Николай Кирмель

СПЕЦСЛУЖБЫ БЕЛОГО ДВИЖЕНИЯ

1918—1922

Разведка

ВВЕДЕНИЕ

История государства Российского неразрывно связана с деятельностью спецслужб, роль которых сводилась к обеспечению безопасности страны, а также сменявших друг друга политических систем. Уникальность социокультурного уклада российского общества, изменение внутри- и внешнеполитической ситуации в различные исторические эпохи отводили спецслужбам особое место в системе государственного устройства.

Современная историография, за редким исключением, единый процесс эволюции отечественных спецслужб разделяет на два периода: дореволюционный и советский, рубежом между которыми является 1917 год. Белогвардейские спецслужбы долгое время оставались вне рамок исследований ученых-историков.

Между тем разведка и контрразведка Белого движения занимает особое место в истории отечественных спецслужб. Они возникли в кризисной точке развития общества, когда осуществлявшиеся масштабные преобразования в стране сопровождались высоким уровнем социального напряжения, ломкой прежнего государственного аппарата и рождением новой модели мироустройства. После Октябрьской революции огромная страна при активном вмешательстве иностранных сил была ввергнута в ожесточенную вооруженную борьбу между различными политическими партиями, классами и социальными слоями российского общества. Крупномасштабные военные операции, восстания, мятежи, разведывательно-подрывная деятельность спецслужб, разрушенная экономика создавали угрозы для существования всех государственных образований, возникших на территории развалившейся империи. Для обеспечения безопасности белогвардейских государственных образований были созданы органы разведки и контрразведки — по образу и подобию спецслужб Российской империи. За сравнительно короткий промежуток времени — шесть лет — разведка и контрразведка Белого движения прошли все этапы развития — зарождения, становления, развития, зрелости, упадка — и сошли с исторической сцены вместе со своими создателями — белогвардейскими режимами. Ушли и оказались вычеркнутыми из памяти людской на долгие десятилетия. Победители не были заинтересованы в объективном изучении деятельности белогвардейских спецслужб, подменив серьезные научные исследования пропагандистскими клише, в которых контрразведывательные службы Белого движения представлены лишь репрессивными органами, а сотрудники — отъявленными мерзавцами и палачами, препятствовавшими пролетариату стремительно двигаться навстречу светлому будущему. Как показывают работы ряда историков, в реалиях Гражданской войны все оказалось сложнее. Как теперь известно, наряду с функцией защиты политических режимов деятельность разведки и контрразведки была направлена на сохранение территориальной целостности и суверенитета России как внутри страны, так и на международной арене.

Лидеры Белого движения, считая своим главным врагом большевиков, усилия разведывательных органов направили против Советской России. Но со временем сфера их деятельности значительно расширилась. Объектом внимания стали многие европейские страны, а также Китай, Япония, США, государства, образовавшиеся на территории бывшей Российской империи. Разведслужбы обеспечивали высшее военно-политическое руководство белых режимов информацией военного, политического и экономического характера.

В условиях принимавшего все более масштабный характер военно-политического противостояния большевики занимались сбором информации о белых армиях, вели активную пропаганду и агитацию, поддерживали связь с коммунистическим подпольем с целью подготовки вооруженных восстаний на территориях, контролируемых белогвардейскими правительствами. Ввиду того, что в антисоветском лагере давали о себе знать глубокие политические, социальные и национальные противоречия, повстанческое движение, порожденное в первую очередь недовольством населения социально-экономической политикой белых властей, приоритетным направлением в деятельности белогвардейских контрразведывательных структур стало обеспечение безопасности правящих режимов в политической, финансовой и экономической сферах.

Разграничение между разведкой и контрразведкой, как видами деятельности в тот исторический период, можно провести лишь теоретически. В условиях Гражданской войны разведка иногда добывала сведения, находившиеся в компетенции контрразведывательных структур, и наоборот, контрразведывательные органы периодически поставляли информацию разведывательного характера.

Заметим, что в царской России существовало организационное и функциональное разграничение между разведкой и контрразведкой, с одной стороны, и политическим сыском — с другой. Разведывательные и контрразведывательные подразделения находились в подчинении военного ведомства, а органы внутренней безопасности — МВД. После Февральской революции 1917 года демократические власти предприняли попытку сосредоточить эти функции под эгидой Главного управления Генштаба, но довести задуманное до конца по известным причинам им так и не удалось.

Несмотря на сложную военную и социально-политическую обстановку, белые правительства не смогли отказаться от прежних традиций и сформировали свои спецслужбы по образцу дореволюционных структур, организационно подчинив их военному министерству и Ставке. Параллельно с ними борьбу с государственными преступлениями вели органы внутренних дел. Только на завершающем этапе войны в Крыму и на Дальнем Востоке произошло объединение оперативно-розыскных служб под общим руководством.

Стоявшие во главе антибольшевистского сопротивления генералы не смогли понять, что в условиях Гражданской войны обеспечить безопасность режимов можно лишь мобилизовав все институты государственной власти, каждый из которых должен выполнять свои функции, а спецслужбам в этом случае отводится роль организационного, направляющего и руководящего центра. Лидерам Белого движения так и не удалось сплотить разрозненные политические силы, мобилизовать органы власти для отражения многочисленных угроз. Обеспечение внешней и внутренней безопасности находилось в компетенции организационно разрозненных правительственных и армейских спецслужб, правоохранительных органов, что оказалось явно недостаточно в условиях острого политического и социально-экономического кризиса.

В отличие от белогвардейских правительств, большевики в короткие сроки смогли создать гигантский государственный аппарат, который сыграл главенствующую роль в подавлении политических противников и недовольства масс{1}.

Опыт Гражданской войны показывает, что эффективность обеспечения безопасности страны в условиях политического кризиса и социальной напряженности зависит от слаженной и целенаправленной работы всех институтов власти и общества в целом.

Несмотря на многие различия между самодержавными, белогвардейскими и большевистскими спецслужбами, имеется также и общее — их деятельность была направлена на обеспечение безопасности государства и правящих режимов, а не общества и граждан страны.

Гражданская война закончилась разгромом антибольшевистских армий и, как следствие, падением белогвардейских политических систем. Но в исторической перспективе Белое движение отнюдь не потерпело полного поражения. Оказавшись в изгнании, оно продолжало вести борьбу с Советской Россией.

Неотъемлемой частью противостояния военно-политической эмиграции с большевистским строем становится борьба спецслужб — разведывательно-диверсионных групп и контрразведки Российского общевоинского союза РОВС («Русского общевоинского союза») с органами ОПТУ—НКВД (Объединенным государственным политическим управлением — Народным комиссариатом внутренних дел), проходившая в различных регионах мира. Однако разрабатываемые лидерами белой эмиграции планы организации интервенции против СССР не получили открытой поддержки со стороны ведущих европейских стран, которые вели свои политические игры в отношении Советского Союза. Разведывательные и контрразведывательные структуры РОВСа и других белогвардейских организаций оказались в зависимости от иностранных спецслужб, которые со временем направляли их деятельность в собственных интересах.

За сравнительно короткий промежуток времени (1918—1922) белогвардейскими спецслужбами был накоплен уникальный опыт, который позволяет определить тенденции их развития в различных конкретно-исторических условиях. Во-первых, необходимость в разведывательной и контрразведывательной деятельности остается неизменной при смене власти, проигранной войне и даже при потере государством независимости и территориальной целостности. Во-вторых, жизнеспособность структур обеспечения безопасности в период социальных потрясений зависит от их востребованности государством (политическими организациями, партиями, движениями) и наличия профессионально подготовленных кадров, готовых им служить. В-третьих, спецслужбы, как системы, гибнут или теряют независимость вместе с теми режимами, частью которых они являлись.

Для достижения поставленной цели — комплексного исследования проблем становления, развития и функционирования разведки и контрразведки Белого движения, выявления ее влияния на ход событий 1918—1922 годов — автор обратился к обширной литературе по истории Гражданской войны в России, Белого движения, отечественных и зарубежных спецслужб. Ее системный анализ показывает, что разведка и контрразведка Белого движения в разной степени отражена в отечественной (белогвардейской, советской и российской) историографии, литературе русского зарубежья и исследованиях иностранных историков.

Долгое время историография Белого движения формировалась усилиями двух противоположных лагерей: советского и зарубежного. Только в начале XXI века начала проявляться тенденция к восстановлению единой историографии проблемы.

Первая научная работа, имеющая косвенное отношение к теме данного исследования, была издана в годы Гражданской войны в Сибири участником Белого движения, кадровым разведчиком генерал-майором П.Ф. Рябиковым, который провел «…исследование вопроса об организации, сборе и обработке сведений о противнике…»{2}

Проживавший в эмиграции генерал не мог знать, что чекист С.С. Турло и его соавтор И.П. Залдат в книге «Шпионаж», являвшейся, пожалуй, первым учебным пособием для советских контрразведчиков, много цитируют его труд. Используя наработки своих предшественников, а также обобщив опыт деятельности разведки и контрразведки в годы Гражданской войны, авторы пришли к важному выводу: в целях самосохранения государство должно иметь хорошо организованные, действующие на профессиональной основе спецслужбы. В книге с классовых позиций дается оценка деятельности разведки Белого движения, встречаются рассуждения о том, что в тайной войне нет места для морали{3}.

В 1920-е годы закладывались основы научной разработки различных проблем Гражданской войны. В трудах Н.Е. Какурина и Н.А. Корнатовского дана характеристика антибольшевистского подполья, описаны мероприятия советской власти по его ликвидации, без серьезных доказательств упоминается о связи нелегальных организаций с белогвардейской разведкой{4}.

Второй историографический период (1930-е — середина 1950-х гг.) характеризуется превосходством идеологии над исторической наукой, что находило подтверждение в тенденциозной интерпретации событий Гражданской войны, обвинении белогвардейцев, их скрытых сторонников из числа духовенства, военспецов и пр. Поэтому нельзя назвать случайным издание в 1930 году в серии «Библиотечка воинствующего атеиста» брошюры «Церковь и контрразведка. Контрреволюционная и террористическая деятельность церковников на Юге в годы Гражданской войны»{5}. «Специалист по борьбе с религией» Б.П. Кандидов раскрыл различные формы участия духовенства в деятельности деникинских спецслужб. Используя архивные источники, автор показал структуру, организацию, штатную численность контрразведывательных органов, подчиненных штабу главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России (ВСЮР), а методы работы спецслужб — по воспоминаниям советских и белогвардейских участников войны. Вместе с тем в брошюре отсутствует критический анализ фактов, превратно истолкованы слова А.И. Деникина о привлечении на работу в контрразведку чинов бывшего жандармского корпуса.

В третий период (вторая половина 1950-х — 1991 г.) были предприняты попытки преодоления некоторых идеологических стереотипов, однако они не оказали принципиального влияния на историческую науку. Гражданская война также рассматривалась с классовых позиций: победы красных объяснялись превосходством социализма над капитализмом. Белое движение и, разумеется, его спецслужбы по-прежнему оставались вне рамок исследовательского процесса.

В беллетризованных произведениях В.А. Клименко, М.В. Рыбакова, С.З. Острякова и других авторов, прославлявших героизм и доблесть чекистов в борьбе с «контрреволюцией», пересказывались уже известные факты разгрома нелегальных организаций в Москве и Петрограде в 1919 году{6}. Даже выдержавшая четыре издания двухтомная монография Д.Л. Голинкова{7}, в которой антисоветское подполье периода Гражданской войны получило наиболее полное отражение, написана на основе ранее опубликованных материалов. По всей видимости, из-за недостаточной источниковой базы в вышеназванных книгах историки не приводят конкретных доказательств связи подпольных организаций с белогвардейской разведкой. Вместе с тем авторы сходятся во мнении, что заговоры и мятежи «контрреволюцией» готовились при активном участии иностранных спецслужб.

Изучая большевистские подпольные организации, советские исследователи не могли обойти вниманием белогвардейские карательные структуры. Так, И.Ф. Плотников пишет о создании при правительстве А.В. Колчака органов контрразведки, политического сыска и милиции{8}.

Монография историка М.И. Стишова, выполненная на обширной источниковой базе, представляет собой серьезный научный труд о большевистском подполье и партизанском движении в Сибири. Расставив акценты в соответствии с марксистско-ленинской методологией, ученый тем не менее отмечает политическую пассивность и малочисленность пролетариата Сибири, растворившегося в общей массе крестьянского и городского «мелкобуржуазного» населения. Автор объективно отразил причины провалов многих подпольных организаций, вызванных, по его мнению, бдительностью сотрудников белогвардейских спецслужб{9}.

В советский период по идеологическим соображениям белогвардейские спецслужбы не изучались даже в специализированной литературе. Так, в учебнике, изданном Высшей Краснознаменной школой (ВКШ) КГБ при Совете министров СССР в 1977 году под грифом «Совершенно секретно»{10}, лишь вскользь упоминается о разведке Белого движения в совокупности с контрреволюционным подпольем.

Историографический анализ опубликованной литературы советского периода позволяют сделать вывод, что разведка и контрразведка Белого движения не являлись предметом самостоятельного изучения, поскольку идеологические догмы и недоступность источниковой базы исключали возможность комплексного и объективного исследования белогвардейских спецслужб.

Начало российской историографии отмечается поиском новых методологических подходов в изучении прошлого страны. Рассекречивание ранее недоступных исследователям архивных документов послужило основанием для формирования историографии отечественных спецслужб. Тем не менее, несмотря на новые тенденции в мировоззренческом восприятии, в российской исторической науке прослеживается, по мнению автора, искусственное разделение единого процесса эволюции отечественных разведывательных и контрразведывательных служб на два хронологических этапа: дореволюционный и советский. Лишь в некоторых работах исследователей история царской военной контрразведки, Департамента полиции (ДП), Отдельного корпуса жандармов (ОКЖ) и советских органов безопасности в соответствии с принципом историзма рассматривается как единый процесс{11}. Историк А.А. Иванов, в частности, предлагает Гражданскую войну рассматривать как один из этапов развития отечественных органов безопасности{12}.

Авторы коллективной монографии «Государственная безопасность России: история и современность», исследовав историю российских специальных служб в XX—XXI веках, пришли к выводу, что на протяжении всего своего существования «…система выполняла функции защиты не только широко понимаемых национальных интересов страны, но и сменявших друг друга разновидностей в сущности одного — авторитарного типа властвования»{13}.

Разведка и контрразведка Белого движения в ходе своего становления воспользовалась кадрами, опытом строительства и нормативно-правовой базой спецслужб Российской империи, поэтому автор обращался к трудам по истории разведки{14}, контрразведки{15} и политической полиции{16}.

В огромном массиве литературы по истории советских органов безопасности пока нет общедоступных обобщающих трудов по истории ВЧК (1917—1922 гг.), а также работ, анализирующих конкретные направления деятельности чекистов в годы Гражданской войны, в частности, проведение оперативно-розыскных мероприятий по выявлению агентуры белогвардейской разведки.

Проанализировав работы по истории ВЧК, профессор В.И. Голдин, на наш взгляд, справедливо отметил, что историки «…еще весьма далеки от завершенности в изучении рассматриваемой темы… Процесс становления советских спецслужб требует рассмотрения в органичном единстве с деятельностью антибольшевистских и зарубежных спецслужб…»{17}

В немногочисленных работах по истории ВЧК антибольшевистские спецслужбы глубоко не анализируются, авторы, обращаясь к уже известным фактам, акцентируют внимание на борьбе чекистов с контрреволюцией и саботажем, антисоветским подпольем, а также на карательных функциях советских органов госбезопасности в годы Гражданской войны{18}.

Вместе с тем следует отметить появление в последние годы работ, в которых в разной степени отражено функционирование разведки и контрразведки Белого движения.

В монографии А.Л. Кубасова, посвященной борьбе чрезвычайных комиссий с контрреволюцией на Европейском Севере России, фрагментарно обозначена деятельность военно-регистрационной службы Северной области, частично показано противодействие местных ЧК и особых отделов разведывательно-подрывной деятельности штаба Северной армии. Ученый подчеркивает, что действия спецслужб противоборствующих сторон в годы Гражданской войны диктовались безжалостными правилами в борьбе за выживание{19}.

Дальневосточный историк А.Д. Показаньев в книге «На крутых поворотах» объективно отразил роль советских, белогвардейских и японских спецслужб в борьбе за власть на Амуре в 1917—1922 годах, привел примеры внедрения агентуры белогвардейской контрразведки в большевистские подпольные организации на Дальнем Востоке{20}.

В книге И. Симбирцева анализируются действия ВЧК в Советской России, на фронтах и в тылу белых армий, приводятся факты проникновения белогвардейских разведчиков в Разведупр РККА, Петроградскую ЧК, штаб одного из фронтов Красной армии и т.д. Автор заостряет внимание на том, что ВЧК по масштабам и жестокости проведения карательных акций значительно превосходила белогвардейскую контрразведку{21}.

К. Дегтярев и А. Колпакиди в своей книге под символичным названием «СМЕРШ», сославшись на уже опубликованные ранее исследования и документы, фрагментарно отразили некоторые особенности белогвардейского шпионажа{22}.

Автор допускает, что в практике противоборства советских и белогвардейских спецслужб имели место и другие факты противоборства ВЧК с белогвардейской разведкой. Однако до сих пор широкой научной общественности мало что известно о конкретной оперативной работе центрального аппарата, территориальных органов и особых отделов ВЧК. Думается, что это направление деятельности советских органов государственной безопасности достойно отдельного исследования.

Среди обширной литературы по истории отечественной разведки следует выделить двухтомник «Империя ГРУ: Очерки истории российской военной разведки», охватывающий значительный период: с начала XIX века по настоящее время. Авторы ввели в научный оборот огромный, должным образом обобщенный и хорошо структурированный фактический материал. В книге эпизодами затрагивается история белогвардейской разведки и контрразведки, приведены примеры успешных действий советских военных разведчиков в тылу деникинских и колчаковских войск{23}.

Рассматривая вопросы создания, становления и деятельности органов военной разведки Народно-революционной армии Дальневосточной республики (НРА ДВР) и большевистской «партийной» разведки, доктор исторических наук О.В. Шинин уделяет внимание их противоборству с контрразведкой Временного Приамурского павительства{24}.

Таким образом, в отечественной историографии не обнаружены комплексные фундаментальные работы истории ВЧК и военной разведки РККА в годы Гражданской войны, в которых бы получили должное отражение структура, организация и деятельность спецслужб Белого движения.

Ликвидация политической цензуры, рассекречивание архивных документов способствовали появлению монографий, диссертаций и научных статей по истории Белого движения.

При комплексном изучении белогвардейских правительств и армий, их внешней и внутренней политики, боевых действий, массового террора, повстанческого движения ученые так или иначе затрагивали деятельность разведки и контрразведки{25}.

В монографии Е.В. Волкова, посвященной офицерскому корпусу вооруженных формирований А.В. Колчака, показаны основные направления деятельности белогвардейских спецслужб в Сибири, выявлены мотивы сотрудничества строевых офицеров с колчаковской разведкой{26}.

В книге «Гражданская война в России» прослеживаются симпатии автора к большевикам и несколько предвзятое отношение к их противникам. Используя ранее опубликованные факты, С.С. Миронов описал действия белогвардейской разведки и подпольных организаций в советском тылу. Поэтому вряд ли можно согласиться с аннотацией издательства, в котором говорится, что книга «рассказывает о малоизвестных страницах истории Гражданской войны в России»{27}.

Написанная на архивных документах, дневниках и воспоминаниях участников Белого движения книга историка Н.Д. Карпова знакомит читателей с завершающим периодом Гражданской войны. Автор подробно изображает противоборство белогвардейской разведки и Особого отдела ВЧК на этапе подготовки и во время проведения П.Н. Врангелем десантной операции на Кубань. Книга снабжена научно-справочным аппаратом, что придает ей научную ценность{28}.

Представляют интерес кандидатская диссертация и статьи Л.Н. Варламовой, в которых критически рассмотрены проблемы военного строительства армии А.В. Колчака в 1918—1919 годах. В ее работах получил отражение процесс создания и развития органов разведки, контрразведки и военного контроля Уфимской директории и колчаковского режима{29}.

Современные историки Белого движения достаточно основательно изучили деятельность белогвардейских подпольных организаций и политических центров на территории Советской России{30}.

Глубоко изучил деятельность антибольшевистского подполья в столице историк А.В. Ганин. Результаты его труда по данной проблеме представлены в книге «“Мозг армии” в период “Русской Смуты”», в которую также включены ранее опубликованные статьи и отдельные документы, касающиеся сложных и малоизученных вопросов участия Генерального штаба в Гражданской войне, в том числе и разведывательная деятельность{31}.

Устойчивый интерес к истории разведывательных и контрразведывательных органов, как к самостоятельному объекту изучения, у отечественных ученых начал проявляться в конце 1990 — начале 2000 годов, что обусловлено появлением ряда научных работ по данной проблематике. За истекшее время по данной проблематике издано несколько монографий{32}, написаны десятки научных статей, защищены докторская и кандидатские диссертации{33}.

Монография историка А.А. Здановича посвящена исследованию личности одного из руководителей спецслужб Юга России В.Г. Орлова. На основе широкого круга источников автор проследил борьбу своего героя с ВЧК, показал подходы высшего командования Добровольческой армии и ВСЮР к комплектованию органов контрразведки личным составом. Исследователь справедливо отмечает, что у А.И. Деникина контрразведка комплектовалась строевыми офицерами и чиновниками, а жандармы в основном «служили не по своей специальности». В научном труде рельефно показано, как профессиональные действия В.Г. Орлова способствовали разгрому большевистского подполья в Одессе{34}.

В 2009 году вышла в свет книга мурманского историка А.А. Иванова, в которой раскрыты особенности формирования, развития и деятельности Особых отделов ВЧК и белогвардейской контрразведки на Севере, Востоке и Юге России. Особенно информативным является параграф, посвященный спецслужбам противоборствующих сторон на Северном фронте. В освещении деятельности контрразведывательных структур (КРС) других фронтов автор не избежал фактологических лакун, объяснимых слабой источниковой базой{35}.

Два года спустя А.А. Ивановым была издана монография, посвященная контрразведке (советской и белогвардейской) Русского Севера. На обширном фактическом материале автор исследует формирование и эволюцию организационно-штатной структуры, нормативно-правовую базу, особенности комплектования кадрами белогвардейской контрразведки, а также ее противостояние с советской разведкой и большевистским подпольем{36}. Данной проблематике посвящена и диссертация А.А. Иванова.

Вторая диссертация, посвященная белогвардейским спецслужбам, тоже носит региональный характер. Историком А.А. Рецем рельефно показана зависимость эффективности работы органов безопасности и МВД от внутренней политики антибольшевистских правительств Сибири (в 1918—1920 гг.) и несовершенство системы государственного и военного управления. В то же время вне поля зрения историка оказалось такое важное направление работы контрразведки, как противодействие советскому и иностранному шпионажу{37}.

Автор ряда работ по истории Гражданской войны В.Г. Бортневский одним из первых в России обратился к истории спецслужб Белого Юга. В своих статьях ученый раскрыл структуру, организацию разведки и контрразведки Добровольческой армии и ВСЮР, показал их место и роль в системе деникинской диктатуры. Историк справедливо отмечает, что результаты работы контрразведки связаны с самоотверженной и высокопрофессиональной деятельностью одиночек, а не с белогвардейской политической системой{38}.

В статье В.Ж. Цветкова впервые рассмотрена организация, структура, отдельные персоналии, задачи и методы работы спецслужб всех белогвардейских режимов. В публикации представлены интересные примеры организации разведки и контрразведки в условиях разлаженного государственного аппарата, в сложной обстановке военного времени{39}. Анализ конкретных операций, специфика их подготовки и проведения остались за рамками исследования.

В основном же историография по данной теме исследования носит ярко выраженный территориальный характер. Наиболее полное отражение в научной литературе получили разведывательные и контрразведывательные органы белогвардейских правительств и армий на востоке страны, что объясняется и масштабностью их деятельности, и обширной источниковой базой — комплексом архивных документов, воспоминаниями участников событий.

Колчаковской контрразведке посвящены работы Н.В. Грекова{40} и Е.А. Корневой{41}. Историк Ю.Н. Ципкин в своих статьях показал борьбу белогвардейских спецслужб с коммунистическим подпольем на Дальнем Востоке{42}.

Разведывательные органы белой Сибири и направления их деятельности стали предметом изучения в работах Н.В. Грекова{43}, Д.Ю. Исповедникова{44}, А.Л. Посадскова{45}, В.И. Шишкина{46}.

В статьях историков А.А. Иванова и В.Н. Ильина раскрыта особенности строительства и функционирования военно-регистрационной службы и ее низовых органов на Севере России. Авторы обращают внимание на преемственность спецслужб с ранее существовавшей системой, показывают особенности борьбы с большевистским подпольем и агитацией в условиях Севера{47}.

Нет отдельных исследований по истории спецслужб Северо-Западной армии. Фрагментарно отражены организация и деятельность контрразведки в вышеназванных работах А.В. Смолина, В.Ж. Цветкова и др. Данное обстоятельство связано в первую очередь со слабой источниковой базой. В РГВА имеется лишь незначительный комплекс документов по Северо-Западной армии. По данным историка-эмигранта Н.Н. Рутыча, все дела разведывательного и контрразведывательного отделений по приказу Н.Н. Юденича в январе 1920 года были уничтожены. Этих документов не обнаружено в Бахметьевском архиве Колумбийского университета и в архиве Гуверовского института войны, революции и мира Стэндфордского университета. Они не упоминаются и «В описи дел Северо-Западной армии, отправленных в Америку»{48}.

В историографии исследуемой темы в самостоятельный блок автором выделены работы по отдельным персоналиям, которые еще мало изучены и представляют широкое поле деятельности для историков.

Исторический очерк И.В. Голоскокова впервые представляет широкой общественности ранее неизвестного военного разведчика, ученого и педагога, одного из первых руководителей советской военной разведки и в то же время 2-го генерал-квартирмейстера штаба ВГК и начальника штаба Восточного фронта (А.В. Колчака) генерал-майора П.Ф. Рябикова{49}.

В.Ж. Цветков критически оценил деятельность основоположника спецслужб Белого движения на Юге России полковника С.Н. Ряснянского, руководившего разведывательным и контрразведывательным отделениями Добровольческой армии и ВСЮР, а также лично выполнявшего специальные задания белогвардейского командования на Украине{50}.

Что стало с белогвардейскими спецслужбами после окончания Гражданской войны, как сложились судьбы сотрудников разведки и контрразведки, оказавшихся за рубежом? Ответы на эти и другие вопросы находятся в литературе, посвященной белоэмиграции{51}. Белое движение, потерпев поражение в Гражданской войне, продолжило борьбу против Советской России из-за рубежа. В деятельности созданных белоэмигрантских спецслужб принимали участие офицеры, служившие в разведывательных и контрразведывательных структурах белогвардейских режимов.

В историографии русского зарубежья белогвардейские спецслужбы не стали объектом внимания со стороны ученых-историков и участников Гражданской войны. Отчасти это объясняется тем, что документы, хранившиеся в Русском зарубежном историческом архиве в Праге, в межвоенный период оставались недоступными для исследователей. «Необходимо подчеркнуть, что Р.З.И. Архив (Русский зарубежный исторический архив. — Авт.) является в настоящее время и останется в ближайшие годы учреждением, которое лишь собирает документы и предохраняет их от возможной гибели, — писал в 1938 году директор архива Я. Славик. — Еще не пришло время для выполнения Р.З.И. Архивом второй своей задачи — быть сокровищницей исторических материалов, открытой для исследователей»{52}. Но все случилось иначе. После окончания Второй мировой войны, в 1946 году, архив был вывезен в СССР.

Оказавшиеся в эмиграции белогвардейские разведчики и контрразведчики не оставили после себя исследовательских или мемуарно-исследовательских трудов о деятельности спецслужб в годы Гражданской войны. В частности, генерал-майор П.Ф. Рябиков, являвшийся крупным специалистом в области теоретических разработок по организации разведки, по неизвестным автору причинам не опубликовал написанную за границей работу, рукопись которой сегодня хранится в ГАРФ. Не исключено, что этому воспротивились чешские коллеги генерала, которым он оказывал помощь в создании службы военной разведки в период своего проживания в Праге{53}.

Следует принять во внимание, что у эмигрировавших профессионалов спецслужб царского режима и Белого движения, находившихся в поле зрения внешней разведки ОПТУ—НКВД, были основания опасаться мести со стороны спецслужб Советской России{54}.

Исключением являются лекции генерала Н.С. Батюшина на зарубежных Высших военно-научных курсах в Белграде (в 1933— 1938 гг.), изданные в Софии в 1939 году в виде отдельной книги (переизданы в 2002 году){55}.

В своем труде, созданном посредством обобщения опыта функционирования разведки и контрразведки в начале XX века, генерал дал критическую оценку деятельности спецслужб Белого движения.

Анализ литературы русского зарубежья показывает, что белогвардейские разведывательные и контрразведывательные органы изредка упоминались в мемуарно-исследовательских работах видных деятелей Белого движения.

Одним из первых издал за рубежом книгу бывший главнокомандующий ВСЮР генерал-лейтенант А.И. Деникин, материалы к ней он начал собирать еще в годы Гражданской войны. Субъективной и эмоциональной является его оценка сил большевиков. Из мемуаров следует, что ситуация в Советской России белогвардейцами изучалась по разным источникам, в том числе и по донесениям разведки, которым не всегда давалась объективная оценка. Освещая внутренние проблемы Белого Юга, А.И. Деникин упоминает о работе контрразведывательных и сыскных органов, отзываясь о них отрицательно{56}.

В «Записках» главнокомандующего Русской армией генерала П.Н. Врангеля достаточно внимания уделено проблеме обеспечения безопасности тыла в Крыму в 1920 году. Он подробно раскрывает военную и социально-политическую обстановку на полуострове, дает ей оценку, обосновывает принятое решение о проведении реорганизации военно-управленческого аппарата и объединения в одну структуру органов военной контрразведки и внутренних дел. Ценность мемуарам придает большое количество документов — приказов, телеграмм и т.д.{57}

В группе работ мемуарно-исследовательского характера привлекают внимание воспоминания генерала А.С. Лукомского{58}, принимавшего активное участие в формировании Добровольческой армии. Несмотря на некоторый субъективизм, признаваемый даже самим автором, в мемуарах дана объективная оценка проблемам реорганизации контрразведки и профессиональным качествам ее личного состава.

Анализ иностранной литературы свидетельствует о том, что история Гражданской войны в России, Белого движения является предметом изучения западных ученых. Одной из идей англо-американской историографии является оправдание иностранной интервенции ради охраны военных складов в Архангельске, Владивостоке и Мурманске от немецких военнопленных, помощи чехам и т.д. В частности, некоторые американские ученые указывают на стремление Великобритании и США продолжить войну с Германией, подчеркивают антисоветский характер интервенции{59}. По всей видимости, последнее обстоятельство в некоторой степени объясняет тематику работ по истории спецслужб противоборствующих сторон в годы Гражданской войны.

В книге Д. Фоглезонга отражены различные аспекты тайной войны (разведка, пропаганда и т.д.) с Советской Россией, которые, по мнению автора, привели к отрицательным результатам — помогли большевикам подавить сопротивление противника{60}. Исследователь Э. Ротштейн пишет об участии британской разведки в подготовке военных заговоров и мятежей против советского правительства{61}.

Из анализа литературы следует, что в западной историографии деятельность спецслужб интервентов рассматривается сквозь призму борьбы разведок стран Антанты с большевиками{62}. При этом историки не затрагивают вопросы разведывательной деятельности Великобритании, Германии, США и Франции против белогвардейских режимов, тем самым замалчивая геополитические цели интервенции.

Проблемы противоборства западных и советских спецслужб, красного террора рассматриваются в литературе, посвященной истории ВЧК. Иностранных исследователей она интересовала в качестве тайной полиции, машины репрессий, столпа, на который опирался «коммунистический тоталитарный режим»{63}. В зарубежных изданиях, различных по широте проблематики, не рассматривается борьба ВЧК с белогвардейскими разведслужбами.

Одним из немногих зарубежных исследователей, кто обратился к контрразведке Белого движения, является французский историк Н.Г. Росс. Раскрывая различные стороны деятельности генерала П.Н. Врангеля (проведение военных операций, осуществление внешней и внутренней политики и т.д.), ученый акцентировал внимание на принятых главнокомандующим Русской армией мерах по контролю над контрразведкой со стороны правоохранительных органов. Именно эти меры, по мнению автора, способствовали оздоровлению обстановки в белогвардейских спецслужбах. В книге в описательной форме отражена борьба врангелевской контрразведки с большевистским подпольем{64}.

В брошюре зарубежных исследователей J. Russell, R. Cohn показаны условия возникновения «Азбуки», ее цели и задачи, финансирование, некоторые приемы разведывательной работы{65}.

После распада СССР историки вновь образовавшихся на постсоветском пространстве суверенных государств начали писать «свою историю», в том числе обратились к истокам национальных спецслужб.

В монографии ректора академии Службы безопасности Украины B.C. Сидака, которая основывается преимущественно на материалах почти трех десятков архивных фондов, исследуются ключевые вопросы деятельности органов безопасности Украинской народной республики (УНР), Украинской державы гетмана П.П. Скоропадского, Западно-Украинской народной республики (ЗУНР) в 1917—1920 годах. Особое внимание автор уделил особенностям государственной политики в сфере обеспечения безопасности, правовому регулированию, кадровому составу, формам и методам работы украинских спецслужб названных украинских государственных образований. Изучая Гражданскую войну с точки зрения борьбы украинского народа за независимость от России, автор рассматривает Белое движение как шовинистическую организацию, в связи с чем достаточно внимания уделяет противоборству украинских спецслужб с деникинской разведкой и контрразведкой{66}.

В ряде публицистических работ фрагментами отражены вопросы противодействия между разведывательным и контрразведывательным органами ВСЮР и спецслужбами Н.И. Махно, а также гетмана П.П. Скоропадского{67}.

Из зарубежных ученых непосредственно к белогвардейским спецслужбам обратился крымский исследователь В.В. Крестьянников. В статье, изданной в «Русском сборнике», он осветил становление и совершенствование структуры деникинской и врангелевской контрразведок в Крыму, показал их формы и методы работы в борьбе с большевистским подпольем{68}.

Таким образом, эмигрантская и собственно зарубежная историография не выделила спецслужбы Белого движения, за редким исключением, в самостоятельный объект исследования, а рассматривала их деятельность фрагментарно, если в этом возникала необходимость при изучении других вопросов. Доктор исторических наук В.И. Голдин, обращая внимание на слабую изученность деятельности спецслужб в годы Гражданской войны, справедливо отметил: «Подлинная история невидимой войны данной поры — это сложнейшее противоборство большевистских, антибольшевистских и зарубежных спецслужб, а раскрыть его можно лишь привлекая и сопоставляя источники разных сторон и стран, что, в свою очередь, предполагает активный диалог по этим проблемам российских и зарубежных исследователей»{69}.

По мнению автора, историография по теме исследования может перейти на качественно новый уровень лишь в случае интеграции с историографией советских и иностранных разведок и контрразведок периода Гражданской войны в России.

Источниковую основу исследования составили неопубликованные (архивные) и опубликованные документы, воспоминания участников Гражданской войны, периодическая печать, научно-справочная литература. При этом предметом анализа выступают только источники, содержащие непосредственную и опосредованную информацию по рассматриваемой проблеме, которые вовлечены или могут быть вовлечены в научный оборот.

В фондах Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ) и Российского государственного военного архива (РГВА) сосредоточен уникальный комплекс источников, образовавшихся в процессе строительства и функционирования белогвардейских органов власти и вооруженных сил, в том числе и спецслужб. Белогвардейские разведывательные и контрразведывательные подразделения являлись элементами фронтовых и тыловых военно-управленческих структур, их формирование, развитие и функционирование так или иначе пересекались с разными органами государственной власти.

Принимая во внимание естественную распыленность документов по множеству архивных фондов, автор попытался дать целостную характеристику их состава и содержания как потенциальных объектов исследования.

Прежде всего, отметим, что ГАРФ хранит фонды учреждений (в том числе и военных) белогвардейских правительств, действовавших на территории бывшей Российской империи в годы Гражданской войны, а также архивные коллекции и личные фонды. Их документы раскрывают структуру, организацию, штатный состав и различные направления деятельности разведки и контрразведки.

Богат документами по теме исследования фонд «Контрразведывательная часть особого отделения отдела Генерального штаба Военного управления при главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России. Екатеринодар. [1917—1920]», в котором находятся доклады начальника особого отделения полковника В.В. Крейтера начальнику части Генштаба военно-морского отдела генерал-лейтенанту В.Е. Вязьмитинову по реорганизации контрразведки применительно к условиям Гражданской войны. В агентурных записках, рапортах, докладах, сводках сведений, телеграммах отражены такие направления деятельности контрразведки, как борьба со шпионажем и жандармско-полицейские функции.

Архивные документы подтверждают ведение жесткой, а порой и жестокой борьбы контрразведки Юга России с большевистским подпольем. В сводках руководители спецслужб не только констатировали факты разоблачений и ликвидации нелегальных организаций, но иногда пытались анализировать причины, благоприятствовавшие успехам большевистской пропаганды.

В том же архивном фонде сохранились документы не только контрразведывательной части (КРЧ) особого отделения и подчиненных ей низовых структур, но и контрразведывательных органов управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего ВСЮР, а также материалы особого отделения отдела Генштаба. Высокой степенью информативности выделяется «Конспект наиболее существенных вопросов политической, экономической, финансовой и социальной разведки за границей», дающий полное представление о сфере интересов стратегической разведки.

Архивные коллекции ГАРФ представляют самостоятельный интерес для исследования, их документы раскрывают структуру, организацию и деятельность белогвардейской стратегической разведки (телеграммы, инструкции военным представителям и военным агентам и т.д.). Например, в «Коллекции материалов правительства Врангеля во время его пребывания в Крыму» (1920) имеются отчеты, сводки особого отделения отдела генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего Русской армией.

«Коллекция документов Российского правительства. 1918— 1920» включает стенограмму допроса А.В. Колчака, в которой сообщается о формировании контрразведывательных органов на Дальнем Востоке в 1918 году, а также постановление Совета министров о правах и обязанностях чинов военной контрразведки по производству расследований и краткую записку об организации германской разведывательной и агитационной службы в Сибири в 1918 году.

В «Коллекции документов штаба Колчака» за 1918—1920 годы имеются разведывательные сводки штаба ВГК, доклад начальника отдела контрразведывательной и военно-контрольной службы управления 2-го генерал-квартирмейстера при ВГК полковника Н.П. Злобина, рапорты тайного агента разведки чехословацкого корпуса Джона майору Марино.

Информацию о деятельности спецслужб содержат и личные фонды. В частности, в фонде профессора Академии Генерального штаба генерала П.Ф. Рябикова помимо его воспоминаний о реорганизации спецслужб в июне 1919 года, структуре разведывательных и контрразведывательных органов штаба Верховного главнокомандующего (ВГК) находятся и нормативно-правовые документы: «Указания по разведывательной службе в штабах и частях войск», «Наставление агенту наружного наблюдения», приказ о формировании управления 2-го генерал-квартирмейстера при ВГК от 9 июля 1919 года. В многочисленных разведывательных и военно-политических сводках получили отражение все перипетии международной политики периода Гражданской войны, дан подробный анализ отношения ведущих стран Европы к России — белой и красной.

В РГВА представляет интерес документация центральных и окружных органов управления, учреждений, соединений и частей белых армий.

Приказы генералов А.И. Деникина и П.Н. Врангеля из фонда «Штаб главнокомандующего Русской армией (бывший штаб главнокомандующего Добровольческой армией, штаб главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России)» за 1917—1920 годы дают представление о процессе развития разведывательных и контрразведывательных органов штаба Добровольческой армии, ВСЮР и Русской армии.

Инструкция для ведения агентурного делопроизводства контрразведывательными органами предназначалась для обеспечения секретности, систематизации, регулирования, учета розыскной работы и устанавливала обязательный для всех контрразведывательных отделений (КРО) порядок агентурного делопроизводства.

В фонде имеются разведывательные сводки штаба главнокомандующего ВСЮР, свидетельствующие о том, что белогвардейская разведка постоянно следила за численностью и вооружением войск РККА на Южном фронте, перемещениях частей, знала месторасположение штабов, командный состав фронта и армий, а также располагала отдельными данными стратегического характера — об организации управления Красной армией, общей численности советских войск, экономическом положении Советской России и т.д.

Документы о политических центрах Добровольческой армии — приказ об их формировании, задачи, временные штаты, программа срочных донесений, доклады начальников центров — отложились в фонде «Особое отделение отдела Генерального штаба Военного управления при главнокомандующем ВСЮР» (за 1918—1920 гг.). Здесь изложены задачи стратегической и прифронтовой разведки, представлены списки чинов особого отделения и КРЧ, другие документы, отражающие различные направления деятельности правительственной разведки — сводки сведений, многочисленные агентурные записки, телеграммы.

Незначительная часть материалов по разведке и контрразведке имеется в фондах штабов некоторых белогвардейских вооруженных формирований: Всевеликого войска Донского, Астраханского казачьего войска, Добровольческой и Донской армий, Добровольческой армии Одесского района, войск Новороссийской и Киевской областей, отдельных контрразведывательных пунктов.

Процесс создания, развития и функционирования разведывательных и контрразведывательных органов белой Сибири отражен в приказах, временных штатах, положениях, разведывательных сводках, докладах, военно-политических обзорах, отчетах, хранящихся в фондах «Штаб Верховного главнокомандующего всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России» (1918—1919 гг.) и «Главный штаб Военного министерства» (1918—1919 гг.).

Нельзя не акцентировать внимания на крупнейшем собрании документов по вопросам строительства и функционирования контрразведывательных органов из фонда «Отдел контрразведки штаба Верховного главнокомандующего всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России» (1918—1919 годы), которое можно условно разделить на две части. К первой относятся административно-строевые документы: приказы по отделу контрразведки; временное положение о военной контрразведке во внутренних округах; списки личного состава контрразведывательных подразделений; политические и агентурные сводки отдела контрразведки и военного контроля; доклады руководителей о деятельности органов контрразведки, настроении в войсках и среди населения, восстаниях против власти А.В. Колчака, о подпольных организациях, неблагонадежности отдельных лиц; отчеты о деятельности военного контроля армий и американцев на Дальнем Востоке.

Значительную часть составляют судебно-следственные документы: протоколы допросов и переписка о производстве дознаний и арестах военнопленных, обвиняемых в принадлежности к партиям большевиков, эсеров; материалы по обвинению подозреваемых военнослужащих соединений и частей в антиправительственной агитации, шпионаже, распространении слухов; рапорты начальников контрольных пунктов об арестах и заключении лиц, подозреваемых в антиправительственной агитации, протоколы их допросов, розыскные листы.

Немало документов о деятельности колчаковских спецслужб рассредоточено по фондам штабов армий. Они значительно дополняют вышеназванные документальные комплексы.

Тыловые военные округа представлены самостоятельными фондами, в которых также имеются документы по организации колчаковской агентурной разведки в сопредельных странах. В фондах «Управление Иркутского военного округа» (1917—1920 гг.), «Штаб Омского военного округа» (1918—1919 гг.), «Штаб Приамурского военного округа» (1917—1920 гг.) сконцентрированы донесения и сводки о военно-политическом положении в Китае, Корее, Монголии и Японии, дислокации китайских и японских воинских частей на русском Дальнем Востоке и в Маньчжурии. В процессе переписки в штабах военных округов откладывались разведывательные сводки штабов Верховного главнокомандующего, Восточного фронта, Сибирской армии, некоторых корпусов, а также агентурные сведения о боевом составе Красной армии, схемы расположения ее частей и т.д.

В фондах РГВА документы спецслужб белых армий по отдельным регионам представлены неодинаково: большая их часть относится к Востоку России, к военной администрации адмирала А.В. Колчака, меньшая — к Югу России, а источников по Северу, Северо-Западу содержится немного. Тем не менее приказы, временные штаты, положения из фондов «Штаб главнокомандующего всеми русскими вооруженными силами на Северном фронте» (1917— 1920 гг.), «Штаб Северо-Западной армии (бывший штаб Отдельного корпуса Северной армии, штаб Северной армии)» (1918—1920 гг.) раскрывают структуру спецслужб в этих регионах.

Завершая характеристику фондов ГАРФ и РГВА, необходимо отметить, что в этих архивах хранится достаточно значительный массив документов, позволяющий исследовать процесс формирования и развития разведки и контрразведки белогвардейских правительств и армий на протяжении Гражданской войны. Приказы лидеров Белого движения и военачальников различного уровня отражают все структурные и организационные изменения белогвардейских разведорганов. Однако есть и существенные пробелы. Так, по понятным причинам, здесь отсутствуют источники, свидетельствующие о прекращении функционирования органов военного управления и, соответственно, подразделений разведки и контрразведки.

Документы контрразведывательных структур правительств и армий Юга России и Сибири позволяют раскрыть все функции органов безопасности.

В составе архивных коллекций крайне редки отчеты, анализирующие различные направления деятельности разведывательных и контрразведывательных органов их непосредственными и вышестоящими руководителями. Отсутствуют источники и по работе агентуры. Вероятно, они либо уничтожены, либо вывезены за границу после разгрома белых армий. На наш взгляд, по той же причине незначителен по объему массив документов, отражающих деятельность разведки, особенно на территории Советской России. Имеющиеся источники не позволяют однозначно говорить о связи между разведывательными органами А.И. Деникина, А.В. Колчака, Н.Н. Юденича и антисоветским подпольем в Москве, Петрограде, других городах.

Работа белогвардейских фронтовых разведывательных органов отразилась в инструкциях, разведывательных сводках, телеграммах, боевых расписаниях частей Красной армии. Однако по этим сведениям трудно судить, как повлияла добытая разведкой информация на результаты боевых действий.

К фондам Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА) автор обращался также в поисках нормативно-правовых актов Российской империи, которыми руководствовались белогвардейские разведывательные службы.

Правнучка начальника колчаковской контрразведки Н.П. Злобина С. Енгалычева предоставила автору биографические сведения о своем родственнике, полученные из Государственного архива Хабаровского края (ГАХК).

Таким образом, архивные документы и материалы являются основой источниковой базы представленного на суд читателей труда.

Опубликованные сборники документов и отдельные документы весьма обширны и многообразны по своему содержанию, поэтому автор проанализировал только те источники, которые имеют непосредственное или косвенное отношение к данному труду.

Лидеры Белого движения при строительстве органов государственного и военного управления обращались к законодательной базе Российской империи{70}, внося в нее незначительные изменения в ходе Гражданской войны.

Представляет интерес «Положение о полевом управлении войск в мирное время», в котором определен принцип организации фронтовых органов военного управления царской России времен Первой мировой войны, их штатная структура, права и обязанности должностных лиц{71}. Это Положение принималось во внимание при создании белогвардейских спецслужб.

Нормативно-правовые акты публиковались в периодической печати и собраниях узаконений белогвардейских правительств. Так, газета «Вестник Временного Всероссийского правительства» 28 июля 1918 года опубликовала «Временное положение о правах и обязанностях чинов сухопутной и морской контрразведки по производству расследований» от 17 июля 1917 года{72}, которым руководствовались лица, ответственные за организацию спецслужб в Сибири.

Поправки колчаковского Совета министров к Уголовному уложению 1903 года (их редакции отличались только объектами посягательств — император был заменен на Верховного правителя России){73}, «Положение о лицах, опасных для государственного порядка вследствие принадлежности к большевистскому буту», утвержденное российским правительством 11 апреля 1919 года{74}, служили правовой основой для деятельности судебных органов белогвардейских режимов.

Некоторые документы нормативно-правового характера были опубликованы в мемуарно-исследовательских работах лидеров Белого движения. Так, барон П.Н. Врангель в «Записках» процитировал свой приказ № 3248 от 28 мая 1920 года, запрещавший создание контрразведывательных подразделений комендантам городов и другим низшим органам власти на территории Крыма и возлагавший борьбу с большевиками только на наблюдательные пункты корпусов и дивизий{75}.

В 2008 году были изданы «Журналы заседаний Особого совещания при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России», в которых фиксировались все обсуждавшиеся на заседаниях правительства вопросы и принимаемые решения в области государственного правления, внешней и внутренней политики. Среди значительного количества документов — постановление Особого совещания «Об уголовной ответственности участников становления советской власти и лиц, содействовавших ее распространению и упрочнению», определявшее порядок работы судебно-следственных комиссий{76}.

Большую информационную ценность для исследования проблемы представляют документы белогвардейских спецслужб.

