струну, ноздри трепещут. Нет для нашего брата мероприятия более лакомого и желанного, чем знаменитый кинофестиваль. Ведь там количество знаменитостей на одном квадратном метре превышает все допустимые санитарные нормы.

Конкурс фильмов для всех этих звезд — это только повод, чтобы собраться, засветиться на красной дорожке, продемонстрировать новый наряд, выпить, закрутить новый романчик. А мы со своими камерами — тут как тут. И материала для таблоидов набирается потом на целый год.

К фестивалю папарацци готовятся загодя. Приезжают, намечают лучшие точки будущих съемок, снимают квартиры с удобными балконами, выясняют, кто из звезд где собирается остановиться, прикидывают, откуда за ними лучше будет следить.

Я не был исключением и приехал в Канны за месяц до фестиваля. Сам городок меня не поразил. Довольно заштатный, далеко не самый красивый на Лазурном Берегу. Да и фестиваль был придуман когда-то только для того, чтобы привлечь к этой дыре какую-то публику. На берегу выстроили Дворец фестивалей — довольно уродливое сооружение из бетона, больше похожее не на дворец, а на бункер. А чтобы он не простаивал, в нем стали проводить и другие мероприятия — концерты, медиарынки и даже фестивали порнофильмов.

Папарацци, табунами приезжающие в Канны перед фестивалем, зря здесь времени не теряют. Ведь неподалеку находится и Монако, и Ницца, и Антиб, и Сен-Тропе, где жизнь тоже бурлит и происходит много чего интересного.

В жизни мне часто везет на интересные встречи. Повезло и тогда. Совершенно случайно в кафе я познакомился с одним почтенным человеком. Эдуард Ставский — представился он. Было ему уже под семьдесят. Мы разговорились. Ему доставляло удовольствие поболтать с кем-то по-русски. А потом он стал моим наставником в этом раю и просто так, по дружбе, вводил меня в курс местных нравов, знакомил с важными людьми.

Ему, например, принадлежала идея записать меня в местный гольф-клуб. Он дал свои рекомендации. Помахивая клюшкой и попивая коктейли, я завел там нужные знакомства.

А еще я заслушивался рассказами Ставского. Он держал нотариальную контору в центре Ниццы, а через нотариусов, как известно, проходит оформление земли и недвижимости. Можно себе представить, какие там были обороты. Так что Ставский, как, впрочем, и другие нотариусы на Лазурном Берегу, был весьма состоятельным человеком.

Однажды он получил письмо от корсиканских сепаратистов. Те требовали денег на борьбу «за независимость от Франции». Как ты знаешь, Пьер, корсиканцы всегда промышляли разбоем и пиратством. Эти вольные нравы у них в крови до сих пор. Говорят они на своем наречии, носят большую серьгу в ухе. А дорожные указатели на Корсике, если они написаны на французском, все в дырках от пуль.

Получив послание с угрозами, Ставский, естественно, никаких денег не дал, а письмо выбросил в мусорное ведро. Через несколько дней корсиканцы сожгли его бюро.

На пепелище пришел давний приятель Ставского, знаменитый скульптор Сезар. Надо заметить, что Эдуард был женат на его молодой натурщице. Сезар долго бродил среди обломков, нашел там телефон с оплавившимся от жары корпусом и попросил Ставского продать ему эту ненужную вещь.

— Забирай так, — ответил Эдуард.

— Нет, я его у тебя куплю, — настаивал Сезар.

Договорились о продаже за какую-то символическую сумму. При этом Сезар настоял, чтобы сделка была оформлена. Ставский не возражал, считая это чудачеством гения. Велико же было его удивление, когда на художественном аукционе этот оплавленный телефон был выставлен как очередной шедевр мастера и продан за немереные деньги. В ответ на просьбы Ставского поделиться, Сезар показал ему купчую на этот телефончик.

Вообще, история жизни Эдуарда Ставского — это целый роман. До революции его отец напополам со своим братом держал в Петербурге крупный банк. Где-то году в 1915-м брат сказал отцу, что политическая обстановка в России ему не нравится, и предложил закрыть общее дело. Тот не согласился. Тогда брат продал отцу свою долю и уехал в Канаду. Он прямо как в воду глядел, потому что вскоре разразилась революция, и банк конфисковали новые власти.

Отец Ставского вместе с женой бежал на юг России, примкнул к белым, воевал. А когда красные захватили Крым, он вместе с боевыми товарищами покинул Родину на последнем пароходе. После долгих мытарств шестеро русских офицеров оказались на Лазурном Берегу без копейки денег. Где-то по пути во Францию и родился Эдуард. Но отец Ставского, прибыв в Ниццу, заболел скоротечной чахоткой и умер.

На его похоронах пятеро друзей-офицеров поклялись, что будут отдавать вдове по десять процентов от всех своих доходов. Клятве они следовали всю жизнь. Это дало возможность Эдуарду окончить школу, поступить в военное летное училище и стать пилотом. Он воевал в Алжире и в Корее. А когда вышел в отставку, пошел учиться на юридический факультет.

Потом в его жизни случился неожиданный поворот. Дело в том, что Лазурный Берег Франции всегда был прибежищем для русских людей.

Еще в конце девятнадцатого века в городе Ментоне было основано Русское благотворительное общество. Был куплен большой участок земли, и в саду, среди пальм и лимонных, апельсиновых, оливковых деревьев, возведен Русский странноприимный дом (дом для странников). Согласно его уставу, русский человек, оказавшийся в беде на Лазурном Берегу, мог обрести там стол и кров.

А надо сказать, что офицеры, всю жизнь поддерживавшие Ставского, состарились и оказались в этом самом ментонском приюте. Настала очередь Эдуарда о них заботиться. Для этого они назначили его на должность управляющего. Больше десяти лет Ставский возглавлял этот дом, пекся о своих благодетелях и других проживавших там соотечественниках.

Однажды к нему обратился крупный чин Русской православной зарубежной церкви с просьбой провести лето на одной из вилл. Из уважения к сану Ставский принял его. Но попу там так понравилось, что он решил не съезжать. Больше того, пользуясь тем, что друзья отца Эдуарда уже ушли из жизни, он совершил тихий переворот — сместил Ставского, поставил своего человека и принялся распоряжаться, кого там поселить. Эдуард плюнул на эту богадельню, решил заняться нотариатом. И очень в этом преуспел.

«Капитан Немо»

Как-то раз я сговорился со Ставским вместе пообедать. Он взял надо мной шефство и показывал рестораны, где готовят настоящие яства, а не разогревают в микроволновке полуфабрикаты для туристов. В тот день он назначил встречу в маленькой марокканской таверне на набережной городка Кань-сюр-Мер. Это между Антибом и Ниццей.

Я приехал, когда было сказано, но оказался за столиком один. Минут через десять раздался звонок Эдуарда. Он извинялся, что опаздывает, и сообщил, что обедать мы будем втроем, в компании еще одного банкира из Тбилиси.

— Только ты не обращай внимания, — сказал Эдуард, понизив голос, — он немного странный.

— В каком смысле? — спросил я.

— Сам увидишь. — С этими словами мой приятель повесил трубку.

Банкир оказался крепким, загорелым красавцем в светлом костюме. И все в нем было нормально, если бы не глаза. Больше доли секунды они не задерживались ни на одном предмете. Его взгляд постоянно шарил вокруг. В нем ощущались постоянная напряженность и тревога. А в остальном он вел себя как светский человек. Он весело шутил и внимательно слушал пояснения Эдуарда, чем кускус в этом ресторане лучше того кускуса, который подают в порту Ниццы.

В ожидании шедевра марокканской кухни мы полакомились дарами моря, выпили по бокалу вина и совершенно расслабились.

В этот момент раздался взрыв. Сперва я не понял, что произошло. Хлопок был не очень сильный. Все повернули головы к пирсу, где стояли яхты. Над одной из больших лодок поднимался дым. Я перевел взгляд на своих собеседников и с изумлением увидел только одного из них — моего приятеля Ставского. Банкир, который секунду назад сидел за столом прямо напротив меня, исчез. Я с недоумением посмотрел на Эдуарда, а он перевел взгляд куда-то вниз. Тут из-под стола появилась голова банкира. Его зрачки расширились, он был бледен, как полотно на его костюме. Оглядевшись еще раз, он вернулся в свое кресло и попытался улыбнуться.

Но улыбка не получилась.

Между тем Ставский достал из своего кейса фотоаппарат и с восклицаниями:

— Какая удача, какая удача! — побежал к пирсу фотографировать горящую яхту.

Его поведение нисколько меня не удивило. Я уже немного пообтерся на Лазурном Берегу и понял, на чем здесь люди делают деньги. Загоревшаяся яхта была роскошной, и Эдуарду требовались фотографии пожара для какой-то комбинации со страховкой.

— Лимонов на пять потянет, — предположил я.

— Семь миллионов восемьсот пятьдесят тысяч по каталогу, — сказал банкир. — Извините, но в яхтах я кое-что понимаю.

— А какая у вас? — спросил я.

— Уникальная, — ответил он с гордостью. — Построена по специальному проекту.

— И в чем ее уникальность?

— Другой такой яхты нет в мире, — продолжил банкир и тут же на бумажной салфетке нарисовал нечто напоминающее акулу с плоской спиной и парусом.

— Больше похожа на подводную лодку, чем на яхту, — сказал я.

— Точно подмечено, — согласился банкир.

— А где же прогулочные палубы, бассейны, солярий?

— Здесь задача другая. Эта яхта выдерживает любой шторм. Волны просто перекатывают через верхнюю палубу. Пройдет сквозь любую бурю. Она непотопляема. И никогда не перевернется. Мачта и парус автоматически складываются. Она может идти на дизеле хоть до Австралии…

— Прямо чистый «Наутилус» Жюля Верна, — сказал я. — А где она стоит, можно ей полюбоваться?

Но банкир проигнорировал мой вопрос, будто его не слышал.

«Не очень-то и хотелось», — подумал я.

В это время вернулся Ставский, очень довольный собой. Он рассказал, что на загоревшейся яхте взорвался небольшой баллон с газом. Огонь удалось потушить, но ущерб оказался приличный. Адвокат успел позвонить к себе в офис, и его помощники уже ищут владельца яхты.

— Главное в жизни, оказаться в нужном месте в нужное время, — философски заметил Эдуард и заказал еще одну бутылку.

— Приношу извинения, но я вынужден вас покинуть, — неожиданно произнес банкир.

— А как же кускус? — спросил я.

— Нам больше останется, — пошутил Ставский.

Судя по всему, он не удивлялся таким внезапным переменам в его поведении.

— Мы обо всем договорились, — сказал банкир, пожимая ему руку, кивнул мне и скрылся в направлении автомобильной стоянки.

— Странный тип, — сказал я Ставскому. — Кто он такой?

— Мой клиент, — ответил Эдуард.

— А что у него за яхта?

Ставский посмотрел на меня удивленно:

— Откуда ты знаешь про яхту?

— Он рассказал, даже нарисовал ее, вот где-то здесь на салфетке.

Я начал искать бумажку со схемой, но ее нигде не было.

— А что он еще тебе рассказал? — спросил Эдуард.

Я решил сблефовать:

— Кое-что.

— И про банк?

— И про банк. Только я не все понял? Кто же он такой?

— Очень занятный парень. Организовал у себя в республике первый частный банк. Провел потрясающую рекламную компанию и, когда все: и госструктуры, и бандиты, и частные вкладчики, и даже семья президента — доверили ему свои деньги, исчез вместе со всей наличностью. Тогда ему объявили войну — и блатные, и местные спецслужбы, и обманутые частники. Они наняли киллеров, чтобы если не вернуть деньги, то хотя бы отомстить. А он построил себе яхту по спецзаказу и носится на ней по всему миру. Больше двух ночей в одном порту не проводит. То, что его рано или поздно «замочат», знает и он сам, и бывшие вкладчики его банка. Весь вопрос в том, когда это случится. Счетчик, как ты понимаешь, включен.

Ставский замолчал. Я тоже не задавал вопросов. Нужно было переварить информацию.

— Но сегодня он был не прав. Ушел, не дождавшись кускуса. А ведь еще неизвестно, когда ему придется отведать этого супчика. И придется ли отведать вообще.

Официант поставил на стол супницу с бульоном, блюдо с жареной верблюжатиной, тарелку с изюмом и моченым горохом.

— Точно, — сказал Эдуард, вдыхая густой аромат вареных овощей. — Лучше этого кускуса нет нигде, ну, разве что в самом Марракеше.

– У меня тоже есть личные воспоминания про Лазурный Берег, — вдруг оживился Пьер. — Был там у меня один забавный приятель в Ницце…

Кристиан и киллер

Много я видел ловеласов, но Кристиан был чемпионом. Юные красавицы ходили за ним табунами.

И это было загадкой. Потому что внешне Кристиан не представлял собой ничего особенного. Лысоватый, толстый полуараб, помешанный на сексе. Все его разговоры, шутки, анекдоты были только о женщинах, о постельных приключениях и обо всем, что с постелью связано. Поскольку я тоже считаю это лучшим из занятий, наши дорожки быстро сошлись. Нас связала дружба по интересам.

Кристиан держал сэндвич-бар в самом центре Ниццы. Он располагался в узкой щели между домами. На улицу выходил прилавок, за которым стоял продавец, а в глубине помещения, между столом и холодильником, обычно восседал Кристиан в окружении красавиц — студенток местного университета. Непонятно было, когда эти красотки вообще учились. Целыми днями они торчали в сэндвич-баре и смотрели в рот моему приятелю. Эта сцена так и просилась на холст. Картина могла называться «Султан в гареме».

Иногда мы виделись с Кристианом каждый день, а иногда не поддерживали контакта по неделям. Вернувшись однажды в Ниццу после непродолжительного отсутствия, я заглянул к Кристиану и увидел там душераздирающую сцену. Весь сэндвич-бар был заполнен толпой рыдающих красавиц. У меня екнуло сердце. Я подошел спросить, что случилось. Опознав во мне приятеля Кристиана, они наперебой начали что-то верещать и при этом зарыдали с еще большей силой. Поднялся невообразимый гвалт. Половина девушек были арабками. Эти причитали с особенной страстностью. Понять что-либо было невозможно.

— Стоп, стоп! — прикрикнул я на них. — Пусть говорит одна, и медленно!

Но никто не хотел уступать своего права первой рассказать ужасную историю. Из их сбивчивой тарабарщины я понял, что Кристиан в больнице, он ранен, и достаточно тяжело. Виновницей была одна из девушек, которая, приревновав Кристиана к остальным, воткнула прямо в живот моему приятелю длинный нож, которым резали колбасу для сэндвичей.

Девушки живо разыграли сцену покушения и указали на очень похожий нож. Настоящее орудие преступления забрала полиция.

Я выразил через них соболезнования бедному другу, пожелал ему скорейшего выздоровления и оставил девчонкам свой телефон с просьбой сообщать о его самочувствии.

— Но если произойдет что-либо трагическое, тоже сообщите, чтобы я знал, когда похороны, — наказал им я.

До похорон дело не дошло. Через несколько дней мне позвонил сам Кристиан и сообщил, что вышел из больницы и сидит у себя в баре. Я сел в машину и помчался, чтобы увидеть вернувшегося с того света приятеля. По дороге я живо представлял себе сцену возвращения хозяина гарема — все эти танцы живота, визги и слезы счастья многочисленных наложниц.

Однако толпы в баре я не обнаружил. В глубине, на фоне белых холодильников, сидел бледный Кристиан. Он меня приветствовал, но подняться из кресла не смог. Я обнял приятеля. Он поднял майку на животе и показал приличных размеров ватную подушку, прилепленную к телу липкими лентами.

Кристиан рассказал, какой глубины у него ранение, сколько кишок и внутренних органов задето. Я ему посочувствовал. Он угостил меня кофе, который приготовила единственная девушка, находившаяся рядом с ним.

— Знакомься, — сказал Кристиан, — моя новая подруга, Набила, она из Туниса.

Девушка была очень красивая, со сверкающими глазами и точеной фигурой. Она нежно ворковала вокруг Кристиана, гладила его по голове, ласкала и всячески возрождала к жизни.

Я представился ей и из вежливости спросил, чем она занимается.

— Известно чем, — усмехнулся Кристиан. — Это мой киллер.

— Кто? — не понял я.

— Мой киллер, — повторил он. — Ведь это она разогнала весь мой гарем и засадила в меня этот нож по самую рукоятку.

– Хорошие у тебя дружки, Пьер. Но давай вернемся к кинофестивалю. В том году Россию представлял фильм режиссера Вити Невского, моего знакомого, персонажа не менее колоритного, чем твой Кристиан.

Наши в городе

Витя прославился еще во время учебы на режиссерском факультете ВГИКа. Он был заметной личностью — обаятельный, с простецким круглым лицом и вечно озорными глазами. Василий Шукшин первым увидел в нем актера. Витя снимался во всех студенческих работах Шукшина, а потом и в больших его фильмах, что говорит о его обаянии и темпераменте. К тому же в Невском бурлила молодая кровь. Он был просто помешан на сексе и пользовался успехом у девушек.

Студенты, будущие режиссеры, значительное время обучения проводили в кинозалах. Каждый день они смотрели фильмы из истории отечественного и зарубежного кино. Но если просмотры выпадали на утренние часы, то частенько во время первой пары, с девяти до двенадцати, в темном зале все спали. Потому что, во-первых, сказывалась ночная жизнь, а во-вторых, обязательные к просмотру фильмы далеко не всегда были интересными. Виктор Невский, как человек живой и верткий, однажды, собираясь поспать, повернул голову круче других и увидел в окне кинобудки, рядом с лучом кинопроектора, очень симпатичное женское личико. А поскольку вход в кинобудку был прямо из зала, он поднялся по лесенке в проекционную, открыл дверцу и обнаружил там смазливую девушку с огромным бюстом. Она работала киномехаником. Обаяв ее с присущей ему легкостью, он тут же вступил с ней в преступную связь. После этого случая занятия по истории кино стали его самыми любимыми. Потому что, когда остальные студенты засыпали, он удалялся в кинобудку и занимался там любовью с девушкой-киномехаником. Одно было плохо — каждые десять минут им приходилось прерываться для смены бобин в кинопроекторе. Но это даже придавало пикантность их романтическим свиданиям.

Короче, возник у них необычный роман. Потому что, кроме как в кинобудке, они нигде не встречались. Не назначали свиданий, не гуляли по осенним аллеям и, как ты понимаешь, не ходили в кино. Они встречались только в этой кинобудке. Поэтому, когда подруга предложила Вите встретить с ней Новый год, он удивился, но согласился: «Почему нет? Конечно!» И пришел к ней по указанному адресу с бутылкой «Столичной». А придя, обнаружил, что девушка не одна, а с симпатичной подругой. Выпили, закусили, потанцевали, снова выпили. В результате — Витя оказался в койке. Сначала — с грудастой, потом — с ее подругой, потом — с двумя. Так они провели первый день нового года, а утром 2 января Витя, счастливый и хмельной от вина и усталости, вернулся к себе в общежитие.

Когда подружки остались наедине, то принялись выяснять отношения. Девушка-киномеханик сказала подруге:

— Какая же ты сволочь! У меня с человеком любовь, и я приглашаю тебя, как порядочную, на Новый год — на наш, можно сказать, семейный праздник, а ты, дрянь, соблазняешь и трахаешь моего, можно сказать, жениха! У нас с ним ведь были серьезные планы.

Подруга в недоумении отвечала:

— Извини, какого жениха? Ты что, сдурела? Вы сначала целовались, потом стали трахаться прямо при мне и сами меня подключили к этому делу, и когда он только на меня переключился, это было с твоего согласия! Ты же тут рядом лежала!

— А ты не понимала, что это я его проверяла? Ведь мы должны были пожениться!

Если бы Витек услышал этот разговор, то от изумления стал бы заикой! О какой женитьбе шла речь? Как только он выходил из кинобудки, сразу забывал о существовании своей грудастой партнерши!

Но у девушек свой кураж, тем более после пьянки. У них настоящая дружба из чего состоит? Из ссор и примирений, примирений и ссор. Они продолжали свою возвышенную беседу.

— Негодяйка ты, такая-сякая! — говорила одна.

Другая отвечала:

— Извини, подруга, я никогда тебе ничего плохого не делала. А если так получилось, то это потому что все мужики — гады и сволочи. Нам надо отомстить!

— А как мы ему отомстим? Может, снова позовем и яйца ему отрежем?

— Нет, за это в тюрьму сядем. Надо не самим сесть, а его посадить!

— Правильно! Давай скажем, что он тебя изнасиловал. А я подтвержу!

— Точно, давай его действительно посадим! Чтоб знал!

— Тогда пошли в ментовку!

И они пошли в милицию, написали заявление, обвиняя Невского в изнасиловании. Милиция отвезла подругу грудастой на экспертизу. Между тем Невский, придя 2 января в общежитие, попал — куда? Ясное дело — на сабантуй, пьянку. Потому что вгиковская общага после Нового года еще несколько дней гудит, из каждого окна музыка гремит и пробки летят!

В райотделе милиции заявлению об изнасиловании дали ход. Прикатили в общежитие, нашли пьяного Невского и забрали его прямо на глазах изумленной хмельной общественности. В отделении на вопрос, знает ли он гражданку Петрову, Невский вылупил глаза:

— Какую еще Петрову? Не знаю такой…

Витя не врал. Он и у своей грудастой никогда фамилии не спрашивал, а у ее подруги — тем более!

— Ничего! — говорят в милиции. — Вот мы возьмем у тебя сперму на анализ, сразу вспомнишь!

— Да я и сам ее сдам! — заявил Невский.

Витя тут же достает свой корень жизни и начинает им манипулировать на глазах у изумленных милиционеров.

Они в ужасе:

— Не здесь, не здесь, мы тебя отведем!

С шутками, с прибаутками отправились в поликлинику. Там он распугал посетителей, пытаясь все время расстегнуть ширинку:

— Товарищи, где тут сперму сдают?

Когда вернулись в милицию, Витю стали прессовать:

— Лучше по-хорошему признавайся, как ты изнасиловал гражданку Петрову!

Мол, за признание — полнаказания, ну и прочие сказки.