Ряд материалов был опубликован в 1928 году в альманахе «Белый архив», издававшемся Я.М. Лисовым в Париже. Среди них следует выделить доклады руководителей Таганрогского и Киевского центров Добровольческой армии, рапорты подполковника Генштаба N. представителю Добровольческой армии в Киеве, позволяющие выяснить характер деятельности белогвардейской разведки на Юге России против войск РККА. Вместе с тем пропущенные в тексте (видимо, из конспиративных соображений) фамилии красных командиров, наименования и порядковые номера советских вооруженных формирований (фронтов, армий) несколько снижают информативную ценность документов{77}.

Докладная, служебная и объяснительная записки действительного статского советника В.Г. Орлова, разведывательное задание военным представителям деникинской армии за границей, проект организации в Париже особого информационного бюро по русским делам, отчет о деятельности Харьковского центра разведывательного отделения штаба главнокомандующего ВСЮР, документы осведомительной организации «Азбука» и др. были опубликованы современными исследователями. В совокупности они дают представление о характере деятельности белогвардейской разведки за границей и на Юге России{78}.

Любопытным является рапорт начальника разведывательного отделения полковника С.Н. Ряснянского генерал-квартирмейстеру штаба главнокомандующего Добровольческой армией от 22 октября (4 ноября) 1918 года и прилагаемая к нему сводка показаний абхазских офицеров. Документы свидетельствуют о глубоких корнях грузино-абхазского конфликта в годы Гражданской войны, а также о контактах командования Добровольческой армии с абхазскими вождями{79}.

Автором использовались документы, образовавшиеся в результате деятельности органов власти и спецслужб Советского государства.

В протоколах заседаний Чрезвычайной следственной комиссии по делу А.В. Колчака, которые впервые вышли в свет в Ленинграде в 1925 году, содержатся данные о жизни и деятельности адмирала, оказавшегося в годы Гражданской войны Верховным правителем белой России и Верховным главнокомандующим ее вооруженными силами. Представляют интерес показания А.В. Колчака об организации органов белогвардейской контрразведки в Харбине. Подследственный отметил, что их задачей было выслеживание и аресты большевиков, которые проводились произвольно, без какой-либо связи с законностью{80}.

В 1994 году журнал «Отечественные архивы» опубликовал «Подлинные протоколы допросов А.В. Колчака и А.В. Тимиревой», а в 2003 году Институтом российской истории РАН и управлением регистрации и архивных фондов ФСБ РФ был издан сборник документов, куда наряду с другими материалами вошли протоколы допросов А.В. Колчака{81}.

В 2010 году отдельной книгой были изданы материалы следствия и дело заключенного крупного политического деятеля, депутата ряда Государственных дум, основателя и руководителя разведывательной организации «Азбука» В.В. Шульгин{82}. Для нашего исследования представляют интерес сведения об организации и деятельности «Азбуки».

В 20-е годы XX века документальные источники по Гражданской войне публиковались в большей степени для пропагандистских целей — дискредитировать Белое движение в общественном сознании. Сегодня, вновь переписывая историю, многие авторы убеждают своих читателей, что только советская власть виновата в массовом терроре, а белогвардейцы являлись мучениками, идейными борцами за спасение России.

Однако публикуемые в сборнике Истпарта Одесского окружного комитета КП(б)У документы, куда вошли протоколы заседания комиссии по раскопкам и похоронам расстрелянных 29 февраля 1920 года большевиков, а также воспоминания руководителя военно-революционного повстанческого штаба С.Б. Ингулова, свидетельствуют, что на территориях, занятых белыми, творилось не меньше злодеяний и бесчинств, чем в Советской России{83}. Участие одесской контрразведки в расправах над арестованными подтверждаются другими советскими и белогвардейскими источниками.

Среди документов советских спецслужб важное место занимает изданный в 1920—1922 годах двухтомник «Красная книга ВЧК». В ее основу легли материалы уголовно-следственных дел: антисоветские воззвания, разведывательные донесения, письма и другие документы, изъятые у членов антисоветского подполья, протоколы допросов арестованных, показания свидетелей на следствии, постановления коллегии ВЧК и приговоры революционных трибуналов. Однако в ходе репрессий 30-х годов XX века, жертвами которых стали авторы и составители книги, был уничтожен почти весь ее тираж, лишь несколько экземпляров уцелело в специальных хранилищах библиотек. С учетом возросшего в годы перестройки интереса к материалам и документам Гражданской войны и советских органов госбезопасности! «Красная книга ВЧК» была переиздана Политиздатом в 1989—1990 годах{84}.

В 1930 году ОПТУ в оперативно-розыскных целях под грифом «Совершенно секретно. Хранить наравне с шифром» издало брошюру «Список контрразведчиков, милиции, официальных чинов министерства внутренних дел белых правительств». В книге, составленной по материалам Центрального архива Октябрьской революции (ныне ГАРФ. — Авт.) представлены данные (фамилия, имя, отчество, должность) на 271 сотрудника контрразведки Сибири и Севера России. В настоящее время брошюра находится в коллекции материалов учреждений и воинских частей белых правительств ГАРФ{85}.

В сборниках документов, посвященных деятельности органов ВЧК, прослеживается связь антибольшевистских нелегальных организаций с иностранными представительствами и разведками, командованием белых армий, приведены факты подготовки нелегальными группами заговоров, восстаний, саботажа и передачи ими сведений военного характера в штабы противника{86}.

На основе рассекреченных архивных материалов в 1998 году был издан первый том сборника документов серии «Русская военная эмиграция 20—40-х годов. Документы и материалы», подготовленный специалистами Института военной истории МО РФ, Федеральной службы безопасности и Службы внешней разведки России. В книге первой первого тома «Исход» помимо сведений о возникновении и деятельности русской военной эмиграции за рубежом содержатся документы о врангелевских разведывательных органах. Агентурные сведения, доклад и докладная записка особого отдела Кавказского фронта частично дополняют характеристику организации разведки Русской армии на территории Советской России и раскрывают характер противоборства большевистских и белогвардейских спецслужб на Юге России в конце Гражданской войны{87}.

В учебно-методическом модуле «История России (Гражданская война в России, 1917—1922)» помещена подборка из 34 документов советской военной разведки, датированных сентябрем — октябрем 1920 года. Агентурные и разведывательные сводки, сводки сведений о противнике разведслужб Южного и Юго-Западного фронтов РККА позволяют дать оценку деятельности врангелевской контрразведки по противодействию советской разведке на заключительном этапе войны{88}.

Важным источником являются воспоминания участников Гражданской войны.

Оказавшиеся в эмиграции участники Белого движения оставили после себя огромное наследие в виде мемуаров, писем, дневников, которые были опубликованы отдельными книгами, а также в ряде сборников. Многие воспоминания переизданы в настоящее время{89}. По своей тематической направленности мемуаристика охватывает широкий спектр вопросов, начиная описанием боевых действий и заканчивая бытовыми сценами, что дает возможность историку «глубже почувствовать колорит того времени».

Очерк поэта и переводчика белоэмигранта Г.Я. Виллиама в 1920-х годах был издан дважды — сначала в Берлине, а затем и в Москве{90}. Надо полагать, советское государственно-политическое руководство решилось публиковать белогвардейского автора в пропагандистских целях. Но, как бы там ни было, сведения участника событий о коррупции в тылу ВСЮР и деникинской контрразведке претендуют на объективность по одной простой причине — они написаны человеком, сочувствующим Белому движению.

Среди многочисленных изданий русского зарубежья привлекают внимание воспоминания генерала Б.И. Казановича о поездке в 1918 году в Москву, опубликованные в «Архиве русской революции»{91}. Данная автором характеристика морально-деловых качеств членов подполья совпадает с оценками, зафиксированными в других источниках.

Весьма высок информационный потенциал «Дневника» барона А.П. Будберга, исполнявшего обязанности главного начальника снабжения при Ставке адмирала А.В. Колчака, а затем — управляющего военным министерством. Генерал не поскупился на критические замечания и в адрес контрразведки, к которой явно не питал симпатий, называя распухшим учреждением, пригревшим толпы шкурников и авантюристов{92}.

Член Северо-Западного правительства В.Л. Горн, продолжая на страницах своей книги начавшийся еще в годы Гражданской войны спор, кто над кем стоит — армия над правительством или правительство над армией, комментирует факты противоправных действий подчинявшейся военным контрразведки, расправлявшейся с арестованными без суда и следствия{93}.

Ценные сведения содержат воспоминания сотрудников спецслужб. В 1920 году бывший жандарм Н. Кравец под псевдонимом «Ника» опубликовал «Воспоминания жандармского офицера»{94}, в которых раскрыл организацию контрразведки и политического розыска в Крыму в 1920 году, дал характеристику личным и профессиональным качествам личного состава врангелевских спецслужб.

В воспоминаниях бывшего начальника Петроградского охранного отделения генерала К.И. Глобачева и следователя одесской контрразведки капитана С.М. Устинова также дана оценка кадровому потенциалу белогвардейских спецслужб на Юге России, показаны некоторые методы работы контрразведки{95}.

В.Г. Орлов в своей книге, изданной в 1932 году в Лондоне на английском языке (переиздана в России на русском языке в 1998 г. — Авт.), в беллетризованном виде рассказал о выполнении секретного задания в Петрограде, своих нелегальных контактах с представителями британской, германской и французской спецслужб, борьбе с большевистским подпольем в Одессе в качестве начальника отделения{96}.

Воспоминания и записки других белогвардейских разведчиков, выполнявших специальные задания в большевистском тылу в 1918—1919 годах, долгое время хранились в виде рукописей в архивах и были впервые изданы в России в 90-х годах XX века{97}.

Объективность этих источников следует взять под сомнение, поскольку ненависть авторов к советской власти нашла отражение в оценках событий, в стремлении завысить свои заслуги в борьбе с противником.

Субъективизм в той или иной степени присущ фактически любым воспоминаниям, особенно если их авторы являлись участниками масштабных, судьбоносных для страны военно-политических событий. Согласимся в данной связи с мнением историков Г.М. Ипполитова, В.Г. Казакова, В.В. Рыбникова, которые считают, что субъективизм белых мемуаров объясняется «синдромом побежденного и потерявшего Отечество», а красных — «эйфорией победителей, усиленной идеологизацией и политизацией»{98}.

Важным источником являются труды видных советских государственных, партийных и военных деятелей, участников большевистского подполья.

Представляют интерес отдельные книги и сборники воспоминаний организаторов, руководителей и рядовых членов подполья, чекистов, командиров и бойцов РККА{99}.

Несмотря на то что в них просматривается идеологизированный, тенденциозный подход к отражению действительности, свойственное тому времени преувеличение роли коммунистической партии по руководству борьбой народа против антибольшевистских сил, тем не менее в совокупности с архивными документами они помогают исследователю разобраться в хитросплетениях противоборства белогвардейской контрразведки и большевистского подполья.

Весьма ценным источником являются воспоминания председателя Сибирского революционного комитета (Сибревкома) И.Н. Смирнова. Изданные еще в 1926 году мемуары на полвека оказались запрятанными в спецхранах, а имя автора вычеркнуто из истории. По причине секретности И.Н. Смирнов далеко не все мог рассказать о работе руководимой им зафронтовой разведки 5-й армии в тылу колчаковских войск, противоборстве советских и белогвардейских спецслужб{100}. Поэтому образовавшиеся в воспоминаниях пробелы следует восполнять другими источниками.

О своей нелегальной работе в штабе Добровольческой армии в составе ВСЮР рассказал подпольщик П.В. Макаров. В книге «Адъютант Май-Маевского» изложен субъективный авторский взгляд на свое участие в дезорганизации функционирования белогвардейского штаба, работу деникинской контрразведки{101}, что предполагает ее использование в совокупности с другими документами.

Таким образом, при работе с мемуарами требуется тщательный, взвешенный подход, проверка фактов, по возможности, по другим источникам. В то же время мемуары, записки, дневники участников событий помогают исследователю ощутить атмосферу Гражданской войны во всем ее многообразии.

При разработке проблем Гражданской войны немаловажное значение имеет изучение материалов советской и белогвардейской периодической печати. Автор проанализировал центральную советскую периодическую печать как источник информации, использовавшийся белогвардейскими спецслужбами. В сводках сведений деникинской и колчаковской разведок приводятся данные о политике советского правительства, тяжелой экономической ситуации в стране, нарушениях в работе железнодорожного транспорта и т.д. И хотя источник полученных сведений в сводках не всегда указывался, автор допускает, что часть из них была получена агентурой из газетных публикаций. Так, в «Известиях ВЦИК»{102} важное место отводилось распоряжениям и действиям правительства, освещению экономической проблематики, ситуаций на фронтах, жизни рабочих, дипломатическим отношениям ленинского правительства России с другими странами. Анализ газетных публикаций, по мнению соискателя, давал возможность разведорганам Белого движения представлять политическую и социально-экономическую ситуацию в Советской России.

Среди газет, издаваемых белогвардейскими правительствами и армиями, особое место занимали «Великая Россия», «Голос Юга», «Сибирский вестник», «Правительственный вестник», «Вестник Временного правительства Северной области», «Вестник Добровольческой армии», «Вестник Северо-Западной армии» и др. В периодических изданиях публиковались телеграммы различных информационных агентств, статьи на политические темы, указы и постановления центральных правительственных учреждений и т.д. Официальная часть газет антибольшевистского лагеря является ценным источником для данного исследования.

Отдельной группой представлены справочно-энциклопедические издания: энциклопедии, словари, библиографические указатели, справочники и другие издания{103}. Под другими изданиями автор имеет ввиду альбом, в котором представлено более 800 фотографий белых генералов и офицеров из частных коллекций. Есть среди них офицеры разведки и контрразведки.

Ценнейшим информационным источником являются путеводители по фондам ГАРФ и РГВА, в которых сосредоточены сведения обо всех хранящихся в архивных учреждениях документах белогвардейских правительств, действовавших на территории бывшей Российской империи в 1919—1922 годах, материалах центральных и окружных управлений и штабов, учреждений, соединений и частей белых армий периода Гражданской войны в России{104}.

Проведенный автором анализ источниковой базы по истории Гражданской войны и Белого движения показал, что значительный массив документов белогвардейских разведывательных и контрразведывательных органов хранится в федеральных государственных архивах, которые являются доступными для историков.

Вместе с тем ограниченным остается доступ к архивам ФСБ и СВР РФ, что сужает возможности исследователей в изучении противоборства советских и белогвардейских спецслужб.

Часть документов разведывательных и контрразведывательных органов Белого движения находится за границей, в частности, в США — в Бахметьевском архиве Колумбийского университета и в Архиве Гуверовского института войны, революции и мира Стэндфордского университета.

Определенный массив документов о Гражданской войне в России образовался в результате деятельности спецслужб других стран — Великобритании, Германии, Польши, Франции, Финляндии, США, Чехии, Японии и пр. Несмотря на то что за последние годы расширилась возможность российских исследователей работать в зарубежных архивах, тем не менее значительная часть внешнеполитических, дипломатических, военных и прочих документов остается недоступной для отечественных ученых. Данное обстоятельство препятствует всестороннему изучению деятельности белогвардейских спецслужб.

Наряду с архивными источниками для изучения проблемы привлекался комплекс опубликованных материалов — белогвардейские и советские документы, мемуары участников Гражданской войны. Вместе с тем имеющиеся источники, как архивные, так и опубликованные, при критическом подходе к ним дали автору достаточно фактов для обстоятельного исследования проблемы.

Несмотря на то что после Гражданской войны прошло более 90 лет, тем не менее сегодня не представляется возможным дать однозначные ответы, касающиеся истории напряженной, скрытой борьбы специальных служб.

Монография — труд в какой-то степени коллективный. Исследователь не может «замыкаться в себе». При изучении сложных ситуаций и явлений важны и сторонний взгляд на проблему, и конструктивная критика, и дельный совет, и слова моральной поддержки в трудный момент, и помощь в поиске новых источников. Автор выражает глубокую благодарность за помощь, оказанную при подготовке монографии: И.И. Васильеву, А.В. Ганину, А.А. Здановичу, А.В. Окорокову, А.А. Плеханову, Ю.Н. Рубцову, А.Т. Степанищеву, Д.Н. Филипповых, О.В. Шинину, сотрудникам читальных залов Государственного архива Российской Федерации и Российского государственного военного архива.

Автор отдает на суд читателей свой труд, надеясь, что он покажется им интересным, а некоторым, может быть, даже в чем-то полезным. Он с благодарностью примет конструктивную критику, замечания, предложения и дополнения, которые будут способствовать дальнейшему исследовательскому поиску.

Глава 1.

ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАЗВИТИЕ БЕЛОГВАРДЕЙСКИХ СПЕЦСЛУЖБ

1.1. УГРОЗЫ БЕЗОПАСНОСТИ БЕЛОГВАРДЕЙСКИМ ГОСУДАРСТВЕННЫМ ОБРАЗОВАНИЯМ

В изучаемый период в лексике русского языка еще не существовало понятия «угроза безопасности». Оно появилось гораздо позже — в конце XX века — и было документально закреплено в Законе РФ от 5 марта 1992 года № 2446-1 «О безопасности» как «…совокупность условий и факторов, создающих опасность жизненно важным интересам личности, общества, государства»{105}.

«Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года», утвержденная Указом Президента РФ от 12 мая 2009 года № 537, ввела категории «национальная безопасность»[1] и «угроза национальной безопасности». Под последней подразумевается «…прямая или косвенная возможность нанесения ущерба конституционным правам, свободам, достойному качеству и уровню жизни граждан, суверенитету и территориальной целостности, устойчивому развитию Российской Федерации, обороне и безопасности государства»{106}.

Несмотря на отсутствие терминов в понятийном аппарате тех лет, сама проблема, возникшая еще в древние времена, в годы Гражданской войны стояла особенно остро. С этой точки зрения можно допустить использование современного терминологического ряда с некоторыми уточнениями, поскольку его формирование происходило в других исторических условиях.

Так, определение угроз безопасности как совокупности «…условий и факторов, создающих опасность жизненно важным интересам личности, общества, государства», подразумевает общность, сбалансированность их интересов, что в определенной степени соответствует нынешней ситуации в России. В годы Гражданской войны кризис в стране достиг наивысшей точки развития и сопровождался острыми противоречиями между интересами государства, общества и личности. На протест общества следовала реакция со стороны государства (красного и белого), выражавшаяся в подавлении сопротивления доступными ему силами и средствами, что определило направленность действий и советских, и белогвардейских спецслужб. Нанесение ущерба «…конституционным правам, свободам, достойному качеству и уровню жизни граждан…» являлось нормой военного времени. Следует особо подчеркнуть, что в периоды ведения войн ради сохранения территориальной целостности и безопасности государств в жертву приносились не только права и свободы, но и жизни миллионов людей.

С учетом вышесказанного, под угрозой безопасности автор понимает совокупность условии и факторов, создающих опасность суверенитету и территориальной целостности, обороне и безопасности белогвардейским государственным образованиям. Нейтрализация или минимизация угроз безопасности возлагалась на государственные структуры, в том числе на разведку и контрразведку.

Современные ученые избегают называть подконтрольными белым армиям территории «государствами» и отдают предпочтение терминам «государственные образования»{107} или «политические режимы»[2], т.к. власть белогвардейских правительств в основном ограничивалась населенными пунктами, в которых размещались воинские гарнизоны, а на обширных территориях развалившейся империи применяемые ими законы и указы мало затрагивали жизнь населения.

Подконтрольные белогвардейцам территории можно условно назвать и государствами, но только в узком смысле слова[3].

Авторитарная по своему характеру и типу белая государственность, по мнению исследователя Гражданской войны В.Д. Зиминой, «являлась прямой наследницей государственности имперской, потому что интегрировала в своем существовании все слабости последней, логически доведенные до крушения в 1917 г.».{108}.

Так что же включает в себя понятие «Белое движение»? В научной и культурной традиции советского периода под «белым движением» («белой гвардией», «белым делом») подразумевались все антибольшевистские силы, получившие название «контрреволюционного лагеря».

Современная историческая наука, рассматривая Гражданскую войну как сложное политическое и социальное явление, дифференцированно подходит к составу антибольшевистского лагеря, выделяя из общего потока: Белое движение, казачьи государственные образования, эсеровские правительства (Временное Сибирское правительство, Комитет членов Учредительного собрания (КОМУЧ), Уфимскую директорию, режим П.П. Скоропадского и др.), антибольшевистские подпольные организации на территории Советской России («Правый центр», «Национальный центр» и др.), повстанческие армии (Н.А. Григорьев, Н.И. Махно и др.), национальные движения (Азербайджан, Грузия, Латвия, Украина, Эстония и т.д.) и войска интервентов{109}.

Исследователь Белого движения В.Ж. Цветков согласен с такой дифференциацией антибольшевистского лагеря, однако «казачьи государственные структуры (казачьи правительства, Донской войсковой круг, Кубанская краевая рада и др.), признававшие власть белых правительств и основные положения их программы», он предлагает «отнести к белому лагерю»{110}.

Вычленив Белое движение из антибольшевистских сил, ученые сделали попытку дать ему определение.

Историк А.И. Ушаков под «Белым движением» понимает «…действия тех общественно-политических и военных формирований… которые представляли, прежде всего, бывшие военные и государственно-политические структуры царской России, и которые в своих программах, идеологиях, а также на уровне типичного создания участника этого движения идентифицировали себя в качестве легитимных преемников русской государственности… соответственно выступая за ее восстановление в основном в границах Российской империи на момент ее крушения в 1917 году в форме единой общенациональной власти»{111}.

«Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия» трактует «Белое движение» как неоднородное по своему составу (офицеры-монархисты, казачество, духовенство, часть интеллигенции, помещики, представители крупного капитала и др.) антибольшевистское движение в годы Гражданской войны в России, направленное «на борьбу с режимом, установившимся в результате Октябрьского переворота». Его сущность и смысл «состояли в попытках на части территории бывшей империи воссоздать дофевральскую государственность, прежде всего, ее военный аппарат, традиционные социальные отношения и рыночную экономику, опираясь на которые можно было бы развернуть вооруженные силы, достаточные для свержения большевиков»{112}.

По определению исследователя В.П. Слободана, «Белое движение — это самостоятельное военное и общественно-политическое течение, выражавшее либерально-консервативные взгляды части русского общества по объединению всех его слоев на общенациональной платформе организации эффективного сопротивления внешней угрозе целостности и независимости страны со стороны блока Центральных держав, а затем принявшее противобольшевистский характер. Оно выступало за определение демократическим путем будущего России в Учредительном собрании в соответствии с идеями Февральской революции, за сотрудничество с передовыми государствами мира на основе приоритета национальных интересов, а также за сохранение культурных и религиозных ценностей, накопленных многовековой историей российского народа»{113}.

Таким образом, понятие «Белое движение» пока не имеет строгого, общепринятого определения. Тем не менее сквозь пестроту научных трактовок просматриваются общие черты: исследователи делают акцент на восстановлении русской государственности; сохранении прежних традиций, социальных отношений и культурных ценностей; бескомпромиссности борьбы с советской властью; приоритете военной власти над гражданской, единоличной — над коллегиальной; схожие подходы к решению национального, аграрного, рабочего и других вопросов. Следует согласиться с архангельским историком, профессором В.И. Голдиным, который считает Белое движение «более цельным в военном, политическом, идеологическом, социальном и организационном отношении» по отношению к другим антибольшевистским силам{114}. Важно подчеркнуть, что главной движущей и цементирующей силой Белого движения являлось русское офицерство со свойственными ему традициями и мировоззрением. Историк С.В. Волков, на наш взгляд, прав, считая, что «…именно офицеры были той силой, благодаря которой Белое движение вообще могло возникнуть»{115}.

Для Белого движения, равно как и для большевиков, Гражданская война явилась жестоким экзаменом на выживание, в ходе которого решалась судьба не только какой-либо конкретной политической системы, а, в сущности, всей страны, поскольку политика интервентов была направлена на отторжение от России национальных окраин. Однако советские историки Гражданскую войну видели лишь сквозь призму вооруженной борьбы «пролетариата и трудящегося крестьянства против объединенных сил внешней и внутренней контрреволюции»{116}. И только в постсоветское время были предприняты попытки взглянуть на Гражданскую войну с точки зрения новых методологических подходов. Еще в 1993 году академик Ю.А. Поляков писал: «Гражданская война — это длившаяся около 6 лет вооруженная борьба между различными группами населения, имевшая в своей основе глубокие социальные, национальные и политические противоречия, проходившая при активном вмешательстве иностранных сил в различные этапы и стадии, принимавшая различные формы, включая восстания, мятежи, разрозненные столкновения, крупномасштабные военные операции с участием регулярных армий, действия вооруженных отрядов в тылу существовавших правительств и государственных образований, диверсионно-террористические акции»{117}.

Однако вышедший год спустя 2-й том «Военной энциклопедии» ограничился определением Гражданской войны и военной интервенции в России, как вооруженной борьбы «…за власть между представителями различных классов, социальных слоев и групп бывшей Российской империи при участии войск Четверного союза и Антанты»{118}.

Собственно, такое же определение дано Гражданской войне и в «Военном энциклопедическом словаре», изданном в 2007 году{119}.

«Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия 2009» и четырехтомное энциклопедическое издание «Революция и гражданская война в России: 1917—1923 гг.». дают одинаково элементарное определение Гражданской войне как вооруженной борьбе «между социальными группами во главе с большевиками, пришедшими к власти в результате Октябрьской революции, и их противниками»{120}.

Однако вышеперечисленные энциклопедические трактовки не в полной степени отражают сущность Гражданской войны, которой, как позже писал академик Ю.А. Поляков, присуще «бесчисленное многообразие форм борьбы». При этом ученый не исключает классового ее характера: «…быть может, классовые противоречия были главной составляющей в невиданном людском раскладе»{121}.

Ряд других отечественных ученых — философ Г.В. Захаренко, историки А.Л. Литвин и М.В. Шиловский, политолог и социолог С.П Кара-Мурза и пр. — также предприняли попытки рассмотреть сущность понятия «гражданская война». По мнению историка В.И. Голдина, характерной «…чертой современной исторической литературы являются попытки рассмотреть генезис и развитие Гражданской войны как сложный, многогранный, многоплановый исторический феномен, во всем многообразии военных, политических, экономических, социальных, социально-психологических, социокультурных, культурно-религиозных, духовно-нравственных, национальных процессов, конфликтов и расколов, разнообразных внутренних и международных столкновений, предопределявших в совокупности и ход противоборства на линии и за линиями фронтов… Налицо стремление современных исследователей раскрыть многообразие форм борьбы и прежде всего с использованием оружия и силовых методов»{122}. С этим мнением ученого следует согласиться.

Первая русская революция, незавершенные реформы, мировая война, падение монархии, распад империи, большевистский переворот привели страну к глубокому социальному, национальному, политическому и идейно-нравственному расколу. Его апогеем стала ожесточенная политическая и вооруженная борьба между различными слоями общества при активном вмешательстве иностранных сил. Крупномасштабные военные операции, восстания, мятежи, разведывательная, подпольная и террористическая деятельность, разрушенная экономика создавали угрозы для существования всех политических режимов, возникших на территории поверженной империи.

Однако в отличие от большевиков, ставивших перед собой задачи по социалистическому преобразованию общества и экспорту революции на весь мир, Белое движение, вобравшее в себя разрозненные политические и социальные силы, не имело конкретной программы действий по переустройству страны. Поэтому его лидеры не смогли своевременно определить угрозы безопасности государственным образованиям и принять адекватные меры к их нейтрализации.

Угрозы безопасности Белому движению можно классифицировать по ряду критериев: местонахождению источника опасности; характеру угрозы; сфере и области человеческой деятельности и т.д. В данном исследовании автор их классифицировал в зависимости от расположения источника опасности, разделив на внешние и внутренние.

Внешние угрозы

При разрешении «русского» вопроса на международной арене действовали следующие военно-политические силы: Советская Россия, белогвардейские государственные образования, интервенты, а также страны, образовавшиеся на окраинах бывшей империи.

На начальном этапе Гражданской войны вожди Белого движения не без основания полагали, что главную опасность для них представляют Советская Россия и Германия. Однако со временем стало очевидным, что страны Антанты, США и Япония в первую очередь преследуют свои интересы, порой идущие вразрез с устремлениями белогвардейских правительств.

Основная угроза безопасности Белому движению, безусловно, исходила от Советской России. Гражданская война велась посредством крупномасштабных военных операций, восстаний, мятежей, агитационно-пропагандистской работы, разведывательно-подрывной деятельности и т.д. Широкий арсенал способов борьбы в большей степени был направлен против воюющих армий, поскольку так или иначе исход войны определялся разгромом вооруженных сил противника. Еще раз подчеркнем, что ход и исход вооруженной борьбы зависел от решения крестьянского, казачьего и национального вопросов. Поддержка широких слоев населения в значительной степени предопределила состав воюющих армий, мобилизационную возможность сторон, а в итоге — победу одних и поражение других.

Итак, большевики, опубликовав Декреты о мире и земле, сразу же сумели привлечь на свою сторону основную массу крестьян и казаков, что позволило им относительно быстро создать вооруженные силы. Однако введенная летом 1918 года продовольственная диктатура против середняков, составлявших 60% всего сельского населения страны, развязанный в начале 1919 года террор против казачества явились причиной неудачных мобилизаций и дезертирства в Красной армии и увеличения численности ВСЮР. Изменение общего соотношения сил позволило Белому движению временно перехватить стратегическую инициативу. Так, на Юге России численность белых армий стремительно росла: если весной 1918 года в Добровольческой армии находилось около 8000 человек, то к осени в ней было уже 35 000—40 000 штыков и сабель, в декабре — около 48 000. В начале 1919 года под командованием генерал-лейтенанта А.И. Деникина насчитывалось 118 000 штыков и сабель, а в июле — уже 155 400.{123}

Развертывание белогвардейских армий в значительной степени зависело от материальной помощи союзников. После объединения антибольшевистских сил на Юге России началась активная помощь Запада. А.И. Деникин писал, что с весны 1919 года ВСЮР редко испытывали недостаток в боевом снаряжении. С марта по сентябрь 1919 года от англичан было получено 558 орудий, 12 танков, 1 685 522 снаряда и 160 млн. ружейных патронов{124}. Всего белые армии получили от западных стран 1 745 000 винтовок, 13 500 пулеметов, 3060 орудий, 261 танк, около 700 аэропланов{125}.

Сопоставление численности армий и объемов поставок вооружений говорит о том, что белогвардейцы существовали за счет интервентов. Сами они так и не смогли мобилизовать экономику и наладить производство вооружений на военных заводах.

Жесткая политика «военного коммунизма» позволила большевикам с максимальной эффективностью использовать ограниченные материальные ресурсы Советской России для военных нужд. Так, выпуск главнейших предметов вооружения Красной армии в 1919 году составил: винтовок — 460 055, пулеметов — 6256, пушек трехдюймовых — 152, снарядов — 185 000, самолетов — 258.{126} Тем не менее этого количества вооружения и боеприпасов постоянно не хватало для развертывания и обеспечения боевой деятельности армии и флота.

Сопоставление численности зарубежных поставок и выпуск вооружений советскими предприятиями свидетельствует о техническом превосходстве белых армий. Однако к осени 1919 года этот показатель уже перестал играть важную роль. Внутренняя социально-экономическая политика, проводимая белогвардейскими правительствами, привела к тому, что большинство населения страны не пошло за Белым движением. Данное обстоятельство коренным образом изменило мобилизационные возможности сторон. В октябре 1919 года Красная армия превосходила все вооруженные силы белогвардейцев по численности штыков в 1,3 раза, орудий — в 1,9, пулеметов — в 1,6. И лишь в коннице уступала в 1,9 раза{127}. На этот раз изменение соотношения сил уже большевикам позволило перехватить стратегическую инициативу.

Советской России удалось развернуть многочисленную, крестьянскую в своей социальной основе, Красную армию, которая по сравнению с белыми армиями отличалась большей стойкостью и дисциплинированностью, имела опытные командно-штабные кадры. «Привлечение большевиками в армию многомиллионной крестьянской массы, квалифицированных командных кадров, представленных десятками тысяч бывших офицеров, а также десятков тысяч политработников-коммунистов, контролировавших военспецов, предопределило успех красных, — пишет историк А.В. Ганин. — В сочетании этих трех составляющих была сила, а не слабость новой армии. Стоит отметить, что значительной части крестьянства Красная армия казалась своей, обеспечивающей защиту крестьянских интересов, особенно в связи с непосредственной угрозой прихода белых и возвращения помещиков»{128}.

В целом, как свидетельствуют различные исторические источники, РККА, РККФ, другие вооруженные формирования превосходили противника по составу, оснащению, а в ряде случаев и по моральному состоянию. «Большевики оказались мастерами в искусстве сочетать действия морального порядка с чисто военными, — отмечал французский генерал Серриньи. — Их боевым операциям в Сибири, Польше, на Кавказе всегда предшествовали в нужный момент агиткампании, направленные параллельно к внесению деморализации в ряды армии и в народную толщу противной стороны. Последовавшие результаты были изумительны и заслуживают глубочайшего изучения»{129}.

Следует отметить, что победы РККА на фронтах оказывали деморализующее влияние на морально-психологическое состояние личного состава белых армий. Осенью 1919 года в Сибири особое опасение вызывали политические настроения офицерства, которое, устав от войны, утратило веру в грядущую победу{130}. Упаднические настроения в белой армии во время поражений отмечались и на других фронтах, что не прошло мимо внимания Л.Д. Троцкого: «У нас развитие борьбы дает сплочение, дает запал, у них развитие борьбы дает разложение и распад. Вот где основа всего»{131}.

Существует версия, что в середине 1920 года возглавлявший нелегальную группу офицеров помощник главнокомандующего Русской армией генерал П.Н. Шатилов через своего посланника зондировал почву, на каких условиях можно заключить мир с красными и использовать армию П.Н. Врангеля для борьбы с поляками. Однако этот план, если он, конечно, реально существовал, не был реализован{132}.

Анализируя военные угрозы белогвардейским государственным образованиям, следует учитывать стратегически выгодное положение красных войск. Большевики, удерживая в своих руках управление промышленным центром России с развитой сетью железных дорог, имели возможность свободного маневрирования резервами на угрожаемые направления. В частности, они смогли перебросить с других фронтов воинские формирования для усиления своей группировки под Москвой и отразить наступление ВСЮР на столицу.

Белому движению не удалось создать вооруженные силы под общим командованием. Основная причина — географическое расположение армий. Отсутствие координации действий между основными белогвардейскими военными группировками привело к тому, что каждый фронт борьбы с Красной армией действовал на свой страх и риск, решая частные задачи в ущерб общим. В частности, армии А.В. Колчака двигались к Вятке на Котлас для соединения с войсками союзников, находившимися на Севере. В свою очередь, А.И. Деникин углубился на Украину, не без основания опасаясь за свой левый фланг в связи с неожиданным уходом французских войск с юго-западного района страны и быстрым развертыванием там большевистских и петлюровских войск. Все это привело к тому, что в решающие моменты белые армии действовали по расходящимся направлениям, сильно облегчая красным задачу сосредоточения резервов на угрожаемых направлениях.

Ведя борьбу с внешними угрозами, белогвардейская разведка засылала агентуру в тыл противника, прилагала усилия для выявления стратегических планов высшего военного командования, численности РККА и других вооруженных формирований, следила за перебросками воинских соединений и частей красных с одного фронта на другой.

Устремлениям спецслужб Белого движения проникнуть в тайны красных в 1918 году противодействовала ВЧК, контрразведывательное отделение при Оперативном управлении Высшего военного совета, регистрационная служба при Всероссийском главном штабе РККА и регистрационная служба при Морском Генштабе. В конце мая 1918 года был создана еще одна советская контрразведывательная структура — отделение Военного контроля при Оперативном управлении Наркомвоена. В сентябре эти учреждения были объединены в отдел Военного контроля при Оперативном управлении Наркомвоена, который занимался борьбой с иностранным шпионажем, но оказался «непригодным для борьбы с изменой и предательством в штабах и войсках». Сотрудники военконтроля поддерживали контакты с британской и французской спецслужбами, а также с противниками советской власти{133}. После объединения фронтовых и армейских ЧК с отделениями военного контроля 19 декабря 1918 года был образован Особый отдел ВЧК.

В период своего становления и реорганизации вышеперечисленные структуры не могли оказать серьезного противодействия белогвардейской разведке. Отчасти отсутствие единого контрразведывательного органа способствовало успешной инфильтрации представителей Добровольческой армии в органы власти и военного управления красных и созданию агентурных сетей на территории Советской России.

В начале войны работа ВЧК также являлась малоэффективной, т.к. местные ЧК только создавались, по-разному понимали свои задачи, имели разные названия и различную организационную структуру, использовали разные методы работы, кроме агентурных.

В первые месяцы своего существования ВЧК намеревалась обойтись без секретных сотрудников, приняв 18 марта 1918 года постановление «О недопустимости пользования провокацией в работе ВЧК». Однако очень скоро она столкнулась с необходимостью создания агентуры, и уже 28 апреля комиссия приняла решение об организации агентурно-оперативной работы на наиболее важных железнодорожных узлах. На состоявшейся в июне 1-й Всероссийской конференции чрезвычайных комиссий делегаты приняли инструкции, регламентировавших деятельность органов ЧК по созданию и использованию агентурного аппарата{134}. Чекистам понадобилось некоторое время для создания агентурного аппарата, овладения навыками работы с агентурой. Поэтому первые антибольшевистские заговоры ВЧК удалось раскрыть в основном благодаря помощи населения, неопытности в вопросах конспирации членов контрреволюционных организаций и случайного стечения обстоятельств. «В 1918 г., по неполным данным, ЧК раскрыли 160 антибольшевистских организаций (25 — кадетских, 26 — эсеровских, 5 — левоэсеровских, 15 — меньшевистских, 68 — “черносотенных” и т.д.), — пишет историк С.В. Леонов. — Чекисты начали приобретать “вкус” к раскрытию конспиративных организаций. Но им удалось ликвидировать лишь меньшую часть таких организаций, действовавших тогда в Советской России»{135}. Только в 1919 году чекисты смогли разгромить такие крупные подпольные организации, как «Национальный центр», «Правый центр», «Тактический центр» и другие. Здесь надо принять во внимание и полученный руководителями и оперативными сотрудниками опыт работы, и развернутый большевиками террор, с помощью которого властям удалось подавить сопротивление не согласных с их политикой подпольных организаций и центров.

Привлечение к работе специалистов царского режима, увеличение финансирования со временем позволили органам ВЧК действовать более результативно, что признавали даже противники советской власти.

Советская Россия не только защищала свой тыл от проникновения агентуры противника, но и сама организовывала на территориях, занятых белыми армиями, восстания, мятежи, забастовки, диверсии, операции разведывательного и контрразведывательного характера. Специальными методами ведения войны в РСФСР занимались три структуры: партийные органы, ВЧК и разведка Красной армии.

Серьезную опасность для белогвардейских режимов представляло руководимое из Москвы большевистское подполье. С осени 1918 года подпольной работой на Дону и Кубани руководило Донское бюро РКП(б). В декабре того же года было организовано Сибирское бюро РКП(б). Весной 1919 года ЦК РКП(б) руководство подпольной работой и партизанским движением на Северном Кавказе, Тереке и Дагестане поручил Кавказскому краевому комитету, Северо-Кавказскому областному комитету и РВС 11-й армии. Летом 1919 года стало действовать Зафронтовое бюро ЦК КП(б)У. Весной 1920 года для разложений войск Русской армии генерала П.Н. Врангеля был создан Закордонный отдел ЦК КП(б)У. На Севере и Северо-Западе в 1918—1919 гг. подпольную работу вели Центральная федерация иностранных групп (ЦФИГ) при ЦК РКП(б), Северный областной комитет РКП(б), Петроградский комитет партии, Архангельский, Волгоградский, Северо-Двинский губернские комитеты и военные политические органы{136}. Обладавшие значительными денежными средствами партийные эмиссары создали в тылу белых подпольные организации, которые, используя недовольство населения политикой властей, организовали вооруженные восстания, руководили партизанским движением, осуществляли диверсии и саботаж. Умело проводимая агитация среди насильно мобилизованных в армию крестьян способствовала массовому дезертирству или переходу солдат на сторону красных и тем самым сильно подрывала боеспособность белых армий. Например, после успешной работы агитаторов 31 января 1919 года в районе станицы Алексеевской к противнику перешли 23-й, 24-й, 26-й, 27-й и 39-й казачьи полки{137}. Подобные факты случались не единожды как на Юге России, так и в других регионах. Иногда переходы носили массовый характер, серьезно подрывая боеспособность войск. Большевики знали, что от надежности армии, ее лояльности к власти напрямую зависела судьба белогвардейской государственности.

Некоторые разведывательно-подрывные акции партийно-политические структуры проводили совместно со спецслужбами — военной разведкой РККА и ВЧК. Например, только за 1919 год чекисты Украины совместно с партийными органами направили для подпольной работы в тылу деникинских войск около 800 коммунистов{138}.

Но сама чекистская разведка «…была слаба, разрозненна и малоуспешна, — пишет С.В. Леонов. — Дело объясняется не только тем, что в начале 1919 г. агентурная разведка была передана регистрационному управлению РВСР, а Особый отдел ВЧК фактически свернул внешнюю контрразведку и лишь с конца 1919 г. по инициативе с мест начались попытки ее воссоздания. Разведке просто не уделялось серьезного внимания. Сказывался и острый дефицит квалифицированных кадров, и явное противоречие “тонкого” механизма разведки и “грубых” методов, преобладавших в работе чекистов. Хотя и в Красной армии разведка тоже не являлась сильной стороной, но все же, используя имеющиеся традиции, военные смогли довольно быстро создать относительно развитой аппарат, отражавший не только текущие потребности армии, но в какой-то мере и стратегические интересы республики на Евразийском континенте…»{139}

Судя по другим исследованиям, а также документам, военная разведка красных лишь во второй половине Гражданской войны смогла регулярно обеспечивать командование секретными сведениями военного характера о противнике. Наглядным свидетельством тому являются еженедельные агентурные сводки{140}.

Активную наступательную позицию занимала Советская Россия на международной арене, обращая существующие в антибольшевистском лагере противоречия в свою пользу. Через Коминтерн ей удалось оказать давление на правительства ряда зарубежных стран, в том числе и «революционными средствами», для прекращения интервенции в России. Правящие круги западных стран смогли подавить революционные выступления и тем самым сорвать глобальные планы Москвы в отношении мировой революции. Однако они были не в состоянии помешать косвенной поддержке большевизма, выражавшейся в массовых выступлениях трудящихся под лозунгом «Руки прочь от Советской России!».

Таким образом, международная поддержка большевиков стала важным фактором, подорвавшим единство действий стран Антанты, ослабившим силу военного натиска на Советскую Россию.

Стратегическая белогвардейская разведка внимательно наблюдала за активной международной деятельностью большевиков, обеспечивая высшее военно-политическое руководство соответствующей информацией, однако активного противодействия противнику она оказать не смогла.

В результате наступательной позиции Советской России на международной арене, активно использовавшей в свою пользу существовавшие в антантовском блоке противоречия, антисоветским силам не удалось организовать против нее общего наступления. С признанием странами Антанты и другими государствами РСФСР белогвардейские режимы лишались серьезной политической и военной поддержки, что предопределило их поражение.

В ходе Гражданской войны большевикам удалось добиться ряда стратегических преимуществ перед белогвардейскими режимами. Во-первых, сформировать многомиллионные, спаянные железной дисциплиной вооруженные силы. Во-вторых, создать прочную, эффективно действующую систему внешней и внутренней безопасности страны. Советские спецслужбы совместно с подпольными большевистскими комитетами сыграли не последнюю роль в организации массового партизанского движения в тылу противника для ослабления боеспособности белых армий. Одновременно ВЧК путем жестких мер поддерживали «революционный порядок» в своем тылу.

Если большевистская Россия действительно являлась для Белого движения опасным противником на международной арене, то Германия, по свидетельству различных источников, не представляла для него серьезной угрозы.

Следует отметить неоднозначное отношение ее правящих кругов и командования оккупационных войск к Добровольческой армии. С одной стороны, она стремилась к разделу России с целью удержать контроль над ее экономикой, использовала оккупированные территории в качестве источников сырья для потребностей промышленности и нужд армии, поддерживала возникшие на окраинах империи самостоятельные государства, что шло вразрез с политикой белых правительств.

Германское руководство видело отделение Украины, Польши, Литвы, Курляндии, Ливонии и Эстонии, а также Финляндии и позднее Грузии «как средство отбросить Россию назад и распространить германскую сферу влияния на Восток»{141}.

«Множество слабых отделившихся государств, — пояснял глава МИД Германии Р. Кюльман, имея в виду “право наций на самоопределение”, — будут нуждаться в германском покровительстве»{142}. В феврале—мае 1918 года Польша, Прибалтика, Украина и Закавказье были оккупированы войсками Четверного союза. 1 марта немцами был занят Киев, 1 мая — Таганрог, 8 мая — Ростов. Атаман Всевеликого войска Донского П.Н. Краснов заключил союз с немцами. Обсуждался проект треста Украинской державы, Всевеликого войска Донского и Кубанской Народной Республики на федеративных началах.

Но, с другой стороны, Германия принимала активное участие в формировании белогвардейских армий на Северо-Западе России и на своей территории, немецкое командование предпринимало попытки установить союзнические отношения с Добровольческой армией.

Следует обратить внимание еще на один исторический парадокс. Германия, которую А.И. Деникин и А.В. Колчак считали врагом России, ведя боевые действия с большевиками и поставляя оружие Всевеликому войску Донскому, тем самым отвлекла значительные силы красных от слабой в военном отношении Добровольческой армии, что позволило последней нарастить свою мощь и продолжить борьбу с Советской Россией. Германское оккупационное командование, как говорится, сквозь пальцы смотрело на то, как казачьи атаманы вооружали Добровольческую армию немецкими боеприпасами. П.Н. Краснов писал: «Добровольческая армия чиста и непогрешима. Но ведь это я, донской атаман, своими грязными руками беру немецкие снаряды и патроны, омываю их в волнах тихого Дона и чистенькими передаю Добровольческой армии»{143}.

Отношения между германским командованием и командованием Добровольческой армии складывались неоднозначно и по другим причинам. Белогвардейская разведка полагала, что Гер мания будет пытаться восстановить в России монархию. «Немцы хотят восстановить русскую монархию, русскую империю и русское единство, но на этот раз под другой формой. Выгодной для них, — писал в донесении агент разведывательной организации “Азбука” “Добро” в апреле 1918 года. — Они поняли, какую пользу извлечет Германия из тихой и показной России, управляемой одним из Романовых и признательной Берлину за восстановление трона. Этой комбинацией Германия выполнит мечту Фридриха, который говорил: “Мне нужен сильный сосед, но не сосед могущественный”{144}. Даже после вывода германских войск с Юга России, в 1919 году, белые придерживались аналогичной точки зрения. «В расчеты Германии вовсе не входит уничтожение Добровольческой армии, — говорится в рапорте начальника константинопольского паспортного пропускного пункта полковника Томаса начальнику особого отделения (орган разведки и контрразведки. — Авт.) отдела Генштаба Военного управления, — ей необходима только полная перемена ее ориентации будто бы отчасти осуществлена самая важная и решающая часть дела — организация в Добровольческой армии германофильской партией заговора, имеющего целью смещение нынешнего высшего командного состава и замена их лицами германской ориентации»{145}. Поэтому внимание деникинских контрразведывательных органов было сконцентрировано на немецких легальных и нелегальных организациях, действовавших на Юге России и на Украине.

В то же время нельзя не сказать, что оккупация кайзеровскими войсками большой территории с важными промышленными, сырьевыми и продовольственными районами, с людскими ресурсами лишало Белое движение на Юге России экономического потенциала, ставило его в зависимость от помощи со стороны Антанты. А по большому счету, как пишет академик Ю.А. Поляков, «интервенция Германии способствовала эскалации насилия с обеих сторон, что было важнейшим фактором дальнейшего развязывания Гражданской войны»{146}.

В свою очередь, усилия белогвардейской стратегической разведки были направлены на то, чтобы выяснить, удастся ли Германии и Советской России заключить между собой союз и выступить против Белого движения и Антанты{147}. Однако, еще раз подчеркнем, в силу исторических причин — поражения в Первой мировой войне, революции, смены власти — Германия не смогла реализовать свои внешнеполитические замыслы.

Серьезная угроза безопасности как Белому движению, так и России в целом исходила от стран Антанты, в первую очередь от Великобритании, которая не была заинтересована в бурном развитии России и Германии. Напомним, что Британская империя в течение целого столетия выступала геополитическим противником России. В годы Первой мировой войны страна-союзница России опасалась ее централизации и послевоенного усиления позиций в Европе{148}. Как следует из воспоминаний Д. Ллойд Джорджа, осенью 1916 года английское МИД представило правительству документ относительно основ разрешения территориальных вопросов в Европе после окончания войны. Меморандумом предусматривалось, что Польша, а также несколько государств на территории Австро-Венгрии, станут «эффективным барьером против русского преобладания в Европе»{149}. Однако после прихода к власти Временного правительства и большевиков Запад еще держался за единство России. Нище в заявлениях и декларациях глав государств и правительств не упоминалось о независимости национальных окраин империи. И лишь в декабре 1917 года, когда начались переговоры о мире между Советской Россией и Германией, Лондон начал прилагать усилия к развалу страны и оказанию помощи противникам большевиков. «Запад обосновывает свою позицию требованиями мировой войны, социальной угрозой большевизма, геополитическими соображениями», — дипломатично пишет историк А.И. Уткин{150}.

Видимо, руководствуясь «геополитическими соображениями», министр вооружений У. Черчиль призвал страны Антанты «задушить большевизм в колыбели», предложив опираться на антибольшевистские силы. Английское посольство в Петрограде подстрекало генералитет и офицерство распадавшейся русской армии к борьбе с советской властью. Белое движение фактически было создано на британские деньги для борьбы с германскими войсками, о чем в июне 1919 года военный министр У. Черчилль писал в парламент: «Меня спрашивают, почему мы поддерживаем адмирала Колчака и генерала Деникина, когда первый министр (Ллойд Джордж) придерживается мнения, что наше вооруженное вмешательство было бы актом величайшей глупости. Я отвечу парламенту с полной откровенностью. Когда был заключен Брест-Литовский договор, в России были провинции, которые не принимали участия в этом постыдном договоре, и они восстали против правительства, его подписавшего.

Позвольте мне сказать вам, что они образовали армию по нашему наущению и, без сомнения, в значительной степени на наши деньги. Такая наша помощь являлась для нас целесообразной военной политикой, так как если бы мы не организовали этих русских армий, германцы захватили бы ресурсы России и тем ослабили бы нашу блокаду»{151}.

Когда генерал М.В. Алексеев формировал на Дону Добровольческую армию для борьбы с большевиками «за единую и неделимую Россию», 23 декабря 1917 года между Англией и Францией было заключено тайное соглашение о разделе сфер влияния в России. В нем предусматривалось зона английского влияния — Дон, Армения, Грузия, Курдистан; французская — Бессарабия (Молдова), Украина, Крым. В тот же день британское руководство постановило оказать помощь в формировании Добровольческой армии, «так как генерал Алексеев предложил в Новочеркасске программу, которая предполагает организацию армии для осуществления враждебных действий против врага, и просил о предоставлении кредита в миллион ф. ст. с одновременным предложением организации международного контроля…» 2 января 1918 года Франция генералу М.В. Алексееву выделила 100 млн. франков{152}. Не липшим также будет напомнить, что подписание англо-французской конвенции состоялось на два с половиной месяца раньше заключения Брестского мира.

Можно как угодно относиться к В.И. Ленину и партии большевиков, но невозможно отрицать, что, придя к власти, вождь мирового пролетариата обратился к правительствам и народам воюющих государств с предложением немедленно заключить мир без аннексий и контрибуций.

8 (21) ноября 1917 года Народный комиссариат по иностранным делам обратился к послам союзных держав с предложением заключения «немедленного перемирия на всех фронтах и немедленного открытия мирных переговоров». Однако страны Антанты никак не отреагировали на мирные инициативы большевиков. По всей видимости, британские и французские эксперты по России спрогнозировали скорый уход советской власти с исторической сцены и поспешили оказать «союзническую помощь» ее противникам.

Таким образом, если бы не вмешательство Антанты во внутренние дела России, то Гражданская война могла закончиться уже весной 1918 года. Однако все произошло, как известно, иначе. Союзники ввели свои воинские контингенты на территорию нашей страны, оказали поддержку антибольшевистскому лагерю.

Политическая программа Белого движения в области внешней политики провозглашала необходимость соблюдения всех обязательств по договорам с союзными государствами. Возглавившие борьбу с большевиками царские генералы надеялись на помощь со стороны западных стран в восстановлении в России законного, с их точки зрения, порядка и ее территориальной целостности. Содействие со стороны держав Согласия им было обещано. «Мы не забыли и никогда не забудем, как вы героическими усилиями спасли нас в 1914 году, когда положение было критическим, — патетически обещал А.И. Деникину представитель Великобритании генерал Ф. Пуль. — Мы никогда не забудем, что вы, будучи поставлены в крайне тяжелое положение, не соединились, однако, с немцами. Рискуя всем, остались до конца верными своим союзникам»{153}. Но вскоре словоохотливый генерал был отозван в Лондон и снят с должности за нарушение данных ему инструкций. Во главе британской миссии при штабе ВСЮР его заменил генерал Ч. Бриггс. Ему были даны неопределенные инструкции поддерживать связь между генералом А.И. Деникиным и британским военным министерством через генерала Дж. Милна в Константинополе.

Как оказалось, расчет российских политиков и военных на благодарность союзников за те потери, которые Россия понесла в годы Первой мировой войны, и особенно в первый ее период, не оправдался.

Здесь мы сталкиваемся с очередным историческим парадоксом: установление плотных взаимоотношений с Антантой послужило началом разногласий между белогвардейскими лидерами и союзниками. «Осложнения с англичанами происходили на почве несомненной двуличности их политики, — свидетельствует русский дипломат года Н. Михайловский. — Если одной рукой они поддерживали на юге России Деникина, а в Сибири — Колчака, то другой — явных врагов Деникина и вообще России. Подобно тому как на берегах Балтийского моря наши прибалтийские окраины находили у Великобритании могущественную поддержку… на берегу Черного и Каспийского морей такую же поддержку встречали и кавказские народы, желавшие отделения. Этот общий тон английской политики expressis verbis был определен самим Ллойд Джоржем в английском парламенте, когда он прямо сказал, что сомневается в выгодности для Англии восстановления прежней могущественной России»{154}.

Как показывают современные исследования, Антанта поочередно сотрудничала то с белой армией против Красной, то наоборот. Например, по указанию государственного департамента американские представители в Сибири «нашли общий язык с большевистской властью, предпочитая ее японцам, и большевики в конце концов провожали американские корабли с оркестром»{155}.

Англия, Франция и другие интервенты отнюдь не стремились спасать Россию от большевиков, идей которых справедливо опасались. Они преследовали исключительно свои геополитические и экономические интересы. Сейчас уже установлено, что в основе «помощи» белым правительствам лежало не только стремление предотвратить расползание революции по всему миру и не допустить потерь от проведенной советской властью национализации имущества, но по возможности ослабить страну как экономического и политического конкурента. Курс союзников, прежде всего Англии, свелся к отсечению от России молодых государств в Прибалтике и Закавказье под флагом образования так называемого санитарного кордона вокруг РСФСР. Как только эта задача была выполнена, тут же финансовая и материальная поддержка белых армий совершенно прекратилась. Следуя в русле своей прагматической политики, союзники пошли на соглашение с правительством В.И. Ленина.

Доктор исторических наук Н.А. Нарочницкая по этому поводу пишет: «Смысл так называемой интервенции в Россию заключался также совсем не в цели сокрушить большевизм и коммунистическую идеологию, но и не в цели помочь Белому движению восстановить прежнюю единую Россию. Главные побуждения были всегда геополитическими и военно-стратегическими, что и объясняет попеременное сотрудничество или партнерство то с Красной армией против белой, то, наоборот, закончившееся в целом предательством Антантой именно белой армии. Политика Антанты явилась образцом неблагородства по отношению к своей союзнице России и отразила отношение к ней как к добыче для расхищения…»{156} Эту точку зрения разделяют и другие ученые. «Интервенты воевали не столько против большевиков, сколько против русского народа, — пишет историк В.В. Галин. — Здесь идеологическая война тесно переплелась с империалистической войной. По сути, интервенция ”союзников” стала продолжением немецкой агрессии во время Первой мировой войны, цели и у тех, и у других были одинаковы»{157}.

Действуя в заданном направлении, страны Антанты поддержали старания элит национальных окраин рухнувшей империи в создании независимых государств, а лидеров Белого движения — в борьбе с большевиками. Но не настолько, чтобы бывшие царские генералы смогли одержать полную победу над противником. Западные правительства не устраивал лозунг белогвардейских вождей за «единую и неделимую» Россию приблизительно так же, как и желание большевиков распространить революцию на весь мир. Поэтому интервенты действовали по принципу: взять — больше, дать — меньше. Материальная помощь, представленная белогвардейским армиям, не являлась столь значительной, как об этом преподносилось в советской исторической науке. К тому же она была не бескорыстной и предоставлялась главным образом в виде товарных кредитов, выделявшихся на оплату поставляемых вооружения и снаряжения. Зарубежных поставок не хватало для снабжения и вооружения войск, в связи с чем деникинские и колчаковские внешнеторговые учреждения закупали у иностранных фирм необходимые военные материалы, либо запасы иностранной валюты, либо вывозя в обмен на зарубежные рынки сырье, прежде всего зерно. Адмирал А.И. Колчак для закупок оружия, боеприпасов и обмундирования использовал золотой запас, депонировав его в зарубежных банках. Генерал А.И. Деникин рассчитывался сырьевыми запасами в ущерб населению и промышленности. Вместе поставки и закупки обеспечили белогвардейские армии всем необходимым лишь наполовину{158}. «Военное снабжение продолжало поступать, правда, в размерах, недостаточных для нормального обеспечения наших армий, но все же это был главный жизненный источник их питания», — писал А.И. Деникин о второй половине 1919 года{159}.

За материальную и политическая поддержку в установлении военных диктатур союзники поставили перед лидерами Белого движения следующие условия: признать независимость государств, образовавшихся на окраинах бывшей империи, и провести ряд демократических реформ. Однако, несмотря на оказываемое давление, белогвардейские лидеры отказывались идти на уступки, что осложняло взаимоотношения между военно-политическим руководством белых армий и интервентами. «Из Парижа нам писали часто: помощь союзников недостаточна потому, что борьба Юга и Востока непопулярна среди европейских демократий; что для приобретения их симпатий необходимо сказать два слова: Республика и Федерация, — свидетельствует в мемуарах А.И. Деникин. — Этих слов мы не сказали»{160}. «Вся группа иностранных представителей чрезвычайно дружно работала над насаждением “истинно-демократических принципов” и над направлением русской правительственной работы в духе “завоеваний революции”», — пишет генерал-лейтенант В.В. Марушевский, при этом задавая вопрос: «Откуда эти люди могли знать, что нужно исстрадавшейся России?»{161} Нежелание белогвардейских правительств идти на уступки по вопросу признания независимости новых государств и уклонение от обещаний провести демократические преобразования постепенно привело Белое движение к международной изоляции (ни одно антибольшевистское правительство не было де-юре признано союзниками) и лишило материальной поддержки из-за рубежа, без которой оно неминуемо должно было «скончаться».

Один из руководителей Белого движения на востоке страны, генерал Д.Л. Хорват, в письме к великому князю Николаю Николаевичу с горечью признавал: «Все наши бывшие союзники преследовали с большевиками собственные эгоистические цели. Никто не помогал России. Сильная, единая Россия никому, кроме русских, не нужна»{162}. Помощник начальника штаба Верховного главнокомандующего генерал А.П. Будберг в своем «Дневнике» пишет, что в июне 1919 года чехи таскали за собой 600 вагонов, которые были «наполнены машинами, станками, ценными металлами, картинами, разной ценной мебелью и утварью и прочим добром, собранным на Урале и в Сибири»{163}.

Если А.И. Деникин и А.В. Колчак еще могли принимать некоторые решения, не оглядываясь на интервентов, то Е.К. Миллер и Н.Н. Юденич оказались в полной зависимости от стран Антанты.

Гражданская война на Севере началась с иностранного вооруженного вмешательства, в результате которого белогвардейская область подпала под полную зависимость англичан. Интервенты, оказывая ей материальную помощь, контролировали все сферы жизни и деятельность правительства{164}. И в то же время, как ни парадоксально, вывод войск союзников с Севера способствовал поражению режима Е.К. Миллера.

На Северо-Западе белогвардейцы с самого начала борьбы оказались на чужой территории и выступали в роли просителей. В Прибалтике, где шла борьба за сферы влияния между различными государствами, глава всех союзных миссий английский генерал Гоф выступал в роли единственного распорядителя края и проявлял недоброжелательное отношение к России, а генерал от инфантерии Н.Н. Юденич вынужден был терпеть его «над» своим штабом{165}.

Курс союзников, прежде всего Англии, свелся к отсечению от России молодых государственных образований в Прибалтике и Закавказье под флагом образования так называемого «санитарного кордона» вокруг РСФСР. Как только эта задача была выполнена, тут же финансовая и материальная поддержка белых армий совершенно прекратилась. Следуя в русле своей прагматической политики, союзники пошли на соглашение с правительством В.И. Ленина.

Даже отношение Франции к белогвардейским режимам, через которых она в случае победы над большевиками намеревалась вернуть прежние долги царской России, оставляло желать лучшего. По мнению свидетеля переписки между А.И. Деникиным и представителями французского оккупационного командования года Н. Трубецкого, «обе стороны думают только о том, как вызвать окончательный разрыв между собой»{166}.

Говоря современным языком, политика двойных стандартов европейских стран и США в отношении Белого движения являлась очевидным фактом и ни для кого не являлась секретом. Видимо, поэтому П.Н. Врангель, став во главе Русской армии, как указывает В.Д. Зимина, придерживался универсального внешнеполитического курса: «Официально ориентируясь на помощь Франции, он не исключал контакты с Германией, хотя старался их не афишировать…»{167} Он был готов вести диалог со всеми ради победы над большевиками.

А что же толкало белогвардейских лидеров на тесное сотрудничество с Антантой? Прежде всего, разрушенная экономика, которая не смогла обеспечить нужды войны, требовавшей огромных финансовых и материальных затрат. Не имея возможности обойтись собственными силами, они поставили себя в стратегическую зависимость от интервентов, которые, трудно не согласиться с Н.А. Нарочницкой, в тяжелый момент предали белую армию.

Обратим внимание и на следующий факт: ограниченные контингенты иностранных войск не Столько приносили белым армиям пользы, сколько вреда. Своим присутствием на территории нашей страны они лишь дискредитировали антибольшевистские правительства среди народных масс и давали Советам мощный пропагандистский козырь. Большевистские агитаторы представляли белогвардейцев как ставленников мировой буржуазии, торгующих национальными интересами и природными богатствами, а свою борьбу — патриотической и справедливой.

Вместе с тем следует отметить, что белые воевали и даже одерживали победы, когда их поддерживали интервенты. И наоборот, терпели поражения после ухода войск интервентов. Например, на Севере России, когда после подписания Версальского договора английские войска ушли из Архангельска и Мурманска, через несколько месяцев рухнул белый фронт.

О политике «двойных стандартов» стран Антанты в отношении белых режимов А.И. Деникину и А.В. Колчаку сообщала стратегическая разведка, о чем более подробно пойдет речь в третьей главе настоящего исследования.

Разведорганы стран Антанты, США и Японии, с одной стороны, оказывали поддержку спецслужбам Белого движения в борьбе с большевиками, а с другой — проводили разведывательные мероприятия в основном политического и экономического характера, поддерживали сепаратистские течения, эсеровские выступления и т.д. Особую активность проявляла американская разведка. После высадки войск на Дальнем Востоке в Россию прибыли кадровые офицеры военной разведки, которых распределили по городам, расположенным по Транссибирской железной дороге, где они должны были собирать сведения о военном, политическом и экономическом положении Сибири.

При штабе деникинской армии для связи с американским правительством находился специальный представитель США адмирал М. Келли. Благодаря этому американская военная разведка, важнейшими центрами которой являлись военные миссии США, распространила свои действия на Юг России. Одна миссия находилась при штабе генерала А.И. Деникина, а вторая обосновалась в Одессе. Разведывательная деятельность последней распространилась на всю Украину, Крым, Дон и Северный Кавказ{168}.

Кроме государственных разведорганов на подконтрольных белым территориях действовали неправительственные организации: Комиссия экономической помощи России, Красный Крест, Христианский союз молодых людей (ХСМЛ). Представители ХСМЛ находились в подчинении штаба американских войск, откуда они получали директивные указания и куца направляли разведывательные донесения{169}.

Можно предположить, что находившиеся за рубежом военные агентуры работали под контролем контрразведок западных стран.

Составной частью Гражданской войны была вооруженная борьба национальных окраин бывшей Российской империи за свою независимость, против которой были как красные, так и белые. Историк Ю.Н. Жуков считает, что Гражданская война началась осенью 1917 года на национальных окраинах России, и рассматривает ее как широкомасштабный межнациональный конфликт{170}.

Так или иначе, но попытки провозглашения независимости национальными окраинами вызывали отпор как со стороны красных, увидевших в росте национализма угрозу завоеваниям революции, так и белых, сражавшихся за «единую и неделимую Россию». Лозунг единства и неделимости воспринимался на окраинах как противоречащий любым проявлениям национальной самодеятельности.

С правительствами государств, образовавшихся на окраинах бывшей Российской империи, у лидеров Белого движения складывались непростые взаимоотношения. С одной стороны, серьезным препятствием в национальной политике являлся принцип воссоздания страны в территориальных рамках прежней империи. С другой — стремление национальных элит дистанцироваться от России, их ориентация на западные страны, в которых они видели гарантов своей независимости. Поэтому «самостийные» государства, несмотря на враждебное отношение к большевикам, предпочли уклониться от военной помощи белым, имея все основания опасаться, что в случае победы над Советской Россией А.И. Деникин и А.В. Колчак попытаются силой отнять у них независимость.

Генерал А.И. Деникин, отстаивавший идею «единой и неделимой», например, не хотел слышать о какой-либо автономии Украины и рассматривал ее земли как «исконно русские». Он даже не признавал понятия «Украина», заменяя его понятиями «Малороссия», «Галичина», «Новороссия».

Своей непродуманной национальной политикой главнокомандующий ВСЮР настроил против себя часть украинского народа, что создало Белому движению на Юге России немало проблем.

А.И. Деникин также не признал Горское правительство, разогнал татарское краевое правительство Крыма, оттеснил грузинские войска, пытавшиеся захватить Сочинский округ, т.к. социал-демократическое правительство Грузии в лице министра иностранных дел Е. Гегечкори отказывалось признать за командованием Добровольческой армии право выступать от имени России. И. только вмешательство англичан, которые ввели свои «миротворческие» силы, приостановило этот вооруженный конфликт. С применением силы белым удавалось склонять на свою сторону горские народы Северного Кавказа, причем их замирение было кратковременным. Непродуктивной оказалась политика белых и в отношении Армении и Азербайджана.

Д.В. Лехович справедливо отмечает: «Разногласия с Грузией, ссора с Петлюрой принуждали Добровольческое командование держать заслоном войска на второстепенных участках вместо посылки их на главный фронт — против большевиков»{171}.

Во время похода деникинских войск на Москву поляки заняли выжидательную позицию, поскольку победа белых, не признававшая за Польшей прав на западноукраинские и западнобелорусские земли, создала бы для Варшавы ряд проблем. Отказ польского руководства от поддержки П.Н. Врангеля и С.В. Петлюры взамен на получение территорий на востоке позволил советскому руководству перебросить основные силы Красной армии на юг к 16 ноября 1920 года и разгромить войска Русской армии{172}. Ю. Пилсуцский тогда цинично заявил, что не видит смысла помогать П.Н. Врангелю: «Пусть Россия еще погниет лет 50 под большевиками, а мы станем на ноги и окрепнем»{173}.

«Непредрешенчество» пронизывало национальную политику и в Сибири. Так, 14 мая 1919 года в ответ на приветствие еврейской делегации на одном из приемов Верховный правитель ответил следующим образом: «Я против национальной фракции, не имею оснований менять свое отношение к этому вопросу. Объясняю шероховатости, наблюдающиеся в национальных отношениях, нервным состоянием страны, особенно в прифронтовой полосе». Он выразил уверенность, что «с общим успокоением страны исчезнет и острота национального вопроса»{174}.

Как писал один из участников событий, «вопрос о создании центральной государственной власти, которая, будучи действительной властью, вместе с тем сумела бы учесть все местные особенности и наладить свои отношения с группами, отличающимися центробежными тенденциями, — такой вопрос являлся тоща кардинальнейшим… Правительство Колчака не сумело разрешить его и погибло»{175}.

В целом Белое движение потерпело поражение во многом именно потому, что не смогло найти адекватных требованиям времени способов взаимодействия с элитами национальных окраин распавшейся империи.

И.В. Сталин в связи с этим писал: «Не забывайте, что если бы в тылу у Колчака, Деникина, Врангеля и Юденича мы не имели бы так называемых “инородцев”, не имели ранее угнетенных народов, которые подрывали тыл этих генералов своим молчаливым сочувствием русским пролетариям, — товарищи, это особый фактор в нашем развитии: молчаливое сочувствие, его никто не видит и не слышит, но оно решает всё, — и если бы не это сочувствие, мы бы не сковырнули ни одного из этих генералов»{176}.

Исходя из вышесказанного, автор выделяет следующие основные внешние угрозы безопасности белогвардейским государственным образованиям:

— дезинтеграционные тенденции, распад страны и образование самостоятельных государств на окраинах бывшей империи;

— присутствие войск интервентов на территории белогвардейских государственных образований;

— стремление иностранных государств к территориальному расчленению России и захвату природных и материальных ресурсов;

— непризнание западными странами белогвардейских правительств;

— недостаточная помощь Белому движению со стороны союзников;

— активная внешняя политика Советской России;

— ведение активных оборонительных и наступательных боевых действий соединениями и частями Красной армии;

— боевые действия многочисленных партизанских и повстанческих вооруженных отрядов в тылу белых армий;

— активная деятельность большевистского подполья, готовившего вооруженные выступления, проводившего агитационные и разведывательно-диверсионные мероприятия в тылу и в прифронтовой полосе;

— красный террор, уничтоживший антибольшевистские подпольные организации, образовавшиеся на территории Советской России;

— деятельность советских и других спецслужб.

Для нейтрализации угроз во внешней сфере требовались целенаправленные политические, дипломатические, военные и специальные меры. Так, задача разведки заключалась в информационно-аналитическом обеспечении высшего военно-политического руководства и командования объединений, соединений и воинских частей, а контрразведки — в ведении борьбы с военным, политическим, экономическим шпионажем, а также в выполнении функций политического сыска. Белогвардейским спецслужбам пришлось противодействовать не только большевистским и эсеровским подпольным организациям, рабочим и крестьянским вооруженным выступлениям, но и вести гласное и негласное наблюдение за союзниками.

Внутренние угрозы

Белое движение представляло собой широкой спектр разнородных политических сил — от сторонников реставрации самодержавия до приверженцев буржуазно-демократической республики. Основой их консолидации явилось неприятие большевистской идеологии, советского строя и его экономической модели. По своему составу оно было крайне неоднородным: от бывших крупных земельных собственников и фабрикантов до простого крестьянина и рабочего, от высших военачальников и государственных чиновников до учащихся военных и гражданских учебных заведений. Но при всем этом белый лагерь не нашел опоры среди широких слоев населения.

Главной целью, которую поставили перед собой лидеры Белого движение, являлась военная победа над Советской Россией. Решение других проблем, влиявших на безопасность белогвардейских государственных образований (о будущей форме государственности России и её социально-экономического строя и т.д.), откладывалось на послевоенный период. Однако в ходе войны помимо ведения боевых действий на фронтах им пришлось защищать политический строй, суверенитет, независимость и территориальную целостность, а также сохранять политическую и социальную стабильность в обществе.

По нашему мнению, серьезная ошибка, допущенная белыми еще в начале войны, заключалась в «непредрешении» будущего политического строя и форм собственности. Окончательное разрешение этих вопросов предусматривалось провести после ликвидации советской власти. «Будущих форм государственного строя руководители армии (генералы Корнилов, Алексеев) не предрешали. Ставя их в зависимости от воли Всероссийского Учредительного собрания, созванного по водворении в стране правового порядка, — говорилось в первом политическом обращении, составленном А.И. Деникиным. — …Я призываю вас всех, кто связан с Добровольческой армией и работает на местах, в этот грядущий час напрячь все силы, чтобы немедля организовать кадры будущей армии и в единении со всеми государственно мыслящими людьми свергнуть гибельную власть народных комиссаров»{177}.

Упоминание об Учредительном собрании и «народоправстве» не могло удовлетворить монархически настроенное офицерство Добровольческой армии. Адмирал А.В. Колчак также отмечал, что идея Учредительного собрания не действует. В то же время монархические лозунги не пользовались популярностью среди интеллигенции, рабочих и крестьянства.

Для неграмотного, аполитичного крестьянства «буржуазные» лозунги были чужды и непонятны. А что было хотеть от безграмотных крестьян, если образованные офицеры затруднялись ответить на очень важные в тот момент времени вопросы: за что они воюют и что несет белая власть простому человеку? Деревенских жителей больше интересовала другая проблема — чья будет земля. От сменивших советскую власть антибольшевистских режимов они ждали разрешения аграрного вопроса, разумеется, в свою пользу. Однако белые, отменив большевистский Декрет о земле, так и не смогли предложить закона, удовлетворяющего нужды основной массы населения страны, поскольку вожди Белого движения слишком далеки были от простого народа, о нуждах и интересах которого брались судить и за будущее которого собирались воевать. По мнению участника Белого движения подполковника Э.Н. Гиацинтова, несмотря на то, что генерал М.В. Алексеев был сыном простого солдата, он солдат не знал, поскольку «никогда в строю не служил… Это был не Суворов и не Скобелев, которые, хотя и получили высшее военное образование, всю жизнь провели среди солдат и великолепно знали их нужды…»{178} Довольно близко знавший будущего руководителя Добровольческой армии историк русской журналистики, цензуры и революционного движения, офицер М.К. Лемке еще в середине 1916 года писал, что М.В. Алексеев «не понимает основ гражданского управления и вообще невоенной жизни страны» и «все берется решать…»{179} Невысокую оценку давали современники и А.И. Деникину. По мнению участника Белого движения Н.Н. Головина, его строки «грешат тем непониманием народных масс, которое привело затем самого автора… к крушению…»{180} Другой участник Белого движения — генерал П.С. Махров — писал о А.И. Деникине, что он, «как все интеллигенты, мало знал русского мужика… не был психологом разношерстной толпы»{181}.

Таким образом, можно сказать, что лидеры Белого движения — генералитет распавшейся русской армии — были далеки от проблем рабочих и крестьян — основной массы населения страны, поэтому в той острой кризисной ситуации стали выразителями интересов дворян и интеллигенции — тех социальных групп, к которым принадлежали сами. Соответственно, проводимая ими политика вызывала недовольство широких слоев населения.

Например, неразрешенным аграрным вопросом оказались недовольны крестьяне. В ответ они были обвинены властями в «склонности к большевизму» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Видимо, царские генералы были не знакомы с выработанными еще генералиссимусом А.В. Суворовым рекомендациями по подавлению и нейтрализации мятежей, в которых великий полководец «требовал осуществлять умиротворение, а не разорять мятежные земли», советовал не втягиваться в партизанскую войну, «не меньше оружия поражать противника человеколюбием»{182}. Единственным методом разрешения возникших социальных противоречий являлся массовый террор, энергично проводившийся против всех несогласных с действиями белых режимов в самых разных формах: арестах, безрассудных расстрелах, в т.ч. заложников, рейдах карательных отрядов и погромах. Ответной реакцией населения было широкое партизанское движение, которое активно использовали в своих целях большевики и эсеры.

Как показывает анализ научно-исследовательской литературы и архивных документов, настроения сельского населения, причины и характер восстаний крестьян в основном стали предметом пристального изучения органов контрразведки. Так, по данным колчаковских спецслужб, общая численность партизан в Сибири составляла от 14 000 до 19 000 человек{183}. Советские исследователи называют почти на порядок большую цифру — около 140 000{184}. Для борьбы с партизанскими отрядами адмирал А.В. Колчак направлял боеспособные воинские части. На Юге России массовое партизанское движение вынудило А.И. Деникина приостановить наступление на Москву и перебросить часть своих войск под Киев и на подавление махновского выступления. Подобным образом оказался ослабленным белогвардейский фронт и на Севере, что дало возможность частям Красной армии перейти в широкое контрнаступление.

Проводимые в отношении повстанческих отрядов войсковые операции требовали разведывательного обеспечения. Как свидетельствуют архивные материалы, деникинские и колчаковские разведывательные органы с целью получения сведений о противнике на «внутреннем фронте» активно использовали конные разъезды, засылали в отряды агентуру, проводили опросы местного населения и допросы пленных партизан.

Не предрешая будущего государственного устройства, белогвардейские правительства восстановили частную собственность и свободу торговли, освободили цены на большинство продуктов питания, что, скорее всего, отвечало интересам крупных собственников, нежели широких слоев населения. Владельцы предприятий и торговцы, получая огромные правительственные субсидии, использовали их в своекорыстных целях, обогащались сами и коррумпировали обнищавший чиновничий аппарат. Стремясь восстановить свои материальные потери, понесенные в ходе большевистских экспроприации, они ничего не сделали для восстановления производства, не сулившего им быстрой прибыли, и смотрели на войну с позиций выгодного вложения денег. «Все требовали от власти защиты своих прав и интересов, но очень немногие склонны были оказать ей реальную помощь, — признавал потом А.И. Деникин. — Особенно странной была эта черта в отношениях большинства буржуазии к той власти, которая восстанавливала буржуазный строй и собственность. Материальная помощь армии и правительству со стороны имущих классов выражалась ничтожными в полном смысле этого слова цифрами. И в то же время претензии этих классов были весьма велики»{185}.

Попытки властей на Юге России даже путем репрессивных мер подчинить буржуазию своей воле и заставить ее работать на интересы государства не увенчались успехом. Поразившая государственный и военно-управленческий аппарат, в том числе и спецслужбы, коррупция способствовала росту преступности, сильно подрывала авторитет власти среди населения, чем воспользовались в своих целях большевики, эсеры и прочие враждебные Белому движению элементы.

Как свидетельствуют архивные документы, грозные приказы также издавались А.В. Колчаком, Н.Н. Юденичем и Е.К. Миллером. Результат оказался фактически нулевым. Высшее военно-политическое руководство так и не сумело побороть хаос в системе государственного и военного управления и удержать ситуацию под контролем, что приводило к обнищанию населения. Жизнь впроголодь, высокая инфляция, низкие заработки и безработица вызывали недовольство аполитично настроенных к режимам рабочих, которые организовывали стачки, предъявляя властям требования экономического характера. В многочисленных донесениях агентов контрразведки предоставлены сведения о том, что забастовки в большинстве своем возникали из-за падения уровня заработной платы и отмены властями 8-часового рабочего дня{186}.

В ходе Гражданской войны отчетливо проявилась ментальная черта нашего народа — во всем полагаться на административно-регулирующую роль государства, которое для него «являлось источником порядка, инициатором и двигателем любых перемен, носителем и защитником его благ»{187}. Но белогвардейские режимы не оправдали надежд и чаяний широких слоев населения — крестьянства и рабочего класса. Характеризуя работу омского правительства, управляющий министерством иностранных дел российского правительства И.И. Сукин признавал: «…при затянувшейся борьбе такая попытка удовлетворить сразу всех становилась мало практичной и вынуждало правительство к бесплодной эквилибристике, в которой оно теряло сочувствие каждой группы в отдельности. Все громче поэтому раздавались голоса о необходимости сделать выбор, оценить по достоинству все политические и хозяйственные слои населения, которые нуждались в правительстве, и повернуть руль в определенном направлении… Теряясь в сомнениях и колебаниях, мы искали курса, который позволил бы омскому правительству хотя бы как-нибудь продержаться»{188}. Если судить по отзывам других современников, то омское правительство вряд ли было способно решать стоявшие перед ним сложные задачи. Моррис отмечал: «Штатские члены правительства были людьми серьезными, политически умеренными, но ни на что не способными». Генерал А.П. Будберг утверждал, что адмиралу с таким Советом министров «не выехать на хорошую дорогу; слишком уж мелки, эгоистичны и не способны на творчество и подвиг все эти персонажи, случайные выкидыши омского переворота». Сам адмирал А.В. Колчак говорил о своих министрах: «После встречи с ними хочется вымыть руки»{189}. Следует согласиться с мнением современного исследователя А.А. Реца, который справедливо подметил, что «стремление во многом организовать власть по старому законодательству предопределило ее непригодность к нуждам гражданской войны и имевшимся ресурсам. Прежде всего, это произошло из-за неспособности Омска создать четко функционирующую систему органов власти. Это было обусловлено проникновением во властные структуры некомпетентных и корыстных людей»{190}.

Так или иначе, «верный курс» не был найден ни А.В. Колчаком, ни А.И. Деникиным, ни Е.К. Миллером, ни другими «вождями». Белые правительства не только не смогли удовлетворить насущные проблемы населения, но и защитить его от произвола, грабежей и бесчинств, инфляции и массовой спекуляции, что вызвало, мягко говоря, негативную реакцию жителей.

Ощущение безысходности, бесперспективности бытия явилось причиной бунтов против властей, которые жестоко подавлялись силами армии и правоохранительных органов. Единственным методом разрешения возникших социальных противоречий являлся массовый террор, энергично проводившийся против всех не согласных с действиями белых режимов в самых разных формах: арестах, безрассудных расстрелах, в т.ч. заложников, рейдах карательных отрядов и погромах. Любому не согласному с политикой властей навешивался ярлык «большевика», которого можно застрелить на месте.

Согласно «Положению о полевом управлении войск в военное время», командующий армией обладал большой властью над населением в прифронтовой полосе. Он имел право выселять нежелательных лиц, проводить трудовые мобилизации, запрещать въезд и выезд лиц в другой регион, назначать общие и частичные реквизиции, «подвергать имущество жителей секвестру»{191}. Но в жизни этим дело не ограничивалось. Нередко командиры войсковых частей и карательных отрядов, мягко выражаясь, превышали свои полномочия. «Деникинские “добровольцы”, ворвавшись в деревню, принимались за экзекуцию оставшихся в ней крестьян, не делая никакой разницы между мужчинами и женщинами, между взрослыми и детьми, — пишет в своей монографии историк В.В. Галин. — Экзекуция состояла в порке шомполами, после чего карательный отряд удалялся из деревни, реквизировав скот, запасы хлеба и фуража»{192}. Таких примеров, сохранившихся в воспоминаниях участников Гражданской войны, множество, они стали одной из причин враждебного отношения населения к белым властям.

Проявление белыми властями жестокости и насилия считается одной из причин поражения антибольшевистских сил. Но к массовому террору прибегали и красные, но сумели победить противника. Почему? Исследователь Гражданской войны профессор А.Л. Литвин считает, что «…дело в целях и последовательности проводимой политики, а не в методах ее осуществления, которые часто выглядели идентичными»{193}. С ученым, на наш взгляд, следует согласиться. В отличие от белых большевики видели перед собой ясные цели (построение государства нового типа, экспорт революции на весь мир), поэтому для победы над многочисленными противниками они создали мощный административно-управленческий аппарат, который смог мобилизовать людские и материальные ресурсы, подавить сопротивление противников и недовольство населения{194}.

Уместным будет сказать, что о причинах недовольства населения политикой властей спецслужбы неоднократно докладывали белогвардейскому командованию, более того — предлагали меры по снятию социальной напряженности в тылу{195}. Но рекомендации контрразведки оказались невостребованными.

Таким образом, не разрешенные белыми вождями политические и социально-экономические противоречия, выразившиеся в поддержке политики большевиков основной массой населения страны, лишили белые армии людских ресурсов, тем самым составив наибольшую угрозу безопасности белогвардейским государственным образованиям. Провозглашенные лозунги расходились с жизненными реалиями, которые сопровождались реставрацией прежних порядков, обнищанием основной массы населения, террором, распродажей иностранцам природных и материальных ресурсов.

Белогвардейские режимы на Юге и в Сибири столкнулись с сепаратизмом, исходившим от казачества.

Правительства казачьих государственных образований Дона и особенно Кубани, добивавшихся автономии и федеративного устройства будущей России, вступали в переговоры с интервентами и просили от них политической, финансовой и вооруженной поддержки. Как «самостоятельная держава» Всевеликое войско Донское (ВВД) в лице своего атамана П.Н. Краснова обратилась за «помощью» к немцам, а после ухода кайзеровских войск верхушка донского казачества сменила свою «внешнеполитическую» ориентацию с германской на англо-французскую. Лишь под давлением союзников она была вынуждена объединиться с Добровольческой армией. Однако главнокомандующему ВСЮР Донская армия подчинялась только в оперативном отношении, «…на ее организацию, службу, быт не распространялось мое влияние, — вспоминал А.И. Деникин. — Я не ведал также назначением лиц старшего командного состава, которое находилось всецело в руках донской власти… и никогда не мог быть уверенным, что предельное напряжение сил, средств и внимания обращено в том именно направлении, которое предуказано общей директивой; переброска донских частей в мой резерв и на другие фронты встречала большие затруднения; ослушания частных начальников, как, например, генерала Мамонтова, повлекшее чрезвычайно серьезные последствия, оставалось безнаказанным»{196}. Данное обстоятельство привело к децентрализации спецслужб, создавало параллелизм и конкуренцию в работе органов безопасности различной ведомственной подчиненности, чем активно пользовались большевики и другие противники Белого движения.

Имевшие место разногласия между командованием ВСЮР и казачьими атаманами объясняются различиями политических и военных целей. Если лидеры Белого движения боролись за «единую и неделимую» Россию, то казачество — за автономию. Если белые стремились разгромить большевиков по всей стране, то казаки заботились лишь об охране своего края. Например, после освобождения своей территории от красных войск казачьи части отказались идти на Москву.

Самостоятельность верхов кубанского казачества сыграла роковую роль для белогвардейских армий зимой 1920 года. В решающий момент развернувшихся боевых действий за обладание Северным Кавказом кубанские войска, поддавшись на провокацию эсеров о возможном соглашении с большевиками, неожиданно оголили фронт и тем самым помогли Красной армии разгромить ВСЮР к весне 1920 года.

Подобной политики придерживалось казачество восточных регионов России. Адмиралу А.В. Колчаку так не удалось подчинить своей власти атаманов. По этому поводу он писал А.И. Деникину: «Поддержанные японцами так называемые атаманы Семенов, Калмыков, Гамов со своими бандами образуют враждебную мне группу, и до сих пор вопросы с ними не улажены, так как японцы открыто вмешались и воспрепятствовали мне вооруженной силой привести в повиновение Семенова. Последний является просто-напросто агентом японской политики, и деятельность его граничит с предательством»{197}.

Пользуясь слабостью омской власти и поддержкой японцев, М. Семенов вынашивал идею создания сепаратного панбуддистского государства — «Великой Монголии», которая бы включала Бурятию, Внешнюю и Внутреннюю Монголию и Дальний Восток. В случае своего образования оно отрезало бы Россию от Тихого океана и тем самым создало благоприятные условия для Японии в Азии.

По признанию дипломата русского посольства в Токио Д.И. Абрикосова, одной из ключевых причин военного поражения А.В. Колчака являлся открытый конфликт с атаманом Г.М. Семеновым, который фактически отрезал армию от Дальнего Востока и блокировал поставки вооружения, провианта и амуниции{198}.

В то же время следует отметить, что сибирское казачество было самой надежной социальной опорой власти на протяжении всей Гражданской войны. И только после падения Омска в ноябре 1919 года казаки отступавшей на восток колчаковской армии покидали фронт, объявляли о своем «нейтралитете», а во время боев за Иркутск в декабре 1919 года выразили намерение выйти из Гражданской войны{199}.

Итак, нежелание белых пойти навстречу казачеству и признать его права на автономию привело к их взаимному разладу, что в конечном итоге значительно ослабило антибольшевистский фронт.

Вражда помешала объединению белогвардейцев с «третьей силой» в Гражданской войне—партией социалистов-революционеров (ПСР). Общеизвестно, что многие участники Белого движения главную ответственность за развал государства в 1917 году возлагали на эсеров и представителей других социалистических течений. Генерал от инфантерии М.В. Алексеев как-то писал руководителю британской дипломатической миссии в Москве Р. Локкарту, что он «скорее будет сотрудничать с Лениным и Троцким, чем с Савинковым и Керенским»{200}. У адмирала А.В. Колчака социалистические партии также вызывали отрицательные эмоции. Он даже большевикам поставил в заслугу разгон Учредительного собрания{201}.

Эсеры отвечали белогвардейцам тем же. Южное бюро ЦК ПСР, созданное в Одессе в начале 1919 года, в своих инструкциях предписывало вести решительную борьбу с А.И. Деникиным всеми средствами, включая террор. Аналогичные задачи ставились в 1920 году партийным организациям, оказавшимся на территориях, занятых польскими и врангелевскими войсками{202}. Однако каких-либо активных действий, создававших серьезную угрозу безопасности белогвардейским режимам на Юге России, эсеры не предпринимали.

В Сибири же недовольные потерей власти социалисты-революционеры проводили агитацию среди населения за поддержание Учредительного собрания и готовили вооруженные выступления против колчаковского режима{203}. Центрами сосредоточениями эсеровских организаций являлись Владивосток, Иркутск, Томск, Красноярск. «Поставив своей задачей свержение власти Верховного правителя и захват власти в свои руки посредством массовых выступлений до террора включительно и провозглашение лозунга о возобновлении деятельности бывшего Учредительного собрания, — говорится в докладе начальника отдела контрразведки при штабе Верховного главнокомандующего начальнику военно-административных управлений Восточного фронта, — партия не удалилась из правительственных сфер адмирала Колчака, а пристроила своих агентов с целью тормозить работу правительства и дискредитировать его в глазах общества»{204}.

Следует подчеркнуть, что активная борьба сибирских эсеров с властями, выразившаяся в подготовке вооруженных восстаний и террористических актов в отношении Верховного правителя, держала колчаковскую контрразведку в постоянном напряжении, отвлекала значительную часть ее сил и средств от борьбы со шпионажем и большевистским подпольем.

В ноябре 1919 года в Иркутске Всесибирским совещанием земств и городов на коалиционной основе был создан Политический центр, главной задачей которого являлась подготовка восстания против колчаковского режима. При приближении Красной армии к городу Политцентр в конце декабря 1919 — начале января 1920 года захватил власть, которую затем передал большевикам.

Внутренним угрозам подвергались и воюющие белые армии: коррупция военно-управленческого аппарата; недостаточное финансовое и материально-техническое обеспечение; насильственные мобилизации крестьян; широкий спектр политических взглядов среди генералитета и офицерского состава и др.

Союзнические поставки полностью не покрывали значительной доли того, в чем нуждались белые армии, к тому же часть имущества и снаряжения либо расхищалась со складов{205}, либо не доходила до фронта из-за неэффективной работы железнодорожного транспорта{206}. Офицеры компенсировали нехватку жалованья казнокрадством, продовольствия — грабежом крестьян и присвоением трофеев, т.е. превратились в мародеров и торгашей. Нередкими бывали случаи, когда с фронта генералы целыми вагонами отсылали в собственный адрес общегосударственное имущество, отнятое у большевиков. «Военные власти и правительство как-то сквозь пальцы смотрели на это, а когда эти злоупотребления перешли всякие границы, и правительство приняло меры к прекращению их, то наткнулось на необыкновенное сопротивление со стороны командующих армиями», — свидетельствует генерал-майор К.И. Глобачев{207}.

«Мы писали суровые законы, в которых смертная казнь была обычным наказанием. Мы посылали вслед за армиями генералов, облеченных чрезвычайными полномочиями, с комиссиями для разбора на месте совершаемых войсками преступлений. Мы — и я, и военачальники — отдавали приказы о борьбе с насилиями, грабежами, обиранием пленных и т.д. Но эти законы и приказы встречали иной раз упорное сопротивление среды, не восприявшей их духа, вопиющей необходимости. Надо было рубить с голов, а мы били по хвостам», — вспоминал А.И. Деникин{208}. Главнокомандующий ВСЮР, борясь с мародерами из солдатской массы, приводил приговоры в отношении преступников незаметно, не предавая их огласке. И поэтому смертная казнь не имела должного психологического воздействия на морально разлагающуюся армию. Лица же офицерского состава, пользуясь покровительством своих коррумпированных начальников, в большинстве случаев уходили от ответственности.

В белых армиях Юга России около 80% офицеров являлись сторонниками монархии. Дня них даже колчаковский режим в определенной степени являлся изменой монархическим убеждениям. Заметим, что ни А.И. Деникин, ни А.В. Колчак не стремились к реставрации прежнего режима.«…они солидаризировались с Февральской революцией 1917 года и либеральной программой парламентской демократии и социальных реформ», — пишет западный исследователь Дж. Бринкли{209}.

В Сибири же политические взгляды генералитета и офицерства были весьма пестрыми: скрытые сторонники монархии, приверженцы Учредительного собрания и Земского собора, казачьи сепаратисты и лица, придерживавшиеся проэсеровских взглядов. Правые офицерские круги и казачество в ноябре 1918 года сместили власть Директории, арестовав левое крыло правительства, и передали ее военному и морскому министру вице-адмиралу А.В. Колчаку. Однако в декабре недовольные «мягкостью» Верховного правителя офицеры готовили уже антиколчаковский переворот. Тогда у них ничего не вышло{210}. К монархизму белые пришли летом 1922 года на Дальнем Востоке, избрав генерал-лейтенанта М.К. Дитерикса Верховным правителем Приморья и воеводой Земской рати.

Кризисная ситуация в обществе, сопровождавшие боевые действия потери, поражение армий на фронтах оказали негативное влияние на морально-психологическое состояние офицерского состава. Стрессовое напряжение снималось карточными играми, кутежами с женщинами и спиртными напитками. Свободное времяпровождение было характерно и для офицеров царской армии, однако во время Гражданской войны оно приняло массовый характер.

Военная контрразведка внимательно следила за политико-моральным состоянием офицерства и широких солдатских масс, настроения которых были неоднородными. Солдаты тыловых частей демонстрировали, как правило, антиправительственные настроения, фронтовики проявляли лояльное отношение к своим правительствам, о чем свидетельствуют сводки военной контрразведки{211}.

Самовольное оставление воинских частей белых армий, по мнению ряда исследователей, носило массовый характер. Таким образом, солдатские массы — будучи далекими от политики насильно призванные в армию крестьяне — выказывали свое недовольство в основном неудовлетворительным снабжением. Количество беглецов, как правило, увеличивалось в период поражений и отступлений белогвардейских войск. К поискам дезертиров привлекались спецслужбы.

Действовавшим с позиции силы лидерам Белого движения не удалось стать объединяющей национальной силой, наладить конструктивное сотрудничество с либеральной интеллигенцией (эсерами, кадетами и меньшевиками), найти поддержку у рабочего класса и крестьянства. Осмыслив в эмиграции прошедшие события, А.И. Деникин вынужден был признать: непримиримые противоречия в идеологии, в социальных и экономических взаимоотношениях между буржуазией, пролетариатом и крестьянством лишили белогвардейцев «вернейшего залога успеха — единства народного фронта»{212}.

Исходя из вышесказанного, можно выделить следующие внутренние угрозы безопасности белогвардейским государственным образованиям и армиям:

— отсутствие единства целей и задач среди различных антибольшевистских сил;

— политическая нестабильность, слабость власти и коррупция органов государственного и военного управления;

— сепаратистские проявления казачества;

— неразрешенность земельного вопроса для крестьянства;

— снижение уровня жизни городского населения;

— массовый террор властей и армии по отношению к населению;

— усиление социальной напряженности и массовые вооруженные выступления крестьянства;

— разрушенная экономика, резкое снижение производства, массовая безработица и высокий уровень инфляции;

— недостаточное финансовое и материально-техническое обеспечение вооруженных формирований;

— насильственные мобилизации крестьян в армию;

— широкий спектр политических взглядов среди генералитета и офицерского состава.

Особо следует отметить, что нейтрализация внутренних угроз в большей степени зависела от разрешения властями острых политических и социально-экономических противоречий с опорой на поддержку общества, эффективно действующего государственного аппарата, способного решать сложнейшие задачи. Борьба с противниками режима — политический сыск[4] — возлагались на органы контрразведки и внутренних дел. Как верно подметил после падения царского режима в России бывший товарищ министра внутренних дел П.Г. Курлов: «Нет ни одного правительства в мире, начиная с абсолютной монархии и кончая советской властью большевиков, которое не было бы вынуждено, в целях своего существования и самосохранения, отказаться от борьбы со своими политическими врагами, признавая направленные против существующей власти действия лиц иных убеждений преступлениями, а потому не только карать их на основании уголовного закона, но и в большей части случаев предупреждать самое возникновение этих преступлений»{213}.

Иными словами говоря, внутренние угрозы безопасности, то есть применение любых форм насильственных действий в отношении существующего строя, требуют их пресечения.