Но Витя:

— Ребята, какая Петрова? Вы чего?

Тогда с него взяли подписку о невыезде из Москвы и отпустили до получения результатов анализа. Витя приходит в общежитие, ложится спать, а утром идет во ВГИК на занятия. А там первая пара — история кино, как обычно. И с похмелья все студенты на третьей минуте уже храпят, а Витя идет в кинобудку к своей зазнобе. Она ему отдается и по ходу дела говорит со страстью:

— Зачем ты изнасиловал мою подружку? Она тебя засадит!

Он с изумлением спрашивает:

— Какую подружку?

— Ну как же! Помнишь Новый год?

Витя напрягается, и в его памяти возникают фрагменты новогодней ночи, мелькает какая-то подружка. Но шутник и ерник, он спрашивает, будто с трудом вспоминая:

— Так это я с тобой был на Новый год?

Девушка возмущается:

— Ты даже не помнишь, с кем в Новый год был? Ну, смотри, я тебе устрою!

Но поскольку весь этот разговор происходит во время определенного лирического процесса, то и ее угрозы звучат как бы в шутку.

А тем временем в милиции процесс уже пошел, там заводится уголовное дело, которое попадает к следователю — правильной и несчастной советской женщине, члену КПСС. И когда к ней приходит наш герой со своими шуточками под Швейка и говорит: «Здрасьте, это вы меня вызывали?», она ему сухо и протокольно отвечает:

— Да. Сейчас я допрошу вас по делу об изнасиловании…

Но Витя в своем амплуа, он продолжает ваньку валять:

— О! Я по этому делу большой специалист. Если вам лично надо помочь, то я к вашим услугам…

Она возмущается:

— Вы отдаете себе отчет, с кем вы разговариваете? Я следователь.

Но Витя продолжает куражиться:

— А что, следователи — не женщины? У вас дырочка, а у меня пипирочка.

Дама вызывает караул и говорит:

— Этого типа, чтобы охолонился, посадите в КПЗ. А через три дня я продолжу допрос.

Невского уводят в камеру предварительного заключения. Кроме него, там никого нет. Витя стал маяться. При его общительном характере и темпераменте и поговорить не с кем! Походил он минут десять туда-сюда по камере — делать нечего. Постучал в дверь, ему снаружи рявкнули: «Заткнись!» А вокруг — тоска. Но Витя так не может, он должен выкинуть какой-нибудь фортель.

Тогда он снова барабанит в дверь:

— Сержант, важное дело! Государственное! Я располагаю секретной информацией, но боюсь, что не смогу донести ее до высокого начальства, потому что сюда в любой момент могут привести каких-нибудь убийц или бандитов. Дай мне бумагу и карандаш, я должен все записать.

Сержант посмотрел на него с подозрением, но потом достал откуда-то школьную тетрадку и химический карандаш и бросил их Вите через «намордник» камеры. Невский открыл первую страницу и подумал, что бы ему такого бессмертного написать. Он еще сам не знал в тот момент, зачем попросил ту тетрадку. И он пошел по пути воспоминаний. Он решил вспомнить самое дорогое, что было у него в жизни. А чем были заняты все его мысли? Любовными похождениями. И он вывел на первой странице этой тетради: «КАК Я ВСТАЛ НА ПУТЬ РАЗВРАТА. История моей жизни». Он начал издалека. О том, как в возрасте трех лет он, сидя на горшке в детском садике, смотрел, как какает его соседка. И это его страшно возбудило. Потом, как в возрасте семи лет он схватил за косу какую-то девочку. А когда она его ударила, то он ударил ее по попе, и это его страшно возбудило. И пошло-поехало. Покончив с детством, Витя перешел к учебе в ремесленном училище и поступлению в киноинститут — как лишился девственности на горе стружек за токарным станком и как, сдавая творческие экзамены, перетрахал всех абитуриенток. А поступив во ВГИК — всех актрис, институтских секретарш и преподавательниц. Описанию этих приключений способствовали отменные условия для творческой работы — полная тишина и уединение, трехразовое, но не утомительное питание и никаких отвлекающих соблазнов в виде бутылки кагора или киномеханика с бюстом пятого размера.

Через три дня тетрадочка была исписана до последней страницы талантливыми и юмористическими фантазиями, и если бы отыскать ее в архивах прокуратуры, то по этим сюжетам можно было бы снять захватывающий фильм. На фестивале эротических фильмов ему был бы гарантирован Гран-при.

На четвертый день Витю выводят из КПЗ и ведут на допрос к той же следовательнице. По результатам анализов она предъявляет Невскому обвинение. Но Невский не врубается, насколько это серьезно. Он еще находится под впечатлением своей Болдинской осени. Поэтому доверительно ей шепчет:

— Я тут все написал. Почитайте.

И подает ей тетрадку со своим юмористическим сочинением, которое в другой ситуации могло бы сойти за такой предмет литературы, как, скажем, «Лука Мудищев» или другие фривольные сочинения на ту же тему. Но баба-следователь не оценила литературных фантазий нашего Вити. И эта тетрадка ложится в уголовное дело об изнасиловании как улика, как вещественное доказательство того, что гражданин Невский — извращенец, педофил, эксгибиционист и так далее. Она составляет на Витю обвинительное заключение с цитатами из его сочинения и комментариями из учебников по криминалистике и судебной психиатрии. И это дело идет в суд. Несмотря на то что за него вступается множество знаменитых и уважаемых людей, которые пишут, что он талантливый режиссер, замечательный актер и надежда советского кинематографа, Витя Невский получает восемь лет тюрьмы, из которых он сидит семь. Он выходит на свободу уже совершенно седой, без зубов и с какими-то запавшими и трагически-горестными глазами.

Конечно, во ВГИКе его не восстанавливают, диплом он не защищает, а начинает работать на «Ленфильме» каким-то пятым помощником шестого ассистента с совершенно ничтожной зарплатой. Пьет и живет где придется. При этом все киношники относятся к нему с сочувствием: жалко парня, эта тварь сисястая изломала человеку жизнь ни за что.

И так бы оно, конечно, докатилось до трагического конца, до еще одной загубленной жизни и пропитого таланта, как это бывает у нас сплошь да рядом, но в этот момент грянула перестройка. В кино началась какая-то странная и дикая лихорадка, когда любой человек с улицы, без образования, мог получить постановку даже на «Мосфильме»! Это был бум плебейства и дилетантства в кино, результаты которого мы расхлебываем до сих пор. Ловкие люди брали деньги на постановку фильма у каких-то банков, спекулянтов нефтью, аферистов, обналичивали средства, возвращали «откаты», а на остаток средств что-то снимали. Про этот бум я уже упоминал. За год было снято почти триста фильмов!

Но среди этого мутного вала киномакулатуры могли всплыть и какие-то неожиданные вещи. На «Ленфильме» вдруг вспомнили, что есть Невский — хороший парень, которому надо помочь. Ему сказали: пиши сценарий. Он написал и снял свой первый фильм. Это была картина о несчастной любви, построенная на его детских воспоминаниях, — чернуха и достоевщина в стиле гиперреализма. Трогательная история любви мальчика и девочки на фоне страшной нищеты послевоенного Ленинграда. Убийства, грязь, черная эротика, кошмары. Но снято это завораживающее своей жутью кино было с потрясающей достоверностью.

Тут в Москву прилетает директор Каннского кинофестиваля, чтобы отобрать что-нибудь интересное для своей конкурсной программы. Ему показывают с десяток фильмов, но ему ничего не нравится. Потом он совершенно случайно видит фильм Невского и кричит: «Это Гран-при! Гарантирую! Я приглашаю режиссера на фестиваль!»

И Витя едет на Каннский кинофестиваль за своим Гран-при. А нужно сказать, что, даже став режиссером-постановщиком «Ленфильма», он не изменил ни стиля жизни, ни формы одежды и даже не вставил себе зубы, потерянные в тюрьме. Как выглядел бомжом, так им и остался. И в таком виде он прилетает в Париж. Там его встречает атташе по культуре нашего посольства, везет на вокзал, сажает в скоростной поезд и напутствует Витю, не знающего ни одного иностранного языка:

— Запомни заветные слова. Когда выйдешь из поезда в Ницце, найди такси и скажи: «Канн. „Карлтон-отель“». Там тебя ждут. Понятно?

Витя отвечает «понятно» и уезжает. Но выйдя из поезда в Ницце, Витя решил пройтись по этому славному городу. Тем более что Канны от него все равно никуда не денутся, главный приз фестиваля ему гарантирован. И по ходу своей ознакомительной прогулки Витю заносит в морской порт. Но не в парадную его часть, где стоят яхты миллионеров, а на задворки, где трудятся французские рыбаки, которые, на его взгляд, выглядят в доску своими парнями. Поэтому он залез на какую-то лодку и стал им объяснять на чистом русском языке, что он тоже портовый парень из Питера, а сейчас приехал по случаю на Каннский кинофестиваль. А они ему в ответ булькают что-то по-французски.

Потом он увидел у них бутылку, взял, налил себе стакан. Они посмотрели на него с некоторым отчуждением и спросили: «Рюс?» То есть поняли наконец, что он из России. И под каким-то предлогом выставили его с этой шхуны. Но — вежливо, по-французски, так, что Витя даже не понял степени их негостеприимства, а, наоборот, счел это за приглашение к продолжению знакомства и дружбы.

Поэтому он, ничтоже, как принято говорить, сумняшеся, тут же отправился в магазин. Тем более что у него были небольшие суточные, триста франков, которые ему выдали в Париже. В магазине Витя обнаружил, что во Франции бутылка дешевого вина стоит всего десять — пятнадцать франков, то есть два-три доллара. И Витя, прихватив десять бутылок, притащил их на шхуну, где недавно угостился стаканом. Рыбаки посмотрели на незваного гостя с недоумением, но их капитан, услышав позвякивание бутылок в пакетах, которые Невский прижимал к груди, поманил его пальцем на палубу. Без обид будет сказано, что французы — народ прижимистый. И тут они были просто потрясены, что в ответ на стакан, который, нужно отметить, Витя сам себе налил, он с чисто русской широтой притащил аж десять бутылок! Они закричали: «О! Рюс! Бон! Силь ву пле!» Выпили, побратались и уплыли ловить рыбу в Средиземном море. И занимались этим делом ни много ни мало, а пять дней. И все эти пять дней весь оргкомитет Каннского кинофестиваля искал русского режиссера Невского, который из Парижа выехал, а на фестиваль почему-то не приехал, хотя здесь его все ждали — и устроители фестиваля, и пресса. Ведь уже прошел слух, что он лидер программы и претендент на «Золотую пальмовую ветвь». Журналисты атакуют дирекцию фестиваля, кричат: «Где мсье Невски? Где этот новый Годар?!» Кинодивы трясут бюстами, желают с ним познакомиться и у него сняться. Продюсеры и сценаристы хотят предложить ему свои синопсисы. Но мсье Невски пропал. И все в смятении.

А Витя в этот момент гуляет с французскими рыбаками. Наконец, они возвращаются в Ниццу. К этому моменту все десять бутылок были выпиты за русско-французскую дружбу. Тогда Витя на чистом русском языке сказал своим новым дружкам:

— Старички, теперь я пустой, так что давайте вы дуйте в магазин и тащите вашу бормотуху, надо продолжить!