Как ни боролись большевики с царской «охранкой», как ни призывал В.И. Ленин уничтожать жандармов и провокаторов, но при строительстве первого социалистического государства выяснилось, что без политического сыска оно существовать не может.

Не могли обойтись без политического сыска и белогвардейские государственные образования. Поэтому их спецслужбы занимались не только гласным и негласным добыванием информации о преступных организациях или отдельных лицах, но и активными действиями — обысками, арестами. В тех условиях немалое значение приобретало информационно-аналитическое обеспечение военно-политического руководства и командования разного уровня о настроениях населения и войск с целью предупреждения преступлений и, соответственно, принятия властями адекватной реакции на проблемы внутренней безопасности.

Таким образом, безопасность белогвардейских режимов могла быть достигнута только проведением единой государственной политики в данной области, реализацией системы мер политического, социально-экономического, военного, административного и специального характера, адекватных внешним и внутренним угрозам.

1.2. РАЗВЕДКА И КОНТРРАЗВЕДКА В СИСТЕМЕ ОРГАНОВ ГОСУДАРСТВЕННОГО И ВОЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ

Вступая в борьбу с Советской Россией и с Германией, белогвардейские режимы остро нуждались в обеспечении своей безопасности, т.е. в создании иммунной системы, элементами которой являлись армия, спецслужбы и политическая полиция. Поэтому формировалась она в спешном порядке, при остром дефиците времени, людских и материальных ресурсов. В отличие от большевиков, которые «пошли своим путем», возглавившие Белое движение генералы воспользовались опытом распавшейся Российской империи. Тем самым в условиях Гражданской войны был продолжен эволюционный путь развития отечественной разведки и контрразведки, как элементов прежней системы безопасности государства.

Прошлое отечественных спецслужб уходит корнями в глубокую старину. Не вдаваясь в детали многовековой истории, автор считает нужным отметить лишь основные моменты в диалектике их развития.

Ученые И.И. Васильев и А.А. Зданович условно выделяют три исторические «развилки» в развитии отечественных специальных служб. По их мнению, к первой «развилке» относится разделение некогда единой системы безопасности государства на внешнюю и внутреннюю. Обеспечение внешней безопасности сосредоточилось в руках дипломатии и разведки, внутренней — политической полиции{214}.

При этом обратим внимание на одно важное обстоятельство: самодержавие приоритетным направлением считало обеспечение внутренней безопасности, поэтому возложило эту функцию на одно сильное ведомство — МВД. Разведкой и контрразведкой же занимались несколько министерств: военное, финансов, иностранных дел и внутренних дел. Как сбор сведений о других государствах, так и борьба со шпионажем являлись для них второстепенной задачей. Традиционная для России межведомственная разобщенность значительно снижала эффективность обеспечения внешней безопасности.

Вторая «развилка» — «выход военной разведки (вместе с контрразведкой) из сферы сугубо госудгфственной (политической, дипломатической) на самостоятельные и тем более на лидирующие позиции…»{215} — была связана с подготовкой ведущих капиталистических держав к новому переделу мира, качественным и количественным ростом их армий. В тех условиях возросла роль упреждающей информации о военных приготовлениях вероятного противника. «В период до начала Первой мировой войны под эгидой Генеральных штабов большинства европейских стран стала создаваться военная разведывательная служба, ставшая основным источником зарубежной разведывательной информации. Ее возглавляли, как правило, военные, которые обычно подчинялись военным министрам», — писал много лет спустя один из основателей ЦРУ А. Даллес{216}.

В начале XX века из военной разведки организационно и функционально выделится военная контрразведка «в качестве самостоятельного вида службы по защите безопасности вооруженных сил и страны в целом». Обретение самостоятельного статуса контрразведкой ученые И.И. Васильев, А.А. Зданович называют третьей «развилкой» в истории спецслужб{217}.

В Российской империи КРО начали формироваться летом 1911 года в управлениях генерал-квартирмейстеров штабов военных округов и предназначались для борьбы с военным шпионажем. Таким образом, впервые в истории под общим началом — Главного управления Генерального штаба — оказались структуры, занимавшиеся сбором информации о сопредельных странах, и органы, в чьей компетенции находилась борьба со шпионажем.

«Особенностью постановки у нас контрразведки, в отличие от иностранцев, является передача ее в руки всецело военного ведомства, кому и надлежит самому оберегать себя от тайных врагов, а не доверять это дело государственной важности не заинтересованному в нем другому ведомству, такому как Министерство внутренних дел, — писал генерал-майор Н.С. Батюшин. — Богатая по своим результатам работа нашей контрразведки после русско-японской войны лишь подтверждает это мудрое решение»{218}.

Вряд ли такое решение можно назвать мудрым. Начиная с 1908 года перед неоднократно собиравшейся межведомственной комиссией стоял вопрос: при каком министерстве создать контрразведку — военном или внутренних дел? В 1910 году победила точка зрения товарища министра внутренних дел П.Г. Курлова, предложившего подчинить контрразведку военному министерству. Свое решение он мотивировал тем, что Департамент полиции не обладал специальными знаниями организации русской и иностранных армий и вследствие этого не мог эффективно руководить контрразведывательной службой{219}.

Руководствуясь узковедомственными интересами, второй человек в МВД отверг контрразведку как государственную функцию, предоставив ее ведение военному ведомству. «Зачастую самые важные решения рождались именно не с деловой точки зрения, а под влиянием личных воззрений», — писал бывший военный министр Российской империи В.А. Сухомлинов{220}.

По всей видимости, в то время умами властителей судеб страны еще не овладела мысль о жизненной необходимости организовать в государственном масштабе единую систему противодействия подрывной деятельности иностранных спецслужб.

Военная контрразведка формировалась как орган, предназначенный для борьбы с военным шпионажем, защиты военных секретов, а не как структура, выполнявшая функции обеспечения безопасности армии. Однако опыт начала XX века показал, что вооруженные силы нуждались в защите не только от внешнего врага, военного шпионажа, но и от подрывной деятельности, идущей изнутри от различных антигосударственных сил. Высшие государственные чиновники империи так и не смогли разглядеть тесно переплетенных между собой внешних и внутренних угроз для армии в канун Первой мировой войны.

16 июля 1914 года было принято «Положение о полевом управлении войск в военное время», регламентировавшее «организацию высшего управления войсками, предназначенными для военных действий, устройства их тыла, а равно обязанности, права и круг ведения органов и чинов полевого управления», разделившее страну на театр военных действий (ТВД) и тыл, и тем самым закладывавшее организационное противоречие, дезорганизовавшее впоследствии управление армией. «Положением» вводилась должность Верховного главнокомандующего, а при нем создавался штаб, который состоял из следующих управлений: генерал-квартирмейстера, дежурного генерала, начальника военных сообщений и военно-морского.

Управление генерал-квартирмейстера, состоявшее из четырех делопроизводств (общего, по службе Генерального штаба, оперативного, разведывательно-статистического), занималось разработкой боевых операций, сбором и обработкой разведывательных и статистических данных о неприятеле, вопросами прохождения службы офицерами Генштаба на ТВД. Так, в соответствии со ст. 117 «Положения» на генерал-квартирмейстера фронта возлагались следующие обязанности по разведке и контрразведке: «Генерал-квартирмейстер по общим указаниям начальника штаба организует и руководит делом разведки о противнике и местности, а также принимает меры для борьбы со шпионством; вместе с тем он разрабатывает общие соображения по согласованию мероприятий, предпринимаемых в отношении разведки и борьбы со шпионством штабами армий, входящих в состав фронта»{221}. КРО в действующей армии были созданы только в 1915 году.

Вопросами разведки и контрразведки в тыловых районах ведали Главное управление Генерального штаба и штабы военных округов.

Февральская революция не оказала разрушительного воздействия на разведку. Зато Департамент полиции и Отдельный корпус жандармов были разогнаны, а из контрразведки выдворялись опытные кадры. После ликвидации этих структур государство оказалось беззащитным перед леворадикальными партиями, которые дезорганизовывали работу промышленности, транспорта, разлагали фронтовые и тыловые воинские части. Спохватившись, новые власти расширили круг задач контрразведки. 23 апреля 1917 года было утверждено «Временное положение о контрразведывательной службе во внутреннем районе», возлагавшее на контрразведывательные органы не только контршпионаж, но и политический сыск. Затем было утверждено аналогичное положение для контрразведывательных органов на театре военных действий. Постановлением Временного правительства от 17 июля 1917 года определялись права и обязанности чинов сухопутной и морской контрразведывательной службы по производству расследований, а также структура контрразведывательных органов{222}.

Таким образом, при Временном правительстве на органы военной контрразведки возлагались задачи обеспечения внешней и внутренней безопасности не только армии, но и государства, была предпринята попытка превратить контрразведку в структуру с единым руководящим центром. Однако в дальнейший ход событий вмешалась Октябрьская революция.

Большевики разрушили прежнюю систему безопасности. Сначала они сократили численность КРО, ограничили их финансирование, за короткий срок провели кадровую чистку, избавляясь от не вызывавших у них доверия сотрудников{223}. Затем пришла очередь и разведки. Военные разведчики в числе других представителей командного состава отстранялись от службы. Вот что писал по этому поводу выпускник Академии Генерального штаба, начальник штаба дивизии В.М. Цейтлин, в 1918—1919 годах руководивший разведотделом Московского военного округа: «После октябрьского переворота деятельность штабов вообще замерла, в том числе и разведывательная служба. После подписания Брестского мира, благодаря ликвидации всех штабов, разведывательная служба прекратилась совершенно, и хотя всевозможные партизанские отряды и вели разведку, но ее никто не объединял, и сведения пропадали»{224}.

В период формирования в России антибольшевистских правительств и армий, прежних разведывательных и контрразведывательных структур уже не существовало. В хаосе Гражданской войны противники Советской России свои спецслужбы создавали фактически с ноля.

Генезис разведки и контрразведки на Юге России проходил в сложной военно-политической обстановке, при накале больших политических страстей, тесно перемешанных с мелкими интригами, мешавшими объединению антибольшевистских сил. Добровольческая армия рождалась в подполье, в полулегальных условиях. Второй особенностью ее строительства явилось то обстоятельство, что на начальном этапе формировались подразделения, а уже потом — части и соединения, которые были сведены в армию — фундамент будущего государственного образования.

В ноябре 1917 года под руководством генерала М.В. Алексеева из офицеров, юнкеров, кадетов, студентов и гимназистов начала формироваться Алексеевская военная организация. 27 декабря 1917 года (9 января 1918 г.) она стала именоваться Добровольческой армией. Личные амбиции и острые противоречия между родоначальниками Белого движения генералами М.В. Алексеевым и Л.Г. Корниловым сыграли ключевую роль в строительстве аппарата военного управления. Как только начали обсуждаться вопросы организации и структура руководства Добровольческой армии, Л.Г. Корнилов предъявил ультиматум: или ему принадлежит неограниченная власть, или он уедет в Сибирь. М.В. Алексеев опасался, что за Л.Г. Корниловым могут последовать многие, и начатое на Дону дело не будет иметь успеха. Чтобы не допустить раскола армии, генерал-лейтенант А.И. Деникин предложил создать триумвират Алексеев—Корнилов—Каледин. Первому предлагалось гражданское управление, финансовые вопросы и внешние связи, второму — командование армией, третьему — управление Донской областью. Генерал М.В. Алексеев был назначен Верховным руководителем Добровольческой армии, а Л.Г. Корнилов — ее командующим.

Командующему войсками Добровольческой армии подчинялся штаб, состоявший из двух отделов — строевого и снабжения. Как свидетельствует заслуживающий доверия источник — начальник разведывательного отделения штаба Добрармии полковник С.Н. Ряснянский — в составе строевого отдела были учреждены разведывательное и контрразведывательное отделения. КРО находилось в подчиненном положении по отношению к разведотделению{225}. По всей видимости, за неимением времени белые генералы не утруждали себя поиском новых схем, взяв за основу «модель» времен Первой мировой войны. Лишь в ноябре 1918 года, после структурного реформирования штаба Добровольческой армии, контрразведывательное отделение было выделено в самостоятельную структуру и вместе с разведывательным отделением непосредственно подчинялось генерал-квартирмейстеру. Согласно утвержденному А.И. Деникиным 2 ноября 1918 года временному штату, оба подразделения имели в своем составе по 16 человек во главе со штаб-офицерами{226}.

Параллельно создавал свой военно-управленческий аппарат и Верховный руководитель Добровольческой армии генерал от инфантерии М.В. Алексеев. 3 июня 1918 года приказом № 1 он учредил военно-политический отдел (ВПО) с функциями политической канцелярии. Главной его задачей являлась координация деятельности политических центров на Юге России и установление контактов с офицерскими союзами. В августе в ВПО было организовано особое отделение (ОО), которое состояло из разведывательного и контрразведывательного подразделений{227}.

Дуализм власти привел к дублированию функций различными учреждениями, вносил путаницу в деятельность спецслужб. Более того, сотрудники ВПО конкурировали со штабом А.И. Деникина. На этой почве между командующим Добровольческой армии и руководством отдела возникали разногласия, что и предопределило судьбу подразделения «алексеевского штаба» после смерти Верховного руководителя.

Второй Кубанский поход увенчался успехом Добровольческой армии. Войска белогвардейцев в конце лета заняли Екатеринодар, где 18 (31) августа 1918 года генерал М.В. Алексеев утвердил «Положение об Особом Совещании при Верховном руководителе Добровольческой армии». Так было положено начало формированию антибольшевистского правительства на Юге России.

Председателем созданного высшего органа гражданского управления стал М.В. Алексеев, а его заместителями — А.И. Деникин, A.M. Драгомиров, А.С. Лукомский. После смерти генерала М.В. Алексеева должность Верховного руководителя упраздняется. Генерал А.И. Деникин становится главнокомандующим Добровольческой армией, совместив политическую и военную власть. Помощником главкома по гражданскому управлению он назначает генерала от кавалерии A.M. Драгомирова, а по военному — генерал-лейтенанта А.С. Лукомского{228}.

Формирование Особого совещания растянулось на несколько месяцев и было завершено 2 февраля 1919 года. По новому положению в нем насчитывалось 13 управлений: военное, морское, внутренних дел, путей сообщения, финансов, юстиции и др.{229}

В военно-морском отделе (позже разделен на военное и морское управления, а в декабре 1919 года объединен в военное и морское управление) была учреждена часть Генштаба[5]. В ее составе находилось особое отделение, структурно состоявшее из общего и особого делопроизводств и контрразведывательной части (КРЧ), на которое возлагались задачи по ведению заграничной военно-политической разведки, организации связи между заграничными представительствами и военными агентами. КРЧ руководила борьбой со шпионажем и политическим сыском вне зоны боевых действий и за границей, а также осуществляла контроль над выездом за границу и въездом на территорию Добровольческой армии, а затем и Вооруженных сил на Юге России{230}. «Если прежде Генштаб считался мозгом армии, — писал своем в докладе начальник особого отделения части Генштаба полковник В.В. Крейтер, — то сейчас (в годы Гражданской войны. — Авт.), когда ему принадлежат функции политические, финансовые и административные, Генштаб является мозгом всего государства…»{231}

Тем не менее, несмотря на столь амбициозные заявления, Генштаб так и не смог сконцентрировать в себе функции государственного управления, поэтому подчиненные ему разведывательные и контрразведывательные службы имели статус военных, а не государственных органов.

Для сбора и анализа разведывательной информации 8 октября 1918 года была учреждена политическая канцелярия помощника главнокомандующего Добровольческой армии, функционировавшая до февраля 1920 года. Первоначально в ее штате находилось 11 человек, а затем — 33 человека. Возглавлял подразделение полковник Д.Л. Чайковский{232}.

В политической канцелярии обрабатывались сведения политического характера, поступавшие из особого отделения части (отдела) Генштаба, разведывательного отделения штаба главнокомандующего ВСЮР и других структур, в частности, из «осведомительно-разведывательной» организации «Азбука», созданной по инициативе генерала М.В. Алексеева идеологом Белого движения В.В. Шульгиным в Киеве в марте 1918 года (по другим данным — в ноябре 1917 г.). Свое название она получила в силу подпольных условий работы: в целях конспирации каждый ее член имел кличку — букву алфавита. Впоследствии В.В. Шульгин вспоминал: «Само название… родилось так. Осведомления я получал от разных лиц. Главный осведомитель был сотрудник “Киевлянина” (газета монархического направления, издававшаяся в Киеве с 1 (13) июля 1864 г. по 3 декабря 1919г. — Авт.) и член Государственной думы Савенко. Он сказал, что так как он будет и дальше давать сообщения, то хотел бы как-то свое авторство отметить. И будет подписываться “Аз”. Член Государственной думы Демидов… не зная сам того, стал у меня “Буки”. Третьим членом Государственной думы был я, и себе я присвоил шифр “Веди”. Когда “Азбука” из осведомительной организации выросла в организацию, требующую военной дисциплины, “Веди” стало главою “Азбуки”»{233}.

Целями организации провозглашались: «разведка, борьба с большевизмом и украинским сепаратизмом, верность союзникам, приверженность монархии, выяснение политических настроений солдат, офицеров и населения»{234}. Основными задачами «Азбуки» являлись: вербовка и отправка офицеров в Добровольческую армию, пропаганда идей Белого движения, политическая разведка, организация вооруженных восстаний против большевиков, изучение политических настроений офицеров и солдат, а также населения Киева и Одессы.

Организация имела три отделения: в Екатеринодаре при штабе главнокомандующего ВСЮР (В.А. Степанов), в Киеве (полковник В.П. Борцевич — «Фита»), в Одессе (Ф.А. Могилевский — «Эфрем»). По данным В.В. Шульгина, организация насчитывала около 50 человек{235}.

В начале своей деятельности расходы «Азбуки» покрывались средствами, поступающими от Всероссийского национального центра (ВНЦ) и частных лиц. По данным В.Ж. Цветкова, с лета 1919 года организация была переведена на финансирование из бюджета ВСЮР и «могла бы стать структурой, занятой разведкой на территории Советской России и даже в ближнем зарубежье»{236}.

Но, несмотря успешную работу, «Азбука» не смогла получить необходимые для разведывательной и иной деятельности средства, по всей видимости, потому, что она не являлась официальной структурой военно-административного аппарата. Главком ВСЮР старался экономить находившиеся в его распоряжении финансовые средства. Так, в апреле 1919 года на докладе председателя Особого совещания по смете расходов генерал А.И. Деникин наложил следующую резолюцию: «Считаю совершенно невозможным для екатеринодарского центра, где есть разведка, контрразведка, пропаганда и прочее осведомление, такой огромный расход»{237}. 3 ноября 1919 года главком ВСЮР распорядился отпустить кредиты на работу «Азбуки» в Киевской области «в самых ограниченных размерах». В декабре было расформировано ее отделение при Ставке. Однако оно продолжало работать, что вызвало недовольство А.И. Деникина. 13 января 1920 года генерал на рапорт временно исполнявшего должность начальника отделения наложил резолюцию: «Казенный отпуск на “Азбуку” я давно уже велел прекратить. Прошу провести это неукоснительно»{238}.

Тем не менее, несмотря на прекратившееся финансирование, ее таганрогское и константинопольское отделения продолжали свою деятельность в начале 1920 года{239}.

Добывавшая ценную информацию для военно-политического руководства Белого Юга «Азбука» так и не стала официальной разведывательной структурой Добровольческой армии, а затем и ВСЮР. Почему — точного ответа историческая наука на сегодняшний день не дает. Историк В.Г. Бортневский видел причину в том, что она «оказалась в эпицентре постоянного соперничества органов разведки, контрразведки, отдела пропаганды за влияние на формирование и проведение правительственного курса»{240}.

По мнению автора, причиной могло послужить неодобрительное отношение деникинской Ставки к «Азбуке», вызванное контактами В.В. Шульгина с офицерами британской и французской миссий. Не доверял основателю «Азбуки» и командующий Русской армией генерал П.Н. Врангель, выдворивший его из своей Ставки{241}.

Следует упомянуть еще об одном учреждении — осведомительно-агитационном агентстве при главкоме Добровольческой армии (с февраля 1919 года — отдел пропаганды), получившем в политическом обиходе того времени название ОСВАГ. Его сотрудники по совместительству с агитационно-пропагандистской работой собирали конфиденциальные сведения о различных организациях и партиях, личной жизни военных и гражданских чинов, политических деятелей, пытаясь прогнозировать развитие текущих событий. Вот что писал об их деятельности генерал П.Н. Врангель: «Была у “ОСВАГа” и другая, более темная сторона деятельности, так называемая “информация вверх”, составление секретных сводок, касающихся деятельности политических партий, организаций и отдельных лиц. Наиболее секретные из этих сводок в числе двух экземпляров представлялись лишь председателю Особого Совещания и самому Главнокомандующему. В них давались сведения о деятельности самых ближайших к генералу Деникину лиц»{242}. Эту сторону деятельности ОСВАГа некоторые исследователи отнесли к функциям контрразведки{243}. Данное утверждение не в полной мере соответствует действительности, поскольку задачи контрразведывательных органов белогвардейских правительств и армий включали в себя как политический сыск, так и борьбу со шпионажем, чего нельзя сказать об ОСВАГе. Поэтому более правильно будет сказать, что это информационное учреждение по совместительству выполняло функции политической полиции{244}.

На Белом Юге свои спецслужбы создали казачьи вооруженные формирования. Так, в составе управления первого генерал-квартирмейстера штаба Всевеликого войска Донского (ВВД), являвшегося и штабом Донской армии, значилось разведывательное отделение. После выделения в июле 1919 года из штаба ВВД штаба Донской армии (приказ № 1133 от 17 июля 1919 года) в состав управления генерал-квартирмейстера вошли разведывательное и контрразведывательное отделения{245}.

26 июня 1918 года в составе отдела обер-квартирмейстера штаба Астраханского казачьего войска было создано особое отделение, подразделявшееся на разведывательную, контрразведывательную и агитационную части{246}. По другим данным, особое отделение существовало с декабря 1918 года{247}.

Забегая вперед, отметим, что в связи с реорганизацией штаба войска с 1 апреля 1919 года особое отделение было расформировано. Функции контрразведки возлагались на вновь созданный контрразведывательный пункт при штабе войска. Разведывательная часть была преобразована в самостоятельное разведывательное отделение{248}.

26 декабря 1918 года (8 января 1919 г.) в результате соглашения между командующим Добровольческой армии генерал-лейтенантом А.И. Деникиным и Донским атаманом П.Н. Красновым об объединении сил были образованы Вооруженные силы на Юге России. Они включали в себя ряд оперативных объединений — Добровольческую армию (в январе — мае 1919 г. именовалась Кавказской Добровольческой), Донскую армию, Кавказскую армию (с мая 1919 г.), Кубанскую армию (с февраля 1920 г.), Крымско-Азовскую Добровольческую армию (с июня 1919 года — 3-й отдельный армейский корпус), Отдельную Туркестанскую армию, Войска Терско-Дагестанского края (с июля 1919 г. — Войска Северного Кавказа), Войска Киевской области (с сентября 1919 г.), Войска Новороссии и Крыма (с сентября 1919 года), Черноморский флот, Донской флот, Каспийскую военную флотилию и др.

Таким образом, к началу 1919 года на Юге России сложились вертикаль разведывательных и контрразведывательных органов, замыкавшихся на управление генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего ВСЮР. Параллельно существовали спецслужбы, подчиненные отделу Генштаба Военного управления. Разведывательные органы штаба занимались ведением фронтовой разведки, а КРО обеспечивала безопасность войск на театре военных действий. Спецслужбы отдела Генштаба добывали стратегическую военно-политическую информацию, а также проводили контрразведывательные и жандармско-полицейские мероприятия в белогвардейском тылу. Забегая несколько вперед, следует сказать и о третьей параллельной структуре — морской контрразведке — особом отделении Морского управления, сформированном в Крыму в октябре 1919 года и имевшем в своем подчинении контрразведывательные пункты (КРП) в Евпатории, Керчи, Симферополе, Севастополе, Феодосии и Ялте{249}.

Данная «модель» существовала на протяжении всего периода нахождения у власти А.И. Деникина, т.к. главнокомандующий, по словам исследователя Г.А. Трукана, «…не мог отрешиться от старой, до него созданной при царизме системы управления государством»{250}. Тем самым обеспечение безопасности государственного образования и вооруженных сил было всецело сосредоточено в военном ведомстве. Вопрос о новом месте разведки в системе органов власти, судя по различным источникам, даже не вставал на повестку дня. Лидеры Белого движения не без основания полагали, что вся разведка должна быть сосредоточена в отделе Генштаба и штабах действующей армии.

Вместе с тем по мере дальнейшего обострения вооруженной и политической борьбы, активизации большевистского подполья, проявления сепаратистских тенденций казачества, роста преступности в экономической сфере, возникновения конфликта между государством и обществом и т.д. сложившаяся система контрразведывательных органов становилась все менее эффективной. Проанализировав обстановку, некоторые деникинские генералы и офицеры пришли к выводу о необходимости разграничения функций контрразведки и политического сыска. Предполагалось за существовавшими контрразведывательными органами оставить борьбу со шпионажем на фронте, а для ведения политического сыска в тылу создать новое учреждение. В частности, генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего ВСЮР генерал-майор Ю.Н. Плющевский-Плющик 15 января 1919 года представил проект создания «Управления по ограждению порядка в тылу армии» при помощнике главкома по общему управлению, которое по своей организационно-штатной структуре и функциям имело бы сходство с разогнанными Временным правительством губернскими жандармскими управлениями. По мнению генерала Ю.Н. Плющевского-Плющика, новая структура должна способствовать «централизации и планомерности борьбы с преступными элементами»{251}.

Какой была реакция лидеров Белого движения на вышеизложенный проект, остается неизвестным. Но для высшего военно-политического руководства ВСЮР являлось очевидным, что расширение территории и рост преступности требует укрепления местной власти. Одним из предпринятых шагов в данном направлении было создание государственной стражи — военно-полицейской структуры, подчиненной начальнику управления внутренних дел. Закон от 25 марта 1919 года возлагал на нее обеспечение «…государственного порядка, общественной, личной и имущественной безопасности»{252}. Учредив новую структуру, совмещавшую в себе функции уголовной и политической полиции, деникинский режим сделал попытку создать систему безопасности по образцу Российской империи. Но тем самым добиться желаемой централизации борьбы с государственными преступлениями властям не удалось, поскольку задачи нового учреждения и контрразведки пересекались. На практике обе структуры как бы дублировали друг друга и конкурировали между собой при проведении оперативно-розыскных мероприятий. В своих воспоминаниях А.С. Лукомский писал, что Особое совещание несколько раз ходатайствовало перед А.И. Деникиным о передаче функций контрразведки в уголовно-розыскную часть, которая состояла в основном из чинов судебного ведомства. Но штаб главкома ВСЮР тому противился, «и дело оставалось без изменения до конца»{253}.

Изучение опыта строительства спецслужб и правоохранительных органов на Юге России наводит на мысль о том, что лидеры Белого движения больше внимания уделяли обеспечению внутренней безопасности, нежели внешней. При этом ими не учитывалась взаимосвязь между внешними и внутренними угрозами. Как известно, большевистское подполье и различные политические группировки, не согласные с политикой деникинского режима, активно поддерживались извне. Будучи не понаслышке знакомым с военно-политической ситуацией в регионе, генерал Н.С. Батюшин писал, что в Гражданской войне контрразведке должно быть отведено более важное место, чем в войне с внешним противником, «благодаря легкости проникновения шпионов»{254}.

Военно-политическое противостояние поставило перед вновь сформированными контрразведывательными органами более масштабные задачи, нежели они выполняли в годы Первой мировой войны. Помимо борьбы с военным шпионажем спецслужбы оказывали противодействие политической и экономической разведке противников и союзников; пропаганде, агитации, террористическим и диверсионным акциям большевистского подполья; сепаратизму казачества; спекуляции, коррупции государственного и военно-управленческого аппарата, вооруженным выступлениям рабочих и крестьян, проявлениям политической неблагонадежности и т.д. внутри государственных образований. Однако широкие функции — контрразведка и политический сыск — не повлекли за собой организационных изменений. Неповоротливая бюрократическая машина, созданная по образцу рухнувшего царского режима, медленно реагировала на динамично менявшуюся обстановку.

Представления руководителей Белого движения о государственной безопасности, месте и роли спецслужб в системе органов власти и военного управления соответствовали тем концепциям, которые существовали еще при царском режиме и в дооктябрьский период 1917 года.

Лидеры Белого движения на Юге России создали беспомощный государственно-управленческий аппарат, не сумевший решить глобальные задачи в кризисных ситуациях. Генерал-лейтенанту А.И. Деникину и его ближайшему окружению так и не удалось сосредоточить в своих руках большие властные полномочия, усилить роль исполнительно-распорядительных органов и т.д. Более того, громоздкой бюрократической машине на определенном этапе оказалось не под силу наладить тесное взаимодействие между спецслужбами различной подчиненности и органами политического сыска, о чем более подробно будет рассказано в последующих главах.

Мемуары участников событий свидетельствуют о хаосе в системе государственного и военного управления, о неспособности высшего руководства держать ситуацию под контролем. «На огромной, занятой войсками Юга России территории власть фактически отсутствовала, — писал генерал П.Н. Врангель. — Не способный справиться с выпавшей на его долю огромной государственной задачей, не доверяя ближайшим помощникам, не имея сил разобраться в искусно плетущейся вокруг него сети политических интриг, генерал Деникин выпустил эту власть из рук»{255}. Учитывая сложный характер взаимоотношений между двумя генералами, обратимся к биографу главкома ВСЮР Д.В. Леховичу, который не разглядел в А.И. Деникине диктатора: «Когда же (с начала 1919 года) армия пополнилась огромным количеством мобилизованных офицеров, солдат и пленных красноармейцев, одного морального воздействия было недостаточно, ибо многие из них смотрели на гражданскую войну как на промысел, как на способ личного обогащения. А в твердом и суровом на вид генерале, чрезвычайно требовательному к себе, не оказалось и следа той особой черты характера, которая свойственна истинным диктаторам: расчетливо держаться за власть и подчинять своей воле окружающих людей ценой каких угодно принуждений и жестокости»{256}.

По устоявшемуся мнению, генерал А.И. Деникин был «узковоенным» диктатором, видевшим в диктатуре лишь переходную фазу, неизбежную в условиях Гражданской войны. «Хотя Деникин и очень порядочный человек, но, несомненно, узкий и никакого государственного масштаба не имеет… — писал о главнокомандующем ВСЮР полковник А.А. фон Лампе, — это не диктатор и не повелитель, это честный исполнитель, хотя бы и своих собственных решений, но и только»{257}.

Следует обратить внимание, что «государственного масштаба» не имел почти весь командный состав Добровольческой армии и ВСЮР, поскольку собравшийся на Юге России генералитет, за редким исключением, ранее не занимал высших руководящих должностей в военной иерархии распавшейся русской армии. Только два генерала — М.В. Алексеев и А.С. Лукомский — до 1914 года служили в Главном управлении Генерального штаба, в Первую мировую в разное время возглавляли штаб Ставки Верховного главнокомандующего. Генерал М.В. Алексеев со 2 апреля по 21 мая 1917 года был Верховным главнокомандующим Русской армии. По воспоминаниям полковника Б.С. Стеллецкого, генерал М.В. Алексеев «за целую жизнь не написал ничего; армейский офицер, не знающий ни одного иностранного языка, совершенно лишенный ораторского таланта, он питался идеями своего полкового товарища ген[ерала] Борисова — полусумасшедшего аскета, Алексеев не выносил людей с личным “я” и по силе возможности старался их удалить…» Генерал-майор М.А. Иностранцев также считал, что генерал В.Е. Борисов был при М.В. Алексееве «как бы негласным, безответственным советником…»{258} Так или иначе, но проявить себя в годы Гражданской войны в качестве Верховного руководителя Добровольческой армии генерал от инфантерии М.В. Алексеев в полной мере не успел, т.к. скоропостижно скончался в октябре 1918 года от воспаления легких.

Генерал-лейтенант А.С. Лукомский, возглавлявший при А.И. Деникине военное и морское управление, а затем и правительство, новаторством не отличался, предложив, как следует из вышесказанного, передать функции контрразведки уголовно-розыскной части.

Как отмечают некоторые участники Первой мировой и Гражданской войн, у большинства генералов и старших офицеров русской армии традиционно отсутствовала инициатива, им были присущи следование шаблонам и инертность мышления. «Инициатива… в высшем командном составе отсутствовала, причем “чем начальники были старше, тем менее они проявляли инициативы, боясь принять на себя самостоятельное решение”, и это было прямым следствием особого подбора людей, — писал будущий начальник штаба ВСЮР, а в 1912 году — старший адъютант штаба 13-й пехотной дивизии капитан П.С. Махров, местами цитируя К. Гольца. — Люди с сильным характером, люди самостоятельные, к сожалению, во многих случаях в России не выдвигались вперед, а преследовались: в мирное время такие люди для многих начальников казались беспокойными, казались людьми с тяжелым характером и таковыми аттестовывались. В результате такие люди часто оставляли службу. Наоборот, люди без характера, без убеждений, но покладистые, всегда готовые во всем соглашаться с мнением своих начальников, выдвигались вперед…»{259}Данную точку зрения разделял и генерал-майор Е.И. Мартынов, считавший, что самостоятельность могла «…испортить нормальную карьеру офицера Генерального штаба…»{260} Поэтому не было ничего удивительного в том, что в мирное время по служебной лестнице в русской армии более успешно продвигались слабохарактерные, покладистые, соглашавшиеся с мнением начальства офицеры. Такая ситуация не способствовала росту профессионализма командных кадров. Вот какую картину повседневной жизни армейского полка начала XX века и ее влияние на офицеров описал в своем дневнике будущий генерал В.И. Селивачев: «Штаб-офицеры — слепые исполнители воли к[оманди]ра [полка] без отговорок, но и без разума. Не читая ровно ничего по своему ремеслу, не интересуясь безусловно военной наукой, а вернее, даже и не зная, есть ли такая, они служат лишь для того, чтобы получать жалованье, а дождавшись предельного возраста, выйти в отставку. Да и немудрено — штаб-офицерский чин достается им уже на склоне лет, когда ум перестает работать, да и интерес к делу и самосовершенствованию пропадает… Ни талант, ни работа, ни способности, ничто не может выделить офицера — все вешай на крюк терпения и количества лет службы!!!»{261} Ни талант, ни способности офицеров в мирное время не были нужны их командирам, поскольку их карьера зависела не от результатов ратного труда воинского коллектива, а от субъективного отношения к ним вышестоящих начальников. Зачем рисковать карьерой ради введения каких-либо новшеств, если можно было услужливостью, покладистостью и соглашательством достигнуть значительных служебных высот. «Дух почина, а тем более — дерзания, чужд современному русскому интеллигенту», — писал генерал-лейтенант В.Е. Флуг, отнеся к интеллигенту офицера{262}. И вот эти типичные черты русского интеллигента, как деликатно отмечает Д.В. Лехович, мешали А.И. Деникину «стать подлинным вождем»{263}. Генерал В.Е. Флуг в 1937 году писал генералу В.В. Чернавину о способностях А.И. Деникина, которых не хватало для поста главнокомандующего, «а тем более для главного начальника или диктатора обширного края»{264}. Генерал В.В. Чернавин не видел в А.И. Деникине «данных стратега»{265}. Генерал П.С. Махров высказался о главкоме ВСЮР более корректно: «Он был только солдат, но не был политиком»{266}.

Более резкую и малоприятную оценку всем белогвардейским генералам дал эсер Б. Соколов: «Условия Гражданской войны требуют от ее вождей тех качеств, которыми генералы отнюдь не обладали: они требуют широкого ума, умения понять интересы и желания населения, умения повести их за собой — и все это наряду с существенно необходимым талантом стратегическим»{267}.

Из многочисленных свидетельств участников Гражданской войны можно прийти к выводу; что бывшие царские генералы и офицеры были готовы идти на смерть, но не сумели в сложной социально-политической и экономической обстановке повести за собой народ, не смогли ему предложить ничего, кроме лозунгов: «Бей большевиков!», «Даешь единую и неделимую!». Таким образом, менталитет белых лидеров оказался не только «недостатком в борьбе, бывшей политической по своей сути» (П. Кенез){268}, но и отразился на формировании и развитии спецслужб всех белогвардейских правительств и армий. Не утруждая себя инновационными подходами, генералы и офицеры создавали разведку и контрразведку по лекалам распавшейся русской армии, тем самым повторяя ошибку, допущенную основателями контрразведки в 1910 году, закрепив ее за военным ведомством.

Не лишним будет сказать, что на заседаниях межведомственной комиссии 1909—1910 годов вместе с вышеописанной схемой рассматривалась схема подчинения контрразведки Департаменту полиции в виде структурного подразделения. Однако она была отклонена, так и оставшись нереализованной при царизме. Но после Октябрьской революции стихийно, в силу крайней жизненной необходимости, именно ее начнут воплощать в жизнь не обремененные стереотипным мышлением большевистские лидеры. ВЧК представляла собой систему, в которой под единым руководством находились местные ЧК (территориальные органы безопасности) и особые отделы (военная контрразведка). Тем самым под контролем одной структуры оказалось и гражданское население, и вооруженные силы страны.

Ради объективности следует отметить, что и в царской армии служили волевые, энергичные генералы и офицеры. Среди них выделяется колоритная личность генерал-лейтенанта П.Н. Врангеля, которого Д.В. Лехович назвал «врожденным вождем и диктатором»{269}. Стремясь извлечь уроки из поражений адмирала А.В. Колчака и генерала А.И. Деникина, он придавал первостепенное значение укреплению дисциплины в армии, налаживанию ее отношений с населением и проведению мероприятий, которые хотя бы частично удовлетворили интересы крестьян и рабочих.

Новый главнокомандующий ВСЮР в марте 1920 года провел переформирование органов военного управления. В структуре штаба главкома остались управления 1-го и 2-го генерал-квартирмейстеров, дежурного генерала, начальника военных сообщений, инспектора артиллерии, полевого санитарного инспектора и начальника снабжения. Разведывательный отдел вошел в состав управления 1-го генерал-квартирмейстера. 29 марта главнокомандующий Русской армией непосредственно подчинил себе, помимо начальника штаба, еще начальников военного и морского управлений и др.{270}

3 мая генерал П.Н. Врангель приказом № 3116 объединил органы контрразведки штаба главкома, военного и морского управления под руководством начальника военного управления в виде особой части{271}. Стремившийся навести порядок в Крыму и обезопасить тыл от советской агентуры и государственных преступников, главнокомандующий 1 июня издал приказ № 3270 о формировании особого отдела при своем штабе «для объединения и руководства деятельностью наблюдательных органов Военного и Морского ведомств, а также политического розыска при управлении внутренних дел, каковые с сего числа подчинить названному отделу». Начальником особого отдела назначен генерал-майор Е.К. Климович, бывший директор Департамента полиции в Министерстве внутренних дел царского правительства. По совместительству на него возлагались обязанности помощника начальника гражданского управления по делам государственной стражи и политического розыска{272}.

Таким образом, в конце Гражданской войны на Юге России произошел очередной виток в развитии отечественных спецслужб. Находившиеся ранее под общим руководством (генерал-квартирмейстера, начальника особого отделения) органы разведки и контрразведки были разделены. Придавая большое значение обеспечению внутренней безопасности, генерал-лейтенант П.Н. Врангель объединил контрразведку с политической и криминальной полицией. Статус нового органа был выше прежних контрразведывательных структур — особого отделения отдела Генштаба и управления генерал-квартирмейстера штаба главкома. Особый отдел подчинялся второму лицу в армейской иерархии — начальнику штаба.

Командованию Русской армии требовалась информация не только военного, но также политического и экономического характера. Однако изменение задач разведки не отразилось на ее месте в системе военно-управленческого аппарата, потому что вся полнота военной и гражданской власти «без всяких ограничений» была сконцентрирована в руках генерала П.Н. Врангеля.

В результате чехословацкого мятежа весной—летом 1918 года на огромной территории от Волги до Тихого океана советская власть была свергнута. В Сибири и на Дальнем Востоке начали формироваться новые правительства, состоявшие из представителей различных политических сил. Прообразом будущих армий явились подпольные офицерские организации, представлявшие собой кадры бывших Омского, Иркутского, Приамурского военных округов. Генералы и офицеры создавали органы военного управления по образцу и подобию русской армии.

5 июля 1918 года был учрежден штаб военно-сухопутных и морских сил Приморской области, в отделе генерал-квартирмейстера которого находились разведывательное отделение и отделение военного контроля{273}. 18 ноября военно-сухопутные и морские силы перешли в подчинение А.В. Колчака, а 22 ноября они были расформированы в связи с восстановлением Приамурского военного округа{274}.

В апреле 1918 года создается Уральская армия, в июне Временным Сибирским правительством была сформирована Западно-Сибирская отдельная армия (с июля — Сибирская) и Народная армия КОМУЧа. Следует отметить, что в течение июля—декабря 1918 года штаб Сибирской армии по совместительству выполнял функции всех антибольшевистских вооруженных сил в Сибири.

Первоначально в состав Западно-Сибирской армии входило несколько добровольческих полков, а в июле началось формирование корпусов. Органы контрразведки, существовавшие еще до свержения большевиков при тайных офицерских организациях, после переворота преобразовывались в разведывательные отделения при штабах гарнизонов, корпусов, командующих войсками корпусных районов, и выполняли функции одновременно военной разведки и контрразведки. В армии восстанавливались военно-полевые суды, вводилась смертная казнь за политические преступления. По распоряжению уполномоченного Временного Сибирского правительства все дела политического характера передавались отряду особого назначения, которым командовал чех капитан И.И. Зайчек, а уголовные — подлежали ведению уголовной милиции.

Командующий Западно-Сибирской отдельной армией генерал-майор А.Н. Гришин-Алмазов, возглавлявший по совместительству Военное министерство Временного Сибирского правительства, издал приказ о создании разведывательного отделения и отделения военного контроля (ОВК) в составе управления генерал-квартирмейстера штаба армии{275}.

Несмотря на то что в Поволжье борьба с большевиками велась под знаменем Комитета членов Всероссийского учредительного собрания (КОМУЧа), где большинство составляли представители левых партий, Народную армию формировали царские офицеры, которые и воспользовались своим опытом при учреждении военно-управленческих структур.

Главный штаб, созданный 8 июня 1918 года, состоял из канцелярии, оперативного отдела (общего, оперативного, разведывательного, связи и топографического отделений), отдела формирования и устройства войск, отдела ручного оружия, инженерного и военно-судного отделов. Последний по совместительству выполнял функции контрразведки. 29 июня Главный штаб упраздняется, а все его функции передаются вновь созданному Военному ведомству, куда вошли канцелярия, главный начальник снабжения, управление Генштаба и ряд главных управлений: административными делами, инженерного, военно-судного, военно-санитарного. Находились ли в управлении Генштаба органы разведки и контрразведки — однозначно сказать трудно, поскольку документальных подтверждений тому автором не обнаружено. Зато в отделе генерал-квартирмейстера Полевого штаба армии, штат которого утвержден 30 августа 1918 года управляющим Военным ведомством генерал-майором Н.А. Галкиным, имелись разведывательное и контрразведывательное отделения. Помимо того, в «целях ограждения интересов порядка и безопасности и предотвращения покушений антигосударственных элементов на государственный строй» 9 августа образовано Министерство охраны государственного порядка{276}.

После свержения советской власти в Сибири и на Дальнем Востоке летом 1918 года там восстанавливались прежние военные округа — Омский (Западно-Сибирский), Иркутский (Восточно-Сибирский, Средне-Сибирский) и Приамурский. Однако органы разведки и контрразведки были сформированы лишь в управлении генерал-квартирмейстера штаба Иркутского военного округа{277}.

В августе 1918 года начался процесс объединения всех антибольшевистских сил и подчиненных им воинских формирований, завершившийся созданием 24 сентября Уфимской директории (Всероссийского Временного правительства). В ходе объединения вооруженных сил произошла реорганизация системы военного управления, в том числе и спецслужб, которая в итоге также была построена по образцу и подобию царской армии. Во главе стояла Ставка Верховного Главнокомандующего и ее рабочий орган — штаб ВГК — для осуществления управления всеми соединениями и частями Сибирской и Народной армий. В состав штаба входили управления 1-го и 2-го генерал-квартирмейстера, главного начальника военных сообщений, а также отделы: информационный, ремонтный, воздушного, военно-морского и речного флота, казачьих войск и др. 12 ноября 1918 года в управлении 1-го генерал-квартирмейстера были образованы разведывательное и контрразведывательное отделения{278}.

Параллельно Уфимская директория создала Военное министерство на основе слияния Военных ведомств Временного Сибирского правительства и «Народной армии» КОМУЧ. В его компетенции находились кредиты, финансы, полевое казначейство, военно-полевые суды, служба духовенства и дела казачьих войск, поэтому создание разведывательных и контрразведывательных органов в министерстве не предусматривалось.

Приказом Всероссийского Временного правительства от 4 ноября 1918 года военным и морским министром был назначен известный полярный исследователь и ученый, в прошлом командующий Черноморским флотом вице-адмирал А.В. Колчак, весьма скептически отнесшийся к организации армии, проведенной Директорией: «…министерства не было …У меня не было ни аппарата, ни средств»{279}.

К концу 1918 года ситуация на фронтах складывалась не в пользу белых армий. Они оставили Ижевск и готовились к обороне по Уральскому хребту. Большевики собирали силы для удара по северному флангу. После капитуляции Австро-Венгрии чехословаки потребовали их отправки домой. Фронт оказался под угрозой развала. Спасти критическое положение демократическая власть оказалась не в состоянии. В ночь на 18 ноября 1918 года в Омске восстало сибирское казачество, требуя отставки Директории и установления сильной власти. Офицеры и казаки арестовали левое крыло правительства — Н.Д. Авктсентъева и В.М. Зензинова. Премьер-министр П.В. Вологодский созвал экстренное заседание Совета министров, на котором было принято решение передать руководство военному командованию. Согласно принятому «Положению о временном устройстве власти в России», эта власть передавалась военному и морскому министру вице-адмиралу А.В. Колчаку, провозглашенному Верховным правителем и Верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России и произведенному в адмиралы{280}.

После прихода к власти адмирала А.В. Колчака вся реальная политическая, административная и даже судебная власть сконцентрировалась в руках военных. Верховный правитель в своем воззвании «К населению России от 18 ноября 1918 года» главной своей целью поставил «создание боеспособной армии, победу над большевизмом и установление законности и правопорядка…»{281} А.В. Колчак считал, что военная власть, которую он возглавляет как Верховный главнокомандующий вооруженными силами России, имеет верховенство над гражданской. Иной точки зрения придерживался председатель Совета министров П.В. Вологодский, указывавший на ограниченный характер власти Верховного правителя, т.к. ни один приказ, ни одно распоряжение не претворялись в жизнь, прежде чем проходили через Совмин{282}.

В конце ноября 1918 года, когда фронт проходил по линии восточнее Новодзенска, Бузулука, Бугульмы и по Верхнему Уралу, обнаружились недостатки военного управления. Адмирал А.В. Колчак и его окружение понимали, что для достижения победы над противником важна четкая организация руководства войсками, и начали преобразование штабов.

В ходе реорганизации были проведены разграничения функций управлений и отделов штаба ВГК. Так, разведку и контрразведку передали в управление 2-го генерал-квартирмейстера. 29 ноября 1918 года формируется Центральное отделение военного контроля (ЦОВК), вошедшее в состав разведывательного отдела{283}. Однако в ходе дальнейшей реорганизации, 12 апреля 1919 года обе спецслужбы были переданы в состав реформированного управления генерал-квартирмейстера, куда помимо них еще входили оперативный и общий отделы, канцелярия, автомобильный гараж и топографическая часть.

Адмирал А.В. Колчак органы военного управления формировал по образцу и подобию царской армии. 30 ноября 1918 года (приказ военного министра № 16 от 5 декабря 1918 года) был образован Главный штаб военного министерства, в котором сосредотачивались сведения об организации и составе войск, по комплектованию личным составом, их устройству и внутреннему управлению, подготовке кадров, снабжению всеми видами довольствия и т.д. «Все сделанное уже Ставкой, та живая организационная работа, которая создавала армию, все ее начинания были забракованы, как плод незрелый и не подходящий под узкие старые рамки, — свидетельствует генерал-лейтенант К.В. Сахаров, в то время генерал для поручений в штабе ВГК. — Была сначала сделана попытка подчинить военному министерству все касавшееся вооруженных сил, чтобы можно было все подвести под эту ферулу крутящейся этажерки со старинными томами законов и штатов. Но Верховный правитель на это не пошел и разделил сферу власти так: действующая армия с территорией по Иртыш подчинялась (в военном отношении) начальнику штаба Верховного главнокомандующего, все гарнизоны и запасные войска, вся местность к востоку от Иртыша — военному министру»{284}. Таким образом, произошло разграничение сфер влияния фронтовых и тыловых органов военного управления.