Как до французов дошел смысл Витиной речи — загадка. Но они все отлично поняли и ответили так:

— Ну-ка вали с нашей лодки, шваль русская, алкаш несчастный! — И хотели выкинуть его на пирс.

Но Витя сказал: «Ах вы суки!» — и бросился с кулаками на своих новых друзей. Но их было больше, и Невский получил сполна. Потом приехала полиция, и, как положено, под вой сирен пьяного Витю скрутили и потащили в кутузку. На первых допросах полицейские вообще не могли понять, что это за человек. С помощью русско-французского словаря Невский объяснял, что он — русский кинорежиссер и будущий лауреат Каннского кинофестиваля, но кто мог поверить в это, глядя на небритого, немытого и пьяного бомжа с выбитыми зубами?

В конце концов полицейские позвонили в русское консульство в Марселе. А там ответили:

— Извините, если какой-то беглый русский матрос и алкаш плохо себя ведет, так и вы с ним поступайте соответственно. А кстати, как его фамилия? Как вы сказали? Невский? Виктор Невский?! Держите его! Не выпускайте! Мы сейчас!

Консул сел в машину, двести километров от Марселя до Ниццы он пролетел за полтора часа. Примчался в этот полицейский участок, освободил оттуда Невского под свое поручительство, а когда они оказались на улице, схватил Витю за грудки:

— Мудак! Сволочь! Тебя по всей Франции ищут! Все на рогах стоим! Из Москвы, из Минкульта, даже из КГБ, нам из-за тебя уже все мозги проели! Где ты был? Быстро садись в машину, едем в Канны!

На что Витя твердо отвечает:

— Нет. Сначала нужно в порт заехать, этих французских пидоров отметелить, потому что они мои десять бутылок выпили, а в ответ не выставились. Ты мне поможешь?

Консул только плюнул в сердцах и повез свою, пахнущую помойкой, находку прямо в отель «Карлтон», где Невского уже пять суток ждал номер люкс. Между прочим, с бесплатным коньяком и другими напитками в мини-баре от дирекции фестиваля. Входят они в отель, а там по вестибюлю разгуливают голливудские звезды и другие знаменитости. И в это общество консул притаскивает какого-то бомжа! Портье, естественно, не хочет его селить:

— Пардон, но у нас тут международный фестиваль, а не сходка клошаров…

Консул, доведенный до белого каления, все-таки заселяет Невского, приставляет к нему переводчиц и дает указания:

— Срочно приведите его в порядок! Помойте, побрейте, отдайте в чистку все его тряпки и не спускайте с него глаз!

С этими словами консул поехал докладывать в Москву о своем личном вкладе в поиск будущего лауреата.

На закрытии Каннского кинофестиваля Вите вручают приз за лучший сценарий и объясняют, что, если бы он не был таким мудаком и не провел неделю в кутузках, он бы получил «Золотую пальмовую ветвь». А так — «Пардон, мсье Невски, был бы скандал давать главный приз человеку, который так грубо манкировал весь наш фестиваль».

Но Витя на них не обиделся. Он получил не только приз за лучший сценарий, но и грант на постановку следующего фильма.

– Вот какие страсти бурлят за кулисами этого великого кинопраздника. Но самое трогательное, что параллельно с большим Каннским фестивалем проводится фестиваль порнофильмов, который является точной его копией. На него съезжаются все хозяева мировой порноиндустрии. Ослепительные порнозвезды прогуливаются по набережной Круазетт вместе с голливудскими и европейскими кинознаменитостями, позируют ню на пляжах и получают призы своего жюри в категориях «Глубокая глотка» или «Двойное проникновение».

Сухой закон

Порнофестиваль для фотографов, приехавших на основной Каннский кинофестиваль, является не менее важным и интересным событием. На этом порнопразднике жизни я встретил одного своего парижского знакомого.

Вместе с другими репортерами я снимал на местном пляже трех полностью обнаженных красавиц, позировавших нам на фоне Дворца фестивалей. Они получили премии за лучшее исполнение роли трех сестер в фильме «Инцест». Самым трогательным было то, что картина рекламировалась как экранизация пьесы Чехова. Порнозвезды вовсю кокетничали и принимали позы — одну призывнее другой. Папарацци заигрывали с девушками и отпускали по их поводу иронические шуточки. Но ирония только подчеркивала, что каждый из них был бы не прочь поговорить с этими актрисами о системе Станиславского где-нибудь в уютном уголке. Я бы тоже не отказался.

И вдруг замечаю, к этой голой компании приближается красавец в синем костюме и красной шелковой рубашке. Он покровительственно шлепает красоток по задницам, обнимает за покорные плечи, прижимает к себе. Я узнаю в нем Люсьена, парижского продюсера, предлагавшего мне в свое время поработать у него оператором на фильмах «для взрослых». Дело было еще до моего контракта с таблоидом. Тогда я очень нуждался, но что-то меня удержало от связи с этой сомнительной индустрией.

Люсьен тоже меня приметил и после завершения фото-сессии окликнул. Под завистливые взгляды других фотографов мы обнялись, как старые друзья, и пошли обедать с этими тремя актрисульками. За столом я уплетал устриц, но глазами пожирал красоток, прикидывая, с какой бы начать. Когда же после трапезы Люсьен предложил подняться к нему в номер, то я с трудом сдержался, чтобы не броситься туда бегом.

В шикарном трехкомнатном люксе отеля «Карлтон» все располагало к любви, но, увы… Оказалось, что я попал на производственное совещание. Красотки устроили долгую и нудную разборку с Люсьеном по поводу невыплаченного им гонорара. Они пафосно утверждали, что это благодаря их несравненному таланту фильм получил приз на одном из лучших фестивалей мира. То есть они считали демонстрацию порнухи событием никак не меньшим, чем большой Каннский кинофестиваль.

Прижимистый Люсьен крутился, как уж на сковородке, и придумывал всяческие аргументы, чтобы не давать им денег. А про полученный приз вообще заявил, что он им «проплачен». Что именно туда и ушли их гонорары. После этого возмущенные актрисы покинули номер. Они были убеждены в своей гениальности.

Люсьен облегченно вздохнул и предложил прогуляться и снять уличных проституток, чтобы вечер не пропал зря.

— О каких проститутках ты говоришь, когда живешь в таком цветнике? — удивился я.

— Да, я часто путан снимаю, — доверительно ответил Люсьен. — Знаешь, после тяжелого трудового дня хочется расслабиться. А от одной мысли про секс с собственными «артистками» меня просто рвет. Я думаю, их тоже. Нет, после работы у нас «сухой закон».

– Вот какие издержки бывают в этом бизнесе. Как говорится в русской басне: «Видит око, да зуб неймёт…»

– Это французская басня Лафонтена про лисицу и виноград… — уточнил Пьер.

– Ты, как всегда, прав. А что касается главного Каннского кинофестиваля, дорогой Пьер, у меня впечатление, что это просто большая пьянка. В сквере между пляжем и набережной Круазетт стоят белые шатры. Каждый из них занимает какая-то компания. Гости фестиваля здесь вперемежку — французы, китайцы, американцы, индусы, африканцы, русские. И каждый час в каждом шатре проходит какой-нибудь фуршет. Поэтому киношники с наполненными бокалами шляются из конца в конец этой деревни. Такое впечатление, что пьянка идет круглосуточно.

А по другую сторону дороги, отделенная от этой тусовки металлическим барьером, беснуется толпа:

–  Ах, Тарантино! Ах, Ларе фон Триер!! Ах, де Ниро!!!

Суперстар

Высматривая добычу, я тоже прогуливался от шатра к шатру в сквере у фестивального дворца. Если замечал что-то интересное, вскидывал камеру — и щелк-щелк-щелк.

Вдруг слышу сзади на чистом русском:

— Алекс, едрена Матрена, а ты что тут делаешь?

Поворачиваюсь — и вижу, как из американского шатра вываливается мой старый приятель еще по «Мосфильму», Мишка Гладис. Когда-то он работал мальчиком на побегушках в группе, где я когда-то снимался, а потом эмигрировал и пристроился в Голливуде. В одной руке у Мишки стакан с выпивкой, а другой он обнимает за талию голливудскую суперзвезду, которую знает каждая собака на этом свете. Не буду раскрывать сейчас это звездное имя. Назову ее скромно Джули. Кстати, именно так она назвала себя, когда Мишка представил меня ей как знаменитого русского актера. В его представлении я так актером и оставался, ведь не общались мы с ним лет двадцать.

За свою жизнь мне доводилось видеть всяких звезд, но здесь я затрепетал. Джули была моим кумиром. Я с замиранием сердца смотрел все ее фильмы. Да и репортаж о ней с руками отхватили бы в моем таблоиде.

— Как интересно, никогда не видела русских актеров, — проворковала она.

Как хорошо, что беджик с аккредитацией в качестве фоторепортера не болтался на моей шее, а лежал в кармане. «Когда страна быть прикажет актером, у нас актером становится любой», — запела душа.

Девушка была слегка навеселе.

«А чем черт не шутит», — мелькнула у меня в голове озорная мысль. И я предложил:

— Хотите съездить в Монако?

С чего я это ляпнул? Наверное, такая фраза застряла у меня в голове еще с тех пор, когда я кадрил девушек в Москве. Там любая на этот вопрос ответила бы: «Да». Но в данном случае такой прием мог не пройти. Это от Москвы до волшебного и несбыточного Монако было четыре тысячи километров, а от Канн до него всего полчаса езды.

И вдруг я услышал то, во что мои уши просто отказывались верить. Она улыбнулась и произнесла:

— Почему бы и нет…

— Так вперед, — воодушевился я.

— Мне нужно сходить за сумкой, — улыбнулась красавица.

— Буду ждать вас здесь, — заверил я.

— Только не обижай девушку, — напутственно произнес Мишка и подмигнул.

Через десять минут она появилась, озаряя все вокруг неземной улыбкой.

Потом мы мчались в Монако по нижней дороге над морем. Над нашими головами переливалось лазурное небо и высились скалы. Мы пролетали сквозь тоннели. Джули жаловалась на скуку в отеле «Эден рок», где селились звезды самой высшей пробы. Остальные актеры, рангом пониже, располагались в гостиницах прямо на Круазетт. Там и бурлила вся фестивальная жизнь, но поселиться на набережной означало для Джулии понизить свой статус. Вот бедняжка и страдала.

Я старался развлечь ее, как мог. Сначала мы пошли в «Казино де Пари», потом пообедали в ресторане «Людовик XV», потом порезвились в дискотеке «Джиммис», потом я отвел ее в свой любимый бар «Ливинг рум». Все это время я делал ее фотографии, даже сам сфоткался с ней в обнимку.

В пятом часу утра мы отправились в обратный путь. Я начал обнимать ее еще во время медленных танцев в баре и продолжал это делать в машине. Моя рука, не встречая сопротивления, медленно поднималась по ее бедру…

Но вдруг в зеркале заднего вида я увидел резкие вспышки цветных фонарей. Дорожная полиция, черт бы ее побрал! Откуда она могла взяться под утро на этой пустынной дороге, когда ее тут и днем с огнем не сыщешь? Вот непруха в самый неподходящий момент!!!