Со временем расширялись функции Главного штаба, что привело к изменению его структуры. 26 февраля 1919 года в нем были учреждены квартирмейстерский и осведомительный отделы. Осведомительный отдел, руководитель которого непосредственно подчинялся помощнику начальника Главного штаба, состоял из разведывательного отделения, контрразведывательной части, главного цензурно-контрольного бюро и информационного отделения. Но в конце апреля, как следует из временного штата Главного штаба, разведывательное отделение было передано в квартирмейстерский отдел{285}.

В марте 1919 года началась очередная волна реорганизации тыловых военных учреждений. В состав военно-окружного управления входили военно-окружной совет, военно-окружной штаб, управление дежурного генерала, окружной архив, типография и команда штаба. В военно-окружном штабе были созданы разведывательное и контрразведывательное отделения{286}. «Одним из первых дел нового военного министерства был отказ от корпусных районов и замена их военными округами; массу времени потратили на это и ничего не добились, — считает генерал-лейтенант К.В. Сахаров. — Получились громоздкие штабы: штаб Иркутского округа имел свыше ста тридцати офицеров, Омского округа — более ста семидесяти. Войск же было только то, что осталось от прежних корпусных районов»{287}.

Свои спецслужбы имело и Морское министерство. В состав управления по оперативной части флота входили разведывательное (4 человека) и контрразведывательное (8 человек) отделения{288}. Последнему подчинялись ряд контрразведывательных пунктов: при главной базе в Перми, штабах 1-го, 2-го и 3-го дивизионов боевых судов, штабе отдельной бригады морских стрелков и двух опорных базах. Военно-морская и речная контрразведка в своей деятельности руководствовалась морскими законами и инструкцией военно-сухопутной и морской контрразведке{289}.

Создание правительственной разведки — особого отдела при управлении делами Верховного правителя и Совета министров (далее — управлении делами) было инициировано не профессионалами спецслужб, а лицом, далеким от данной сферы деятельности — помощником директора пресс-бюро отдела печати Б.А. Деминовым (более подробно о нем будет рассказано в следующем параграфе). На допросах в Полномочном представительстве ВЧК по Сибири автором идеи он назвал главноуправляющего делами Т.В. Бутова. Сегодня опровергнуть или подтвердить эти сведения не предоставляется возможным. Вместе с тем приведенные современными исследователями документы свидетельствуют о том, что разработчиком документов являлся именно Б.А. Деминов.

Приблизительно во второй половине марта 1919 года он подготовил доклад и объяснительную записку к штатам и смете особого отдела. В докладе важнейшей задачей текущего момента было названо «широкое развитие дезорганизующей деятельности» в советском тылу. Для ее ведения автор документа предложил создать при управлении делами специальный орган — особый отдел по делам дезорганизации неприятельского тыла с «целью разрушения психики его (противника. — Авт.) вооруженных сил, дискредитирования объединяющей идеи, усиления народного недовольства, подготовки восстаний и пр.». Автор доклада обозначил следующие направления деятельности особого отдела: взаимодействие с антисоветским подпольем в тылу красных войск; расстройство советского тыла — разрушение промышленности и транспорта, возбуждение недовольства организациями восстаний; разложение Красной армии.

Изложенные в документах предложения нашли поддержку со стороны главноуправляющего делами Г.Г. Тальберга, который поручил заняться дальнейшей разработкой проекта руководству пресс-бюро отдела печати{290}.

Опуская описание проблем, с которыми пришлось столкнуться Б.А. Деминову при реализации своей идеи, отметим, что начало формированию особого отдела при управлении делами было положено предположительно в мае 1919 года. Обратим внимание: без рассмотрения Советом министров Положения об особом отделе и его штатов{291}. Вызывает недоумение отсутствие упоминания об особом отделе во временном штатном расписании управления делами, утвержденного Советом министров 6 июня 1919 года{292}.

Существующее подзаконно подразделение без четко прописанных нормативными актами задач позволяло его руководству заниматься различными видами деятельности: разведывательной, разведывательно-диверсионной, информационно-аналитической и информационно-пропагандистской.

По версии историка В.И. Шишкина, временные штаты особого отдела, вероятнее всего, были утверждены 28 июня 1919 года. Отдел состоял из руководства (управляющий, чиновник для особых поручений, делопроизводитель и журналист), общего (заведующий, его помощник, секретарь и машинистка), политического, специального (начальник, помощник, 6 «агентов местных») и двух прифронтовых отделений, а также инспекторской части. Последняя включала в себя инспектора, 3 курьеров для связи, 4 представителей при штабах объединений, а также агентуру — заведующего, его помощника и 8 «агентов зарубежных». В середине августа структура, штаты особого отдела и денежные оклады подверглись изменениям. Например, в центральном отделении вводилась должность ответственного руководителя. Лица, ее занимавшие, предназначались для работы в Советской России. К 20 августа в Особом отделе (без технического персонала, оренбургского и семипалатинского отделений) числилось 69 человек{293}.

В начале ноября 1919 года часть сотрудников особого отдела во главе с Б.А. Деминовым выехали из Омска в Красноярск, где планировалось развернуть работу отдела. Однако на новом месте дислокации, в ситуации хаоса и развала работы тыла, особый отдел уже функционировать не смог и прекратил свое существование{294}.

Особый отдел при управлении делами Совета министров — первый в истории отечественных спецслужб специальный орган, созданный в правительстве страны для «дезорганизации вражеского тыла». В дореволюционной России таких структур не было даже в годы Первой мировой войны.

Историк В.И. Шишкин, изучивший цели создания, структуру, кадровый состав и основные направления деятельности этого уникального в своем роде подразделения, не относит его к разновидности спецслужб, указывая на его обособленное положение{295}. Однако внимательное изучение военно-управленческих структур позволяет найти некоторое функциональное сходство между особым отделом управления делами с осведомительным отделом Главного штаба или управлением 2-го генерал-квартирмейстера при ВГК, выполнявшим функции разведки, контрразведки, пропаганды, осведомления (о нем мы будем говорить чуть ниже). Нечто подобное создал Б.А. Деминов, но только подчинявшееся не военным, а гражданским властям. Наблюдаются некоторые сходства особого отдела с шульгинской «Азбукой».

В сфере обеспечения безопасности государственного образования колчаковский режим пошел по пути Российской империи. Для осуществления политического сыска, борьбы с политическими преступлениями Совет министров правительства 7 марта 1919 года принял решение о создании особого отдела государственной охраны при управлении милиции МВД. На подконтрольной белогвардейцам территории формировались губернские, областные, уездные, городские управления государственной охраны во главе с начальниками управлений{296}.

Создавая новый орган, правительство не позаботилось о разграничении функций между политической полицией и контрразведкой, что привело к дублированию и параллелизму в работе между двумя структурами.

Адмирал А.В. Колчак, став Верховным правителем, сконцентрировал в своих руках власть на фронте и в тылу, обладал чрезвычайными полномочиями. Однако в Сибири, так же как и на Юге, диктатура не была воплощена на практике в «чистом виде», а являлась номинальной. Косвенным подтверждением тому является созданная им по образу и подобию царской армии система военного управления, которая оказалась нежизнеспособной в годы Гражданской войны. Когда три армии — Западная, Сибирская и Южная — успешно продвигались на запад, выяснилось, что система высшего военного управления начала давать сбои из-за соперничества между собой центральных учреждений. Тому подтверждением, в частности, являются трения между Ставкой и Военным министерством, мешавшие эффективному управлению войсками в сложной обстановке Гражданской войны. По свидетельству барона А.П. Будберга: «…отношения между Ставкой и Военным министерством самые враждебные; обе стороны зорко шпионят друг за другом и искренне торжествуют и радуются, если супротивник делает промахи и ошибки»{297}. Это противостояние передавалось и войскам. Понимая всю опасность сложившегося положения, адмирал А.В. Колчак издал приказ, в котором категорически потребовал «прекращения розни, недоброжелательства и стремления выискать промахи других и повелеваю каждому заниматься порученным ему делом»{298}.

Кроме того, действующие самостоятельно атаманы и окружающие их банды занимались грабежами, разбоями, дезорганизовывали армию, чем подрывали доверие населения к власти. «Для того, чтобы объединить под своим крылом все эти разрозненные формирования, необходимо было подчинить казачество центральному военному аппарату управления, но с предоставлением ему своеобразного самостоятельного центрального органа, — пишет историк Л.Н. Варламова. — Сложилась ситуация, когда правительство было вынуждено идти на компромисс, считаясь с настроением кругов, в руках которых, так или иначе, значительная вооруженная сила»{299}.

Существовавшая в тот период времени система высшего военного управления отрицательно сказывалась и на работе спецслужб, о которой более подробно будет рассказано в последующих главах.

Чтобы урегулировать отношения между штабом Верховного главнокомандующего и Военным министерством, а также вовлечь в ряды правительственных войск казачество, в мае 1919 года были начаты новые реорганизации органов военного управления, результатом которых, по мнению А.П. Будберга, «является создание невероятно громоздкой Ставки, вбирающей в себя часть отделов военного министерства»{300}.

Между тем обстановка на фронте усложнялась. В тот период войска Южной группы Восточного фронта продолжали контрнаступление. Череда тактических операций красных привела к потере Екатеринбурга (14 июля) и Челябинска (24 июля). Особенно значимым стало поражение белых войск под Челябинском, где были истрачены последние резервы, а в плен попало около 15 тыс. человек. Продвижение красных войск сдерживало лишь обострение дел на Южном фронте, где мощное наступление развернул А.И. Деникин.

Таким образом, все вышеперечисленные и другие обстоятельства говорили о необходимости реформы в армии, что также стало очевидным для А.В. Колчака и его ближайших помощников. 25 июня 1919 года приказом начальника штаба ВГК № 558 была объявлена структура новой системы центрального военного управления, во главе которой стоял адмирал А.В. Колчак и Ставка. Его ближайшими помощниками являлись начальник штаба и военный министр. Штаб ВГК, Военное министерство и Главное управление по делам казачьих войск объявлялись высшими органами военного управления{301}.

Вопросы разведки, контрразведки и военного контроля как в действующей армии, так и в тыловых военных округах, а также цензуры, печати, осведомления[6] и пропаганды, возлагались на управление 2-го генерал-квартирмейстера при ВГК, которое было окончательно сформировано к 9 июля 1919 года. В его состав вошли разведывательный, контрразведки и военного контроля, осведомительный отделы, а также главное военное цензурно-контрольное бюро, канцелярия, особое отделение и технический подотдел{302}.

Как следует из вышесказанного, многочисленные реорганизации не отразились на положении разведки и контрразведки в военно-управленческом аппарате. Они по-прежнему структурно находились в подчинении 2-го генерал-квартирмейстер штаба ВГК. Генерал-майор П.Ф. Рябиков по этому поводу писал следующее: «…контрразведка должна вести свою работу в самом тесном контакте с разведкой; для успешного разрешения задач, входящих в круг ведения контрразведки, необходимо основательное знакомство с организацией шпионажа и с задачами, которые поручаются тайным агентам; с другой стороны разведка, выбирая сотрудников, имея дело с массой людей, недостаточно известных, должна всегда всесторонне выяснить в контрразведке, не является ли данное лицо… подозрительным по шпионажу или не имеет ли оно каких-либо подозрительных связей…»{303} Приведенные в последующих главах примеры подтверждают правоту точки зрения генерала П.Ф. Рябикова. Тесная взаимосвязь внешних и внутренних угроз требовали координации деятельности обеих спецслужб. Вместе с тем органы разведки и контрразведки оставались третьеразрядными элементами штабных структур различных уровней, что в определенной степени затрудняло доведение важной информации руководителями спецслужб до высшего военно-политического руководства.

Правда, начальник разведки ежедневно докладывал оперативно-разведывательные данные начальнику штаба Верховного главнокомандующего генерал-майору Д.А. Лебедеву, сводки сведений с той же периодичностью телеграфом рассылались в штабы армий и другие учреждения. Иное положение было у контрразведки. Как следует из воспоминаний генерал-майора П.Ф. Рябикова, только он имел право еженедельного доклада А.В. Колчаку: «Доклады были для меня весьма трудными и неприятными, особенно учитывая нервозность адмирала и его весьма легкую раздражаемость… адмирал, видимо, не вполне понимал сущность контрразведки, смешивая ее функции с розыскными»{304}.

Важно также отметить, что частые реорганизации, проводимые военачальниками, мало знакомыми с методами работы органов контрразведки, вносили путаницу в их организацию и деятельность.

К концу лета 1919 года положение на фронте значительно изменилось. Инициатива перешла к Красной армии. После взятия Челябинска ей открылась дорога в глубь Сибири. 6 августа войска Восточного фронта стали преследовать колчаковцев в двух направлениях: 3-я армия — на Ялуторовск, Тюмень, 5-я — вдоль железной дороги Челябинск — Курган. Отсутствие координации в деятельности фронтов, большие потери в живой силе и технике, усталость войск и отсутствие резервов усугубляли положение колчаковской армии. Громоздкая система центрального военного управления оказалась малопригодной в создавшихся условиях. «Отсюда-то и получалось, что из 800 тысяч ртов в строю оказалось всего 70 тысяч бойцов, которые обслуживали: штаб главнокомандующего, пять штабов армий, штабов корпусов и 35 штабов дивизий, — свидетельствует генерал-лейтенант Д.В. Филатьев. — А в то же время у красных против нас действовала одна армия, из 3—4 дивизий и 2—3 конных бригад, и эта сравнительная горсточка и разбила в конце концов наши толпы обозных и обратила в бегство многочисленные штабы с их тучей переписчиц, при которых нередко возились в обозе и их родители»{305}.

Приказом № 762 от 10 августа 1919 года было объявлено о расформировании штаба Восточного фронта. Распоряжением начальника штаба ВГК от 17 августа был вновь сформирован Походный штаб фронта, в составе которого находился разведывательный отдел, а при нем — контрразведывательная часть{306}.

Осенью 1919 года территория, контролируемая войсками А.В. Колчака, значительно сократилась. Вопросы снабжения, мобилизации и прочие, находившиеся в ведении штаба ВГК, требовали решения на месте, поскольку ситуация на фронте ежедневно менялась. Но вместо упрощения организации колчаковцы продолжали увеличивать количество штабных структур — Южной группы, отдельного конного корпуса, инспектора добровольческих формирований и инспектора стратегического резерва.

Высшее военно-политическое руководство все же понимало: чтобы сохранить остатки армии, необходимо создать сильный штаб фронта, поскольку именно этот орган мог быстро реагировать на постоянно менявшуюся обстановку.

1 октября 1919 года был издан приказ начальника штаба ВГК № 1184 об образовании из Ставки и Походного штаба ВГК управлений Восточного фронта: полевого управления артиллерии фронта, полевого инспектора инженеров фронта, главного начальника военно-административного управления, осведомительного управления и личного конвоя главкома армиями Восточного фронта. Разведывательный отдел вошел в состав управления генерал-квартирмейстера штаба фронта, а контрразведывательный отдел штаба ВГК был переподчинен главному начальнику военно-административного управления фронта. Заметим, что генерал-квартирмейстер непосредственно подчинялся начальнику штаба фронта, а главный начальник военно-административного управления — главнокомандующему фронтом{307}.

Но такая система просуществовала недолго. К началу 1920 года армия А.В. Колчака была полностью разгромлена. Как известно, 4 января адмирал сложил с себя все полномочия, передав верховную власть А.И. Деникину, а военную и гражданскую власть на территории восточной окраины — Г.М. Семенову.

Место спецслужб в системе органов власти колчаковского режима зависело от форм и методов противодействия противнику. Возглавившие Белое движение профессиональные военные в силу своего менталитета отдавали предпочтение вооруженным методам борьбы, а не политическим. В связи с чем и разведка, и контрразведка были прочно связаны с армией, которая, по мнению белогвардейских военачальников, должна была сыграть основную роль в победе над Советской Россией.

После разгрома колчаковской армии на территории, занятой белыми войсками, образовались два независимых друг от друга правительства. Во Владивостоке в январе 1920 года власть перешла в руки Приморской областной земской управы, которая сформировала Временное правительство Приморской области. В Забайкалье в середине февраля 1920 года главнокомандующим и главой правительства стал генерал-лейтенант Г.М. Семенов. Каждое из этих государственных образований сформировало армии и военно-управленческие аппараты. Штаб командующего войсками Российской восточной окраины (с 27 апреля — Дальневосточная армия) и штаб войск Приморской области располагали разведывательными и контрразведывательными отделениями, подчиненными генерал-квартирмейстеру{308}. Приказом от 30 марта 1920 года войсковая контрразведка ДВА была построена по схеме, установленной временным положением о контрразведывательной и военно-контрольной службе на ТВД{309}.

На дальнейшее развитие белогвардейских спецслужб в регионе значительно повлияли боевые действия Народно-революционной армии Дальневосточной республики. Под ударами красных белогвардейцы в октябре 1920 года покинули Забайкалье и отступили в полосу отчуждения Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД).

В апреле 1921 года части белой Дальневосточной армии были перевезены на территорию Приморья в качестве «вооруженного резерва милиции Приамурского государственного образования». 26 мая ее командование совершает военный переворот, в результате которого к власти пришло Приамурское временное правительство. В составе вновь созданного управления военно-морского ведомства учреждены органы разведки и контрразведки, традиционно подчинявшиеся генерал-квартирмейстеру.

25 мая из войск, оказавшихся в подчинении атамана Г.М. Семенова, была образована Гродековская группа под командованием генерал-майора Н.И. Савельева. Разведывательное отделение вошло в состав управления генерал-квартирмейстера, а осведомительный отдел и контрразведывательный пункт — военно-политического отдела штаба. После подчинения группы Временному Приамурскому правительству в ее штабе было учреждено управление начальника политического розыска, состоявшее из отделений разведки, контрразведки, военного контроля и милиции{310}. Временное Приамурское правительство имело свою контрразведку — информационное отделение административного отдела МВД во главе с жандармским полковником В.А. Булаховым. Приказом от 15 июня 1922 года его расформировали и на его месте создали информационный отдел со штагом применительно к губернским жандармским управлениям. В это же время во Владивостоке был учрежден районный охранный отдел, которому подчинялись все охранные отделения{311}.

Военные неудачи, которые потерпели войска Приамурского временного правительства (Белоповстанческой армии) в боях с НРА ДВР, вызвали острые разногласия среди офицерского состава, вылившиеся в начале июня 1922 года в вооруженное столкновение между сторонниками С.Д. Меркулова и недовольными его политикой офицерами-монархистами. В целях достижения компромисса Приамурское временное правительство назначило генерал-лейтенанта М.К. Дитерикса командующим войсками и флотом. 22 июня во Владивостоке был созван Земский собор, избравший генерала правителем Приамурского земского края. Правительственные войска переименованы в Земскую рать. В ее штабе, в составе управления 1-го генерал-квартирмейстера, находились разведывательное и контрразведывательное отделения{312}.

Осенью 1922 года аппарат разведки и контрразведки был объединен с аппаратом Министерства внутренних дел. Общее руководство осуществлял генерал-майор В.А. Бабушкин{313}. По некоторым данным, генерал-лейтенант М.К. Дитерикс имел личную разведку, в которой служили полковник Боткин, капитан Барский, поручик Кальвмнас, гардемарин Чепицкий, Ф.П. Аристопулло и студент Дюков.

В октябре группа войск под командованием И.П. Уборевича овладела Спасском и открыла путь на Владивосток, после чего М.К. Дитерикс эвакуировал остатки Земской рати из Владивостока в Китай. Находясь в эмиграции, часть былого белого воинства продолжала борьбу с Советской Россией в тесном контакте с японскими спецслужбами.

На Востоке России просматриваются три периода строительства белогвардейских спецслужб, тесно связанных с основными событиями Гражданской войны. На начальном этапе на огромной территории Сибири и Дальнего Востока независимо друг от друга шло формирование белогвардейских правительств, армий и их органов безопасности. Второй этап характеризуется объединением разрозненных вооруженных формирований и их спецслужб под командованием адмирала А.В. Колчака. В результате ряда организационно-штатных преобразований разведка и контрразведка действующей армии и тыла объединяется под общим руководством 2-го генерал-квартирмейстера штаба ВГК, что, безусловно, являлось позитивным шагом. На третьем этапе происходит распад всей прежней системы государственного и военного управления и образование «карликовых» по масштабам белогвардейских режимов. Как раз на завершающем этапе войны происходит объединение органов разведки, контрразведки и политического сыска. Их слияние связано с пересечением их функций. Архивные источники свидетельствуют, что разведка по совместительству добывала сведения контрразведывательного характера.

На Севере России Гражданская война имела свои особенности. Во-первых, свержение советской власти и формирование белогвардейских государственных органов, армии и спецслужб произошли при активном вмешательстве интервентов, в первую очередь англичан. «Ни в армиях Колчака, ни у Деникина, ни у Врангеля влияние представителей иностранных держав не сказывалось в той мере, как это было на севере», — пишет командующий русскими войсками Северной области генерал В.В. Мару-шевский{314}. Северная область не была суверенной и самостоятельной. Союзники, обеспечивая область всем необходимым отнюдь не бескорыстно, контролировали все жизненные сферы в регионе. Во-вторых, февральские и октябрьские события не оказали столь разрушительного воздействия на ранее существовавший на Севере порядок, в том числе и на местные спецслужбы.

После переворота в ночь с 1 на 2 августа 1918 года большевистскую власть в Архангельске свергла подпольная организация, возглавляемая капитаном 2-го ранга Е. Чаплиным{315}. 2 августа в городе было образовано Верховное управление Северной области (ВУСО) из депутатов Учредительного собрания и нескольких членов городской думы, которое приступило к формированию армии и органов военного управления. Уже 7 августа утверждается штат штаба командующего вооруженных сил ВУСО, а 30 августа формируется военный отдел с функциями министерства. Командующий действующими русскими сухопутными и морскими силами Северной области в оперативном отношении подчинялся Высшему Союзному командованию, а в административном и хозяйственном — ВУСО через военный отдел. В состав последнего вошли отделение Генерального штаба и военно-регистрационное отделение (ВРО), которое возглавил начальник военно-морского контроля Целедфлота (Беломорского КРО) коллежский асессор М.К. Рындин.

Однако ВУСО просуществовало недолго. 6—9 сентября 1918 года офицеры во главе с тем же Е. Чаплиным, недовольные «демократической» демагогией и падением дисциплины, совершили переворот и арестовали членов Верховного управления. После переворота, 12 сентября, военный отдел был переименован в Управление командующего войсками Северной области, куда вошли разведывательное и военно-регистрационное отделения.

На Севере белогвардейские военачальники не придерживались традиционных схем строительства органов военного управления и, соответственно, спецслужб. Разведка, занимавшаяся добыванием сведений в интересах военного командования, находилась в составе отделения Генштаба управления командующего войсками Северной области, а после его реорганизации 3 сентября 1919 года в штаб главнокомандующего всеми русскими вооруженными силами на Северном фронте — в подчинении генерал-квартирмейстера{316}.

Функции военно-регистрационного отделения (контрразведка и политический сыск), а также внутриполитическая ситуация в регионе, в определенной степени повлияли на его положение в системе органов управления.

Сведения о перевороте адмирала А.В. Колчака и отъезд в январе 1919 года главы правительства Н.В. Чайковского в Париж усилили политическое размежевание в области. Обстановка усложнилась из-за прибытия в Архангельск генерал-лейтенанта Е.К. Миллера, занявшего пост генерал-губернатора. Левые круги расценили это назначение как установление контрреволюционного курса, считая его типичным «российским военным диктатором»{317}.

Генерал принял ряд мер для обеспечения безопасности режима. В частности, 1 февраля 1919 года он добился переподчинения военно-регистрационного отделения военной канцелярии генерал-губернатора{318}, что явилось своевременным шагом. Усилившееся общественное недовольство привело в феврале — марте 1919 года к серии антиправительственных выступлений, организованных представителями левых социалистических кругов. В столь нестабильной политической ситуации Е.К. Миллер решил повысить статус контрразведки. На основании секретного приказа генерал-губернатора № 65 от 23 апреля 1919 года произошло переименование отделения в Военно-регистрационную службу (ВРС){319}.

6 августа 1919 года Верховный правитель назначил генерал-лейтенанта Е.К. Миллера главнокомандующим войсками Северного фронта. Уже 11 августа он упраздняет военную канцелярию генерал-губернатора, а ее дела и личный состав передает фронтовым органам военного управления. 3 сентября Военно-регистрационная служба перешла в подчинение генерал-квартирмейстера штаба фронта{320}.

После перемирия с Германией стал вопрос об уходе интервентов из Северной области, поскольку отпала надобность в антигерманском фронте и охране Архангельского и Мурманского морских портов. 31 июля 1919 года Великобритания заявила о выводе своих войск, а 26—27 сентября интервенты покинули Архангельск{321}. Все функции союзной контрразведки перешли к Военно-регистрационной службе.

Август и сентябрь 1919 года прошли в Архангельске в острых дискуссиях о возможности продолжения сопротивления большевикам после ухода союзников. В итоге было принято решение о продолжении борьбы с Советской Россией на фронтах.

В феврале 1920 года, по мере освобождения войск с других фронтов, красные решили разгромить армию Е.К. Миллера и начали наступление. На одном из важных участков линия фронта оказалась прорванной, что стало началом катастрофы для белых. 19—21 февраля части 6-й советской армии заняли Архангельск. Началась эвакуация белогвардейских формирований из города{322}. К концу месяца армия Е.К. Миллера перестала существовать. Ее остатки нашли себе прибежище в скандинавских странах.

На Северо-Западе России Гражданской войне были присущи свои особенности. Белое движение зарождалось и развивалось здесь в сложной военно-политической обстановке и находилось в полной политической, военной и экономической зависимости от интервентов и в некоторой степени — от Прибалтийских государств.

Зарождение первых белогвардейских частей началось осенью 1918 года при материальной и финансовой помощи германских интервентов. В октябре на добровольческой основе был сформирован Отдельный Псковский добровольческий корпус Северной армии под командованием генерал-майора А.Е. Вандама. В составе отдела обер-квартирмейстера штаба корпуса создается разведывательное отделение{323}.

В штабе корпуса было и контрразведывательное отделение, однако точной даты его формирования установить не удалось.

После поражения белых под Псковом в конце ноября 1918 года остатки корпуса отступили на эстонскую территорию и перешли под начало главнокомандующего вооруженными и сухопутными силами Эстонии генерал-майора И.Я. Лайдонера.

8 мае части Северного корпуса начали наступление на Петроград. 1 июня он был переименован в Отдельный корпус Северной армии. В связи с выходом корпуса из подчинения эстонского командования приказом № 123а от 19 июня 1919 года его переименовали в Северную армию (с 1 июля 1919 г. — Северо-Западная армия){324}.

9 августа КРО штаба Северо-Западной армии передано в подчинение начальника разведывательного отделения штаба Северо-Западного фронта, а 31 августа возвращено в штаб армии{325}.

В сентябре белогвардейцы начали новое наступление на Петроград. Приказом по Северо-Западному фронту № 77 от 2 октября генерал от инфантерии Н.Н. Юденич вступил в командование Северо-Западной армией, вслед за чем, 9 октября, последовала реорганизация военно-управленческого аппарата. По штату разведывательное и контрразведывательное отделения вошли в состав отдела генерал-квартирмейстера штаба Северо-Западной армии{326}.

Следует сказать и о попытках создания спецслужб Северо-Западным правительством, состав которого определился лишь к 24 августа 1919 года в количестве 12 министерств, в том числе военного, морского и внутренних дел. Как следует из схемы организации главного командования, Военного министерства и МИД, в составе Военного ведомства находилось отделение внешних сношений, которому подчинялось разведывательное отделение{327}. Из рапорта начальника отделения контрразведки коллежского советника Фитингофа генерал-квартирмейстеру штаба Северо-Западной армии генерал-майору Б.С. Малявину известно об особом отделе Военного министерства, который возглавлял генерал-майор В.А. Владимиров{328}. Подтверждений тому в других источниках не встречается. А генерал В.А. Владимиров, о котором будет сказано в следующем параграфе, согласно данным исследователей Белого движения С.В. Волкова и Н.Н. Рутыча, занимал другие должности.

Скудность сведений о правительственных спецслужбах можно объяснить тем, что практическая деятельность правительства, как пишет историк А.В. Смолин, «…с момента его образования и до ликвидации не вышла, в основном, из стадии формирования штатов министерств, подготовки проектов различных законоположений и решения мелких вопросов… За три с половиной месяца существования правительства главным для левокадетских министров был вопрос: кто над кем стоит? Армия над правительством или правительство над армией?»{329}

Между армейским командованием и правительством постоянно шли трения, которые являлись серьезным препятствием для консолидации сил в борьбе с большевиками.

Боевые действия, которые вела Северо-Западная армия под Петроградом с советскими войсками, закончились для нее серьезным поражением. Остатки белых войск отошли на территорию Эстонии, где были расформированы в январе 1920 года.

На северо-западном направлении действовало еще одно белогвардейское объединение — Западная добровольческая армия. Основой ее формирования явился Западный добровольческий корпус имени графа Келлера. 5 сентября 1919 года все белогвардейские войска на территории Прибалтики были сведены в Западную добровольческую армию под командованием генерала-самозванца П.Р. Бермонта-Авалова, входившую в состав Северо-Западного фронта.

16 сентября в отделе генерал-квартирмейстера штаба армии были сформированы разведывательное и контрразведывательное отделения.

В октябре в связи с невыполнением П.Р. Вермонтом-Аваловым приказов главнокомандующего всеми русскими вооруженными силами на Северо-Западном фронте и враждебным выступлением латышских войск 9 октября 1919 года войска Западной добровольческой армии были исключены из состава Северо-Западного фронта.

Ввиду ухода армии из России в Германию 2 декабря 1919 года она была упразднена, а воинские части, находящиеся в подчинении П.Р. Бермонта-Авалова, стали именоваться «Войсковой группой генерал-майора князя Авалова».

Установить точную дату расформирования группы не удалось из-за отсутствия соответствующего документального материала{330}.

Таким образом, на Северо-Западе, где независимо друг от друга действовали две белогвардейские армии, структура их спецслужб была фактически одинаковой. Разведывательные и контрразведывательные органы создавались по образцу соответствующих структур дореволюционной России и за годы Гражданской войны не претерпели организационных изменений.

Гражданская война закончилась разгромом антибольшевистских армий и, соответственно, белогвардейских политических режимов. Но в исторической перспективе Белое движение отнюдь не потерпело полного поражения. Оказавшись в изгнании, оно продолжало вести борьбу с Советской Россией. Неотъемлемой частью противостояния военно-политической эмиграции с большевистским строем становится борьба их спецслужб, развернувшаяся в различных регионах мира в 20—30-х годах XX века.

Таким образом, на основе сравнительно-исторического анализа автором выявлены характерные особенности формирования и эволюции белогвардейских спецслужб в разных регионах России. Так, на Юге и в Сибири были образованы органы и фронтового, и тылового военного управления, имевшие параллельно действовавшие разведывательные и контрразведывательные службы, тогда как в других регионах — только фронтовые. На Севере, в отличие от других армий, разведка и контрразведка в течение полугода подчинялись разным структурам: разведка — отделению Генштаба управления командующего войсками Северной области, военно-регистрационное отделение (служба) — военной канцелярии генерал-губернатора. В российском правительстве (А.В. Колчака) был создан самостоятельный разведывательный орган — особый отдел управления делами. У генерала А.И. Деникина, в отличие от адмирала А.В. Колчака, функции политической и экономической разведки выполняла формально независимая от властных структур разведывательная организация «Азбука».

Несмотря на то что разведывательные и контрразведывательные структуры белогвардейских правительств и армий имели разных отцов-основателей, в них, образно выражаясь, просматриваются черты одной матери—царской армии. «Генетическое сходство» им передали генералы и офицеры, которые в силу своих знаний, служебного опыта и менталитета создали военно-административный аппарат по образцу русской армии времен Первой мировой войны. «В принципе по-иному и быть не могло, — справедливо отмечает историк В.Д. Зимина. — “Белая” государственность являлась прямой наследницей государственности имперской, потому что интегрировала в своем существовании все слабости последней, логически доведенные до крушения в 1917 г.».{331}.

Созданные по образцу спецслужб Российской империи, органы контрразведки не в полной мере соответствовали тем масштабным задачам, которые им приходилось решать в исследуемый период. Тесная взаимосвязь внешних и внутренних угроз безопасности белогвардейским режимам явилась толчком к объединению спецслужб и органов внутренних дел. Однако расширение функций относительно долгое время не влекло за собой кардинальных организационных изменений. Только на завершающем этапе Гражданской войны наметилась тенденция к созданию специальной службы, объединившей под единым началом три функции — разведку, контрразведку и политический сыск. В Крыму произошло объединение военной контрразведки и органов политического сыска, а на Дальнем Востоке (Гродековская группа войск, Земская рать) — разведки, контрразведки и органов внутренних дел.

По какому пути стали бы развиваться вновь образованные белогвардейские спецслужбы? История не дает нам ответа, поскольку на тот период времени Белое движение потерпело окончательное военное поражение. В то же время история советских органов безопасности свидетельствует о наметившейся в конце Гражданской войны тенденции к образованию единой общегосударственной специальной службы. Подтверждением тому является история ВЧК, учрежденной для выполнения функций политического сыска — борьбы с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. Создание в конце 1918 года особых отделов свидетельствует об объединении функций контрразведки и политической полиции. В 1919 году на особый отдел были возложены задачи по ведению разведки, а в 1920 году — создан Иностранный отдел ВЧК (политическая разведка). Объединением трех функций под общим руководством с высоким статусом в системе органов государственного управления закладывался фундамент одной из сильнейших спецслужб мира.

1.3. ПОДБОР, РАССТАНОВКА И ОБУЧЕНИЕ КАДРОВ

Сила спецслужб любого государства определяется рядом факторов, в том числе надежностью и профессионализмом кадров. Исследователи А.Г. Шаваев и С.В. Лекарев справедливо считают, что эффективность деятельности спецслужб также зависит от соответствия квалификации сотрудников и их морально-нравственных качеств решаемым задачам, а также от умения руководителей использовать способности своих сотрудников для выполнения обязанностей в режиме «устойчивого равновесия»{332}.

Подбор, расстановка и обучение кадров для разведки и контрразведки — это длительная и кропотливая работа, которая дает положительные результаты лишь в политически стабильных и экономически развитых странах. В периоды же социальных катаклизмов, являющихся следствием экономического и политического кризисов, кардинально изменяются условия жизнедеятельности государственно-управленческого аппарата. В динамично меняющихся общественных процессах прежняя система работы с кадрами уже не действует.

В годы Гражданской войны как большевистской России, так и белогвардейским государственным образованиям пришлось заново создавать свои органы безопасности в условиях хаоса, глубокого социального, политического и идейно-нравственного раскола. Обстановка тех лет наложила определенный отпечаток на подбор и подготовку кадров спецслужб. И если большевистское правительство во главе с В.И. Лениным «пошло своим путем», то Белое движение, как свидетельствуют архивные документы, в значительной степени воспользовалось опытом Российской империи. С этой точки зрения является целесообразным обратить внимание на систему подбора и подготовку кадров спецслужб царской России.

В начале XX века в ряде ведущих стран мира разведка превратилась в самостоятельную отрасль социальной деятельности и потребовала специальных знаний и навыков. Однако в Российской империи не существовало учебных заведений, готовящих разведчиков. Даже в Николаевской академии Генерального штаба[7] этому вопросу не придавалось серьезного значения. «По объему весь материал темы “разведывательная служба” (изучалась в рамках раздела “Ведение военных действий (операций)” дисциплины “Стратегия”. — Авт.) в части агентурной разведки был довольно ограничен, порой поверхностен, фрагментарен и давал скорее “пищу” для размышлений, нежели закладывал серьезную базу знаний по данной проблеме, — пришел к выводу историк спецслужб М. Алексеев. — Потому-то слушатели академии, как правило, без должного внимания и интереса относились к этому курсу»{333}. По свидетельству русского дипломата, военного агента во Франции и Скандинавских странах генерал-лейтенанта А.А. Игнатьева, «в академии нас с тайной разведкой даже не знакомили. Это просто не входило в программу преподавания и считалось делом “грязным”, которым должны были заниматься сыщики, переодетые жандармы и другие подобные темные личности»{334}. Как видим, представление о разведывательной деятельности у части даже наиболее образованного офицерства русской армии было ошибочным. По существу, слушатели, как следует из воспоминаний, не видели разницы между разведкой и контрразведкой, хотя оба направления были нацелены на решение общей задачи — обеспечение безопасности государства. Могло ли быть иначе, если в библиотеке академии по разведке значилось всего лишь несколько книг, большая часть из которых была переводными изданиями? Однако ни одна из них не могла служить практическим руководством для постановки и организации разведывательной работы. Предполагалось, что освоение новых обязанностей офицерами Генштаба будет осуществляться в ходе практической деятельности{335}. Отметим, что изучение иностранных языков в академии также было не обязательным{336}.

Выслужив после окончания обучения необходимый командный ценз, выпускники получали назначение на штабные должности, в том числе в разведывательные структуры и военными агентами (атташе) за границу. Перед назначением кандидаты в центральный аппарат проходили специальную проверку: органы Департамента полиции негласным путем изучали их характер, образ жизни, имущественное положение и пр.{337}.

Зачисление в штат вовсе не означало, что вся дальнейшая служба офицеров будет связана с разведкой. Как правило, через некоторое время они получали назначение на другие штабные или командные должности. С последних «генштабистов» могли направить в разведку. Эта была обычная практика перемещений по службе офицеров в царской армии.

Даже в годы Первой мировой войны военное руководство Российской империи, не считаясь с профессиональным опытом разведчиков, назначало их на другие должности. Например, будущий 2-й генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего (А.В. Колчака) и генерал-майор П.Ф. Рябиков, прослуживший четыре года в центральном аппарате разведки, столько же лет — преподавателем Николаевской военной академии, а затем более года — в добывающих разведывательных подразделениях действующей армии, был назначен командиром 199-го пехотного Кронштадтского полка. И лишь в феврале 1917 года вновь возвращен в разведку{338}.

Проанализировав работу русской разведки в годы Первой мировой войны, разведчик и военный педагог К.К. Звонарев пришел к выводу, что в военном ведомстве существовал несерьезный подход к подбору кадров для центрального аппарата, периферийных органов и военных агентур{339}.

Несколько иначе комплектовались руководящими кадрами органы военной контрразведки. 8 июня 1911 года военный министр В.А. Сухомлинов утвердил «Положение о контрразведывательных отделениях», в котором указывалось, что во главе каждого КРО должны находиться штаб- или обер-офицеры Отдельного корпуса жандармов, подготовленные «своею предыдущею службою к предстоящей им деятельности». При этом начальники контрразведывательных отделений оставались в списке офицерского состава ОКЖ и числились «в командировке»{340}.

Главное управление Генштаба предоставило право окружным генерал-квартирмейстерам самостоятельно выбирать кандидатов на должности начальников отделений, известных им «с отличной стороны». Но в действительности далеко не все армейские генералы могли компетентно судить о профессиональной квалификации сотрудников политической полиции. Жандармское же начальство рекомендовало штабам подчас далеко не самых способных своих офицеров. Это выяснилось лишь в ходе практической деятельности последних, и военное командование было вынуждено подыскивать других кандидатов. Так, к лету 1914 года сменились 7 из 11 начальников КРО{341}.

И все же, несмотря на недостатки, использование специалистов оперативно-розыскной деятельности в целом было правильным решением. Как отмечал генерал-майор Н.С. Батюшин, благодаря привлечению «опытных в политическом сыске жандармских офицеров контрразведка значительно скорее встала на ноги, чем не имевшая у себя поначалу опытных руководителей тайная разведка. К началу Великой войны мы имели кадры опытных контрразведчиков…»{342}

На дальнейшую судьбу чинов царских спецслужб решающее влияние оказали революционные события 1917 года. Пришедшее к власти Временное правительство расформировало ДП и ОКЖ, подвергнув репрессиям их сотрудников, изгнало из военной контрразведки бывших жандармов. Советская власть также избавились от ненадежных кадров прежнего режима{343}. Чины контрразведки, политической полиции и жандармерии в период социальных потрясений оказались наиболее гонимой категорией офицерского корпуса распавшейся империи. Условно их судьбы можно разделить на четыре группы: перешедшие на службу к большевикам в качестве консультантов; участники Белого движения; скрывшиеся и не принимавшие участия в борьбе; репрессированные советской властью.

Большевиками были расстреляны бывшие министры внутренних дел И.Л. Горемыкин, А.Д. Протопопов, А.Н. Хвостов и Б.В. Штюрмер, директор Департамента полиции С.П. Белецкий, вице-директор ДП М.Н. Веригин и многие другие рангом пониже.

Н. Кравец (Ника) в 1920 году опубликовал «Воспоминания жандармского офицера», где привел статистику репрессированных сотрудников Отдельного корпуса жандармов: «…из 1000 человек бывших офицеров корпуса свыше 500 человек было расстреляно большевиками еще после первого покушения на Ленина, свыше 200 с лишним — эвакуировались за границу, и я мог бы назвать их по фамилиям, часть убита в Гражданскую войну, перейдя в строй, и часть пропала без вести. Я думаю, что человек 50 и служат, хотя по фамилиям знаю лишь генерала Комиссарова. Что правда — это то, что к большевикам перешло много унтер-офицеров и филеров…»{344} Исследователь С.В. Леонов называет большую цифру — 125 «старослужащих», или 16% от общей численности центрального аппарата ВЧК (август 1918 года). Ученый пишет, что чекисты использовали старых специалистов в качестве консультантов, шифровальщиков, перлюстраторов и т.п.{345} Нахождение на службе у большевиков бывших сотрудников царских спецслужб подтверждается документом колчаковской контрразведки{346}.

После Октябрьской революции оказались перед жизненным выбором и кадровые сотрудники военной разведки. Большая часть из них не приняла советскую власть и боролась против нее на стороне Белого движения. Но немало военных разведчиков оказалось и на службе в Красной армии. Среди них — генералы А.А. Балтийский, М.Д. Бонч-Бруевич, П.П. Лебедев, А.А. Самойло, полковники А.Н. Ковалевский, Б.М. Шапошников и др. Разлом прошел даже по аристократическим семьям. Так, бывший резидент военной разведки во Франции П.А. Игнатьев стал эмигрантом, а его родной брат Алексей, тоже сотрудник разведки, перешел на службу к большевикам и дослужился до генерал-лейтенанта Советской армии.

Исследователь М. Алексеев в своем труде «Военная разведка России» привел биографические сведения 86 русских разведчиков. По его данным, из 86 человек 28 служили в белой армии (из них 9 — в Межсоюзническом бюро во Франции), 16 — в РККА, судьба 36 человек исследователю неизвестна, остальные обосновались за границей{347}.

В основе размежевания офицерского корпуса лежат причины как социально-политического, идейно-нравственного, сословно-классового характера, так и семейно-бытового, материального и т.д.

Несмотря на то что в Белом движении участвовало немало сотрудников спецслужб прежнего режима, его разведывательные и контрразведывательные органы испытывали кадровый голод, особенно на квалифицированных специалистов. Причем сложности возникали не только с подбором оперативного состава, но и руководителей различных рангов: генерал-квартирмейстеров, начальников разведывательных и контрразведывательных отделений.

В царской, а затем и в белых армиях основным требованием при назначении на должности генерал-квартирмейстеров являлась принадлежность кандидатов к корпусу офицеров Генерального штаба.

По «Положению о полевом управлении войск в военное время» 1914 года генерал-квартирмейстер занимался не только планированием боевых операций, но и объединял «деятельность всех лиц, учреждений и войсковых частей, приданных к штабу для связи и разведки», руководил «делом разведки о противнике и местности», а также принимал меры «для борьбы со шпионством», разрабатывал «общие соображения по согласованию мероприятий, принимаемых в отношении разведки и борьбы со шпионством…»{348}

На практике перегруженные текущей штабной работой генерал-квартирмейстеры осуществляли лишь общее руководство спецслужбами, особенно не вникая в детали и тонкости их деятельности. При этом надо принять во внимание, что до своего назначения подавляющее большинство должностных лиц данной категории обладали лишь поверхностными теоретическими знаниями о разведке и контрразведке или имели незначительный практический опыт. Как показывают подсчеты, проведенные автором по биографическим справочникам Н.Н. Рутыча и «Энциклопедии Гражданской войны» С.В. Волкова, из 22 белогвардейских генерал-квартирмейстеров только 6 служили в этой должности в Первую мировую войну. При этом опыт четырех генералов исчисляется незначительными временными рамками. Например, генерал-квартирмейстер штаба ВГК генерал-лейтенант М.И. Занкевич был назначен генерал-квартирмейстером ГУГШ только в марте 1917 года. Ранее он служил военным агентом в Румынии (1905—1910) и в Австро-Венгрии (1910—1913).

Генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего ВСЮР генерал-лейтенант П.С. Махров (февраль—март 1920 г.) с сентября 1914 года служил старшим адъютантом в оперативном отделении генерал-квартирмейстера штаба 8-й армии, а затем до сентября 1916 года исполнял должность генерал-квартирмейстера той же армии. Позже командовал 13-м Сибирским стрелковым полком.

В сентябре 1917 года вступил в должность генерал-квартирмейстера 12-й армии, затем исполнял должность начальника штаба командующего Юго-Западным фронтом.

Генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего ВСЮР (январь 1919—февраль 1920 г.) полковник (с 10 февраля 1919г. — генерал-майор) Ю.Н. Плющевский-Плющик в 1917 году исполнял должность 2-го генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего.

Генерал-квартирмейстер штаба командующего Северо-Западной армией генерал-майор Б.С. Малявин (июль — ноябрь 1919 г.) с июля 1915 года по ноябрь 1916 года являлся начальником отделения в управлении генерал-квартирмейстера главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта{349}.

Только два человека имели более-менее значительный служебный опыт: генерал-майор Н.И. Ефимов, в Первую мировую войну служивший генерал-квартирмейстером штаба Приамурского военного округа{350}, а также вышеупомянутый генерал-майор П.Ф. Рябиков, с декабря 1917 года исполнявший должность 2-го генерал-квартирмейстера ГУГШ.

Судьба этого талантливого разведчика, ученого и педагога по понятным причинам долгое время оставалась неизвестной. И лишь благодаря стараниям современных историков достоянием широкой общественности стал сложный жизненный путь генерал-майора П.Ф. Рябикова.

Родился Павел Федорович 24 марта 1875 года в семье кадрового военного — подполковника русской армии. Образование получил в Полоцком кадетском корпусе. В военную службу вступил 1 сентября 1893 года. Через три года — в 1896 году — окончил Константиновское артиллерийское училище и был направлен в 13-ю артиллерийскую бригаду. 12 августа 1895 года ему было присвоено первое офицерское звание подпоручика, а 8 августа 1898 года — поручика.

В 1901 году П.Ф. Рябиков окончил Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду. В том же году (23 мая) он получил воинское звание штабс-капитан и назначение в Виленский военный округ. С 29 декабря 1901 года по 7 ноября 1902 года он состоял старшим адъютантом при штабе 3-го армейского корпуса, с 7 ноября 1902 года по 7 июля 1903 года — обер-офицером для особых поручений при штабе 3-го армейского корпуса. В этот период службы (6 апреля 1903 года) ему присваивается очередное воинское звание — капитан. В период с 7 июля 1903 года по 6 июля 1904 года он являлся помощником столоначальника Главного штаба. Участвовал в Русско-японской войне 1904—1905 годов в качестве обер-офицера для поручений при управлении генерал-квартирмейстера 2-й Маньчжурской армии{351}.

Осенью 1905 года П.Ф. Рябиков был назначен помощником делопроизводителя управления генерал-квартирмейстера Генерального штаба в части 2-го обер-квартирмейстера ГУГШ. Параллельно со службой по части военной разведки и контрразведки он отбывал так называемое цензовое командование ротой в лейб-гвардии Финляндском полку.

1 августа 1910 года началась блестящая карьера П.Ф. Рябикова как военного ученого и академического преподавателя. Этим днем датируется его прикомандирование к Владимирскому военному училищу для преподавания военных наук. 8 августа 1911 года он получил чин полковника и был назначен штаб-офицером, заведующим обучающимися в Императорской Николаевской военной академии слушателями.