Я вышел из машины, подошел к офицеру. Оказалось, что, увлеченный Джули, я проскочил на красный сигнал светофора, за что мне светили поход в суд и штраф до двух тысяч евро. Я показал полицейскому свою аккредитацию, объяснил, что я гость фестиваля, и попросил сменить гнев на милость. Но это не прошло.

— Трибуналь, трибуналь… — талдычил инспектор.

Тогда я неожиданно спросил:

— Тебя как зовут?

— Анри, — опешил полицейский. — А в чем дело?

— Анри, — сказал я, понизив голос, — посмотри, кто сидит у меня в машине.

Инспектор взглянул на меня с некоторым недоумением. Потом, очевидно, любопытство взяло верх, он подошел к моему автомобилю, обошел его, как бы разглядывая, не поврежден ли кузов. Но судя по тому, как полезли вверх его брови, он разглядел девушку в салоне. И узнал ее.

Вернувшись ко мне, инспектор восхищенно покачал головой и примирительно произнес:

— Месье, вы не будете возражать, если я вам выпишу штраф на пятьдесят евро за непристегнутый ремень.

— Спасибо, Анри, — ответил я и пожал ему руку, как мужчина мужчине.

До своего «Эден рока» Джули в эту ночь так и не добралась. Мы заехали в мою квартиру в Вильфранше. (Еще раз спасибо Эдуарду Ставскому за то, что он надоумил меня ее снять.) Заехали, чтобы посмотреть на большом экране, как получились ее фотографии. Ну, а о дальнейшем, Пьер, ты уже догадался.

Мои снимки с Каннского фестиваля «Париж ночью» напечатал в нескольких номерах, и даже на обложке. Но, ни одного снимка Джули я им не дал. Было бы неправильно разочаровывать такую девушку. В ее памяти я должен был остаться знаменитым русским актером.

Мышеловка

После каннских репортажей я стал одним из ведущих репортеров таблоида «Париж ночью». Мне казалось, что я схватил Бога за бороду, и это сильно притупило мою бдительность. Я забыл, что при всех комплиментах в мой адрес я остаюсь чужаком, и если нужно будет кем-то пожертвовать, то это будет не француз, а я, иностранец.

В тот самый период, когда я был на коне, мсье Ури, главный редактор таблоида, сказал, что хочет со мной поговорить. Обычно он беседовал с подчиненными в своем роскошном кабинете, который отличался от каморок других сотрудников, как Версаль отличается от социальной квартиры в 20-м аррондисмане. (Кто жил в Париже, тот поймет!) А тут — приглашение на обед в «Фукет’с» на углу Шанс Элизе и авеню Жорж V. Я возгордился, решив, что шеф так поощряет отличившегося работника. Но все оказалось не просто.

Ури завел со мной разговор о жизни, а потом приступил к главному. Шеф сказал, что хочет поручить мне специальное задание. Он решил запустить меня в «коробки» и спросил, знаю ли я, что обозначает на жаргоне слово. В ответ я сделал недоуменные глаза и дал ему возможность выговориться. Это закрытые клубы для свингеров, просвещал меня мсье Ури. Во Франции таких людей называют шанжистами, от слова «шанж» — «обмен». Но сути это не меняет.

Говорят, что это давняя французская традиция — обмен женами. Некоторые считают, что подобные заведения укрепляют семью. Мол, после нескольких лет брака острота сексуальных отношений притупляется, и мужа с женой инстинктивно тянет «налево». Интрижка на стороне может закончиться скандалом, разделом имущества, проблемами с детьми и т. д. А в качестве дополнения — невыплаченные кредиты за дом, за машины и за обучение отпрысков. Чтобы этого избежать, продвинутые супруги посещают «коробки».

Там по обоюдному согласию они меняются партнерами на один вечер и без всякого продолжения. Главное здесь вот что — измена за спиной мужа или жены считалась бы предательством. А тут все довольны. «Коробки» есть на все вкусы, просвещал меня главный редактор. Они отличаются и по социальному статусу посетителей. Бывают грязные дыры для малоимущих, есть «демократичные» клубы для среднего класса, а имеются шикарные заведения для хозяев жизни.

Так вот, мсье Ури предложил мне внедриться в этот тайный мир роскоши и наслаждений. Стать там своим. Его контора берет на себя все расходы. Главное себя ничем не выдать. Я буду работать там, как разведчик-нелегал на вражеской территории. Никаких упоминаний о своей профессии, никаких съемок. Полная конспирация.

А уже потом, когда я стану там своим человеком, меня снабдят специальной аппаратурой и мсье Ури даст отмашку на съемки репортажа.

— Но это в будущем. А пока наслаждайтесь! — напутствовал меня шеф.

Интересно, отказался бы кто-нибудь от такой работенки? Тебе дарят гарем из самых красивых, самых холеных, самых изысканных женщин Парижа. И все это даром.

Но бесплатным бывает только сыр в мышеловке. Об этой простой истине я забыл, когда с нескрываемой радостью принимал предложение мсье Ури.

Партнерша

Одной из проблем погружения в закрытый мир «коробок» было наличие постоянной партнерши. В идеале — жены или постоянной любовницы. Но мысль, что я отдам на сексуальное растерзание свою девушку, мне претила. К тому же эта гражданка должна быть без комплексов и претензий. Ничего не зная о моем задании, она должна работать безотказно и иметь свой интерес. При этом должна быть сексуальной, привлекательной, воспитанной, контактной и неглупой, чтобы обмен выглядел достойным. Вот какой длинный перечень требований к партнерше у меня получился.

Среди русских путан, которых в Париже пруд пруди, я нашел девушку по имени Тома. Молодую, красивую, умеющую хорошо одеваться, с роскошной фигурой и хорошими манерами. Она училась в Сорбонне на медицинском факультете и подрабатывала на дому с постоянными клиентами. Мы договорились, что деньги она будет получать за каждое посещение «коробки», но спать со мной ей не придется. Впоследствии Тома призналась, что работать моей партнершей в «коробках» она согласилась бы и бесплатно. Говорила, что ей доставляет удовольствие само общение с хозяевами жизни. Она объясняла, что женщин в мужчинах привлекают не сами деньги, а та харизма, которая сделала их богатыми и могущественными. Сила, которой от природы награждены одни и которой начисто лишены другие. А именно такими харизматичными мужчинами и были постоянные посетители этих дорогих клубов. При этом от денег она не отказывалась. А мне-то что — платила моя контора.

Та же контора внесла за меня целых десять тонн евриков — годовой членский взнос в один из самых престижных клубов Парижа, что открывало мне двери и в другие заведения.

Вообще внедриться в хорошую «коробку» оказалось делом непростым. Нужны были рекомендации. О них тоже позаботился таблоид. Я подозреваю, что кто-то из его руководителей был любителем подобных развлечений. Может, и сам мсье Ури. То-то он расписывал мне прелести этого тайного ордена.

Мечта Джиоконды

И вот, в первый раз мы с Томой собрались в «коробку». Это был клуб «Рояль» в Версале. Нас туда по наводке таблоида провела одна пара, так как при первом посещении кто-то должен был дать свои рекомендации. Вечер начался с красивого ужина за длинным столом на двадцать четыре персоны. Строго соблюдался дресс-код: мужчины в смокингах, а дамы в бриллиантах на обнаженном теле. Квартет, состоящий из прелестных юных девушек, одетых в концертные платья, тихо играл в углу что-то из Моцарта. Впечатление было такое, что мы оказались в филиале Версальского дворца — лакеи в камзолах, серебряные приборы, золоченые канделябры, отменная кухня. Все было чинно, как на настоящем королевском приеме.

Одной из моих соседок за столом оказалась красивая итальянка, на которую я сразу положил глаз. Она охотно принимала мои ухаживания, в ответ строила глазки и смущенно прикрывала щечки маленьким веером. Эта ее застенчивость смотрелась особенно пикантно, потому как никакой одежды на девушке не наблюдалось.

Мы разговорились.

— Джиоконда, — представилась она, — это значит «счастливая».

Она была студенткой университета в Болонье и приехала сюда вместе со своим постоянным любовником — профессором теологии. Мы с ним обменялись вежливыми приветствиями. Он в свою очередь сразу запал на Тому, старался ей угодить, и думаю, если бы она попросила, мог бы прочесть ей пару лекций о целибате. Но сегодня Тому интересовали другие темы. Профессор это понял и отпускал витиеватые комплименты по поводу ее бюста, который действительно того стоил.

После десерта мы поднялись из-за стола и переместились в бар. Я нежно прикоснулся к спине Джиоконды, она вздрогнула и улыбнулась. Во время медленного танца сказала мне, что они с профессором тут частые гости. Прилетают в Париж на уик-энд и расслабляются. А я признался, что здесь впервые, и попросил Джиоконду провести экскурсию.

Все залы клуба были оформлены как королевские будуары. Но были там и другие аттракционы. Один из них пользовался большим успехом. В центре обшитой глухим черным бархатом комнаты стоял высокий спортивный мат, огороженный клеткой. На него сверху падал узкий луч света. Какая-то пара, закрывшись изнутри, улеглась на это возвышение и предалась страсти. Мужчины, собравшиеся вокруг, протянули руки сквозь прутья клетки и принялись ласкать все части тела этой красавицы, до которых могли достать. Она, страстно целуя своего партнера в губы, извивалась под ласками множества чужих рук и, судя по всему, испытывала невероятное блаженство. На мой непросвещенный взгляд, все это выглядело довольно странно.

— Видишь, как ей хорошо? Ты понял почему? — спросила Джиоконда, прижимаясь ко мне.

— Нет, — честно признался я. — В чем тут кайф?

— Правда, не понимаешь? — спросила Джиоконда, и ее лицо осветилось какой-то блаженной улыбкой. — Как я люблю лежать здесь со своим профессором. По-моему, это же мечта всех женщин мира! Ты отдаешься любимому, а тебя хотят все мужчины вокруг. Хотят, но не могут до тебя добраться! Осознание этого и есть высшее наслаждение для женщины. Пойдем найдем какую-нибудь комнату. Я уже хочу тебя! Пойдем скорее…

– А ты был в «2 + 2»? — неожиданно спросил Пьер.

«Он ведь водил туда свою жену. Нинка мне сама рассказывала», — подумал я с усмешкой и честно признался:

– Был, конечно, только ни разу там тебя не видел.

– И хорошо, что не видел, — вздохнул Пьер.

Я догадался, какие воспоминания на него накатили.

– А клуб был хороший… Жаль, что закрыли.

–  Да. С фантазией там все было в порядке…

Любовь в ассортименте

Это заведение находилось совсем рядом с Пантеоном, в подвале которого захоронены самые великие люди Франции. Клуб тоже находился в подвале. В Средние века там была тюрьма. Как и многое в Париже, она хорошо сохранилась с былых времен. Если на первом этаже были вполне современные бар, ресторан и дискотека, то внизу вдоль длинного коридора располагались клетки для узников. Они хорошо просматривались со всех сторон. И «уединение» в них можно было считать очень условным. Со всех сторон любовное гнездышко просматривалось. Конечно, деликатные французы не входили в клетку, если дверь туда была прикрыта, но иногда парочка демонстративно распахивала ее, предлагая присоединиться. Образно говоря, дым в «2 + 2» стоял коромыслом, хотя курили только на верхнем этаже. Этот резкий контраст между закопченными кирпичными стенами, проржавевшими прутьями клеток, вековыми засовами и обнаженными телами, предающимися любви, очень сильно впечатлял. И не только одного меня.

Я познакомился там с хозяином всемирно известной марки фарфора, с одним из самых знаменитых адвокатов, лицо которого не сходило с первых полос ведущих газет, с обувным королем Франции. Ну, и с их дамами, разумеется.

Как правило, за пределами клубов эти знакомства не продолжались. Но однажды мы нарушили традицию. Дело было на Лазурном Берегу, где тоже есть «коробки» — и в Ницце, и в Авиньоне, и в Кап д’Аге. В клубе «Старая мельница» в Ле-Канне мы познакомились с одной симпатичной парочкой из Австрии. Я, конечно, никогда не называл себя фоторепортером, а, как опытный конспиратор, говорил, что я актер из России. Благо русского кино здесь никогда не видели. Наш новый знакомый сказал, что он тоже работает в кино и даже имеет два «Оскара». Я посмотрел на него с некоторым недоверием и подумал, что он, как и я, шифруется. Тем более что его фамилия на визитной карточке не вызывала в моей памяти никаких фильмов. Но он продолжал настаивать, и пояснил: «Я обладатель двух “Оскаров” за техническое решение знаменитых голливудских блокбастеров». И что вы думаете — не обманул. После приятно проведенной ночи мы все вчетвером вышли из клуба и пригласили новых знакомых на следующий день вместе пообедать.

— С удовольствием, — ответили они, — только тогда мы сначала приглашаем вас на завтрак на нашу яхту.

— А где она пришвартована?

— В порту Ниццы. И называется «Траго». Приезжайте к двенадцати.

В полдень на следующий день мы приехали в порт и стали ездить по его периметру, читая названия яхт. Но «Траго» не нашли. Проехали раз, другой — опять неудача. Сделали еще кружок и решили вернуться домой. Ну, мало ли, бывает. Может, мы что неправильно поняли, а может, они уже уплыли в другой порт. Я поехал по дороге вверх на горку по направлению к Монако и вдруг в зеркале заднего вида увидел огромное судно, занимавшее почти всю акваторию порта. На его борту красовалась надпись «Траго». Мы развернулись и спустились к причалу. Оказывается, там уже заждались матросы с катером, который быстро домчал нас до яхты.

Завтрак проходил в салоне под подлинниками Ренуара и Моне. Мы даже не заметили, как яхта тихо снялась с якоря и вышла в море. Ужинали мы в Сен-Тропе. Денек удался.

Свадьба «в коробке»

Покидая Москву, я считал себя академиком сексуальных наук. Но после того как причастился к жизни «коробок», понял, что не закончил и начальной школы, а может, вообще был еще в яслях. По количеству изобретений для получения удовольствия французы далеко обошли остальное человечество. Яркий тому пример клуб «Крис и Маню», расположенный рядом с парижской мэрией. Не буду описывать все эти вращающиеся кресла, раскачивающиеся гамаки, комнаты с зеркалами и летающие на цепях скамейки — это нужно видеть.

Расскажу о другом. Я — человек с богатым воображением, но чего я никогда не мог себе представить, так это свадьбы в «коробке». Нет, не шутейной, карнавальной, а самой настоящей. Тем не менее это торжество проходило на моих глазах.

А если задуматься, то что же тут удивительного. Постоянные члены клуба чувствуют себя одной большой семьей. А свадьба — это как раз семейный праздник. Вот всех и пригласили.

Хороший клуб часто устраивает «корпоративы». Например, организуется чартерный железнодорожный вояж «Париж — Венеция» и обратно. В составе поезда несколько старых пульмановских вагонов, известных по фильму «Восточный экспресс», только еще более шикарных, ведь в люксовых номерах там есть даже ванны. Двери вагонов этого секс-экспресса не открываются ни на одной промежуточной станции. А вот двери всех купе открыты нараспашку, как бы предлагая зайти, познакомиться и повеселиться. Потом — день и две ночи в роскошном отеле в Венеции и обратное путешествие в Париж через Альпы и озера.

А через пару недель члены клуба приглашаются на морскую прогулку «Ницца — Корсика». К их услугам роскошная яхта, девственные корсиканские пляжи с золотым песком, голубые лагуны и дегустации местных яств. Отведав этих удовольствий, так хочется, чтобы этот «амур» был «тужур».

И вот на этом блаженном фоне одна молодая пара из числа постоянных посетителей решила связать себя узами брака. Свадьбу, естественно, решили сыграть в «коробке». Торжество растянулось на три дня. Сначала был «мальчишник», где жених самым нежным образом попрощался со всеми дамами клуба. Потом — «девичник», который прошел под лозунгом: «Кто еще не спал с невестой?» Самое трогательное, что наутро все члены клуба были приглашены на официальную церемонию в церковь. Там вся эта толпа вела себя чинно и не позволяла себе никаких фривольностей. Потом, уже в клубе, гуляли свадьбу. Градус веселья зашкаливал. Но к невесте никто, кроме жениха, не прикасался. Новобрачным выделили отдельный зал с шикарной кроватью, и они туда удалились. Наверное, захотели вспомнить, как это делается друг с другом. Вот и подвернулся повод. А то все с друзьями да с подругами…

Хотел я сказать им: «Совет да любовь», но в переводе эта фраза выглядела бы не совсем понятной. Меня бы стали спрашивать, о каком совете речь. А ты бы что им посоветовал?

Жертва

Спустя три месяца я снова встретился с мсье Ури. На этот раз мы беседовали в его кабинете. Он спросил о моих впечатлениях. Понимая, что речь пойдет о будущем репортаже из «коробки», я рассказал про свадьбу и пожалел, что у меня тогда не было с собой аппаратуры. Материал был бы убойный.

— Аппаратуру мы вам достанем, — усмехнулся мсье Ури. — А вот сюжет нам нужен другой.

Он разложил на столе фотографии разных мужчин и спросил, кого из них я знаю. Я не знал ни одного.

Тогда шеф оставил на столе только одно фото:

— Нужно снять в «коробке» вот этого человека.

— А он туда придет?

— Возможно.

— В какую именно?

— Пока не знаю.

— А кто он такой? — поинтересовался я.

— Какое это имеет значение? — поднял брови Ури. — Мне нужны его фотографии во всей красе.

Ури ни словом не обмолвился про «выразительность кадров», а именно этой «выразительностью» и «экспрессивностью» он доставал всех репортеров, давая им задания. Он только сказал: «Мне нужны его фотографии».

Сначала это меня удивило, а потом я подумал: «Да какая разница!» Тем более что он предложил увеличить мой гонорар втрое. И еще мсье Ури добавил, что он лично позаботится об аппаратуре.

На следующее утро мне позвонили из таблоида и продиктовали адрес. Я отправился в парижский пригород Вер-сюр-Марн и долго блуждал по каким-то переулкам, пока не нашел нужную дверь — без всякой вывески и номера. Там меня снабдили рубашкой, в пуговицу которой был вмонтирован объектив. В комплект входил очень похожий на автомобильный брелок пультик с кнопкой. Именно в него было вмонтировано записывающее устройство. «Нужно будет оставить его себе после этого репортажа», — подумал я. Такая аппаратура открывала невероятные возможности для моей работы. Я заплатил за все наличными, которые шеф выдал мне накануне. Аппаратура стоила дорого. Специалист, молодой араб, объяснив принципы работы прибора, похлопал меня по плечу и проводил к двери.

— А чек, гарантия? — поинтересовался я.

— Чеков мы не даем, — ответил араб, — но можем сейчас же забрать все обратно.

«Как же я отчитаюсь перед Ури?» — мелькнула у меня мысль, но потом я подумал: «Ведь он, наверное, знал, куда меня посылает».

Так я оказался «при оружии». Оставалось только найти жертву.

Через пару дней мне позвонил Ури и сказал:

— Сегодня вечером в клубе «Шандаль» очень хорошая программа. Рекомендую туда зайти.

Это был знак.

Я подхватил Тому возле Пале-Рояль. Через пару минут мы были уже возле клуба.

Входная дверь, ведущая в этот рай, распахнулась, и накачанный охранник, приветливо улыбаясь, пропустил нас в храм любви.

— Мадам, мсье? — спрашивает услужливый портье.

— Жанна и Жан, — называемся мы вымышленными именами и спускаемся по лестнице в подземелье.

Там, под высокими сводами зала, звучит музыка, переливается женский смех, всюду атмосфера беззаботной радости.

О, какой сюрприз! Сегодня вечеринка в венецианском стиле. На столиках посетителей ждут карнавальные полумаски — яркие, разноцветные, с блестками и перьями.

Уже далеко за полночь, и веселье в самом разгаре. Прекрасные женщины, в одних только туфлях на высоченных каблуках, сверкая драгоценностями, флиртуют со всеми подряд. Над стойкой бара раздаются хлопки открываемых бутылок шампанского. Только что сложившиеся пары весьма откровенно обнимают друг друга, медленно кружа на танцполе. И так же, в обнимку, покидают зал, чтобы уединиться в многочисленных комнатах, предназначенных для любви.

— Доброй ночи! Что вы желаете? — расплывается в улыбке бармен.

— «Дом Периньон», пожалуйста.

— Для вас, мадам. Для вас, мсье. Приятного вечера…

К моей спутнице подходит седой крепыш, начинает делать ей комплименты и чуть приподнимает маску. Бог мой, как он похож на президента Валютного фонда! «Жанна» даже не представляет, как же ей повезет, если сегодняшняя интрижка с этим господином у нее когда-нибудь продолжится! Ладно, не будем им мешать. Не за этим я сюда пришел.

Я беру со стойки бокал и удаляюсь в глубины клубных коридоров. Они ведут к множеству комнат, из которых раздаются страстные стоны и нежное мурлыканье. Те гости, что еще не нашли себе пары, так же, как и я, фланируют из зала в зал и любуются этой бесконечной камасутрой. Розовый зал, золотой, сиреневый… И всюду обнаженные пары, предающиеся любви. А какие красотки! Просто завораживающее зрелище!

В центре синего зала возвышается огромная кровать. На ней извивается от страсти длинноногая мулатка. Голубое покрывало так прекрасно оттеняет смуглую матовость ее ореховой кожи, что я невольно на нее заглядываюсь и не сразу обращаю внимание на партнера.

Стоп! Это, кажется, ОН. Тот, ради которого я и пришел сюда. И ради встречи с которым разрабатывалась вся эта операция. Ах, как же его увлекла эта мулатка! Ничего не замечает господин хороший! Даже того, что с него сползла маска. Это точно ОН! Я нащупываю в кармане кнопку управления камерой. Сжимаю пальцы. Щелк. Щелк. Щелк. Вот он, голубчик, во всей красе. И мулатка, которую он подцепил, тоже хороша в своей роли. И еще раз — щелк. Стараюсь подойти поближе, чтобы объектив, вмонтированный в пуговицу моей рубашки, запечатлел их крупнее. Еще нужно замереть, чтобы изображение не оказалось смазанным. Разумеется, камера абсолютно бесшумная, да и пишет она видео, а не статичные фотки. Но за много лет работы я привык шептать про себя: «Щелк-щелк», когда нажимаю затвор. Теперь зайдем с другого ракурса. Щелк. Щелк.