Патриот России П.Ф. Рябиков принял самое активное участие в Первой мировой войне в качестве руководителя подразделений военной разведки и контрразведки. С ноября 1914 года по сентябрь 1915 года он состоял в должности старшего адъютанта разведывательного отделения штаба 2-й армии. С 19 сентября 1915 года по февраль 1916 года служил начальником разведывательного отделения управления генерал-квартирмейстера штаба Северного фронта. Полковник Рябиков отличился и непосредственно в боевых действиях, с 16 февраля 1916 по январь 1917 года, командуя 199-м Кронштадтским пехотным полком. За проявленную отвагу он был награжден орденом Св. Георгия 4-й ст.{352}.

Сразу после Февральской революции 1917 года П.Ф. Рябиков отзывается с фронта в Петроград и назначается помощником 2-го обер-квартирмейстера (по разведке) отдела генерал-квартирмейстера ГУГШ. За особые заслуги в организации военной разведки и образцовую службу 31 марта 1917 года он был произведен в чин генерал-майора.

Уже после Октябрьской революции — с декабря 1917 года по апрель 1918 года — П.Ф. Рябиков исполнял должность 2-го генерал-квартирмейстера ГУГШ{353}.

Заступив в эту должность, он, прежде всего, отправил шифрованные телеграммы всем военным атташе с призывом продолжить работу. Поступившие ответы в большинстве своем были отрицательными — военные атташе не желали сотрудничать с советской властью. Тем не менее генерал скрыл ответы от комиссара и продолжал руководить разведкой. Под его руководством по-прежнему обрабатывались сводки и шифровки с фронтов, а также от сохранивших верность своей родине части военных атташе, поддерживались отношения с союзниками и т.п.

Однако по мере того как становилось понятно, что новая власть утвердилась всерьез и надолго, среди сотрудников разведки началось политическое расслоение. Так, полковник А.В. Станиславский фактически перешел на службу во французскую разведку (2-е бюро Генштаба Франции), за что позднее получил орден Почетного легиона. В то же время среди рядовых сотрудников нашелся чиновник, который выкрал телеграммы военных атташе из шифровальной части и передал их большевикам. В результате этого инцидента новое правительство приняло решение об отзыве ряда военных атташе — из Швеции, Дании, Англии, Италии и Японии. Большевики хотели назначить на эти посты своих людей, но генерал Н.М. Потапов отговорил их, предложив свои кандидатуры из числа «опытных» представителей ГУГШ. Разумеется, большая часть протеже Н.М. Потапова пошла по пути своих предшественников и вскоре изменила советской власти{354}.

С учетом обстановки в стране и в мире, сложившейся к декабрю 1917 года, под руководством П.Ф. Рябикова была разработана «Программа по изучению иностранных государств», согласно которой организации и ведению разведки подлежали не только бывшие противники России по Первой мировой войне, но также Англия, Франция, Швеция, Япония, Китай, США и другие страны. В этой связи был подготовлен проект реорганизации службы разведки{355}.

По всей видимости, разочаровавшись позорными итогами Брестского мира, Павел Федорович вернулся на штатную преподавательскую работу в Академии Генерального штаба (АГШ). После оставления большевиками Екатеринбурга и Казани П.Ф. Рябиков окончательно решил присоединится к их противникам.

После защиты диссертации генерал был назначен экстраординарным профессором Военной академии Генштаба{356}. В конце мая 1919 года генерал-майор П.Ф. Рябиков назначается на должность 2-го генерал-квартирмейстера Ставки ВГК. В этой должности он прослужил почти четыре месяца. 2 октября 1919 года генерал был назначен начальником штаба Восточного фронта.

Обратим внимание, что для большинства генералов и офицеров белых армий назначение на должности генерал-квартирмейстеров штабов являлось очередной и порой кратковременной (на несколько месяцев, а то и меньше) ступенькой служебной карьеры. Далее они получали назначение на другую должность, либо зачислялись в резерв. «Засиживались» единицы. Полковник Д.Н. Сальников непродолжительное время являлся генерал-квартирмейстером штаба Добровольческой армии. Характеризовался отрицательно, имел пристрастие к алкоголю. С ноября 1918 года по март 1919 года командовал полком, потом был откомандирован в Сибирь{357}.

Чуть более года (с ноября 1918 года по февраль 1920 г.) генерал-квартирмейстером штаба Добровольческой армии и ВСЮР являлся генерал-майор Ю.Н. Плющевский-Плющик. 15 января 1919 года он предлагал разграничить функции органов военной контрразведки и политического сыска. Проект генерал-квартирмейстера так и остался нереализованным. Вероятно, Ю.Н. Плющевскому-Плющику не хватило настойчивости для достижения цели. По словам П.Н. Врангеля, генерал-квартирмейстер «проявлял полное отсутствие самостоятельности», постоянно ссылался на мнение вышестоящих начальников{358}. Хорошо знавший генерал-квартирмейстера штаба главкома генерал В.В. Чернавин характеризовал его как очень порядочного человека и добросовестного работника, «но с очень средними способностями и без всякой инициативы». В 1937 года В.В. Чернавин в письме П.С. Махрову писал о деникинской кадровой политике в годы Гражданской войны: «А ведь была у Деникина полная возможность подобрать к себе в Ставку выдающихся офицеров Генерального] штаба, талантливых, добросовестных опытных. Выбор у него был большой, но нужны были “свои”. Вообще я пришел к заключению, что большим даром является умение выбирать помощников и сотрудников, нет, этим даром ни Деникин, ни Романовский не обладали».{359}

Генерал-майора Ю.Н. Плющевского-Плющика в должности генерал-квартирмейстера главнокомандующего ВСЮР сменил генерал-майор П.С. Махров. После его назначения в марте 1920 года начальником штаба ВСЮР, генерал-квартирмейстером стал генерал-майор Г.И. Коновалов.

Вышеупомянутый генерал-майор Н.И. Ефимов с февраля 1919 года до прихода к власти Временною Приамурского правительства возглавлял генерал-квартирмейстерскую службу штаба Приамурского военного округа, после чего состоял в резерве чинов командного состава Хабаровского гарнизона{360}.

Таким образом, анализ биографических данных показывает, что хорошо знакомых с деятельностью разведки и контрразведки генерал-квартирмейстеров в белых армиях насчитывались единицы. Они в первую очередь пытались поставить на соответствующий требованиям времени уровень работу органов безопасности.

Начальниками разведывательных органов Белого Юга в большинстве своем назначались офицеры Генерального штаба. Почему именно эта категория военнослужащих считалась наиболее пригодной для руководства спецслужбой? Каких-либо документов, обосновывающих данное кадровое решение, кроме временных штатов, автору в государственных архивах обнаружить не удалось. Поэтому пришлось обратиться к трудам теоретиков и практиков отечественных спецслужб того времени. «Для сбора сведений нужны совершенно иного типа работники, чем те, на которых ложится оценка и изучение этих сведений, — писал военный ученый, профессор полковник А.А. Зайцов. — Можно сказать, что работа по организации сбора сведений требует со стороны наиболее квалифицированных штабных работников, т.е. офицеров Генерального штаба, лишь общего руководства в смысле ее направления и наблюдения. Работа эта требует не столько широкого военного кругозора и общей военной подготовки, сколько чисто специфической к ней пригодности. Тратить на нее офицеров Генерального штаба нецелесообразно. Совершенно иначе обстоит вопрос с изучением полученного материала и его оценкой. Эта работа целиком ложится, в особенности оценки и выводов, на наиболее квалифицированных офицеров штаба, то есть офицеров Генерального штаба. Поэтому чем штаб выше, тем большее число офицеров Генерального штаба должно входить в состав разведывательных отделений штабов»{361}.

Практик, руководитель австро-венгерской военной разведки М. Ронге больше ценил в разведчиках такие качества, как «трезвая оценка и последовательность, знание людей, компетентность в специальности, знакомство с неприятельской организацией и знание языков», а также здравый смысл и осторожность{362}.

Для сравнения процитируем выдержку из работы «Канва агентурной разведки», принадлежащей перу воевавшего на стороне красных в качестве начальника разведывательного отделения штаба Западного фронта выпускника ускоренных курсов Академии Генштаба А.И. Кука, касающуюся требований, предъявляемых к руководителям тайной разведки: «…широкое и всестороннее образование, широкий кругозор и личная инициатива, объективность в суждениях и заключениях, знаток и фанатик своего дела, умение снискать к себе уважение и доверие, безусловная преданность своему правительству, работоспособность, энергия и настойчивость, такт и выдержка, молчаливость, безукоризненность поведения и безусловная честность, особенно в денежных делах и в хранении тайн»{363}.

Пожалуй, точку зрения полковника А.А. Зайцова разделяли и генералы, стоявшие у истоков белогвардейских спецслужб. Но поскольку формирование Добровольческой армии вначале носило случайный характер, зачастую определяясь индивидуальным подходом лиц, отвечавших за ее комплектование, не удалось избежать ошибок и просчетов в решении кадровых вопросов. Так, первым начальником разведывательного отделения назначили полковника артиллерии В.П. Баркалова. Абсурд был очевиден, и его заменили подполковником (позже — полковником) С.Н. Ряснянским, руководившим ранее дивизионной разведкой на Румынском фронте.

Сергей Николаевич Ряснянский родился 1 октября 1886 года в дворянской семье. Окончил Петровско-Полтавский кадетский корпус, Елисаветградское кавалерийское училище. В 1912—1914 годах учился в Императорской Николаевской военной академии, прекратил обучение в связи с началом Первой мировой войны. После перевода в Генштаб служил старшим адъютантом штаба 10-й кавалерийской дивизии, помощником старшего адъютанта 9-й армии и являлся прикомандированным к разведывательному отделу Ставки. Принял активное участие в создании Добровольческой армии, где возглавил разведывательное отделение. Потом получил назначение представителем Добровольческой армии в Киеве, где был взят с поличным германской контрразведкой и около двух месяцев провел в Лукьяновской тюрьме. В своих воспоминаниях он признал свою «никчемность в вопросах конспирации»{364}.

В 1918 году должность начальника разведывательного отделения штаба Добровольческой армии поочередно с С.Н. Ряснянским занимал полковник Б.И. Бучинский, выпускник Киевского кадетского корпуса, Николаевского кавалерийского училища и Николаевской военной академии. В 1916 году он исполнял должность начальника штаба 107-й пехотной дивизии, а в 1917 году был старшим адъютантом отделения генерал-квартирмейстера штаба 5-й армии.

В июле 1918 года Б.И. Бучинский возглавил разведку Добровольческой армии, а в октябре — контрразведку. В феврале 1920 года его снова назначили начальником разведотделения управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего ВСЮР{365}.

Разведывательные органы нижестоящих органов военного управления также возглавляли генштабисты: Крымско-Азовской армии, а затем одноименного отдельного корпуса (3-го армейского) — полковник Т.А. Аметистов, Донской армии — полковник В.В. Добрынин, разведывательного отделения штаба войск Кубанского казачьего войска — полковник A.M. Бойко, центрального разведывательного пункта при штабе войск Новороссийской области в Одессе — полковник В.Н. Арнольдов. Генштабисты служили и на других должностях в разведывательных органах: полковник В.М. Мельницкий — помощником начальника разведывательного отделения управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего ВСЮР, полковник П.Т. Мацнев — старшим адъютантом разведывательного отделения отдела обер-квартирмейстера штаба командующего войсками в Терско-Дагестанском и Астраханском краях, а полковник М.А. Медведев — помощником старшего адъютанта этого отделения{366}.

Заметный след в истории деникинской разведки оставил полковник (по другим данным — подполковник) В.Д. Хартулари. О нем сохранилось немного сведений. Известно, что родился он 24 мая 1877 года. Окончил Московское военное училище в 1901 году, был выпущен подпоручиком в 8-й Туркестанский стрелковый батальон. Позже служил в 9-м Сибирском стрелковом полку. Участвовал в Русско-японской войне. В 1913 году по 1-му разряду окончил Императорскую Николаевскую военную академию. По выпуску из академии приказом по Генеральному штабу № 8 за 1914 год прикомандирован к 4-му Сибирскому стрелковому полку на полтора года для командования ротой. Участвовал в Первой мировой войне. Воевал, по всей видимости, храбро, поскольку был награжден Георгиевским оружием. 2 февраля 1915 года капитан В.Д. Хартулари назначен старшим адъютантом штаба 1-й Сибирской стрелковой дивизии, с июня 1916 года служил штаб-офицером для поручений при штабе 10-го армейского корпуса, с 21 октября 1917 года состоял в распоряжении начальника штаба Западного фронта. С 1918 по 1920 год служил в разведывательном отделении штаба главнокомандующего ВСЮР. Приезжал нелегально в Москву для налаживания связи с подпольными антисоветскими организациями и получения от них разведывательных сведений политического и военного характера{367}. По некоторым данным, в 1920 году покончил жизнь самоубийством в екатеринодарской тюрьме{368}.

Руководящий состав правительственных разведывательных органов также комплектовался офицерами Генерального штаба. Так, начальником особого отделения части Генштаба Военного и Морского отдела с 1 октября 1918 года являлся полковник В.В. Крейтер, в прошлом кавалерист, начальник штаба бригады. К нему помощником по разведке был назначен полковник П.Г. Архангельский, а заведующим агентурой (с 13 октября) — капитан (затем — полковник) К.К. Шмигельский. После назначения полковника В.В. Крейтера начальником штаба дивизии особое отделение возглавил полковник П.Г. Архангельский. Кроме начальника в ОО служили еще четыре генштабиста: помощники начальника полковники Н.В. Ерарский и К.К. Шмигельский, заведующий агентурой штабс-капитан Б.М. Сессаревский и начальник контрразведки капитан Невядомский{369}.

В 1920 году правительственную разведку поочередно возглавляли действительный статский советник В.Г. Орлов и коллежский советник Ф.И. Верисоцкий{370}, судьба которого нам неизвестна.

Колоритная персона В.Г. Орлова заслуживает того, чтобы рассказать о ней поподробнее.

В.Г. Орлов родился в 1882 года в Зарайском уезде Рязанской губернии в дворянской семье. Закончил юридический факультет Варшавского университета. Затем служил в Московском окружном суде. Добровольно поступил на военную службу и был направлен в действующую армию в Маньчжурию. Участвовал в Русско-японской войне. В 1906 году демобилизовался из армии по состоянию здоровья в звании прапорщика крепостной артиллерии и был назначен судебным следователем в Лодзь. В 1911 году занял должность следователя в Варшаве, где занимался расследованием политических преступлений и «шпионских дел». С началом Первой мировой войны В.Г. Орлов получил назначение в артиллерийскую часть, затем — переводчиком в разведывательный отдел штаба главнокомандующего Северо-Западным фронтом. В 1915 году он был прикомандирован к Верховной следственной комиссии, где вел дело жандармского полковника С.Н. Мясоедова, обвиненного в шпионаже в пользу Германии. 2 апреля 1916 года назначен на должность военного следователя по особо важным делам при штабе ВГК. Благодаря его квалифицированным действиям было осуждено большинство членов крупной организации австрийской разведки. Затем В.Г. Орлов вошел в состав специальной оперативно-следственной комиссии, возглавляемой генерал-майором Н.С. Батюшиным, предназначавшейся для расследования дела банкира Д. Рубинштейна, сахарозаводчиков А. Доброго, И. Бабушкина, А. Гопнера, подрывавших, по версии контрразведывательных и следственных органов, снабжение фронта и тыла продовольствием. Летом 1917 года В.Г. Орлов был назначен заместителем руководителя КРЧ Ставки.

После Октябрьской революции он получил задание от генерала от инфантерии М.В. Алексеева создать в Петрограде, Москве и других городах подпольную разведывательную организацию, предназначавшуюся для обеспечения формировавшейся белой армии военной и политической информацией, а также для вербовки и переправки офицеров в белые армии. В январе 1918 года он появился в Петрограде под именем Б.И. Орлинского и по рекомендации М.Д. Бонч-Бруевича был назначен главой уголовно-следственной комиссии, затем возглавил Центральную уголовно-следственную комиссию при Совете комиссаров Союза коммун Северной области, получив мандат от Ф.Э. Дзержинского, «уполномочивающий вести борьбу с контрреволюцией, исходящей извне». Находясь в этой должности, он вел активную антисоветскую подпольную деятельность, находясь в контакте с представителями английской и французской разведок. По данным историка А.А. Здановича, «организация Орлова» насчитывала почти восемь десятков сотрудников, проникших во многие советские учреждения. Оказавшись на грани провала, В.Г. Орлов бежал из Петрограда в Польшу, а затем перебрался на Юг России, где в феврале 1919 года получил назначение на должность начальника КРО штаба Добровольческой армии Одесского района. После эвакуации белых войск из Одессы переехал в Константинополь, а оттуда — в Екатеринодар, где внес свой вклад в реорганизацию белогвардейских спецслужб, в создание особого отделения, которое занималось разведкой и контрразведкой вне зоны боевых действий. Затем стал заведовать «особо секретной разведывательной политической сетью на западной границе Совдепии». Летом 1920 года он убыл в секретный вояж по Европе{371}. О дальнейшей судьбе В.Г. Орлова будет рассказано ниже.

Большинство начальников отделений ранее к разведке не имели никакого отношения. Парадокс ситуации заключался в том, что в это время в белогвардейских армиях Юга России находились кадровые сотрудники разведки прежнего режима, занимавшие другие должности в органах военного управления{372}. Но попыток со стороны командования привлечь их к работе в разведке не наблюдалось. Ставшие во главе Белого движения царские генералы руководствовались прежними подходами к решению кадровых проблем в армии, в частности к перемещению по службе офицеров Генерального штаба. В соответствии с бытовавшими тогда воззрениями, даже получившие ценный опыт организации и ведения агентурной разведки в условиях Гражданской войны офицеры назначались на другие руководящие посты в штабах и даже командирами частей.

Кстати, подобная практика существовала и в советской военной разведке, где с 1918 по 1922 год сменилось 6 руководителей{373}.

Следует подчеркнуть, что назначение на должность начальников разведывательных служб офицеров Генштаба в целом себя оправдало. Обладая широким военным кругозором, они квалифицированно анализировали и оценивали поступавшую к ним военную и военно-политическую информацию. Сводки сведений, представленные штабам, являются убедительным тому доказательством.

Помимо генштабистов в деникинской разведке служили строевые офицеры и чиновники. Исходя из ситуации с руководящими кадрами, с большой долей вероятности можно предположить, что оперативный состав разведывательных органов в основе своей комплектовался из офицеров военного времени, поскольку кадровый офицерский корпус, получивший систематическое военное образование и являвшийся носителем традиций русской армии, был почти полностью выбит за три года Первой мировой войны.

Помимо офицеров военного времени в разведку шли люди разных профессий, социального происхождения, политических взглядов, пола и возраста, в том числе и подростки. В основном их объединяла ненависть к большевикам. Вот что писал по этому поводу юный белогвардейский разведчик А. Долгополое: «Почему, собственно говоря, я и подобные мне юнцы добровольно шли на эти отчаянные, полные смертельной опасности командировки в пасть врага, врага беспощадного, жестокого и хитрого? Обыкновенная служба в армии, бесконечные бои и походы, недосыпания уже не вызывали ничего, кроме сознания неизбежности. Хотелось сделать что-то необычайное, как-то прославиться, ускорить победу над врагом. Лишняя пуля, выпущенная или полученная, не играла никакой роли. Жажда необычайных приключений и подвигов — захватить в плен Троцкого, убить Ленина, взорвать красный бронепоезд — волновала пылкие головы идейной молодежи. Фронт и тыл Красной армии усиленно охранялся, и ЧК арестовывала всех, захваченных в прифронтовой полосе. Тысячи русских патриотов погибли в попытках пробраться в Добровольческую армию, десятки разведчиков погибли, не выполнив своих заданий, но для молодости нет ничего невозможного!»{374}

Как показывает исторический опыт, одного юношеского задора и желания сражаться с противником было недостаточно для выполнения заданий в тылу красных войск. О низкой квалификации деникинских разведчиков и агентов писал в середине 1919 года резидент белогвардейской разведки в Харькове. Он докладывал, что отправляемые в советский тыл агенты были малоподготовленными и провалились из-за своей неопытности. В этом же документе говорилось о благоприятных условиях работы во вражеском тылу, поскольку «сыск поставлен у большевиков отвратительно»{375}. Отдельные удачные в целом походы в тыл противника, скорее всего, являлись результатом благоприятного стечения обстоятельств, нежели профессионализма.

Можно предположить, что среди деникинских разведчиков встречались подходившие для агентурной работы, находчивые, честные, проницательные, хорошо знавшие психологию людей и, что немаловажно, аккуратные «в денежном отношении» сотрудники{376}, к тому же получившие навыки оперативной работы в ходе практической деятельности и добившиеся позитивных результатов в работе.

Вот несколько примеров. Как следует из доклада начальника разведотделения управления генерал-квартирмейстера штаба войск Киевской области от 16 декабря 1919 года, начальник разведывательного пункта № 1 капитан Павловский за короткий срок сумел набрать хороших агентов, насадить резидентов и получать сведения, соответствующие действительности. Назначенный начальником разведывательного пункта № 2 чиновник А.И. Гуйтов, работавший ранее в разведке штаба Добровольческой армии и имевший отличные рекомендации, сумел насадить агентуру в петлюровских организациях и в короткий срок дать ряд ценных сведений{377}.

Белогвардейское командование отдавало себе отчет в том, что назначенные на различные должности в разведывательные отделения строевые офицеры, а также агенты нуждаются в переподготовке. С этой целью создавались школы разведчиков. Одна из них была сформирована в Евпатории. В ней читались лекции по их поведению на неприятельской территории, пребыванию в общественных местах, на собраниях и митингах. Будущих агентов учили вести дискуссии политического характера, знакомили с правилами перехода через линию фронта и т.д. По окончании одного курса им присваивалось звание «ходока». Закончившие два курса агенты имели право получать серьезные задания с командировками в глубокий тыл противника. Прошедшие три курса обучаемые могли быть назначены начальниками разведывательного органа{378}. Сколько разведчиков и агентов было выпущено из школы, автору установить не удалось.

Начальник разведывательного пункта № 2 штаба Кавказской армии разработал проект программы школы агентов. На обучение он предлагал отвести 84 часа. За это время обучаемые должны были получить общие сведения о ведении разведки, изучить организацию вооруженных сил противника по видам и родам войск, инженерное дело, топографию, географию и «политическую грамоту».

Предлагалось 12 часов учебного времени отвести на теоретический курс (изучение службы агента) и 14 — на практические занятия{379}. Был ли реализован на практике данный проект частично или в полном объеме, однозначно сказать сложно.

В 1920 году врангелевские разведчики уже мало верили в победу запертой в Крыму Русской армии, считали войну проигранной и поддались всевозможным человеческим слабостям и порокам. «При разведывательном отделе собралась публика, которая только получает деньги, кутит, занимается казнокрадством, — давал показания уполномоченному Особого отдела ВЧК Кавказского фронта перебежчик. — Люди, посылаемые в Россию, ненадежны, ибо мало офицеров, которые бы верили в дело Врангеля. Организаторы труд агентов не оплачивают, а деньги присваивают себе на случай отплытия»{380}. С оценкой чекистов солидарен и К.И. Глобачев, считавший большинство агентов разведки, приезжавших из Крыма в Константинополь, мошенниками и двойниками. «С их стороны преследовалась единственная цель — получить покрупнее сумму для командировки и скрыться за границу, где они себя чувствовали в недосягаемости», — считал генерал{381}.

5 (18) октября 1920 года был составлен список офицеров Генерального штаба, служивших в армии генерал-лейтенанта П.Н. Врангеля. Судя по дате, он, вероятнее всего, был последним документом такого рода, т.к. в ноябре остатки Русской армии эвакуировались в Турцию. Список содержит краткие сведения на 484 человек и подразделяется на три подгруппы: генералы; штаб- и обер-офицеры; штаб- и обер-офицеры, не переведенные в Генеральный штаб. Из них к разведке имели отношение 32 человека.

Особое отделение отдела Генштаба возглавлял полковник А.В. Станиславский, помощниками у него были полковник Л.П. Александров и подполковник В.Н. Ставрович.

Начальником разведывательного отделения штаба главнокомандующего Русской армии служил полковник В.И. Сизых, его помощниками — полковники Е.Б. Плотников и Г.И. Шлидт. В распоряжении начальника отделения находились полковник И.С. Нефедов и капитан В.А. Якименко, прикомандированными к отделению — подполковник Э.Б. Болецкий и полковник М.К. Мунтянов.

В нижестоящих разведорганах также служило немало генштабистов. Так, штаб-офицером по зарубежной агентуре штаба армии (1-й или 2-й, точно не удалось установить. — Авт.) служил полковник Г.И. Дементьев, старшим адъютантом разведывательного отделения штаба 2-й армии — полковник Н.Е. Каблицкий. Среди руководителей разведки корпусного и дивизионного звена также находилось много генштабистов.

В должности заведующих разведкой служили: штаба 1-го корпуса — капитан В.К. Модрах, штаба 2-го корпуса — подполковник Н.Ф. Соколовский, штаба Керченского укрепрайона и Керченской крепости — полковник М.И. Золотарев, штаба Марковской дивизии — штабс-капитан Л.П. Бендер, Дроздовской дивизии — есаул С.А. Богородицкий, штаба 1-й кавалерийской дивизии — штаб-ротмистр Х.В. Доможиров, штаба 34-й пехотной дивизии — полковник М.Е. Максимович, штаба 2-й кавалерийской дивизии — полковник Л.В. Пермяков, штаба Корниловской дивизии — капитан А.Ф. Столяренко, штаба 7-й пехотной дивизии — полковник И.И. Фалилеев, штаба 13-й пехотной дивизии ротмистр А.И. Шульгин, и.д. штаба 6-й пехотной дивизии — капитан М.П. Фесик, штаба Терско-Астраханской бригады — штаб-ротмистр М.В. Хабаев.

Разумеется, должности военных агентов занимали генштабисты: в Сербии — генерал-лейтенант В.А. Артамонов, в Швейцарии — генерал-лейтенант С.А. Головань, в Италии — полковник князь A.M. Волконский, в Швеции, Дании и Норвегии — полковник Д.Л. Кандауров, в Берлине — полковник А.А. фон Лампе, в Греции — полковник В.Н. Поляков{382}.

Напротив фамилии вышеупомянутого полковника В.Д. Хартулари стоит запись: «Прикомандирован] к о[тделу] генкварглав[а] (в секр[етной] командировке]»{383}. По всей видимости, в штабе Русской армии не знали о гибели разведчика в апреле 1920 года.

Список свидетельствует о том, что к концу Гражданской войны руководящее звено белогвардейской разведки на Юге России отчасти удалось укомплектовать офицерами Генерального штаба, что соответствовало существовавшему сначала в царской, а затем и в белой армии подходу — руководить разведорганом должен генштабист.

К сожалению, немногочисленные источники не дают полного представления о кадровом составе, профессиональных качествах сотрудников и агентов белогвардейской разведки на Юге России. По всей видимости, при отступлении и эвакуации армии руководители спецслужб уничтожили или увезли с собой наиболее ценные документы, справедливо опасаясь, что они попадут в руки красных и тем самым подвергнут опасности находившихся в Советской России агентов.

Контрразведывательные органы на Юге России создавались на основе «Временного положения о контрразведывательной службе на ТВД» от 17 июля 1917 года. Над этим документом специалисты работали в апреле, когда шли гонения на офицеров Отдельного корпуса жандармов, в том числе и контрразведчиков, и поэтому он отражал в себе дух того времени. Комиссия под председательством генерал-квартирмейстера Главного управления Генштаба генерал-майора Н.М. Потапова, действуя в русле политики Временного правительства, предложила начальников контрразведывательных органов и их помощников назначать из числа офицеров Генштаба или офицеров, имевших юридическое образование. Лица, служившие ранее в охранке или жандармерии, не могли быть назначены даже чинами для поручений и наблюдательными агентами{384}. Данной позиции придерживался и генерал-лейтенант А.И. Деникин.

«Мне было сказано, что главком не может согласиться на прием меня в Добрармию, так как этому мешает “совокупность прежней моей службы по политическому розыску”, то есть при царском режиме и за последнее время в Киеве и Одессе», — писал бывший начальник Петроградского охранного отделения генерал-майор К.И. Глобачев{385}. Позже он получил назначение на должность начальника КРО штаба командующего войсками Новороссийской области и пробыл в ней не более 10 дней. В марте 1920 года генерал возглавил Ялтинский паспортный пропускной пункт, а в мае принял пункт в Константинополе{386}.

Бывший руководитель Особого отдела и экс-директор Департамента полиции МВД генерал Е.К. Климович также не получил должности в штабе Добровольческой армии. И лишь с назначением генерал-лейтенанта П.Н. Врангеля главнокомандующим Русской армии он возглавил особый отдел штаба{387}.

Различные источники свидетельствуют о том, что и другие офицеры Отдельного корпуса жандармов, оказавшись в Добровольческой армии, также не получили назначение в контрразведывательные органы. Как видим, политическое недоверие к представителям дореволюционных органов безопасности одинаково проявляли не только красные, но и белые. «Эффект, порожденный компанией дискредитации политической полиции в период нахождения у власти Временного правительства, продолжал действовать, настолько мощная волна недоверия зародилась тогда даже в умах военных, — объясняет ситуацию историк А.А. Зданович. — Единичные случаи зачисления в Добровольческую армию жандармов, конечно, были, но они, в основном, служили не по своей специальности»{388}.

На наш взгляд, не последнюю роль в отторжении жандармов командованием Белого Юга сыграло неоднозначное и противоречивое отношение русского общества к органам государственной безопасности в дореволюционном прошлом. Значительная часть граждан империи относились к ним либо безразлично, либо как к необходимой детали государственного механизма. В то же время либерально настроенная интеллигенция видела в жандармах неких монстров-шпиков, достойных лишь презрения, «…голубой мундир, ото всех других военных своим цветом отличный, — писал в XIX веке современник А.С. Пушкина, русский мемуарист Ф.Ф. Вигель, — был как бы одеждой доносчиков, производил отвращение даже тех, кои решились его надевать»{389}. «Бенкендорф образовал целую инквизиционную армию наподобие тайного общества полицейских масонов, которое от Риги до Нерчинска имело своих братьев-шпионов и сыщиков», — писал в Лондоне А.И. Герцен о шефе жандармов и начальнике III отделения Собственной Его Величества канцелярии. Между тем А.Х. Бенкендорф, по свидетельству современников, сам презирал «доносчиков-любителей, зная очень хорошо, что в руках подлецов донос часто бывает орудием мести»{390}, и им противодействовал. Любопытный факт: с 1827 по 1846 год за ложные доносы в Сибирь было сослано 358 человек{391}. Но либералы не утруждали себя установлением истины. Когда дворяне и разночинцы стали расшатывать государственные устои своим участием в различных антиправительственных организациях, тогда они, «как всякие интеллигентные люди», считали правилом хорошего тона презирать жандармов и формировать о них негативное мнение в обществе. Отчасти «интеллигентные люди» в этом преуспели — «благородные» семейства считали для себя неприемлемым отдавать своих дочерей замуж за жандармов, «…многие в обществе не любили жандармов, службу их бранили и говорили о них, что они все доносчики, — писал шеф Дворцовой охраны А.И. Спиридович. — Это неприязненное отношение к жандармам я встретил тогда же в семье почтенного присяжного поверенного, на дочери которого я хотел жениться. Русский человек, сын генерала, севастопольского героя, мой будущий тесть не хотел и слышать, чтобы его зять был жандармом»{392}.

Истории известны многие факты негативного отношения к представителям ОКЖ и со стороны армейских чинов. Так, глава одного благополучного семейства в генеральских погонах противился выдаче замуж дочери за жандармского офицера. Некоторым господам армейским офицерам портил настроение сам факт присутствия жандармов в «благородном обществе»{393}, чей социальный облик виделся им несовместимым с людьми из «порядочной компании». По свидетельству подполковника царской армии и Маршала Советского Союза Б.М. Шапошникова, когда армейский офицер переходил на службу в отдельный корпус жандармов, «товарищеских проводов часть не устраивала, а затем с ним вообще прекращались всякие отношения»{394}.

Причина негативного отношения армейцев к жандармам отчасти кроется в подконтрольности и, как следствие, зависимости вооруженных сил от органов безопасности.

Армия доказала свою верность Отечеству, чего нельзя сказать о ее лояльности к власти. На протяжении столетия (1725—1825) гвардия являлась активной участницей «дворцовых переворотов», свергая с престола одних самодержцев и возводя на трон других. После того как офицеры-декабристы совершили неудачную попытку военного переворота, угрожавшего уже самому институту монархии, над армией был установлен политический контроль силами органов безопасности. Такая мера оказалась не лишней. В начале 1880-х годов правоохранительными органами была ликвидирована военно-революционная организация «Народная воля», членами которой состояло свыше 400 офицеров армии и флота. По мнению историков А. Колпакиди и А. Севера, если бы военно-революционная организация существовала независимо от «Народной воли», то Третьему отделению потребовалось бы приложить большие усилия для ее вскрытия, т.к. «встретило бы серьезное сопротивление со стороны офицерского корпуса. Недолюбливали… жандармов в Вооруженных силах Российской империи»{395}. С исследователями в этом вопросе следует согласиться: тесные товарищеские отношения внутри офицерских коллективов были серьезным препятствием для проникновения в их среду жандармов, чей социальный облик виделся ими несовместимым с людьми из «порядочной компании».

В период революции 1905—1907 годов правительству удалось подавить революционное движение силами армии благодаря лояльности к власти офицерского корпуса. Однако участие воинских частей в полицейских акциях, осуществление политического контроля над военнослужащими вызвало негативное отношение со стороны армейского генералитета и офицерства к сотрудникам «охранки» и ОКЖ{396}.

«После японской войны и первой революции, невзирая на выяснившуюся лояльность офицерского корпуса, он был, тем не менее, взят под особый надзор сыскных органов, и командирам полков периодически присылались весьма секретные “черные списки” “неблагонадежных” офицеров, для которых закрывалась дорога к повышению, — писал генерал А.И. Деникин. — Трагизм этих списков заключался в том, что оспаривать обвинение было почти безнадежно, а производить свое негласное расследование не разрешалось». Будучи перед войной командиром Ар-хангелогородского полка, ему «лично пришлось вести длительную борьбу со штабом Киевского округа по поводу назначения двух отличных офицеров — командиром роты и начальником пулеметной команды. Явная несправедливость их обхода подорвала бы их военную карьеру и веру в себя, да и лета бы тяжелым бременем на мою совесть, а объяснить неудостоенным, в чем дело, — нельзя было. С большим трудом удалось отстоять этих офицеров.

Через два года оба они пали смертью храбрых в боях Первой мировой войны»{397}.

У жандармов была иная точка зрения на проблему. Они не без оснований считали, что военные тоже были не без греха. Ценные на этот счет наблюдения оставил жандармский офицер П.П. Заварзин, рассказав читателям, почему большинство командиров всех рангов индифферентно реагировали на раскрываемые органами безопасности факты неблагополучия в частях, революционной пропаганды, тайных организаций с участием военных. «Психология же некоторых генералов того времени была несложна и у большинства из них совершенно одинакова: “Никакой политики нет и не должно быть, а если на нее указывают шпионы и жандармы, то они врут или сами вносят разврат в солдатскую среду”». Таким образом, командование пыталось препятствовать выносу сора из избы. «Если же дело явно выходило наружу, то командир части считался не соответствующим своему назначению», — заключает П.П. Заварзин{398}. С жандармом согласился и армейский генерал А.С. Лукомский: «В нашей армии с незапамятных времен вплоть до катастрофической революции 1917 года неправильное понимание “чести полка”, “чести мундира заставляло культивировать принцип не сметь выносить сор из избы»{399}.

Грамотные, образованные представители двух силовых структур смотрели на проблему межведомственных взаимоотношений по-разному и даже не пытались понять друг друга, по-своему отстаивая «честь мундира». Две системы, предназначенные для обеспечения внешней и внутренней безопасности государства, подчас не имели общего языка. В этом, на наш взгляд, заключается глубинная драма царского режима, которая в итоге способствовала его поражению.

Генералитету и офицерству трудно было понять, что армия, проявлявшая свои лучшие качества в открытой войне с внешним врагом, оставалась совершенно беззащитной перед различными антигосударственными разрушительными элементами, которые действовали против нее тайными методами. Обезопасить армию могла только структура, обладавшая специфическим методами противодействия враждебным силам, в данном случае таковой являлись Отдельный корпус жандармов и Департамент полиции. Однако применяемые ими агентурные методы оказались неприемлемыми для менталитета армейского генералитета и офицерства, не понимавших сущности органов безопасности и, в частности, — сути оперативно-розыскной деятельности. Ситуацию усугубляла также грубая, скверная работа отдельных чинов губернских жандармских управлений, заложившая в генетическую память военных только горькую досаду и разочарование от их действий, желание всячески им противодействовать.

«Мне известны были случаи ухода из полков прекраснейших офицеров, вследствие совершенно недостоверных сообщений Министерства внутренних дел войсковому начальнику о подозрении в принадлежности их к враждебным правительству партиям, — писал генерал В.А. Сухомлинов, командовавший в то время войсками Киевского военного округа. — Хотя подобные сведения сообщались секретно, но, тем не менее, они делались известными в офицерском кругу. В результате, при полнейшей неосновательности подозрений, ни в чем не повинные офицеры покидали полки». Далее В.А. Сухомлинов писал, что парализовать вредное влияние жандармов он не имел возможности, для чего, по его мнению, «требовалась большая реформа всего государственного аппарата, чтобы появилась возможность вовсе отказаться от корпуса жандармов. При этом затрагивалось так много интересов правительственного надзора, что я не видел выхода проведения реформы хотя бы частично и вынужден был работать совместно с этим несовершенным инструментом»{400}.

Понятно, что «новаторские» суждения В.А. Сухомлинова отказаться от ОКЖ можно не принимать всерьез. Однако следует согласиться с тем, что Отдельный корпус жандармов являлся «несовершенным инструментом», чего не хотели признавать жандармы. Вместо того чтобы его совершенствовать, либерально мыслящий товарищ министра внутренних дел генерал-майор В.Ф. Джунковский помог военным «не выносить сор из избы» — 13 марта 1913 года запретил внутреннюю агентуру в воинских частях. К чему это привело, красноречиво свидетельствует революционный 1917 год.

Несмотря на то что в ОКЖ служило немало сотрудников, кто правильно понимал назначение этого учреждения и заслуживал уважения, генерал А.И. Деникин смотрел на офицеров Отдельного корпуса жандармов однобоко, лишь как на доносчиков, не понимая истинного назначения органов безопасности. В своих мемуарах он убежденно пишет, что «система сыска создавала нездоровую атмосферу в армии»{401}.

Но ведь А.И. Деникин, будучи в годы Первой мировой войны армейским генерал-квартирмейстером, т.е. руководивший разведкой и контрразведкой, должен был понимать сущность спецслужб, видеть разницу между политической полицией и контрразведкой{402}. Однако такого не случилось по вполне банальной причине. Генерал С.А. Щепихин, служивший вместе с будущим главкомом ВСЮР в штабе 8-й армии, пишет, что генерал А.И. Деникин тяготился должностью генкварарма (генерал-квартирмейстера армии. — Авт.) «рвался из штаба, хотя бы на бригаду»{403}.

Негативное отношение к спецслужбам и их сотрудникам сохранилась у генерала и в годы Гражданской войны: «Генерал-квартирмейстер штаба, ведавший в порядке надзора контрразведывательными органами армий, настоятельно советовал привлечь на эту службу бывший жандармский корпус. Я на это не пошел и решил оздоровить больной институт, влив в него новую струю в лице чинов судебного ведомства. К сожалению, практически это можно было осуществить только тогда, когда отступление армий подняло волны беженства и вызвало наплыв “безработных” юристов. Тогда, когда было уже поздно…»{404}

Такое однобокое и предвзятое отношение к органам безопасности может быть простительно поручику или штабс-капитану, но никак не боевому генералу и крупному военачальнику. В том-то и беда русских генералов, что они вступали в сражения, не овладев всеми современными средствами ведения войны, к числу которых относились разведка и контрразведка.

В белогвардейских штабах Юга России не признавали не только жандармов, но даже некоторых высококлассных контрразведчиков. Так, бежавший из Петрограда в Новочеркасск генерал-майор Генштаба Н.С. Батюшин не получил назначения, соответствующего своей специальности и квалификации. Высококлассный разведчик и контрразведчик занимал второстепенную должность управляющего делами комитета снабжения Крымско-Азовской армии.

В эмиграции генерал в отместку за свое унижение писал: «Образцом отрицательной постановки контрразведки является ее работа в Добровольческой армии. Причиной тому было нежелание использовать опыт сведущих лиц императорского режима в лице хотя бы уцелевших чинов жандармского корпуса»{405}.

Исключением из существовавшего правила, как уже было сказано выше, явилось назначение начальником КРО статского советника В.Г. Орлова.

Мы не можем однозначно сказать, что во главе всех армейских контрразведывательных отделений стояли офицеры Генерального штаба. Согласно алфавитному списку генералов, штаб- и обер-офицеров Генштаба ВСЮР, к 15 июня 1919 года начальником КРО штаба главкома являлся полковник Б.И. Бучинский, начальником КРО штаба Донской армии—подполковник В.П. Кадыкин. Автор-составитель справочника «Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917—1922 гг». А.В. Ганин допускает существование и других списков, которые, возможно, находятся за пределами России{406}. Иными документальными данными автор настоящего труда не располагает. Поэтому можно допустить, что КРО, подчиненные штабу главкома ВСЮР, возглавляли как генштабисты, так и армейские офицеры.

Не знакомые с практикой оперативно-розыскной деятельности начальники отделений, по всей видимости, в большинстве своем не представлявшие, какими личными качествами, знаниями и умениями должны обладать сотрудники контрразведки[8], назначали своими помощниками юристов, ранее служивпшх юрисконсультами акционерных обществ или на таможне, оперативными сотрудниками — строевых офицеров, наблюдательными агентами — нижних чинов. Например, личный состав севастопольского КРП комплектовался из армейских обер-офицеров комендантского батальона. Севастопольский и керченский пункты особого отделения Морского управления (морская контрразведка) формировались из мичманов военного времени и прапорщиков по Адмиралтейству. Само Особое отделение, созданное в октябре 1919 года, формировалась из флотских офицеров и гардемаринов. Среди них были три профессионала оперативно-розыскной деятельности — старший лейтенант А.П. Автономов, прапорщик по адмиралтейству В.П. Бравчинский и чиновник Н.К. Герцфельд{407}.

По данным архивных документов, КРО комплектовались людьми случайными, зачастую совершенно некомпетентными, не имевшими соответствующей квалификации для правильной организации работы агентуры и проведения дознания, не могущими понять ни задач контрразведки, ни способов их решения{408}.

Комиссия генерал-майора Васильева и полковника В.А. Прокоповича, проверявшая в середине августа 1919 года комендантские управления и связанные с ними структуры в Крыму, пришла к следующему выводу о личном составе местной контрразведки: «Личный состав в большинстве случаев был совершенно несоответствующий, теперь начинает улучшаться, но и сейчас имеет много совершенно неподготовленных к работе в контрразведке…»{409}

Дилетантский подход к организации контрразведки начальника КРО Добровольческой армии полковника Л.Д. Щучкина (по всей видимости, ставшего прообразом полковника Щукина в киноромане «Адъютант его превосходительства») негативно отразился на деятельности спецслужбы. Так, из КРП, который возглавлял штабс-капитан Полиевктов, согласно инструкции Л.Д. Щучкина, 9 наблюдательных агентов были уволены, секретные сотрудники отчислены. Вся работа пункта базировалась на сведениях «заявителей». В результате такой «системы» лишь 13—15% заявлений проверка признала справедливыми, остальные оказались ложными доносами лиц, сводивших личные счеты, либо большевиков, желающих подорвать авторитет власти{410}.

По мнению В.В. Шульгина, контрразведка, возглавляемая полковником Л.Д. Щучкиным, «представляла из себя банду убийц и грабителей», среди которых большевистские агенты «плавали, как у себя дома». Идеологу Белого движения с помощью командующего войсками Киевской области генерала A.M. Драгомирова удалось заменить «злосчастного» полковника неким Сульжиковым, ранее служившим в судебном ведомстве. Правда, ставка на юриста также оказалась неудачной, поскольку тот, «так же как и Щучкин, но в несколько меньших масштабах, чинил расправы и беззакония, но, опасаясь снятия с должности, регулярно делал мне доклады о деятельности контрразведки». В.В. Шульгин вынужден был примириться с существовавшими беззакониями, поскольку в случае снятия Сульжикова сомневался в том, что удастся найти ему достойную замену{411}.

Отсутствие системы подбора кадров, коррупция во всех эшелонах власти способствовали проникновению в белогвардейские органы безопасности авантюристов, мошенников, жуликов, промышлявших шпионажем личностей, зачастую являвшихся агентами нескольких спецслужб. Среди них был некто штаб-ротмистр де Бади, получивший благодаря протекции должность начальника контрразведывательного пункта во Владикавказе, а затем скрывшийся с крупной суммой казанных денег, документами и шифром{412}.

А.И. Деникин пишет, что в одесскую контрразведку устроился «какой-то чин, именовавшийся» его родственником и тем самым «приобретший служебный иммунитет»{413}.

Вызывает немало вопросов убийство коррумпированного чиновника (по другим данным — полковника) Кирпичникова. По одной из версий, начальника одесской контрразведки убили подпольщики, по другой — бойцы партизанского отряда Ж. Белого. Белогвардейский разведчик полковник Н.Н. Козлов считает, что чиновник был приговорен к расстрелу на собрании сотрудников белогвардейских и английской спецслужб{414}.

Пронизавшая весь белогвардейский государственный аппарат коррупция явилась следствием ряда объективных причин: разрушенной промышленности и финансовой системы, разлаженной организации снабжения. Вызванная инфляцией нехватка денег на фронтах ощущалась особенно остро. Жалованье офицерам и нижним чинам задерживалось по два-три месяца. Вместо приобретения продуктов «цивилизованным» способом части были вынуждены прибегать к реквизициям. В «самоснабжении» не отставали от армейских чинов и не имевшие устойчивых моральных принципов сотрудники спецслужб, пришедшие в контрразведку с целью наживы и поэтому, как правило, занимавшиеся хищением выделенных денежных средств, фабрикацией дел и откровенным вымогательством. «Выезд из Одессы был запрещен без особых разрешений, — писал белогвардейский контрразведчик С.М. Устинов. — Тысячи несчастных, случайно застрявших в Одессе при последней эвакуации, спешили вернуться к себе домой и осаждали пароход, но контрразведка с оружием в руках преграждала им путь….Более догадливые, чтобы не проживаться в Одессе, платили сразу контрразведке на пароходе и таким образом избегали напрасных долгих мытарств. Портовая контрразведка набирала таким образом сотни тысяч. Это был какой-то легализованный грабеж уезжающих»{415}.

Контрразведчики даже «изобрели» свой «способ самоснабжения» — «ловлю большевиков», присвоение имущества и денег арестованных. Например, начальник Екатеринославского КРО есаул Щербаков проводил незаконные обыски и выемки с целью присвоения отобранного, освобождал за подкупы арестованных. При занятии города махновцами бежал с любовницей в Ростов-на-Дону. Генерал А.С. Лукомский приказал их арестовать, но беглецы скрылись в Харькове{416}.

Уже будучи эмигрантом, он писал: «На службу в контрразведку, нормально, шел худший элемент, а соблазнов было много: при арестах большевистских деятелей обыкновенно находили много награбленных драгоценностей и крупные суммы денег; так как ответственным большевистским деятелям грозила смертная казнь, то, за свое освобождение, многие из них предлагали крупные взятки; за получение разрешения на выезд за границу многие также предлагали крупные суммы. Наконец, вообще характер деятельности органов контрразведки открывал широкое поприще для всевозможных злоупотреблений и преступных действий»{417}.

Действия нищих, беспринципных дилетантов, использовавших грубые, жестокие, далекие от законности методы работы, вызывали недовольство и нарекания как со стороны немногих профессионалов спецслужб, так и местного населения, дискредитировали Белое движение, о чем писал в эмиграции генерал-майор Н.С. Батюшин{418}.

Население под словом «контрразведчик» подразумевало грабителя, человека без стыда и совести, ведущего беззастенчивый образ жизни и ни перед чем не останавливавшегося для достижения своих корыстных целей. Эта фраза отнюдь не является одним из идеологических клише советской исторической или художественной литературы. Такую оценку давали морально разложившимся, не имеющим соответствующей профессиональной квалификации подчиненным руководители белогвардейских спецслужб.