Ну, и ладушки. Нужно срочно уносить ноги. Надеюсь, «Жанна» уже получила свою порцию счастья с банкиром и мне не придется отрывать ее от процесса. Чтобы все выглядело правдоподобно, скажу ей, что не нашел для себя подходящей красотки. Мы уйдем вместе и вряд ли когда-нибудь еще встретимся.

Претендент

Утром я позвонил в приемную мсье Ури, чтобы доложить ему, как успешно сложился вчерашний вечер, и передать отснятый материал. Но услышал ошеломляющую новость. Шеф был убит двумя выстрелами в голову. Я перепугался: вдруг это как-то связано с моим визитом в клуб «Шандаль»?

Дома я вывел изображение на большой экран. Все получилось отлично. Хотя света было маловато, но камера работала с высоким разрешением. Все мелкие детали: завитки волос, складки кожи, выражение глаз — все просматривалось довольно четко. И лицо персонажа было отлично видно на тех кадрах, где с него на мгновение слетела маска. Я остановил видео и вгляделся в героя моего репортажа. Где же я мог его видеть? Кто он такой? Ответив на эти вопросы, я смогу понять, чего мне опасаться. Я погрузился в Интернет, просмотрел тысячи фотографий французских политиков, финансистов, бизнесменов… Нигде его не нашел.

Возникал вопрос, который сначала не пришел мне в голову: если это непубличный человек, то зачем таблоиду собирать на него компромат? Возможно, что эти снимки предназначались совсем не для печати. Его просто хотели шантажировать. Тогда кто же он?

Я отобрал стоп-кадры, где он был без маски, и сделал фотомонтаж в нескольких вариантах. «Надел» на него модную рубашку, потом свитер, потом сделал вариант в костюме с галстуком. Подретушировал, вставил нейтральный фон, отпечатал несколько снимков и решил продолжить поиски.

Собрал десяток каких-то случайных мужских портретов и перемешал их с портретами моего «героя». Я понимал, что крупно рискую, но что оставалось делать.

Зайдя в редакцию таблоида, я завел ничего не значащий разговор со знакомым бильд-редактором и показал ему свою портретную галерею. Не знает ли он кого? Посетителя «коробки» тот узнал сразу. И тогда мне стало понятно, почему я не мог найти его среди французских знаменитостей. Это был американец. И не простой.

Когда я залез в Интернет и почитал про него, то у меня волосы на голове зашевелились. Парень был сенатором-республиканцем, которого его партия прочила в президенты США вместо надоевшего всем демократа. В силу малопонятных европейцам интриг республиканцы решили выставить в противовес действующему президенту непримелькавшуюся фигуру из американской глубинки. И нашли его, улыбчивого, загорелого, трудолюбивого и верующего, — настоящее воплощение американской мечты. Правда, была у кандидата одна тайная страсть — необузданная любвеобильность. Но люди, которые вкладывали деньги в его предвыборную кампанию, приказали ему завязать все, что у него отросло, морским узлом. Их кандидат должен был идти на выборы как прекрасный семьянин, любящий отец и верный муж.

Вокруг этой фигуры, оказывается, кипели страсти. Демократы, находившиеся у власти, искали на конкурента компромат. Но у парня были хорошие шансы на победу, поэтому свои оберегали его, охраняли и жестко пресекали возможные провокации. С другой стороны, в администрации действующего президента спали и видели только одно — как бы «спалить» опасного конкурента. Тут никаких денег было не жалко. Кому в голову пришла идея затащить его в «коробку»? И как это вообще оказалось возможным? Вероятно, сработало его чисто американское представление о том, что Европа — это какое-то захолустье, куда можно съездить, как в заповедник, и оттянуться. Кстати, если бы французский политик или банкир засветился в «коробке», то никто бы и не вздрогнул. Это в Америке конгресс и палата представителей грозили объявить импичмент президенту, который побаловался парой сигар с практиканткой Моникой. А во Франции у президента Миттерана были одновременно две семьи плюс куча любовниц — и ничего. Французы искренне считают, что если президент в постели слабак, то государством он управлять не может.

Да и американец хорош. Приехал с тайным визитом, провел напряженные переговоры в надежде заручиться европейской поддержкой. Но переработался, захотелось расслабиться. И попал в «коробку». Может, он даже не знал, куда шел. Наверняка не понимал разницы между «Мулен Руж», «Крейзи хоре» и «Шандаль». Но ему там понравилось. А тут я со своей камерой. Щелк да щелк…

Компаньон

По поводу убийства Ури выдвигалось множество версий. Но, кажется, только я догадывался, за что его грохнули. И очень не хотел отправиться за ним следом. Ясно, что шеф играл в этой американской разборке важную роль. Ведь именно он отправил меня в тот вечер в «Шандаль». Да и «коробочную командировку» организовал еще несколько месяцев назад тоже он. Значит, операция готовилась давно. И после ее завершения мной могли пожертвовать.

И самый главный вопрос — что мне теперь делать с этим материалом? Отдавать его некому. Держать у себя опасно. Уничтожить? Опубликовать? Пока я размышлял на эти темы, события стали разворачиваться с ошеломляющей быстротой.

То, что меня пасут, я почувствовал кожей. Потом заметил слежку. Потом кто-то выпотрошил мою машину. В довершение всего, придя домой однажды вечером, я нашел всю квартиру перевернутой. В полицию я, естественно, не обратился.

Два дня назад меня пытались ограбить в метро, а вчера, когда я шел по улице, автомобиль, проносившийся мимо на огромной скорости, чуть не впечатал меня в стенку. Я так и не понял, это было предупреждение или неудачное покушение. Но следующее покушение могло совершиться в любую минуту.

Что же делать дальше? Публиковать такой материал мне было страшно. После истории с Вадиком в России я играть в такие игры зарекся. Бежать? Найдут. Ждать, когда меня хлопнут? Это было невыносимо. Жить очень хотелось. «А что, если предпринять упреждающие действия? — мелькнула у меня после очередной бессонной ночи шальная мысль. — Что, если выйти на НИХ и предложить сделку?» Тогда я перестану выступать в роли жертвы. Но выиграть партию в такой игре одному невозможно. Мне нужен был компаньон.

И я решил сделать им Пьера. Попросив его выключить смартфон, я рассказал ему про приключения американца в ночном Париже и про свою в этом роль.

– Почему ты выбрал меня? — хрипло спросил Пьер Амель.

– А к кому еще я мог обратиться? Близких друзей у меня в Париже нет. Мой прежний партнер, мсье Ури, сейчас занят — общается с ангелами.

Пьер посмотрел на меня в упор:

– Почему же сегодня ты так долго тянул с этим?

– Скажу честно, просто боялся начать разговор на эту тему. Оттягивал его всякими байками. И еще хотел, чтобы ты понял, что я случайно попал в эту историю.

Амель задумался. Это длилось долго, но я его не торопил.

– Ты предлагаешь мне принять участие в шантаже? — спросил он наконец.

– Я предлагаю тебе принять участие в сделке. Американцы — деловые ребята. Если одна сторона готова сложить в эту операцию такие деньги, то и другая будет готова раскошелиться. Мы предложим им перекупить информацию, которую заказали конкуренты.

– Есть риск остаться без головы.

– За риск я готов предложить тебе пятьдесят процентов.

– А если захочет вмешаться другая сторона?

– Пусть обращается к мсье Ури. Они заказывали работу ему.

–  Логично,  – сказал Пьер.  – Я подумаю, чем могу быть тебе полезен.

День молодого вина

Если бы я был писателем, то написал бы рассказ про третий четверг ноября. В этот день все любители божоле празднуют день молодого вина. Неисчислимое количество винных лавочек, кафе и ресторанов украшаются транспарантами: «LE BEAUJOLAIS NOUVEAU EST ARRIVÉ!» — «НОВЫЙ БОЖОЛЕ ПРИБЫЛ!», — под которыми французы выпивают столько, что остальному человечеству за ними никогда не угнаться.

Я со своей новой подругой решил отметить это событие в самой южной части Нормандии. Есть там у меня одно любимое местечко — Мон-сен-Мишель. Это такое французское чудо света, замок на острове, а вокруг море. Загрузили мы багажник нашей машины всякой снедью, помахали ручками золотому ангелу, что устроился на фонтане над площадью Шатле, и отчалили.

Мы мчались по автостраде к морю, и я вспоминал то, что мне недавно пришлось пережить. И привыкал к мысли, что все кончилось.

Пьер согласился быть моим посредником. Люди, финансирующие предвыборную кампанию республиканца, на удивление быстро пошли на сделку. Очевидно, сообразили, что такой компромат мог пригодиться им самим как гарантия на случай непредсказуемого поведения своего ставленника. Но пока герой моего неопубликованного репортажа ведет себя хорошо и имеет все шансы стать следующим президентом США. Деньги мы с Пьером честно поделили. Он написал книжку о русских женщинах и посвятил ее мне. С работой в таблоиде я завязал. Какой в ней теперь смысл? А фотографией можно заняться просто для удовольствия.

И еще. Я вдруг открыл в себе способность радоваться каждому мгновению жизни. Каждый проживаемый миг , даже совсем незначительный и случайный , стал отпечатываться в моей памяти так ярко, что я запоминал его навсегда.

Вот и сейчас…

Путь к Мон-сен-Мишель нам предстоял, в общем, не долгий, каких-нибудь пятьсот километров. По хорошей дороге к обеду мы уже должны были быть на острове. Но тут в дело вмешался случай.

За Нантом дорога повернула на север и запетляла среди невысоких холмов и аккуратно скошенных полей. До цели нашего путешествия оставалось всего полторы сотни километров, и вдруг идущие впереди машины замигали стоп-сигналами и остановились. На автостраде образовалась пробка. Сначала этому событию никто не придал серьезного значения — чего не бывает в дороге. Мы постояли пять минут, потом десять, но пробка не рассасывалась. Водители повылезали из машин, пристально вглядываясь в дальнюю точку за холмами, туда, где, предположительно, скрывалась голова этой многокилометровой автомобильной змеи. Но никакой надежды на шевеление рептилии не было. Три плотных ряда машин заполнили автостраду. Как назло, в этом месте не было электронных информационных табло, указывающих в таких случаях, сколько времени можно простоять в бушоне, а по-нашему — в пробке.

День был теплый, поэтому пассажиры опустили стекла в дверцах своих машин. Дамы подставили лица солнцу — не тратить же время даром. Мужчины вышли из авто и, сбиваясь в кучки, принялись обсуждать ситуацию. Прошло полчаса. Потом час. Ничего не изменилось. Придорожное радио только констатировало наличие пробки на нашем отрезке пути и не давало больше никакой информации. Автомобильные пленники переживали пробку по-разному. Кто-то слушал музыку, а кто-то задремал в машине. Вскоре дети, а потом какие-то юные особы потянулись в поле пописать и возвращались с букетами цветов, будто бы только за этим и удалялись.