Среди причин такого поведения офицеров контрразведки можно назвать отсутствие объединявшей и всем понятной идеологии Белого движения, деформацию морально-нравственных ценностей миллионов людей в ходе Гражданской войны. «Социальные, экономические, политические переломы, радикальнейшие перемены, огромные потери, смена всего жизненного уклада, крушение привычных устоев и понятий, возникновение новых, небывалых отношений, когда тот, кто был ничем, становится всем, и, напротив, кто был всем, превращается в ничто, — пишет академик Ю.А. Поляков. — Таким образом, произошло и невиданное психологическое потрясение»{419}. Мировоззрение людей, прошедших Первую мировую войну, переживших две революции, вступивших в Гражданскую войну, основывалось на психологии военного времени, которая в дальнейшем стала неотъемлемой чертой профессионального облика сотрудников спецслужб. «В среде офицерства, выброшенного на улицу, в это время начинает вырабатываться весьма недостойный тип агента политического и уголовного розыска, который, в большинстве случаев не имея под собой никакой идейной подкладки, является просто профессией, — характеризовал сотрудников спецслужб того времени генерал-майор К.И. Глобачев. — Впоследствии этот тип перерабатывается в контрразведчика для Белого движения и чекиста — для красного. Многим из такого рода агентов полная беспринципность позволяет в равной степени служить обеим сторонам и продавать ту, которая в данный момент менее опасна и выгодна. Это так называемые дублеры. Таким образом, создались целые контингента офицеров-контрразведчиков, которые своим поведением только позорили контрразведывательные органы Белого движения во время Гражданской войны»{420}.

Здесь целесообразно отметить, что для чекистов были характерны некоторые «болезни», присущие белогвардейским контрразведчикам. Авторитет Ф.Э. Дзержинского влиял в основном на сотрудников центрального аппарата. «Далеко не все чекисты могли удержаться от присвоения конфискованного имущества или выкупа за арестованного, заложника, — пишет историк С.В. Леонов. — Когда подобные случаи становились известны руководству, чекистов беспощадно расстреливали или выгоняли без права работать в ЧК»{421}. Следует также отметить, что контрразведчики «батьки» Н.И. Махно из убийств и пыток тоже сделали «прибыльную статью своего доходного бюджета»{422}.

Высшее командование Белого движения знало о незаконных действиях контрразведчиков и пыталось бороться с этим позорным явлением. Так, в 1919 году в Одессе штат контрразведки пришлось полностью обновлять, причем в октябре всех чинов портовой контрразведки арестовали за взяточничество{423}. Любопытный факт: осенью 1919 года в одесской контрразведке служил будущий советский поэт Э.Г. Багрицкий, неоднократно метавшийся из одного враждующего лагеря в другой{424}.

По приказу коменданта севастопольской крепости 15 июля 1919 года «за плохую работу, взяточничество и присвоение денег» был арестован начальник «самочинного» крепостного контрразведывательного отделения полковник С.И. Руцинский. Состоявшийся в августе 1920 года военно-полевой суд приговорил его за присвоение чина полковника (на самом деле техника крепостной артиллерии) к четырем годам каторжных работ{425}.

Суровые меры, которые главнокомандующий требовал применять по отношению к преступным элементам из контрразведки, к положительным результатам не привели. «Борьба шла с ними одновременно по двум направлениям — против самозваных учреждений и против отдельных лиц, — писал А.И. Деникин. — Последняя была низкорезультативна, тем более что они умели скрывать свои преступления и зачастую пользовались защитой своих, доверяющих им начальников. Надо было или упразднить весь институт, оставив власть слепой и беззащитной в атмосфере, насыщенной шпионством, брожением, изменой, большевистской агитацией и организованной работой разложения, или совершенно изменить бытовой материал, комплектовавший контрразведку»{426}.

Понимая, что органы контрразведки нуждаются в обновлении кадров, главнокомандующий ВСЮР так и не согласился с предложением генерал-майора Ю.Н. Плющевского-Плющика привлечь на службу бывших офицеров жандармерии.

Таим образом, система подбора и расстановки кадров контрразведки штаба главкома ВСЮР, являясь детищем Гражданской войны, с присущей ей анархией, произволом, коррупцией, жестокостью, беззаконием и беспринципностью, негативно отразилась на обеспечении безопасности белогвардейских армий на Юге России.

Несколько иной подход к подбору кадров был в контрразведывательной части особого отделения отдела Генштаба Военного управления, где руководителями назначались офицеры, имевшие опыт прокурорско-следственной и оперативно-розыскной деятельности.

Первым начальником КРЧ был капитан А.С. Дмитриев, имевший 12 лет следственного и прокурорского стажа. С августа 1917 года он являлся помощником начальника КРО штаба Румынского фронта. Когда создавался военно-политический отдел при Верховном руководителе Добровольческой армии, А.С. Дмитриев возглавил контрразведку. Руководить КРЧ отдела Генштаба Военного управления его пригласили в ноябре 1918 года{427}.

Его сменил полковник Р.Д. Мергин. Еще будучи слушателем Академии Генштаба, в ноябре 1917 года он вступил в военную организацию Петроградского отдела Национального центра и занимал должность начальника контрразведывательного отделения при штабе организации. В апреле 1918 года он выезжал на Кавказ со специальным поручением. Член особого совещания при Ставке главнокомандующего ВСЮР В. Степанов высоко оценил морально-нравственные и профессиональные качества этого офицера: «В качестве Н[ачальни]ка Разведывательного отделения кап.[итан] Мергин обнаружил выдающиеся способности. Под его руководством была организована крепкая и надежная сеть осведомителей, доставляющих чрезвычайно обширный и ценный для того времени материал.

Будучи идеально честным, исполнительным и преданным своему долгу офицером, капитан (ныне полковник) Мергин оставил после себя на редкость доброе воспоминание»{428}. Полковник Р.Д. Мергин 2 декабря 1919 года сдал должность начальника КРЧ действительному статскому советнику В.Г. Орлову{429}.

КРЧ особого отделения отдела Генштаба Военного управления руководили опытные специалисты своего дела. На службу они подбирали опытных, преданных служебному долгу чинов, которые в трудной ситуации не поддались всеобщему порыву к грабежам и злоупотреблениям служебным положением. Иные сотрудники, чтобы не влачить нищенское существование, честно уходили из органов контрразведки. В качестве довода приведем выдержки из письма капитана А.С. Дмитриева вышестоящему начальнику, в котором он обосновывал причины оставления своего поста: «…Прибыл я сюда из Одессы, имея целую сеть сотрудников, освещающих Киев, Одессу и Крым. Все это были люди опытные, весьма интеллигентные и, главное, преданные делу и любящие свою Родину. Не получая в течение нескольких месяцев никакой материальной поддержки, они вынуждены были искать себе службу на стороне и перестали обслуживать меня…

Привезенные мною с собой служащие, изнуренные непосильной, весьма неблагодарной и плохо оплачиваемой работой удерживались лишь благодаря личным хорошим отношением и надеждой на лучшее будущее. Но, видимо, они потеряли и надежду, и сердце, ибо часть уже ушли, а оставшиеся два чиновника усиленно просят о переводе их в другие, конкурирующие со мною и положением учреждения. Таким образом, аппарат автоматически прекращает свое существование…»{430}

Но пессимистичный прогноз автора письма не оправдался, хотя текучка кадров в КРЧ была значительной. Так, если 2 декабря 1919 года в контрразведывательной части насчитывалось 16 человек (5 офицеров, 3 чиновника, 7 солдат и 1 вольноопределяющийся), то 13 января 1920 года в нем осталось 9 сотрудников: 3 офицера, 5 чиновников и 1 солдат{431}.

Подчинявшиеся КРЧ паспортно-пропускные пункты возглавляли: константинопольский — полковник Томас, феодосийский — полковник Кутепов, одесский — полковник Ковтунов (Ковтунович), севастопольский — полковник Ростов, новороссийский — полковник Русинов, с декабря 1919 года — полковник Р.Д. Мергин, керченский — полковник Голдринов{432}.

Возглавив Русскую армию, генерал-лейтенант П.Н. Врангель провел некоторые кадровые перестановки в органах контрразведки и политического сыска. Как уже было сказано выше, контрразведку и государственную стражу возглавил генерал-майор Е.К. Климович. Заместителем к нему назначили бывшего начальника московского уголовного розыска А. Кошко, начальником особого отделения Морского управления стал бывший жандармский офицер старший лейтенант А.П. Автономов, севастопольский КРП в начале мая 1920 года возглавлял жандармский полковник А.И. Буцогоский{433}.

Одновременно принимались некоторые меры к очистке спецслужб от нежелательных элементов. Известны факты предания провинившихся офицеров суду{434}.

Был разоблачен агент наблюдательного пункта 1-го корпуса Русской армии М. Коваленко (на самом деле грабитель и налетчик по кличке «Кислица»), присвоивший во время обыска в квартире счетовода Г. Ухина деньги и личные вещи хозяев{435}.

«Хорош был выбор контрразведчиков, — с сарказмом писал в своих мемуарах генерал-лейтенант Я.А. Слащев, — из которых один убит по грязному делу своими, другой убегает за границу с казенными деньгами, а третий уличается в присвоении вещей казненного и потом сознается в ряде других преступлений по грабежам, вымогательству и убийству»{436}.

Введение прокурорского надзора над деятельностью контрразведки способствовало оздоровлению атмосферы в КРО. Однако, несмотря на проведенную чистку, в составе органов контрразведки до конца войны оставалось немало лиц с подозрительной репутацией, не исключавшей их принадлежности к большевикам{437}.

После разгрома армии П.Н. Врангеля, более 300 контрразведчиков было арестовано сотрудниками особого отдела фронта, возглавляемого Е.Г. Евдокимовым{438}, часть бывших офицеров спецслужб, оказавшись в эмиграции, активно участвовала в борьбе с Советским Союзом.

Комплектование разведывательных и контрразведывательных органов на Востоке России имело свои особенности. Во-первых, формирование органов военного управления осуществлялось за счет офицеров антибольшевистских подпольных организаций, костяк которых составляли кадры бывших военных округов — Омского, Иркутского и Приамурского. Во-вторых, по своему качественному составу офицерство в Сибири отличалось в худшую сторону по сравнению с югом. В-третьих, не обремененные «демократическими» предрассудками генералы на руководящие должности в контрразведку принимали чинов Отдельного корпуса жандармов. В-четвертых, сказывалось присутствие войск Чехословацкого корпуса.

После свержения советской власти в Сибири в силу нахождения там чехословацкого корпуса в белогвардейских армиях ощущалось влияние чешских офицеров. Например, перешедший на русскую службу капитан (затем — полковник) И.И. Зайчек 10 июля 1918 года был назначен начальником отделения военного контроля управления генерал-квартирмейстера штаба Западно-Сибирской отдельной армии. Но поскольку он не являлся специалистом в области оперативно-розыскной деятельности, то помощниками к себе взял бывших жандармов — полковников Н.Н. Козлова и Н.Н. Субботина{439} — бывшего начальника Томского губернского жандармского управления.

Потомственный дворянин Витебской губернии Н.Н. Субботин родился 20 февраля 1864 года. Окончил Екатеринбургское Алексеевское реальное училище, Елисаветградское кавалерийское юнкерское училище. Военную службу он начал 2 августа 1885 года в 21-м Драгунском Белорусском Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Николаевича полку «рядовым на правах вольноопределяющегося II разряда». Жандармскую службу начал 18 ноября 1890 года с прикомандирования к Московскому жандармскому дивизиону «для испытания по службе и перевода в оный впоследствии». 23 ноября 1894 года Н.Н. Субботина прикомандировали к штабу ОКЖ. С 1895 года служил в ряде губернских жандармских управлений (ГЖУ) и жандармских полицейских управлений железных дорог (ЖПУЖД). Временно заведовал рядом управлений и их отделений. При этом благодаря своему ответственному отношению к делу и завидной энергии он везде считался особо ценным работником. Как отмечалось в письме от 1 февраля 1913 года начальнику Казанского ГЖУ начальника Минского ГЖУ, прикомандированный к последнему Н.Н. Субботин осуществил двадцать два дознания и одну «переписку в порядке охраны», причем «все эти дознания произведены им настолько удовлетворительно, что ни одно из дознаний возвращено не было». Известно также, что за производство этих дознаний в апреле 1909 года он получил благодарность от прокурора Виленской судебной палаты. Руководство Казанского ГЖУ считало подполковника Н.Н. Субботина «высоким» профессионалом политического розыска{440}.

По воле обстоятельств профессионалы Н.Н. Козлов и Н.Н. Субботин были вынуждены подчиняться дилетанту И.И. Зайчеку. Но недолго. Сначала чеха назначили руководителем контрразведки в Ставке. А после конфликта с директором Департамента милиции Верховный правитель в марте 1919 года уволил его со службы. Адмирал со временем избавился и от других иностранцев, участвовавших в политических интригах, заменив их русскими офицерами.

«Наличие в аппарате государственной безопасности иностранцев было как положительным, так и негативным фактором, — утверждает историк А.А. Рец. — Положительным моментом было то, что офицеры Чехословацкого корпуса и офицеры-сербы на тот момент представляли собой настроенную против большевиков группу. В то же время, они были слабо знакомы со спецификой работы органов безопасности и не были в достаточной мере знакомы со спецификой российских, в целом, и сибирских, в частности, условий, что сводило их роль в таких структурах близким к нулю. Поэтому чаще всего сербов и чехов использовали в основном как вспомогательный элемент для проведения арестов и обысков или при допросах арестованных лиц»{441}.

Кадровый костяк контрразведывательного органа штаба ВГК составляли профессионалы оперативно-розыскной деятельности. ЦОВК в ноябре 1918 года возглавил жандармский полковник Н.П. Злобин.

Николай Павлович Злобин родился в 1871 году. Окончил полный курс Кронштадтского реального училища, ремесленные курсы в Санкт-Петербурге, Алексеевское военное училище. В 1902 году был переведен в Отдельный корпус жандармов. С октября 1915 года по август 1917 года являлся помощником начальника разведотдела и начальником контрразведывательного отделения штаба главнокомандующего армиями Северного фронта. В 1918 году возглавлял разведку штаба отдельного отряда, действовавшего против большевиков на Волге{442}. Генерал-майор П.Ф. Рябиков характеризовал его как очень опытного и знающего свое дело офицера, который «…давал достаточно правильные картины и о работе большевиков, и о деятельности различных партий на территории Сибири»{443}.

Помощниками начальника отдела были назначены ротмистр В. Кафаров — обер-офицер для поручений при коменданте Ставки, титулярный советник Е. Афанасьев — помощник начальника КРО при штабе 6-й отдельной дивизии Средне-Сибирского корпуса, полковник А.В. Караулов — бывший начальник Тифлисского, Нижегородского и Южного охранных отделений. Полковник Н.В. Кучин, офицер для поручений ЦОВК, до революции являлся помощником начальника ряда губернских жандармских управлений{444}. Контрразведку в Челябинске возглавил полковник Гиацинтов, служивший до февраля 1917 года в Петроградском охранном отделении. После разгрома колчаковской армии, он оказался в Приморье. Возглавляя КРО 3-го («каппелевского») корпуса, он применял пытки к арестованным подпольщикам{445}.

При комплектовании КРЧ Главного штаба туда были переведены 18 офицеров и чиновников ЦОВК. Подполковник А.В. Караулов возглавил центральное отделение военной контрразведки. Чинами для поручений стали ротмистр Н.В. Колодезников, полковник Н.В. Кучин, подполковник М.Г. Яковлев, надворный советник Фомичев; заведующим регистрационным бюро — гвардии ротмистр Л.Н. Канабеев{446}. Другие должности в контрразведывательной части занимали офицеры командного профиля, окончившие военные училища, реже — юридические факультеты университетов.

Контрразведывательную часть возглавил отставной жандармский генерал-майор В.А. Бабушкин. Его судьба типична для офицеров ОКЖ: закончил 2-е Военное Константиновское училище по 1-му разряду, военную карьеру начал в лейб-гвардии Финляндском полку, служил в управлении начальника жандармского округа, возглавлял ряд губернских жандармских управлений.

8 отставку ушел 30 сентября 1917 года, а 23 марта 1918 года был зачислен в армию адмирала А.В. Колчака{447}.

После расформирования КРЧ часть ее чинов была переведена в центральное отделение военной контрразведки и военного контроля управления 2-го генерал-квартирмейстера при ВГК.

9 сотрудников во главе с начальником остались в резерве{448}. Их дальнейшая судьба неизвестна.

Полковник А.В. Караулов затем служил заведующим агентурой особого отдела управления делами. По оценке сменившего его на этом посту Я.Д. Гусева, у офицера «сохранилась пунктуальность, но не осталось воли». В конце января 1920 года А.В. Караулов вместе с Б.А. Деминовым и еще двумя сотрудниками особого отдела был арестован чекистами 5-й армии, в марте умер в красноярской тюрьме{449}.

На руководящие должности в округах также назначались бывшие контрразведчики и жандармы. Так, начальником отделения военного контроля при штабе Приамурского военного округа восстановлен капитан (с октября 1918г. — подполковник) М.С. Алексеев. Военный контроль при штабе Иркутского военного округа с 1918 года возглавлял подполковник В.А. Булахов, служивший ранее в Отдельном корпусе жандармов{450}, «человек крайне деятельный и энергичный».

В то же время следует отметить, что кадровый костяк многочисленных контрразведывательных и военно-контрольных отделений и пунктов составляли строевые офицеры. Как следует из архивных документов, процесс комплектования низовых структур был хлопотным и сложным. Основных причин тому существовало две.

Во-первых, служба в контрразведке являлась непривлекательной по материальным соображениям. Ее чины получали такие же оклады, как и у офицеров штабов и тыловых частей, хотя по сравнению с ними подвергались большему риску, особенно в тех районах, где активно действовало подполье. Например, во время ликвидации большевистского восстания 22 декабря 1918 года в Омске агентов обстреляли большевики. Начальник кузнецкого КРП подполковник Маматказин погиб на ст. Кольчугино в апреле 1919 года. В ночь на 15 июля был убит осведомитель А. Орлов, который ездил по селам и собирал сведения о большевиках. Прикомандированный к КРП Томского артиллерийского дивизиона агент Н. Власов получил ранение. Вероятно, существуют и другие случаи гибели и ранений сотрудников и агентов.

Оценивая степень сложности работы чинов контрразведки, генерал-майор П.Ф. Рябиков писал, что постоянные сведения о различных заговорах и шпионаже держали сотрудников в напряженном состоянии, так как в случае осуществления противоправных акций ответственность ложилась на них{451}.

Чтобы привлечь военнослужащих в органы контрразведки и удержать кадры, личному составу стали выдавать 50-процентную денежную надбавку из сумм, предназначавшихся на секретные расходы{452}.

По приказу 2-го генерал-квартирмейстера от 25 июля 1919 года за раскрытие преступных организаций, выявление и поимку их руководителей, а также обнаружение складов оружия и боеприпасов полагалась денежная премия в размере от 5000 до 10 000 руб.{453}

Однако решить проблему с комплектованием контрразведывательных и военно-контрольных подразделений путем увеличения денежных надбавок полностью не удалось.

Во-вторых, серьезным препятствием при комплектовании спецслужб являлось негативное отношение к контрразведке со стороны ряда командиров и начальников различных рангов, «…к сожалению, у некоторых чинов в штакоре (штабе корпуса. — Авт.) установился взгляд на отделение контрразведки как на что-то постороннее и имеющее значение меньшее от других отделений штаба», — говорится в докладе начальника КРО при штабе 2-го Степного отдельного Сибирского корпуса есаула Булавинова в мае 1919 года{454}.

Историк Е.В. Волков в своей монографии приводит факт, когда командир одной из частей подполковник Турсов запретил прибывшим в полк контрразведчикам собирать информацию о настроениях личного состава. Командующий 3-й армией генерал К.В. Сахаров в одном из своих приказов отмечал, что некоторые воинские начальники не понимают роль контрразведки, тормозят ее деятельность, и требовал от командиров отдельных частей назначать одного офицера, ответственного за такой род деятельности. Из-за чего, как пишет Е.В. Волков, между высокопоставленными офицерами и командующим возникла неприязнь{455}.

Противодействие контрразведке отмечалось как со стороны образованных генштабистов, так и со стороны быстро сделавших карьеру армейских офицеров, закончивших лишь военные училища или надевших погоны в годы Первой мировой войны. В то же время имели место факты бесконтрольного формирования контрразведывательных органов малообразованными атаманами, командирами частей и прочими «правителями». Поэтому проблема понимания роли и значения спецслужб для обеспечения безопасности кроется не только в общем кругозоре офицерства, его способности масштабно, по-государственному мыслить, но и в его менталитете. В Сибири он был таким же, как на Юге, да и по всей России. И если высшее военно-политическое руководство назначало бывших жандармов на руководящие должности в контрразведывательных органах, это вовсе не значит, что офицерский корпус колчаковской армии относился к сотрудникам спецслужб с большим почтением, нежели в деникинской. Чего только стоят едкие высказывания барона А.П. Будберга по этому поводу! А у него, надо полагать, были единомышленники на всех ступенях армейской иерархии. Причина неоднозначного, а порой и негативного отношения офицерского корпуса к органам безопасности кроется не только в его «генетической памяти», нежелании иметь над собой контролирующий орган, но также и в превышении контрразведками, особенно «самостийными», своих полномочий.

Ради объективности следует отметить, что контрразведка иногда сама действовала вне рамок правового поля, арестовывала невиновных, применяла в отношении их пытки и тем самым давала повод для нелестных высказываний со стороны должностных лиц в ее адрес. Военный министр барон А.П. Будберг по этому поводу писал: «Здесь контрразведка — это огромнейшее учреждение, пригревающее целые толпы шкурников, авантюристов и отбросов покойной охранки, ничтожное по производительной работе, но насквозь пропитанное худшими традициями прежних охранников, сыщиков и жандармов.

Все это прикрывается самыми высокими лозунгами борьбы за спасение родины, и под этим покровом царят разврат, насилие, растраты казенных сумм и самый дикий произвол»{456}. Оценки личного состава контрразведывательных органов белогвардейского высокопоставленного чина определенным образом совпадают с оценкой советской агентуры. По ее данным, в КРО штаба 3-й армии «набилась самая разношерстная публика, часто совершенно неграмотная, которая стремится только к тому, чтобы побольше набить свой карман… Из 10 офицеров контрразведки 7 обязательно находятся под судом»{457}. Ранее не имевший отношения к контрразведке прапорщик Берендиев брал взятки, злоупотреблял алкоголем и отличался болтливостью. Знавшего дело и любившего выпить старшего филера Зуева можно было купить «за порядочную взятку». Делопроизводитель Сергеев за взятки предоставлял заинтересованным лицам нужные сведения. Прапорщик Попов был уволен из контрразведки за пьянство. Под следствием оказался прапорщик Жевченко за взяточничество, а также за оскорбление болгарских и сербских офицеров.

Однако советская агентура давала и другие оценки личным качествам белогвардейских контрразведчиков. Например, первый помощник начальника владивостокского КРО ротмистр Головачевский характеризовался как «честный, неподкупный и исполнительный» сотрудник. Второй помощник — полковник в отставке по фамилии то ли Сафонов, то ли Сосфонов — также считался исполнительным и честным.

По разным причинам считая контрразведку инородным телом в органах военного управления, некоторые должностные лица воинских учреждений и частей всячески препятствовали переводу отобранных руководителями спецслужб кандидатов в органы безопасности. Кроме того, командиры частей по вполне понятным причинам не хотели отдавать в контрразведку хорошо подготовленных офицеров. Уступая просьбам настойчивых начальников отделений, они отдавали не подобранных военнослужащих, а по большей части тех, от кого сами хотели избавиться. «И как всегда, в подобных случаях приходится качество заменять количеством», — докладывал есаул Булавинов{458}.

Отобранные из строевых офицеров кандидаты, не имевшие никакого представления об оперативно-розыскной деятельности, нуждались в переподготовке, которая осуществлялась на созданных при штабе ВГК краткосрочных курсах, куца направлялись офицеры, окончившие военные училища и прослужившие в войсках не менее 3-х лет.

В трехнедельный срок они изучали государственное право, организацию и делопроизводство контрразведывательных и военно-контрольных органов, положение о шпионаже и родственных ему явлениях, способы борьбы с большевизмом, тайнопись и пр. По окончании курсов и после успешной сдачи выпускного экзамена особой комиссии офицеры переводились в контрразведывательные и военно-контрольные органы и назначались на должности офицеров для поручений. Слушатели, не выдержавшие экзамена или оказавшиеся по своим нравственным и деловым качествам не соответствующими службе в контрразведке, откомандировывались в свои части без права вторичного командирования на курсы{459}.

Наспех подготовленные контрразведчики высоким профессионализмом не отличались. Но им противостояли такие же дилетанты — красные разведчики, функционеры оппозиционных партий, подпольные большевистские организации и партизаны, что делало равными шансы на победу в тайной войне. Для примера приведем социальный состав агентуры советской военной разведки конца 1918 — начала 1919 года. Из «89 зарегистрированных агентов 43 были рабочими, 11 — техниками, 19 — приказчиками, 9 — бухгалтерами, 2 — журналистами, оставшиеся 5 представляли прочие специальности»{460}. Так что обеим противоборствующим сторонам учиться приходилось на войне.

Отсутствие системы подбора кадров, неопытность некоторых руководителей контрразведывательных структур способствовали проникновению враждебных элементов в органы безопасности. Например, когда начальник иркутского отделения военного контроля капитан Смирнов через прессу приглашал желающих служить в военном контроле, этой возможностью воспользовалась партия эсеров, командировав к нему трех своих видных членов, которые были приняты{461}.

Не сразу выяснилось также, что и в контрразведывательные органы Омска проникли служившие ранее у большевиков бывший начальник милиции 4-го участка Уфы Улитин и братья Буланкины. Начальник КРО штабс-капитан Аскалонов характеризовал их как неблагонадежных и продажных сотрудников{462}.

В связи с тем что колчаковские власти принимали на службу бывших офицеров ОКЖ и контрразведки царского режима, наиболее подготовленным в профессиональном отношении являлось руководящее звено контрразведывательных и военно-контрольных органов. «Справедливость требует сказать, что лично мне, как генерал-квартирмейстеру, ни разу не пришлось обнаружить в работе старших чинов контрразведки… ни каких-либо личных интересов, ни каких-либо провокаторских деяний по опорочиванию… военных и гражданских чинов… — характеризовал своих подчиненных генерал-майор П.Ф. Рябиков, — руководители контрразведки вели свое дело в преданности Верховному правителю и в постоянном стремлении охранения существующего строя и порядка как от действий противоправительственных организаций и групп, так и от шпионажа, пропаганды и вредительства большевиков»{463}.

Следует полагать, что «в преданности Верховному правителю вел дело» и начальник благовещенского контрразведывательного пункта поручик Безруков. Как и откуда он попал служить в контрразведку — неизвестно. Но его высокий профессионализм можно не ставить под сомнение. Положительная характеристика этого офицера исследователем, критически относящимся к Белому движению, многого стоит. «Поручик Безруков не оставил амурчанам о себе каких-либо сведений, — пишет дальневосточный историк А.Д. Показаньев. — В истории Гражданской войны остался неустановленным квалифицированным профессионалом от колчаковской спецслужбы. Он смог сохранить свое инкогнито, не распространяясь окружению о себе и своих заслугах. Как внезапно появился в Благовещенске, так и внезапно исчез, казалось бы, в небытие.

На самом деле, вступив в должность начальника военной контрразведки, он уверовал в успех Белого движения в опоре на японские штыки. Потом он не прибег к изменению своей фамилии, не прятался за спины противников советизации на Амуре, но как профессионал не позволял себе липших разговоров»{464}.

Морально-деловые качества чинов многочисленных контрразведывательных органов вызывали озабоченность у руководителей спецслужб. «Верить донесениям, а иногда и анонимным доносам разных сотрудников контрразведки с обвинениями друг друга было невозможно без должной проверки, — свидетельствует генерал П.Ф. Рябиков. — Поэтому приходилось командировать на места своих доверенных людей, дабы попытаться установить ценность тех или иных контрразведок и разобраться в их взаимоотношениях»{465}.

Полковник Н.П. Злобин также отмечал, что «очень много теряло контрразведывательное дело» от отсутствия опытных лиц, как руководящего состава, так и служащих. Он указывал, что некоторые офицеры под различными предлогами находили причины избежать той или иной работы, поэтому неоднократно требовал от своих подчиненных «усердия и точного выполнения возложенных обязанностей», в противном случае требовал оставить службу{466}.

В результате разгрома армии адмирала А.В. Колчака оказалась разрушена система спецслужб. Количество прежних структур значительно сократилось, кадровые потери были неизбежны. Опыт десятков контрразведчиков оказался невостребованным, некоторым из них удалось занять руководящие посты в контрразведывательных и сыскных структурах на Дальнем Востоке.

Так, полковник Н.П. Злобин с марта по август 1920 года был помощником начальника управления главного отдела государственной милиции Российской Восточной окраины. В 1921 году, уже в чине генерал-майора, он являлся помощником начальника информационного отделения административного отдела МВД

Временного Приамурского правительства, а с июня по июль 1922 года возглавлял владивостокскую полицию{467}, с июля по сентябрь — районный охранный отдел ведомства внутренних дел Земского приамурского края.

Бывший жандарм и контрразведчик генерал-майор А.А. Немысский, руководивший при А.В. Колчаке управлением государственной охраны Приморской области, 17 июля 1921 года был назначен начальником управления политического розыска района Гродековской группы войск. КРО штаба группы с июля по октябрь возглавлял подполковник Изотов, а с октября — полковник Лебедев, ранее руководивший Благовещенским КРП{468}. Генерал-майор В.А. Бабушкин осенью 1922 года руководил разведкой и контрразведкой Приамурской области{469}.

Таким образом, кадры спецслужб на Дальнем Востоке состояли из бывших чинов полиции, жандармерии, царской и колчаковской контрразведки, которые использовали опыт работы в Российской империи, при Временном правительстве и белогвардейском режиме.

Однако из-за нехватки квалифицированных кадров в некоторых контрразведывательных структурах даже на руководящие должности назначались армейские офицеры. Например, контрразведкой Южно-Уссурийского военного района руководили: полковник Карбовский, ранее являлся помощником коменданта крепости Владивосток, и полковник А.А. Зайченко — в прошлом начальник лагеря военнопленных в Верхнеудинске.

В армии А.В. Колчака, так же как и на Юге России, считали, что во главе разведывательных органов должен стоять офицер Генерального штаба. Обобщивший опыт Первой мировой войны генерал-майор П.Ф. Рябиков давал тому следующее объяснение:

«Наиболее подготовленными для этого дела являются офицеры Генерального штаба, получившие специальное высшее образование, имеющие должную оперативную подготовку и являющиеся вообще ближайшими и доверенными помощниками командования в деле управления войсками». П.Ф. Рябиков при этом уточняет: «Крайне полезно для дела, чтобы офицеры Генерального штаба, привлекаемые для работы по разведывательной службе, имели бы к ней особую склонность и специальную подготовку, стоящую на высоте современных требований, специализируясь во время своей службы на изучении определенных иностранных государств и театров войны; к ответственным должностям начальников разведывательных отделений они должны привлекаться, будучи уже вполне подготовленными и именно на тех театрах, кои ими изучены». Понимая всю сложность разведывательной деятельности, генерал П.Ф. Рябиков предлагал комплектовать отделения специалистами различного профиля: «Нахождение офицеров Генерального штаба во главе разведывательных инстанций различных штабов мирного и военного времени не исключает включения в состав различных отраслей разведывательной службы, а также и для выполнения особых задач и поручений по разведке — специалистов военных и гражданских (востоковедов, военных инженеров, артиллеристов, экономистов и пр.) …»{470}

Однако воплотить на практике изложенные требования оказалось не так просто. В Сибири, как отмечено многими исследователями, ощущался некомплект квалифицированных командных и штабных кадров. Офицеров Генерального штаба здесь было гораздо меньше, чем на Юге России — 228 выпускников довоенной академии и 393 выпускника ускоренных курсов{471}. Это обстоятельство можно объяснить тем, что в канун Гражданской войны значительное количество генштабистов находилось либо на фронтах, либо в многочисленных военно-управленческих структурах, расположенных в столице. В армии А.В. Колчака даже на фронте многие должности в управленческих структурах занимали офицеры с минимальным военным образованием.

В связи с нехваткой генштабистов разведывательные органы Ставки и Главного штаба комплектовались строевыми офицерами. Например, начальником разведывательного отделения осведомительного отдела Главного штаба был назначен подполковник Н.И. Масягин, ранее возглавлявший отделение по сбору сведений в нейтральных государствах штаба ВГК, а делопроизводителями — капитаны В.Н. Отрыганьев и И.М. Самодуров, поручик В.Д. Плешаков{472}.

Генерал-майор П.Ф. Рябиков, реально оценивая кадровую проблему в Сибири, разработал для слушателей Академии Генерального штаба программу курса лекций по отделу «Службы Генерального штаба». Она включала в себя изучение деятельности разведывательной службы штабов различных инстанций в мирное и военное время, мобилизационных аспектов, вопросов сбора, анализа и распространения разведданных, на опыте Первой мировой войны рассматривались главнейшие задачи разведывательной службы во время проведения различного рода операций{473}.

После реорганизации органов военного управления, завершившейся подчинением всех спецслужб 2-му генерал-квартирмейстеру при штабе Верховного главнокомандующего, во главе разведывательного отдела стал генштабист подполковник Киселев, получивший потом назначение на должность начальника штаба 3-го Уральского армейского корпуса{474}.

Фронтовую разведку возглавил окончивший подготовительные курсы Академии Генштаба капитан Бредш, стратегическую — полковник Н.И. Масягин{475}, закончивший те же подготовительные курсы.

7 сентября 1919 года разведывательный отдел возглавил окончивший подготовительные курсы первой очереди Академии Генерального штаба подполковник Овчинников{476}.

Ряд других выпускников подготовительных курсов еще ранее получили назначение в разведывательные структуры. Согласно списку на 24 февраля 1919 года, подполковник Кононов возглавил разведывательное отделение штаба Сибирской армии, капитан Горецкий — разведывательное отделение штаба Западной армии, капитан Бафталовский — разведывательное отделение штаба 2-го Степного корпуса, капитан Попов был назначен начальником отделения разведотдела управления генерал-квартирмейстера, капитан Кривцов и поручик Евстратов — помощниками начальника разведывательного отделения управления генерал-квартирмейстера, капитан Деллинсгаузен — старшим адъютантом разведывательного отделения штаба Иркутского военного округа, капитан Волчек служил старшим адъютантом разведывательного отделения штаба 10-й стрелковой дивизии, штабс-капитан Леонов — старшим адъютантом разведывательного отделения штаба 3-го Степного корпуса и т.д.{477}

15 октября 1919 года начальником разведывательного отделения Приамурского военного округа был назначен подполковник Плесницкий.

Низовые должности в разведывательной иерархии колчаковской армии комплектовались армейскими офицерами в звании от прапорщика до штабс-капитана{478}, в большинстве своем ранее не служивших в разведке. По какому принципу отбирались кандидаты в разведывательные органы, работавшие против Советской России, документальных подтверждений автору найти не удалось. Некоторые стремились попасть в разведку по собственной инициативе. Некто В. Кузнецов в заявлении на имя поручика Степанова от 11 августа 1919 года писал: «Желая работать активно по разрушению транспорта Красной армии, прошу зачислить меня в число ваших сотрудников»{479}.

Следует обратить внимание, что при подборе сотрудников разведывательные органы не сталкивались с проблемами, присущими контрразведке. Как правило, при разнарядке генерал-квартирмейстеров отобрать желающих служить в качестве агентов и быть откомандированными в Советскую Россию за особое вознаграждение со стороны начальников дивизий и командиров полков препятствий не было. По крайней мере, документы подобного содержания автору не встречались. Для работы в тылу у красных белогвардейских офицеров готовили в специальной разведшколе, где учили различным дисциплинам, политграмоте «по-большевистски» и навыкам, необходимым для перевоплощения разведчика в советского чиновника. Давались даже уроки актерского мастерства{480}.

Среди офицеров, ставших разведчиками по воле обстоятельств Гражданской войны, некоторые успешно проявили себя в тылу противника, обеспечивая командование ценными разведданными. Например, прапорщик И.А. Жульев под видом бежавшего из плена красноармейца успешно легализовался в Оренбурге и за короткое время сумел установить численность, вооружение и дислокацию войск противника и т.д. Поручик Соболянов за три месяца нелегальной работы в тылу красных добыл ценную информацию, которая легла в основу доклада Верховному правителю. Подпоручик Мозолевский по документам бежавшего из плена советского работника руководил подпольной разведывательно-террористической организацией в Москве. По возвращении в Омск был произведен в подполковники. «Было еще немало и других колчаковских разведчиков, — пишет С. Слугин, — но в руки чекистов после поражения белых дошли не все архивы центрального органа тайной службы адмирала. Ее сотрудники успели сжечь много важных бумаг до прихода красных»{481}.

Однако документы свидетельствуют и о прямо противоположных случаях. Некоторые офицеры становились разведчиками лишь для того, чтобы за казенный счет добраться до своих семей в Советской России или затеряться потом с круглой суммой денег. Например, агент особого отдела прапорщик Ф. Ластухин, вместо того чтобы создать в районе Самары отряды «Черных гусар», спрятался «у киргизов». Из поля зрения руководства особого отдела исчезли мичман Воронин и прапорщик Колиниченко. Первый укрылся в г. Атбасар, а второй вместе с деньгами уехал в Петроград к семье{482}. Прапорщик Колесниченко выполнению задания в Оренбурге предпочел мирное пребывание в г. Атбасаре. В июле 1919 года мичман Воронин, получив 15 000 руб. для выполнения секретной миссии на Северном Урале, поехал к родне в Петроград, где его уже в 1922 года нашли… чекисты. Штабс-капитан Соколов из флотской разведки деньги, предназначенные для добывания сведений о Волжской военной флотилии красных, потратил во Владивостоке для организации мелкой торговли. Штабс-капитан был арестован белыми и наказан по законам военного времени{483}.

Автору удалось установить, что разведывательные отделения, работавшие за границей, испытывали острый недостаток в людях, знавших иностранные языки и сопредельные страны. Например, штаб ПриВО нуждался в китаеведах, корееведах, монголоведах и японоведах, штаб ИВО — в китаеведах, монголоведах и японоведах, штаб ОВО — в китаеведах и монголоведах{484}. Специалисты отбирались среди офицеров воинских частей.

Так, после ходатайства начальника военно-статистического отделения перед генерал-квартирмейстером штаба Приамурского военного округа капитана Шмидта, служившего в охранной страже КВЖД, назначили в резидентом в Благовещенск{485}.

Прапорщик Гожий, имевший специальное образование и опыт перевода документов с китайского языка, инициативно обратился с рапортом к начальнику военно-статистического отделения о зачислении в штат или прикомандировании к отделению{486}.

Начальником разведотделения штаба Омского военного округа было предложено перейти на службу в разведку прапорщику В.М. Куклину, закончившему полный 4-годичный курс Восточного института[9]. Однако обер-квартирмейстер штаба 2-го Сибирского корпуса подполковник Брянцев отказал и лишь после обращения генерал-квартирмейстера штаба округа специалиста-монголоведа откомандировали по новому месту службы. Затем его направили с разведзаданием в Монголию{487}.

Подобным образом был переведен в разведку секретарь Семипалатинского военного суда прапорщик Седельников, который затем работал в Западном Китае{488}.

Однако армейское командование не всегда шло навстречу руководителям тыловых разведорганов. В частности, начальник военных сообщений Сибирской армии отказал штабу ОВО в переводе специалиста-топографа поручика И.А. Молчанова, ввиду недостатка офицеров в подведомственных частях{489}.

Для решения кадровых проблем начальник разведки штаба Иркутского военного округа 25 октября 1919 года предложил окружному генерал-квартирмейстеру организовать двухклассную школу разведчиков. Младшего класса — с курсом предметов образовательного характера, старшего — с чтением предметов по военному шпионажу. Подготовку разведчиков специальных родов войск — артиллерии, инженерных и технических — планировалось проводить в учебных командах строевых частей по курсу 1912—1914 годов с учетом опыта Первой мировой войны. Расходы на подготовку оценивались так: содержание постоянного состава— 437 245 руб., переменного состава — 513 216 руб., содержание зданий —137 220 руб., оборудование школы — 84 000 руб., вещевое довольствие — 121 514 руб., приобретение учебных материалов — 100 000 руб. в год. Содержание конспиративной квартиры — 180 000 руб., плата за обучение постоянному составу — 72 000 руб., переменному составу — 198 000 руб., учебные пособия — 6000 руб. в месяц. По штату в школе должно было числиться 6 офицеров, 2 чиновника, 20 солдат строевых и 19 нестроевых{490}. По всей видимости, этот проект так и не удалось реализовать в условиях начавшегося поражения колчаковской армии.

Еще будучи помощником директора пресс-бюро отдела печати управления делами, Б.А. Деминов в докладе руководству высказал рекомендацию-пожелание, чтобы руководящий состав особого отдела комплектовался «из круга гражданских, но не профессионально военных лиц». Сложно сказать, чем руководствовался 25-летний молодой человек. Может быть, не последнюю роль сыграл его гражданский статус.

Б.А. Деминов родился в 1894 году в Туринске Тобольской губернии, в семье чиновника. После окончания Томской гимназии поступил в Тифлисское военное училище, но в июне 1916 года был комиссован «по свидетельству о болезни». Затем поступил на математическое отделение физико-математического факультета Московского университета и закончил его экстерном. Весной или летом 1918 года поступил на службу в Красную армию, в которой занимался агитационно-пропагандистской деятельностью, однако осенью перешел к белым. В декабре 1918 года он устроился на работу в Министерство труда. В конце февраля

1919 года принят на службу сотрудником пресс-бюро отдела печати управления делами, а с 12 марта — помощником директора пресс-бюро. 5 июня 1919 года приказом № 338 Б.А. Деминов был причислен к управлению делами с возложением на него заведования особым отделом{491}. Вот как характеризовал своего начальника Я.Д. Гусев: «Способный, настойчив, большой силы воли, дипломат. Политические убеждения — монархист, не ярко выраженный. Недостатки его — абсолютное незнание хозяйственной стороны дела и нет способностей администратора».

Позже Я.Д. Гусев, перейдя к красным, сообщил важную информацию о начальствующем и оперативном составе особого отдела председателю Сибирского революционного комитета и члену Реввоенсовета 5-й армии И.Н. Смирнову, благодаря которой в январе

1920 года чекисты арестовали Б.А. Деминова и других сотрудников. В конце мая бывший руководитель особого отдела проходил свидетелем на процессе над колчаковскими министрами. 17 июля 1920 года Полномочное представительство ВЧК приговорило его за контрреволюционную деятельность к расстрелу. На следующий день приговор был приведен в исполнение{492}.

Возвратимся в май—июнь 1919 года. Полный амбициозных планов Б.А. Деминов формировал особый отдел. Правда, в свои первичные планы ему пришлось внести коррективы.

По данным историка В.И. Шишкина, на ключевых должностях в особом отделе управления делами Совета министров оказалось много офицеров, военных чиновников и гражданских лиц, служивших ранее в структурах, занимавшихся ранее информационно-осведомительной работой в армии. Ученый высказал предположение, что некоторые сотрудники могли быть откомандированы или тайно внедрены в отдел контрразведкой{493}.

Так, начальником политического отделения являлся штабс-капитан В.И. Ильинский. Пермское прифронтовое отделение возглавлял учитель по профессии упомянутый выше Я.Д. Гусев, заместителем у него был поручик П.Ф. Петровский. В середине августа это отделение возглавил «чрезвычайно настойчивый и энергичный, но слабо заинтересованный агентурным делом» немец М.О. Поллак, затем руководивший Западным отделением. Уфимское отделение возглавлял поручик В.Г. Степанов. Первым начальником Красноярского отделения являлся подпоручик Ханжин, возглавивший в конце июля отделение в Семипалатинске. С середины октября Уфимским отделением руководил подпоручик И.А. Лошкарев. Оренбургское отделение находилось в подчинении поручика Антропова. Комплектование отделений оперативным составом в некоторой степени зависело от выполняемых ими задач. Так, Центральное, Пермское и Уфимское отделения, чья деятельность была нацелена на советский тыл, комплектовались офицерами и чиновниками военного времени. Занимавшееся преимущественно агитационно-пропагандистской работой среди местного населения и военнослужащих тыловых воинских частей Красноярское отделение — гражданскими лицами, имевшими хорошее образование{494}.

Историк В.И. Шишкин, ссылаясь на архивные документы, пишет о том, что кадровая проблема при формировании особого отдела решалась с большим трудом, поскольку профессионально подготовленных людей для предстоящей работы находилось мало. Из-за трудностей с комплектованием кадрами Б.А. Демидов был вынужден искать «смелых, решительных людей для опасных поручений» через объявления в газетах. Удалось ли ему таким образом кого-либо найти, сказать сложно.

Были и добровольцы. Но их благонадежность вызывала сомнения, а провести соответствующие проверочные мероприятия в условиях Гражданской войны было делом проблематичным. Разумеется, в такой ситуации ошибок избежать не удалось. Характерным примером является Я.Д. Гусев. Родился он в крестьянской семье, закончил учительский институт, с началом Первой мировой войны служил в армии. С марта 1918 года служил секретарем Екатеринбургского городского комиссариата просвещения, избирался членом городского Совета рабочих и солдатских депутатов. Затем он оказался в Челябинске, где был арестован чехословаками и должен быть предстать перед военно-полевым судом по обвинению в шпионаже. Лишь благодаря заступничеству меньшевика П.П. Маслова был освобожден. Я.Д. Гусев, по его сообщению, попал на службу в особый отдел через знакомство с Б.А. Деминовым и быстро поднялся по карьерной лестнице, в центральном аппарате руководил агентурным отделением, затем стал инспектором отдела. Перед эвакуацией особого отдела в Красноярск остался в Омске. Спустя три дня после занятия города частями Красной армии, Я.Д. Гусев подал на имя И.Н. Смирнова доклад, в котором сообщил важную информацию об особом отделе{495}. В начале января 1920 года СибЧК направила ряду местных ЧК шифротелеграммы, в которых сообщалось о возможном нахождении между Новониколаевском и Красноярском эшелона с сотрудниками особого отдела, назывались фамилии, имена и отчества руководителей, содержалось описание их внешнего вида. Чекистам предписывалось принять меры по розыску, аресту и доставке белогвардейцев в СибЧК{496}.

Благодаря информации Я.Д. Гусева были арестованы вышеупомянутые Б.А. Деминов, А.В. Караулов, а также И.А. Лошкарев и В.В. Протопопов, М.О. Поллак{497}.

«Из-за недостатка квалифицированного персонала и дефицита отпущенного историей времени справиться со взятыми Деминовым обязательствами особый отдел не смог, — пишет историк В.И. Шишкин. — Ситуация усугублялась тем, что при комплектовании начальствующего и оперативного персонала были допущены серьезные ошибки. Поэтому вполне закономерно, что ни советский, ни колчаковский тыл не ощутили воздействия со стороны особого отдела. Дополнительным аргументом в пользу его неэффективности может послужить тот факт, что окончательную оценку деятельности особого отдела в присущей ей манере дала ВЧК, которая в короткий срок выявила и расстреляла его руководителя, несколько начальствующих и оперативных сотрудников»{498}.

Совершенно иную оценку дало Полномочное представительство ВЧК по Сибири разведывательным структурам, подчиненным армейским штабам: «Белогвардейская разведка, как это видно из документов, найденных в архиве, была поставлена превосходно… Особенное внимание обращает на себя и конспиративная часть, в которой среди дел архива не нашлось пока никаких документов. Последнее свидетельствует о том опыте и предупредительности, с которой чины разведки, в руках которых находился весь материал, сумели своевременно его изъять. Административная часть разведки обращает на себя внимание своей образцовостью. Разработанные планы и проекты организации разведки, по их мнению, «отличаются мельчайшими подробностями: вербовка добровольцев, способы обучения, распределение занятий и целый ряд других мер, организаций, свидетельствуют о том, что дело разведки находилось в руках людей, одаренных большими организаторскими способностями и талантами, как, например, начразведки Зарентахов»{499}.

Объективная оценка чекистов, признававших за поверженным противником несомненный опыт, способности и таланты, многого стоит.

Северо-Западная армия комплектовалась по тому же принципу, что и другие белогвардейские вооруженные формирования. Согласно временным штатам, разведывательные и контрразведывательные подразделения находились в составе отдела генерал-квартирмейстера. Начальник разведывательного отделения, его помощник должны были назначаться из числа офицеров Генштаба. Руководителем КРО и его помощником могли быть как «генштабисты», так и военные юристы или чиновники с высшим юридическим образованием. Остальные чины назначались из числа армейских офицеров и чиновников.