Кстати, насчет пописать. Когда дело дошло до мужчин, то они, не стесняясь, делали это прямо на обочине в двух метрах от своих машин, да и дамы с независимым видом присаживались по соседству, весело подмигивая особенно любопытным представителям противоположного пола. Надо сказать, что этот процесс сильно сблизил попавших в пробку подруг и товарищей по несчастью. У всех нас, затворников автострады, стало появляться какое-то особое отношение друг к другу. И еще всех сближала общая неприязнь к водителям и пассажирам автомобилей, несущихся по противоположной встречной стороне автострады. Там не было пробок.

Между тем пришло время обеда. Если кто-то и надеялся пообедать на побережье в одном из бесчисленных рыбных ресторанчиков, то через два часа заточения стала очевидной печальная истина — обед с дарами моря нам не светит. Ведь во Франции все рестораны после трех часов закрываются на перерыв до самого вечера. Но неунывающие французы быстро нашли выход. Капоты автомобилей, как по волшебству, превратились в обеденные столы. Их украсили бутылки и бочонки, а также извлеченные из багажников закуски. Многие автомобилисты готовились к хорошему пикнику, поэтому вокруг капотов появились складные стулья. А запасов у каждого было на целый уик-энд.

Я уже говорил, что общая беда соединила нас, а застолье сблизило еще больше. Да ведь и повод был — день молодого вина. Начался обед, а следом за ним произошло и массовое братание. Знакомства заводились мгновенно, и эта длиннющая автомобильная пробка довольно быстро превратилась в один бесконечный фуршет. Причем превращение произошло незаметно и совершенно естественно. К середине обеда трудно было себе представить, что еще пару часов назад никто за этим импровизированным столом практически не знал друг друга.

Слева от нас перекусывала молодая пара, и мы заметили, что едят они всухомятку, а у нас был целый бочонок. Мы предложили им отведать нашего вина. Оказалось, что это молодые немцы. Они угостили нас вкуснейшими колбасами. Ребята тоже ехали на Мон-сен-Мишель, про который много слышали, но не были там никогда. Я дал им совет, как устроиться, порекомендовал лучшую, на мой взгляд, гостиницу острова.

Потом мы все вместе приняли в нашу компанию очень смешливую немолодую даму с ее мужем — иссиня-черным негром из Уганды.

В качестве застольной песни, которая была бы всем известна, мы выбрали «Yesterday» из репертуара «Битлов». Совершенно неожиданно нам стала подпевать с немыслимым акцентом семья китайцев из стоявшего справа микроавтобуса. Мы пригласили их в компанию, угостили вином, и не пожалели, потому что китайцы стали извлекать из своих сумок-термосов невозможное количество вкуснейших закусок в пластиковых коробках.

Выяснилось, что китайцы приехали с Тайваня. Много лет назад отец и мать семейства задумали провести медовый месяц во Франции, но не случилось. А годы шли. И вот теперь, нарожав кучу детей и немного разбогатев, они всей семьей отправились в Европу, чтобы осуществить мечту своей молодости.

Но почему ехала на остров примкнувшая к нашей компании парочка из Лиссабона, выяснить не удалось. Они говорили только на португальском и в ответ на любой вопрос чертили на атласе автомобильных дорог длинный маршрут через Коимбру, Порто, Сантандер, Бильбао, Биарриц, Бордо и Ла-Рошель.

На несколько минут мы с подругой покинули наш стол, откликнувшись на приглашение соседей из третьего автомобильного ряда, а когда вернулись, то обнаружили, что дама с негром и немецкая пара куда-то пропали, а китайцы и португальцы пируют в обществе колоритно одетых бретонцев и шумной компании художников-парижан, высыпавшей из соседнего мини-вэна.

Среди них выделялась своей агрессивностью по отношению друг к другу одна любовная парочка. Этих попутчиков я про себя назвал «красавчик» и «красавица». И для чего они только отправились в совместное путешествие, да еще в такой замечательный день? По любому поводу они награждали друг друга колкостями или просто хамили друг другу. Но весь наш русско-китайско-бретонско-португальский стол пропускал их пикировку мимо ушей и продолжал всеобщее братание. Теперь мужчины и женщины ходили пописать не только вместе, но и на брудершафт. А пробка все не рассасывалась.

Наш большой автомобильный банкет покинул только один респектабельный господин в золотых очках. Он спешил на паром в Сен-Мало, поэтому вызвал по мобильнику авиатакси, аккуратно убрал машину с автострады на обочину и улетел. Никто не пожалел о его отсутствии.

В другой раз вызвали пожарный вертолет, потому что из одной машины пошел дым. Но к прилету железной птицы пожар потушили своими силами. Почерневшую машину вручную тоже вытолкнули на обочину, а вертолет, забрав погорельцев, скрылся в закатном небе.

Дополнительный колорит празднику придавали велосипедисты. Сообразительные жители соседних деревень проявили истинно нормандскую смекалку. Установив на багажниках своих велосипедов плетеные корзины и загрузив их закусками домашнего приготовления и бутылками с вином, они принялись разъезжать вдоль автомобильных рядов и весьма прибыльно торговать, страшно радуясь такой неожиданной удаче. Запасы автомобилистов пополнились. Кое-кто закупал даже впрок. Ведь неизвестно, когда рассосется эта проклятая пробка.

Наступил вечер. А праздник продолжался. Можно было сказать, что у народа открылось второе дыхание. Теперь не только пели, но и танцевали. Гульба продолжалась, даже когда стало холодать, и народ потянулся к салонам автомашин. Просто веселье приобрело новые формы.

Сначала из окон автомобилей гремела разная музыка, потом все стали настраиваться на одну радиостанцию. Я тоже запустил свой приемник на автопоиск и, выудив из эфира нужную мелодию, зафиксировал ее. Салон машины наполнился звуками старых французских песенок в сопровождении аккордеона. Что это были за песни, не знаю. Но факт — французы, эти страшные индивидуалисты, почти все настроились на одну волну, слушали и подпевали шансонье, а иностранцы, не знающие слов, тоже мурлыкали в унисон. Над автострадой зазвучал нестройный, но мощный хор.

Праздник, как я уже отметил, переместился с шоссе в салоны автомобилей. И уже через открытые окна продолжалось общение, завязывались новые знакомства, возникал флирт. А без флирта во Франции не проходит ни одно событие.

Вот и сейчас одиноких гражданок стали приглашать в соседние машины выпить и закусить. Причем очень скоро многие из них оказались полураздетыми. Ближе к ночи, озираясь вокруг, я с изумлением обнаружил, что некоторые пары поменялись партнерами, что «красавчик», например, целуется со смешливой дамой, а «красавица» стонет в объятиях ее черного муженька. Немецкая пара построила совместно с португальской шведскую семью — очевидно, язык любви был единственным в мире общим языком, который они нашли сразу. А парижские художники устроили в салоне своего мини-вэна такой карнавал, что уже нельзя было понять, какому телу принадлежит та или иная рука и нога. Они предлагали мне с подругой присоединиться к ним, но нам было хорошо вдвоем. Мы только недавно познакомились и еще не успели надоесть друг другу. И только китайцы, еще находившиеся в состоянии эйфории, не сразу врубились в то, чем обычно заканчиваются французские праздники, а когда врубились, то наглухо задернули шторки на окнах, отогнали от стекол детей и запустили на всю громкость антисексуальную китайскую музыку, но празднику это не помешало. Он продолжался всю ночь. С хлопаньем пробок, взрывами смеха, стонами любви. Словом, все как положено.

Под утро между автомобильными рядами промчались полицейские на мотоциклах с желтыми мигалками. С первыми лучами осеннего солнца началось пробуждение. Для многих это стало серьезной проблемой. Не все пробудившиеся поняли, в чьем, собственно, автомобильном салоне они ночевали и с кем. А кроме того, перед некоторыми встал вопрос — как в этом бесконечном, застывшем потоке найти свою машину: вперед нужно идти метров триста или назад километра полтора?

Мы тоже с трудом продрали глаза и вылезли из-под нашего пледа. В этот момент произошло долгожданное событие. Где-то впереди, в туманном далеке, зашевелилась наша автомобильная змея, и все эти новые знакомые, новые друзья, новые любовники начали быстро разбегаться по своим машинам. Последней, в одних трусах, но в туфлях на высоких каблуках, из машины «красавчика» выскочила и помчалась к своему автомобилю смешливая дама. А «красавица» никак не хотела расставаться с ее черным мужем, но, получив прощальный поцелуй и шлепок по попке, тоже побежала к своей машине.

Наконец и наше авто тронулось. Все вокруг стали на прощание махать друг другу руками, обмениваться на ходу телефонами и визитными карточками. Автомобильные ряды двигались с разной скоростью, поэтому вскоре мы потеряли из виду наших вчерашних знакомых.

Машины медленно набирали скорость. Теперь справа от нас кто-то брился, а слева рыжая девчонка болтала по мобильнику. Потом нас обогнал прицеп с парой скаковых лошадей, потом катафалк с гробом. Я сплюнул три раза через левое плечо и увидел свадебный кортеж. Интересно, подумал я, они застряли в пробке до церкви или после венчания? Но то, что первая брачная ночь уже произошла, было видно по смущенному лицу жениха и счастливому лицу невесты.

Господи! Сколько же всего случилось за несколько часов в этой пробке? А ведь если кого спросить, в том числе и меня, где это мы стояли, на каком километре этой самой дороги, убей, не вспомню.

А жаль. Была бы моя воля, я бы поставил именно в этом пустынном месте памятник в честь этого дня — одного из самых счастливых дней моей жизни.

Примечания

1

Перевод Г. Плисецкого. — Примеч. ред.

Content

Александр Борисович Стефанович
Париж ночью

Жизнь как искусство

Пролог

«Поросячья ножка»

Здравствуй, Родина!

В россию с любовью

«Коробка»

Женские тайны

Валюта мужская, валюта женская

Язычок красавицы

Портрет вождя после дождя

Двойной замкнутый круг

Пионеры в лесу

Честь полка

Верхом на помеле

Самый любимый танец

Прогульщица

Чудовище

Игра

Марина-чума

Наследство

Опущение грехов

Страх

Ереванский массаж

Девственница

Провинциалка

Правда жизни

Вскрыть в случае войны

Письмо в XXX век

Ленинская гвардия планеты

Моральный кодекс

Колье фрау Браун

Сирена на крыше

Ночное радио

Очки

Олимпийские игры по сексу

Самое дорогое

Любовник

Витек и пидоры

Космическая нестыковка

Картина маслом

Дневные красавицы

Софка-тусовка

Русские блины

Русская сказка

Русский бизнес

Желтая хромосома

Фигурант агентурного сообщения «Вешалка»

Гибель империи

Большой приз

Воровка

Праздник святой люсии

О, Париж!

Дизайнер

Смотрящий по европе

Позор семьи

Невеста

Танец живота

Ангел в Риме

Учитель жизни

«Капитан Немо»

Кристиан и киллер

Наши в городе

Сухой закон

Суперстар

Мышеловка

Партнерша

Мечта Джиоконды

Любовь в ассортименте

Свадьба «в коробке»

Жертва

Претендент

Компаньон

День молодого вина

Примечания