Однако реализовать на практике требования руководящих документов не удалось. Все дело в том, что на Северо-Западном фронте, по подсчетам историка А.В. Галина, находилось 24 выпускника довоенной Академии Генштаба и 4 выпускника ускоренных курсов{500}. Поэтому разведывательное отделение штаба Северного корпуса возглавлял не подготовленный к штабной работе штаб-ротмистр Щуровский, а начальником контрразведки являлся ротмистр Тарановский{501}.

В справочнике Н.Н. Рутыча «Белый фронт генерала Юденича: Биографии чинов Северо-Западной армии» сказано, что генерал для поручений Северо-Западной армии генерал-майор А.В. Владимиров являлся руководителем спецслужб: «Это назначение согласно традиции, сложившейся в Русской армии, означало, что генерал-майор Владимиров стал во главе разведывательных служб Северо-Западной армии (см., например, назначение известного специалиста разведки генерал-майора Н.С. Батюшина «генералом для поручений при Главнокомандующем армиями Северного фронта)»{502}.

Позволим себе не согласиться с данным утверждением Н.Н. Рутыча. Напомним, что в соответствии с «Положением о полевом управлении войск в военное время» руководство спецслужбами в русской и в белых армиях возлагалось на генерал-квартирмейстера, а не дежурного генерала. Последний мог лишь проводить в отношении спецслужб проверочные функции по распоряжению командования. Полковник (к генеральскому званию представлен в сентябре. — Авт.) Н.С. Батюшин, к биографии которого обращается Н.Н. Рутыч, будучи на должности генерала для поручений, по распоряжению командования инспектировал контрразведывательные отделения в связи с особыми обстоятельствами. Это, вероятнее всего, было разовое поручение, которое он выполнял как специалист, и не более{503}.

Сказать однозначно, что генерал А.В. Владимиров никакого отношения к спецслужбам не имел, мы тоже не можем, поскольку в рапорте начальника отделения контрразведки коллежского советника Фитингофа он упоминается как начальник особого отдела Военного министерства Северо-Западного правительства и организатор политической агентуры{504}.

По версии псковского историка А.В. Седунова, генерал А.В. Владимиров в конце Гражданской войны возглавлял разведывательную службу Северо-Западной армии{505}.

Правда, этому сообщению нет подтверждения в биографических справочниках С.В. Волкова и Н.Н. Рутыча. Документально установить отношение генерала А.В. Владимирова к спецслужбам Северо-Западного правительства из-за недостаточной источниковой базы автору не удалось.

На подбор и расстановку сотрудников спецслужб на Севере России значительное влияние оказали качественный состав и численность офицерских кадров. В первые дни после свержения большевиков из свыше 500 мобилизованных офицеров только 6 было кадровых. Историк С.В. Волков пишет, что в ноябре 1918 года в Архангельске находилось всего три генерала и три офицера Генерального штаба. По подсчетам историка А.В. Танина, за годы Гражданской войны на Северном фронте находился 21 выпускник довоенной Академии Генштаба и 6 — ускоренных курсов{506}. Из-за недостатка «генштабистов» руководящий состав разведывательных органов комплектовался из находившихся в составе армии лиц. Так, разведывательное отделение штаба действующих русских сухопутных и морских сил Северной области возглавил чиновник военного времени А.П. Петров, его помощником был назначен подпоручик А.И. Кузнецов. Должности второго помощника и двух переводчиков оставались вакантными{507}.

По всей видимости, дефицит кадров спецслужбы белого Севера испытывали на протяжении всего своего существования. Даже после переформирования штаба командующего русскими войсками Северной области в штаб главнокомандующего всеми русскими вооруженными силами на Северном фронте ряд должностей в нем продолжали оставаться вакантными. Правда, при этом была предпринята попытка повысить качество руководящего состава спецслужб — начальником разведывательного отделения назначили причисленного к Генеральному штабу капитана А.П. фон Эндена. Что же касается оперативного состава, то ситуация осталась прежней. Так, старшим помощником начальника отделения значился титулярный советник Васильев, младшим — поручик Елагин{508}.

Личному составу контрразведки удалось относительно благополучно перенести революционные события 1917 года. Правда, без кадровых перестановок здесь не обошлось. После свержения самодержавия из военно-морского контроля Северного Ледовитого океана были уволено несколько опытных офицеров, в том числе и его руководитель. Спецслужбу возглавил правовед коллежский асессор М.К. Рындин. В этой должности он оставался и при красных. После свержения советской власти в 1918 году его назначили начальником военно-регистрационного отделения.

Помощником начальника ВРО являлся А.И. Тамм{509}. Забегая вперед, отметим, что М.К. Рындин был арестован чекистами вместе с контрразведчиками Габшевичем, Жилинским, Жураном и расстрелян 7 августа 1920 года в Архангельске по приговору Революционного военного трибунала Морских сил Северного моря{510}.

Проблема подбора кадров для контрразведывательных органов стояла остро. Квалифицированных специалистов не хватало. На должности чиновников для поручений, переводчиков, журналистов центрального аппарата, начальников военно-контрольных пунктов и их помощников назначались армейские офицеры в воинском звании от подпоручика до капитана, начальников отделений военного контроля тылового района — военные чиновники, контролерами и наблюдателями, как правило, являлись нижние чины{511}. Для сотрудников руководство организовало «вечерние занятия»{512}.

Руководители контрразведывательных органов старались подбирать себе кадры из лиц, заслуживающих доверие, добросовестных, честных и исполнительных{513}. Однако на практике далеко не всегда удавалось подобрать сотрудников, обладавших вышеперечисленными качествами, а также соответствующей профессиональной квалификацией.

Приказы начальника ВРС свидетельствуют о частых назначениях и увольнении личного состава. Например, только в Мурманском пункте сменилось 7 начальников. Им поочередно руководили коллежский асессор В.А. Эллен, штабс-капитан А. Петров, флагманский обер-аудитор В.К. Бондарев, мичман Г.В. Майумский, зауряд-военный чиновник Н.П. Черногоров, капитан Дымский, поручик В.А. Крылов{514}.

Вот как характеризовал моральный облик и «профессиональные качества» чинов военно-регистрационной службы правительственный комиссар (начальник) Архангельской губернии, управляющий отделом внутренних дел Северного правительства В.И. Игнатьев: «Офицерство сильно пьянствовало в тылу. Особенно безобразничали офицеры так называемых контрольных пунктов — отделений на местах контрразведки, пьянствовали, арестовывали крестьян, избивали, истязали, издевались над арестованными социалистами (был среди них такой башибузук шт.-к. — Орлов, к сожалению, другие фамилии я забыл). Несмотря на протесты мои и местных властей, этих господ не убирали: Орлова по моему настоянию опубликованным приказом уволили из Холмогор, но при проезде через город я узнал, что он все-таки по-прежнему безобразничает»{515}.

От злоупотреблявших алкоголем сотрудников руководство военно-регистрационного отделения старалось избавляться и строго их наказывало. Например, когда М.К. Рындину стало известно, что прикомандированный к ВРО старший писарь 1-го Архангелогородского полка А. Мартынчик, находясь в нетрезвом состоянии, рассказывал о деятельности контрразведки и называл имена агентов, его предали суду за разглашение служебной тайны. Согласно ст. 264 Воинского устава о наказаниях, умышленное разглашение каралось смертной казнью, неумышленное—заключением в тюрьму до 3 месяцев{516}.

Вероятно, руководству ВРО со временем приходилось избавляться и от других чинов, которые по морально-деловым и профессиональным качествам оказались малопригодными для работы в контрразведке.

Таким образом, необходимость замещения неквалифицированных или ненадежных сотрудников повлекла за собой текучку кадров в подразделениях органов контрразведки.

Второй причиной текучки кадров являлось отсутствие должного финансирования. Некоторые сотрудники покидали службу по собственному желанию и устраивались на работу в другие учреждения или в Союзный военный контроль (СВК). По данным историка А.А. Иванова, в 1919 году средний заработок работника СВК на 13% превышал заработок подчиненных М.К. Рындина. Например, в январе 1919 года в Мурманском отделении союзной контрразведки работало 22 сотрудника, а в местном военно-контрольном пункте — всего 10. Несмотря на рост цен, оклады сотрудникам ВРС не повышались до лета 1919 года. При прожиточном минимуме в 506 руб. оклад начальника пункта составлял 1000 руб. в месяц, делопроизводителя — 600, старшего агента — 500, младшего агента — 300{517}.

Особенностью комплектования кадров в ВРО и ВРС являлось привлечение на службу родственников: делопроизводителя Н.Н. Боржимовского и его сестры Е.Н. Боржимовской, прапорщика Туника и его жены М. Мироновой, братьев С. и Б. Ренненкампфов, отца и сына Потехиных и др. Причины сложившейся ситуации историк А.А. Иванов видит в следующем: «Во-первых, таким образом было легче избежать непроизвольного разглашения членами семьи секретной информации, о чем каждый сотрудник контрразведки давал расписку о неразглашении. Во-вторых, семейные и дружеские узы являлись одним из мотивирующих факторов службы в контршпионских структурах, не пользовавшихся популярностью и не отличавшихся высоким заработком. К примеру, по словам агента А.Н. Зобова, причиной его службы в военно-регистрационных органах было желание работать вместе с братьями его друга»{518}.

Можно сделать предположение, что для Белого Севера, так же как и для Юга, существовали общие проблемы, которые заключались в отсутствии системы подбора кадров спецслужб, политической нестабильности, низком денежном содержании личного состава, насильственной мобилизации населения в белую армию и т.д.

После разгрома белых армий разведчики и контрразведчики в большинстве своем предпочли эмигрировать из России по двум основным причинам. Они негативно относились к советскому строю и решили продолжить борьбу с ним из-за рубежа. Кроме того, их вовсе не прельщала перспектива сурового наказания со стороны советской власти, которая разыскивала бывших сотрудников белогвардейских спецслужб после Гражданской войны с целью привлечения их к уголовной ответственности. Косвенным подтверждением тому, в частности, является изданная в 1930 году ОГПУ в оперативно-розыскных целях брошюра «Список контрразведчиков, милиции, официальных чинов министерства внутренних дел белых правительств».

По-разному сложились судьбы бывших сотрудников белогвардейских спецслужб в эмиграции.

Часть из них включились в активную борьбу с Советской Россией. Их профессиональный опыт был востребован сформированными спецслужбами организаций военной эмиграции.

Убывший еще летом 1920 года в вояж по Европе действительный статский советник В.Г. Орлов возглавил антибольшевистскую организацию «Белый интернационал», создал обширную агентурную сеть для сбора информации о Советской России. Был связан с английской, германской, польской и французской разведками. По некоторым сведениям, в 1940 году В.Г. Орлова арестовало в Брюсселе гестапо и доставило в Берлин, где его и ликвидировали.

Начальник особого отдела Е.К. Климович в эмиграции руководил особым отделением штаба главнокомандующего Русской армией. Чем он там занимался, возглавлял ли контрразведку РОВС после его создания, автору установить не удалось. Эмигрантский период жизни генерала до сих пор является «белым пятном» в его биографии. Известно, что проживал Е.К. Климович в Белграде, умер 8 июня 1930 года в Панчево.

Генерал-майор К.И. Глобачев после войны возглавлял паспортный пропускной пункт в Константинополе. В 1923 году вместе с семьей уехал в Нью-Йорк. В 1930 году по приглашению генерала А.М. Драгомирова приехал в Париж и возглавил контрразведку РОВС. Через пять лет службу из-за финансовых трудностей упразднили, и К.И. Глобачев возвратился в США, где работал коммерческим художником. Скончался 1 декабря 1941 года.

Полковник А.И. Гаевский возглавлял находившееся в Константинополе подразделение разведки и контрразведки, осуществлял тесное взаимодействие с английской и французской спецслужбами. При его активном участии создавалась информационно-агентурная сеть в Европе, велась активная заброска агентуры в Советскую Россию.

Полковник П.Г. Архангельский в эмиграции возглавил политическую разведку, входил в состав ближайшего окружения генерала П.Н. Врангеля, затем являлся редактором военного отдела журнала «Часовой», секретарем 1-го отдела РОВС и секретарем Общества офицеров Генерального штаба. Умер в Париже 23 июля 1936 года.

После расформирования Северо-Западной армии группа офицеров-разведчиков во главе с генералом А.В. Владимировым пошла на сотрудничество с эстонским Генеральным штабом. Организация, созданная бывшим начальником контрразведки армии Г.Г. Кромелем, собирала информацию о Красной армии, вербовала советских граждан в районе Гдова{519}.

Признанный крупным специалистом в области теоретических разработок по организации агентурной разведки, П.Ф. Рябиков в заключительный — пражский — период своей жизни продолжал вызывать живой интерес у заграничных спецслужб. В Чехословакии П.Ф. Рябиков направил свои главные усилия на строительство службы военной разведки Первой Чехословацкой республики. Следует подчеркнуть, что в основе его практических разработок лежала не Россия, а страны Центральной и Восточной Европы, граничившие с Чехословакией. Более подробно об этом до сих пор не известном факте его биографии говорится в секретном документе Имперского полицайпрезидиума Германии «Относительно чехословацкой разведки», датированном S июня 1928 года, который приводится нами ниже в качестве приложения к данной публикации. В нем сообщается, что чехословацкую разведку помог организовать бывший профессор Академии Генерального штаба русской армии, генерал-майор П.Ф. Рябиков совместно с французской военной миссией{520}.

К сожалению, мы не располагаем достоверными данными о том, пыталась ли установить с ним контакт советская разведка (например, пражская резидентура, возглавляемая сначала П. Журавлевым, а затем И. Рейссом-Порецким). Однако можно почти не сомневаться в том, что через 6-й отдел РОВС, членом которого П.Ф. Рябиков состоял, он неоднократно общался с активным агентом ИНО ОПТУ Н.С. Ирмановым-Лозинским, внедренным в руководство этого разведывательно-диверсионного органа РОВС. Сведениями о том, что находясь в эмиграции, генерал боролся с Советской Россией, автор не располагает. П.Ф. Рябиков скоропостижно скончался 27 августа 1932 года в результате болезни. Он был с приличествующими почестями похоронен в Праге на Ольшанском кладбище.

Однако далеко не все крупные руководители белогвардейских разведывательных и контрразведывательных органов сотрудничали в эмиграции с иностранными спецслужбами. Анализ различных источников показывает, что сотрудниками белоэмигрантских спецслужб в большинстве своем становились офицеры, не имевшие в годы Гражданской войны отношения к разведке и контрразведке Белого движения{521}.

Опытный контрразведчик генерал-майор Н.П. Злобин работал истопником, конторщиком в околотке, раздатчиком на складах КВЖД, служил в низших чинах железнодорожной полиции года Харбина. Умер 28 августа 1945 года в Харбине.

Генерал Ю.Н. Плющевский-Плющик трудился рабочим на заводе в Париже. Умер 9 февраля 1926 года от разрыва сердца, похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Полковник С.Н. Ряснянский в Галлиполи командовал 4-м кавалерийским полком, в Югославии служил в Пограничной страже, затем преподавал военные науки в Николаевском кавалерийском училище. Во время Второй мировой войны служил начальником штаба в 1-й Русской Национальной армии. После Второй мировой войны переехал в Бельгию. Был помощником главы РОВС. В 1954 году переехал в США, где стал начальником отдела РОВС. Скончался 26 октября 1976 года в Нью-Йорке.

Полковник Т.А. Аметистов жил во Франции, многие годы состоял секретарем Епархиального управления при митрополите.

Генерал-майор В.В. Крейтер после Гражданской войны служил в Пограничной страже Королевства Сербии, Хорватии и Словении. В годы Второй мировой войны принял участие в формировании русских добровольческих частей против СССР. Весной 1945 года, незадолго до окончания войны, назначен начальником штаба 2-го армейского корпуса РОА (Русская освободительная армия) в Зальцбурге (Австрия). Скончался 23 июня 1950 года.

Проанализировав имеющиеся в опубликованных источниках биографии чинов белогвардейских спецслужб, автор разделяет точку историка В.И. Голдина, который не рекомендует «идеализировать ситуацию с привлечением опытных офицеров спецслужб к активной деятельности и борьбе против советской власти в эмиграции. Имевшая место еще в годы Гражданской войны в России недооценка белогвардейским командованием профессиональных разведчиков и контрразведчиков старой армии, офицеров жандармерии и охранки продолжала сохраняться и в период пребывания на чужбине. Так или иначе, ряд бывших царских и белогвардейских спецслужб активно участвовал в новой стадии борьбы с советским режимом, находясь в эмиграции, некоторые начали сотрудничать с иностранными спецслужбами, а многие просто рассеялись по странам мира и вынужденно осваивали другие виды занятий»{522}.

Судьбы сотрудников белогвардейских спецслужб свидетельствуют о том, что смена эпох, сопровождающаяся ломкой прежнего государственного аппарата и построением другого, приводит к потере многих квалифицированных кадров. На кадровую политику белогвардейских спецслужб оказали также влияние следующие факторы: политический, экономический и личностный.

Политический. На подбор кадров оказали влияние отсутствие объединявшей и понятной всем идеологии, деформация морально-нравственных ориентиров офицерского корпуса в ходе Гражданской войны. Как часто случалось в истории нашего государства, к любому благородному делу примыкали лица с низкими морально-деловыми качествами. Белое движение не являлось исключением. Поэтому наряду с борцами за идею в одном строю стояли и те военнослужащие, которые стремились реализовать свои корыстные цели.

Экономический. Испытывавшие недостаток финансовых средств на содержание армий лидеры Белого движения были вынуждены экономить на денежном содержании личного состава, задерживать жалованье офицерам и нижним чинам на несколько месяцев. Нищенские оклады провоцировали отток идейных, высоконравственных сотрудников или же способствовали возникновению коррупции среди беспринципных чинов.

Личностный. Генерал А.И. Деникин, проявлявший политическое недоверие к офицерам спецслужб царского режима, не допускал их, за редким исключением, к службе в органах контрразведки. В итоге возглавляемые офицерами Генерального штаба контрразведывательные подразделения на Юге России работали с меньшей эффективностью, чем контрразведывательные органы адмирала А.В. Колчака и генерала П.Н. Врангеля, где служили прежние жандармы и контрразведчики.

При комплектовании разведывательных и контрразведывательных подразделений белогвардейцы руководствовались классовым подходом. Впрочем, аналогичным образом комплектовались разведывательные структуры РККА и органы ВЧК, что говорит об общих кадровых проблемах, характерных для становления государственности в годы Гражданской войны.

Глава 2.

ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫХ ОРГАНОВ

2.1. ЗАДАЧИ, ВИДЫ И ОРГАНИЗАЦИЯ РАЗВЕДКИ

В начале XX века Российская империя в основном вела разведку силами разведывательных органов ГУГШ и штабов военных округов, а в Первую мировую войну, в дополнение к ним, — разведывательных отделений Ставки, штабов фронтов, армий и корпусов. Созданием фронтовых структур сопровождался переход спецслужб с мирного на военное время и в некоторых европейских странах, в частности, в Германии и Франции.

«Разведка в мирное время есть явление подготовительное; вся задача этой разведки сводится к принятию всевозможных мер до того, чтобы в случае войны иметь широкую и всестороннюю осведомленность, как о стране противника и театре военных действий, так и об его армии и планах… — писал генерал-майор П.Ф. Рябиков. — С началом войны разведывательная работа входит неотъемлемой составной частью во все действия войск; ни одно положение, ни одна операция не может обходиться без изучения противника, и чем скорее, правильнее и полнее ориентируются о противнике начальники и войска, тем легче будут приниматься начальниками выгодные решения и тем разумнее будут они проводиться в жизнь войсками». Генерал также указывал, что разведывательная служба в военное время является продолжением разведки мирного времени, но лишь с участием целого ряда новых органов разведки, «работа которых в мирное время была невозможна»{523}.

Гражданская война в России изменила этот порядок, поскольку, как верно подметил М.Н. Тухачевский, «план гражданской войны не может быть составлен до ее начала»{524}. Белогвардейцы, вступив в постоянную вооруженную борьбу с противником, сначала формировали армию (Юг, Северо-Запад), а уж затем создали остальные государственные институты. Соответственно, первыми у белых (Юг, Восток) появились фронтовые спецслужбы, а потом — правительственные. «Белый шпионаж во время Гражданской войны главным образом начинал работу с фронта. Все так называемое “правительство” формировалось наскоро. Старое правительство было разнесено, разбито, учреждения все переформировались, перемещались, старый аппарат пропал. Как советскому, так и белому правительству пришлось на скорую руку сколачивать свои аппараты. Так же на скорую руку они строили свой шпионаж, и систематической организации у них не было», — писали С.С. Турло и И.П. Залдат{525}.

В отличие от ставших к тому времени классическими канонов организации разведки, спецслужбы белогвардейских правительств и армий на начальном этапе не могли воспользоваться возможностями, имевшимися у разведки Российской империи. Они были вынуждены идти своим, ранее ни кем не опробованным путем. Это, прежде всего, связано с глобальными политическими трансформациями, произошедшими в России в 1917 году, разрушением прежней государственной системы, в том числе и спецслужб, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Белое движение зарождалось в подполье, в оппозиции к существовавшей тогда советской власти и, соответственно, не имело своей государственности. Его лидеры не предрешали будущее страны до окончания войны, что являлось серьезным препятствием для высшего военно-политического руководства для определения конкретных задач разведке на ближайшую перспективу.

Оставшиеся за границей военные агенты, отказавшись служить большевикам, на некоторое время оказались невостребованными и растеряли прежнюю агентуру.

Вновь образовавшимся белогвардейским спецслужбам пришлось создавать агентурные сети на территории своей страны, что для разведки является несвойственным делом.

Но здесь следует подчеркнуть: как раз на территории бывшей Российской империи у белых имелось больше возможностей для сбора секретных сведений, нежели за рубежом. Данное обстоятельство, по мнению автора, являлось характерной особенностью Гражданской войны и было связано не столько с этнической общностью, сколько с политическим и социальным расколом в обществе.

Однако, несмотря на специфические условия ведения Гражданской войны, задачи военной разведки не претерпели серьезной трансформации. «Дело разведывательной службы выяснить высшему командованию Добровольческой армии силы, состав, и замыслы вооруженного противника, т.е. выполнить те задачи, которые возлагаются на разведку при борьбе с вооруженными силами иностранного государства», — говорится в докладе обер-квартирмейстера штаба командующего войсками Юго-Западного края начальнику особого отделения отдела Генштаба Военного управления{526}.

Более конкретно задачи разведки изложены в инструкциях и других документах. Их анализ позволяет выделить следующие основные элементы информации, интересовавшие белогвардейские разведывательные органы:

— сведения о системе государственного управления, политических партиях и движениях, внешней и внутренней политике других стран;

— настроения правительственных кругов, групп населения, политических партий, общественных движений, их отношение к большевикам и Белому движению;

— национальные и религиозные течения;

— состояние экономики, транспорта, финансовой системы;

— вопросы военного характера: состав, численность, устройство, организация и комплектование вооруженных сил противника, их моральное состояние; вооружение и снабжение; передислокация войск и материальных средств на различные ТВД; состояние железных, шоссейных и грунтовых дорог, складов, укрепленных районов, аэродромов, речных и морских портов, боевых кораблей; планы командования противника и т.д.{527}

Из документов следует, что белогвардейская разведка ставила перед собой задачи проникнуть в различные сферы государственной жизни других государств: внутреннюю и внешнюю политику, экономику, вооруженные силы и т.д.

В исследуемый период не было единой классификации разведки по характеру добываемой информации. Так, генерал-майор П.Ф. Рябиков выделял «чисто военную, военно-статистическую (и военно-географическую), экономическую и политическую (дипломатическую и внутреннюю)»{528}.

Неизвестный автор «Записки об агентурной разведке» подразделял ее на военную, дипломатическую, внешнюю политическую и внутреннюю политическую. При этом военная разведка, в свою очередь, им подразделялась на пять категорий: стратегическую, тактическую, тыловую, морскую и «причинения вреда в области военной», надо полагать, активную{529}.

Чекист С.С. Турло и его соавтор И.П. Залдат в книге «Шпионаж» выделили военную, экономическую, политическую, дипломатическую, психологическую разведку. Если первые два вида у современных читателей не вызывают вопросов, то на три последних следует обратить внимание. Задачей политической разведки, считали авторы, являлось изучение внутреннего политического состояния, надо полагать, враждебного государства, особенно «в эпоху гражданской войны, в эпоху борьбы классов, которые не разделены никакими государственными и национальными границами». Задача дипломатической разведки заключалась в том, «чтобы беспрерывно быть в курсе мировой политической жизни, выяснить взаимоотношения государств, создание союзов, степень прочности существующих коалиций». Задачами психологической разведки являлось изучение быта, мировоззрения, настроений, традиций, нравственных качеств, материального и семейного положения военных, политических и общественных деятелей, чиновников, людей творческих профессий и преступников, а также проявления классовых противоречий и т.д.{530}

Генерал Н.С. Батюшин, в изданных в 1938 году лекциях, тайную (агентурную. — Авт.) разведку разделял на политическую, военную и морскую, экономическую, научную и техническую. Задача политической разведки — сбор сведений политического характера об иностранных государствах, а также ведение пропаганды. «Политическая пропаганда преследует цель… понижения духа своего противника непосредственным воздействием или через нейтральные страны, — писал Н.С. Батюшин. — Методы политической пропаганды должны быть чрезвычайно деликатны, дабы лозунги ее не били в глаза своей резкостью, а как бы носились в воздухе. Незаметно создавая настроения масс, т.е. народное движение»{531}.

Кстати, задолго до выхода в свет труда генерала, в 1921 году, начальник отдела агентурной разведки РУ РККА А.И. Кук в своей работе «Канва агентурной разведки» к числу важнейших задач политической разведки отнес оказание «целенаправленного воздействия на население враждебного государства» посредством прессы и пропаганды{532}.

Проанализировав архивные документы и другие источники, автор по характеру добываемой информации подразделил белогвардейскую разведку на военную, политическую и экономическую. В зависимости от целей, масштаба деятельности и характера выполняемых задач она подразделялась на стратегическую и тактическую.

По способу получения сведений разведка белогвардейских штабов подразделялась на агентурную, войсковую, авиационную, радиотелеграфную, а также документальную (изучение трофейных документов, прессы и литературы). Каждый из видов имел свои преимущества и недостатки, и только в совокупности они могли дать более или менее полную картину о театре военных действий. Но теоретики и практики спецслужб преимущество отдавали тайной агентуре, «…как бы многочисленна и великолепна наша конница ни была, как бы ни были самоотверженны и искусны наши авиаторы, как бы высоко ни стояла наша войсковая разведка, только от тайных агентов мы можем получать сведения о глубоких тылах, о стратегических перебросках, о новых формированиях, о готовящемся сосредоточении крупных сил на том или ином участке фронта или направлении, наконец, только тайная агентура может получать и давать сведения о намерении противника», — пришел к выводу разведчик и ученый генерал-майор П,Ф. Рябиков, и в то же время он назвал ее минусы: «трудность обладания вполне надежной агентурой» и ненадежную связь с агентами{533}.

На Юге России самостоятельно организацией разведки занимались штаб главнокомандующего Добровольческой армией (затем — ВСЮР) и отдел Генштаба Военного управления. Первый собирал сведения военного и политического характера (изучение настроений населения) на театре военных действий, а второй вел военно-политическую и экономическую разведку в глубоком тылу Советской России и в других странах.

В начале 1918 года разведывательное отделение Добровольческой армии направляло своих агентов в ближайший тыл большевиков с целью узнать их силы и группировку, а также в ставку Верховного главнокомандующего Н.В. Крыленко для получения сведений о Красной армии на Южном фронте и на других фронтах. Кроме того, разведывательное отделение посылало в Москву и Петроград курьеров для связи с антисоветскими подпольными организациями{534}. Помимо того, штаб получал данные и от политических центров.

Учитывая маневренный характер Гражданской войны, особенно на ее начальном этапе, разведывательное отделение в основном использовало агентов-ходоков, выдавая им частные задания. Отсутствие сплошной линии фронта, слабый контрразведывательный режим позволяли им беспрепятственно проникать на территорию противника и после выполнения задачи возвращаться обратно.

После образования ВСЮР, включавших в себя несколько оперативных объединений, была выстроена система разведывательных органов в соответствии с «Положением о полевом управлении войск в военное время» 1914 года. Прифронтовая[10] (тактическая) разведка осуществлялась армейскими штабами — от штаба главнокомандующего ВСЮР до штаба полка. В штабе главкома ВСЮР и штабах армий разведкой занимались разведывательные отделения, подчиненные генерал-квартирмейстерам, в штабах корпусов — старшие адъютанты (офицеры Генерального штаба), в штабах дивизий — помощники старших адъютантов, а в полках — особые офицеры, в помощь которым от каждого батальона назначалось по одному унтер-офицеру. Вхождение разведывательной службы в состав управления генерал-квартирмейстера, которое, в частности, занималось разработкой боевых операций, на наш взгляд, себя оправдывало. Разведка предоставляла командованию сведения о противнике, необходимые для принятия решения. В свою очередь, командование, преследуя оперативные цели, давало указание начальникам разведывательных подразделений указания о том, какие сведения наиболее важны для проведения конкретной операции, в каких направлениях разведывательная работа должна быть усилена. «Работа оперативного и разведывательного отделений должна идти в самом тесном и стройном взаимодействии и согласии, объединяемая и направляемая одним лицом, одним начальником, которым в штабах армий и выше являлся генерал-квартирмейстер, а в низших штабах — начальник штаба, — писал генерал-майор П.Ф. Рябиков. — Начальник, объединяющий оперативно-разведывательную работу, глубоко понимая эти обе важнейшие отрасли службы Генерального штаба, должен быть в каждый данный момент не только в полном курсе всех оперативно-разведывательных данных, необходимых для очередных решений, но обязан все время ставить этим службам те новые задачи, которые выдвигаются оперативными замыслами»{535}.

По всем вопросам специального характера офицеры разведки могли взаимодействовать непосредственно между собой и высшими штабами «в целях установления единства взглядов, взаимной ориентировки и выяснения в срочном порядке неясностей»{536}.

Инструкциями конкретно на армейскую разведку возлагались конкретные задачи по сбору и анализу информации о планируемых противником военных операциях, об организации, численности и вооружении объединений, соединений и частей Красной армии, о настроении различных групп населения в ближайшем тылу и т.д.{537}

Разведывательное отделение управления генерал-квартирмейстера ВСЮР, как свидетельствуют сводки, интересовалось также политической и экономической информацией.

Сбор сведений о противнике осуществлялся с помощью всего арсенала средств, которыми располагала разведывательная служба того времени: агентуры, конных разъездов и пеших разведчиков, путем допроса пленных, перебежчиков и местных жителей, а также изучения захваченных у противника документов. Использовались и технические средства — воздушная разведка, прослушивание радио- и телефонных линий связи. В частности, разведывательная работа радиотелеграфа заключала в себе две функции: определение месторасположения радиостанций противника, что давало ценные сведения о месте дислокации штабов корпусов и армий противника, равно как и прибытие новых частей; а также систематический прием всех оперативных служебных телеграмм полевых станций противника с целью их расшифровки{538}.

С 1918 по 1920 год белогвардейцы читали почти все шифрованные военные и дипломатические сообщения Советской России. По данным некоторых исследователей, в штабе армии П.Н. Врангеля в 1920 году буквально через час после перехвата читали все телеграммы М.В. Фрунзе{539}.

На организацию правительственных спецслужб (отдела Генштаба Военного управления) большое влияние оказали местные центры Добровольческой армии. Они начали формироваться по распоряжению генерала от инфантерии М.В. Алексеева весной 1918 года с целью вербовки офицеров в армию, ведения пропаганды, разведки и контрразведки{540}, но только осенью получили официальный статус — 10 октября 1918 года главнокомандующий Добровольческой армией приказом № 1 утвердил их штаты. К тому времени уже насчитывалось 11 центров: 1-го разряда — Киевский (генерал-лейтенант П.Н. Ломновский), Харьковский (полковник Б.А. Штейфон), Одесский (вице-адмирал Д.В. Ненюков), Крымский (генерал-майор А.К. де Боде), Тифлисский (генерал от кавалерии П.Н. Шатилов); 2-го разряда — Екатеринославский (полковник Р.К. Островский), Таганрогский (полковник М.И. Штемпель), Терский (генерал-майор Д.Ф. Левшин), Саратовский (полковник Д.А. Лебедев), Могилевский (полковник Кавернинский), Сибирский (генерал от инфантерии В.Е. Флуг).

В феврале 1919 года появились Волынский, Елисаветоградский, Кисловодский, Николаевский, Подольский, Полтавский, Сухумский, Черниговский, Херсонский центры, а Саратовский, Терский, Харьковский прекратили свое существование{541}.

Например, Киевский центр строился по системе «девятою), каждый член организации знал только 9 человек, чтобы в случае провала возможные потери составляли максимум 9 членов организации{542}. На центры возлагались задачи по пропаганде лозунгов Добровольческой армии, вербовке и переправке офицеров в армию, добыванию материальных и финансовых средств, поддержке связи с общественными группами, организациями и прессой, ведению разведки и контрразведки и организации партизанской войны «…против большевиков или австро-германцев и т.д. смотря по обстановке».

Вышеуказанным приказом определялась цель создания политических центров Белого движения, выраженная в следующем определении: «… сплоченная и большая армия извне и предприимчивые отряды в верных и опытных руках внутри — вот план борьбы с надвигающейся угрозой»{543}. Генерал М.В. Алексеев обращал самое серьезное внимание начальника Таганрогского центра полковника барона М.И. Штемпеля на подготовку партизанской войны «…к тому времени, когда начало ее будет мною признано полезным»{544}.

Следует также отметить, что центры должны были стать основой для формирования гражданской власти в тылу и новых воинских частей для Добровольческой армии. С этой целью «Краткой инструкцией по организации на местах центров Добровольческой армии» предписывалось устанавливать контакты с деловыми кругами, политическими партиями и общественными организациями, а также требовалось «войти в самую тесную связь со всеми сочувствующими офицерскими и вообще военными организациями», предписывалось установление контактов с деловыми кругами{545}.

Как видим, и белые, и красные в годы Гражданской войны прибегали к сходным в своей основе методам борьбы друг против друга: первые рассчитывали дестабилизировать обстановку в тылу противника с помощью сети политических центров, вторые — подпольных большевистских организаций. При этом обе противоборствующие стороны привлекали спецслужбы для организации разведывательно-подрывной деятельности. Но при этом следует обратить внимание на одну существенную разницу. Большевистское подполье централизованно финансировалось из Советской России, а центры Добровольческой армии, согласно вышеупомянутой инструкции, должны были «пополнять суммы центра из местных средств путем подписных листов, сборов, пожертвований, устройства праздничных дней и т.п.».{546}.

Однако предложенным инструкцией способом далеко не всем центрам удалось добыть нужное количество денежных средств, из-за чего летом—осенью 1918 года они не могли работать «в соответствии с нуждами армии»{547}.

Приступая к созданию политических центров, Верховный руководитель Добровольческой армии генерал М.В. Алексеев вынашивал идею образования русского военного представительства при союзном командовании. Летом 1918 года он писал помощнику главкома Румынского фронта генералу от инфантерии Д.Г. Щербачеву о необходимости скорейшего выезда в Париж «для защиты интересов Добровольческой армии». Но такая возможность представилась только в конце года, когда германские войска покинули Румынию{548}.

Прибытие генерала Д.Г. Щербачева в столицу Франции 26 января 1919 года пришлось на тот момент, когда политическая обстановка в Европе складывалась неблагоприятно для белогвардейских государственных образований в связи с принятием западными странами решения о проведении Союзной конференции на Принцевых островах с участием большевистской России, чему противились лидеры Белого движения.

Ознакомившись с целями и задачами военного представителя, русское политическое совещание под председательством князя Г.Е. Львова постановило: сосредоточить под руководством Д.Г. Щербачева «ведение всех дел, касающихся русских армий», подчинив «русские военные управления во Франции, Англии и Италии»{549}.

Более конкретно задачи военного представительства русских армий при союзных правительствах и союзном Верховном командовании (далее — военного представительства) сводились к следующему: руководству работой военных агентов за границей; информированию штабов А.В. Колчака, А.И. Деникина, Н.Н. Юденича, Е.К. Миллера и всех военных агентов о ходе операций на антибольшевистских фронтах и политическом состоянии всех европейских государств; сбору разведывательных данных о внутриполитическом состоянии Советской России, а также об РККА, польской, финской, эстонской и других армиях; пропаганде идей помощи русским армиям; сношению с представителями союзных правительств и армий; заграничным снабжением, делами военных и военнопленных{550}.

«Временной инструкцией военным агентам[11] в Европе по сбору сведений о большевиках», утвержденной 28 апреля 1919 года генерал-лейтенантом Н.Н. Головиным, определялась цель военной разведки за рубежом: сбор «сведений относительно: а) большевистских сил и средств; б) намечаемых и подготовляемых к исполнению большевиками военных операций; в) о складывающейся военно-политической обстановке»{551}. Таким образом, усилия белогвардейской стратегической разведки были направлены не только против противников — Советской России и Германии — но и других стран, в том числе и союзников: Англии, Франции, Италии, Швейцарии, Дании, Германии, Польши, Чехословакии, Югославии, Болгарии, Греции, Румынии, Турции и США. Высшее военно-политическое руководство крайне интересовало отношение правящих кругов этих государств, в особенности союзников, к Белому движению и, разумеется, к большевикам{552}.

В соответствии с задачами был сформирован аппарат военного представительства, состоявший из управления заграничного снабжения, управления по делам военных и военнопленных, военно-морской комиссии и штаба, на который возлагались разведывательные функции. Он подчинялся адмиралу А.В. Колчаку как Верховному правителю.

В конце августа 1919 года, в целях объединения всей работы военного представительства и экономии денежных средств на содержание личного состава, оно было реорганизовано в один штаб, в котором находились отделы генерал-квартирмейстера (оперативно-осведомительное, агентурно-разведывательное и шифровальное отделения), строевой и хозяйственный отделы, управление заграничного снабжения, военно-исторический и статистический комитеты.

После разгрома армий А.В. Колчака и прекращения деятельности Ставки Верховного главнокомандующего, 1 марта 1920 года, штаб был реорганизован в военное представительство и подчинен штабу Русской армии{553}.

Организация белогвардейской заграничной разведки была представлена следующим образом. Непосредственно военному представительству подчинялись военные агенты в Англии, Бельгии, Германии, Дании, Италии, Норвегии, Нидерландах, Польше, Швеции и Чехословакии. Военными агентами в Австрии с Венгрией, Болгарии с Турцией, Греции, Сербии и Румынии руководил отдел Генштаба Военного управления. Военные агенты в Китае, США и Японии подчинялись штабу Верховного главнокомандующего в Омске. Кстати, адмирал А.В. Колчак, став Верховным правителем, разослал всем военным агентам телеграмму, в которой призвал к возобновлению работы «…на благо единой России и возрождающейся армии»{554}.

Донесения агентов первой группы направлялись в Омск (копии — в Екатеринодар), экстренные — в Омск и Екатеринодар, вторая группа непосредственно сносилась с Екатеринодаром, где сведения обрабатывались и направлялись в Омск (копией — в Париж). Копии разведывательных сводок направлялись также в штабы Северной и Северо-Западной армий{555}.

Однако руководить из Сибири находившимися в Европе заграничными учреждениями оказалось сложно. Поэтому в июне 1919 года между адмиралом А.В. Колчаком и генералом А.И. Деникиным была достигнута договоренность о подчинении европейских военных агентов через военного представителя в Париже начальнику отдела Генштаба Военного управления. Ему же непосредственно подчинялись военные агенты в Австрии, Германии и Турции. Военные агенты в Балканских государствах «замыкались» на председателя особой военной миссии по оказанию помощи белым армиям генерала Б.В. Геруа. За Омском оставались военные агентуры в Китае, США и Японии. После разгрома армии адмирала А.В. Колчака 10 февраля 1920 года начальник 1-го отдела генерал-квартирмейстера штаба военного представительства направил телеграммы ряду военных агентов, в которых сообщал о прекращении посылки донесений в Сибирь{556}.

Ежемесячно на тайную разведку всех агентур военному представителю в Париже и отделу Генштаба ВСЮР предполагалось выделять по 100 000 франков в месяц: на содержание военного агента — 3000 франков, помощника (Лондон) — 1000, обер-офицера для поручений — 1750. Помимо того предусматривались доплаты на содержание семьи в размере от 600 до 800 франков в зависимости от должности{557}. Согласно докладу помощника начальника Главного штаба от 11 марта 1919 года, «отсутствие у агентов денежных средств подрывало престиж России, а сокращение их числа за границей было невозможным, поскольку могло быть истолковано как умаление собственного достоинства»{558}.

Однако каких-либо определенных кредитов в распоряжение военного представителя не выделялось, поэтому военным приходилось постоянно просить о займах либо у политического совещания, либо у других учреждений, банков и даже частных лиц{559}.

Испытывавшие нехватку денежных средств разведчики приняли за основу идейный принцип вербовки. Упор делался на сотрудничество с агентами, «готовыми по своим убеждениям, заключавшимися в неприязни к большевизму, оказывать содействие в добывании необходимой информации»{560}. «Наибольшую, если только можно так сказать — единственную, ценность представляют собой, конечно, агенты идейные, работающие из патриотизма, — писал в послевоенные годы в эмиграции русский военный ученый А.А. Зайцов. — Эта категория агентов… заслуживает, конечно, самого глубокого уважения. Агенты платные, т.е. единственным мотивом работы которых является корысть, конечно, гораздо менее ценны, ибо главным стимулом их работы является максимальный заработок при минимальном риске»{561}.

Отметим, что в то время когда А.А. Зайцов работал над своим трудом, советская разведка весьма активно использовала в своих целях привлекательность коммунистических идей среди европейской молодежи. А вот удалось ли белым в короткий срок вербовать агентов на идейной основе — прямых свидетельств нет.

Заметим, что далеко не все имевшие отношение к организации заграничной разведки офицеры разделяли точку зрения штаба военного представительства в Париже. Более реалистично смотревший на вербовку агентов начальник штаба военного представительства в Румынии писал: «…агентура, требующая опытных и надежных работников, должна бы оплачиваться самым широким образом, особенно в наше, лишенное принципов время»{562}. А поверенный в делах в Лондоне телеграммой от 25 июля 1919 года сообщал управляющему МИД Российского правительства, что из-за полного истощения денежных средств агентура «находится в критическом положении»{563}.

«Лишенное принципов время» также являлось серьезным препятствием при вербовке секретных сотрудников на идейной основе среди русской эмиграции, представленной широким спектром политических сил. Вряд ли идея лидеров Белого движения о воссоздании «единой и неделимой» могла привлечь к сотрудничеству иностранцев. Для многих европейцев Гражданская война в России оставалась малопонятным явлением. В отличие от большевиков, белые не организовывали акций в других странах в свою поддержку. Их внешняя политика на протяжении войны оставалась пассивной.

Не имея достаточно денежных средств на агентуру, белогвардейские разведчики широко использовали другие источники информации: прессу; русские консульские и банковские учреждения, торговые фирмы и представительства, финансовых и коммерческих агентов; частных лиц, в том числе бежавших из Советской России{564}.

Например, пресса, несмотря на существовавшую цензуру, давала богатый материал, представлявший интерес для иностранных разведок: сведения о политике государства, о деятельности законодательных и исполнительных учреждений, о настроениях различных слоев населения, об экономическом состоянии страны, о борьбе политических партий и т.д. Если из газет и нельзя было получить исчерпывающую информацию по интересующим разведку вопросам, то по крайней мере там встречался намек, где следует искать интересующие сведения.

Судя по военно-политическим сводкам, комбинированный подход в добывании информации себя оправдал.

Следует особо сказать и еще об одном источнике информации — штабах союзных армий. С целью получения сведений о Советской России и {фасной армии генерал Д.Г. Щербачев провел переговоры с начальником французского Генштаба генералом Альби. После чего специально назначенный офицер штаба военного представительства получал в русской секции 2-го бюро все оперативные и разведывательные данные, перехваты большевистского радио, донесения французских военных агентов и миссий, взамен на данные, поученные своей разведкой. Был налажен обмен информацией и с английским штабом{565}. Но официальные контакты с союзниками, на наш взгляд, имели и негативную сторону. В ходе обмена информацией в некоторых случаях происходила расшифровка белогвардейских разведчиков перед иностранными спецслужбами, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

В разведывательном отделе штаба полученные сведения после обработки телеграфом или с курьерами переправлялись в «белую» Россию.

Связь являлась слабым местом стратегической разведки. По всей видимости, из-за традиционных для России межведомственных разногласий министр иностранных дел и русский посол во Франции отказались отправлять шифрованные телеграммы без предоставления им нешифрованного текста. Штаб военного представительства был вынужден согласиться на такие условия. Пользуясь этим обстоятельством, посольство взяло на себя просмотр и корректуру не только военно-политических сводок, но даже сведений контрразведывательного характера, задерживая иногда телеграммы под различными предлогами. Тоща офицеры военного представительства обратились за содействием к французскому правительству, но оно не разрешило самостоятельно шифровать донесения. Находясь в безвыходной ситуации, отдел генерал-квартирмейстера направлял открытые военно-политические и разведывательные сводки в Военное министерство, откуда они уже в зашифрованном виде передавались в Омск и Екатеринодар. В то же время белогвардейцы отказались от посылки телеграмм контрразведывательного характера и «касавшихся вопросов, которые неудобно было передавать через французское министерство в открытом виде»{566}.

Хорошо знакомый с положением дел за границей, отдел Генштаба для изменения ситуации в свою пользу решил заручиться поддержкой высшего военно-политического руководства Белого Юга. Так, 24 октября 1919 года начальник особого отделения полковник П.Г. Архангельский в докладе на имя генерал-лейтенанта А.С. Лукомского предложил привлечь к сбору разведывательной информации ресурсы белогвардейских государственных учреждений и коммерческих структур, имевших свои представительства за границей. Он мотивировал это недостатком средств отдела Генштаба на заграничную разведку. Для практической реализации данного проекта полковник П.Г. Архангельский, ссылаясь на опыт США, предлагал всем убывавшим за рубеж лицам давать задание на ведение разведки по заранее разработанной программе. Заметим, что разведывательные задания получали от своих правительств выезжавшие за рубеж, в том числе и в Россию, немцы и японцы. Например, для японцев разведка, осуществлявшаяся в интересах родины, считалась почетным и благородным делом и соответствовала их идеалам патриотизма.

Председатель Особого совещания посчитал предложение начальника особого отделения заслуживающим внимания, и 7 ноября 1919 года письменно доложил о нем главнокомандующему ВСЮР. Генерал-лейтенант А.И. Деникин на документе двусмысленно написал: «Согласен, но думаю, что это не дело и не компетенция Генштаба»{567}.

Трудно однозначно сказать, какими соображениями руководствовался главнокомандующий ВСЮР. В данном случае он остался приверженцем дореволюционной традиции, когда разведка считалась частным делом каждого отдельного ведомства. Позиция лидеров Белого движения объясняется их недооценкой роли разведки во внешней политике. Ее смогли разглядеть лишь некоторое время спустя немногие руководители спецслужб. В частности, глава германской разведывательной службы полковник В. Николаи в 1923 году пророчески писал: «По пути к будущему развитию идет разведка, стремящаяся этот путь распознать и на него повлиять. Тайная сила разведки будет в будущем гораздо более значительной, нежели была в прошлом и есть в настоящее время»{568}.

Видимо, учитывая, что межведомственных бюрократических барьеров ему не преодолеть, начальник особого отделения решил организовать экономическую разведку за рубежом другим способом. В докладе на имя начальника отдела Генштаба генерал-лейтенанта В.Е. Вязьмитинова 27 ноября 1919 года полковник П.Г. Архангельский в интересах дела считал необходимым ввести агентов на ответственные должности в различные работавшие за границей торгово-промышленные и финансовые предприятия, как иностранные, так и русские. Ввиду больших расходов на платную агентуру он просил разрешения набирать кадры агентов из лиц, призванных в армию с крупных промышленных предприятий и финансовых организаций{569}. Дальнейшая судьба этого проекта неизвестна. Вероятнее всего, доклад начальника особого отделения затерялся среди прочих бумаг, а его предложения так и не были реализованы.

Автономно от правительственных спецслужб действовала разведывательная организация «Азбука». Ее задачами являлись сбор и анализ разведывательной информации, а также выяснение политических настроений офицеров и солдат. Программу организации В.В. Шульгин определил так: «1. Против большевиков. 2. Против немцев. 3. Против украинствующих. 4. За Добрармию»{570}.

Работа «Азбуки» делилась на общую и местную. В результате созданная организация представляла собой агентурную цепочку, доставлявшую сведения со значительной территории бывшей Российской империи. Отделения «Азбуки» делились на пункты 3-х разрядов. Пункты 1-го разряда — Москва, Киев; пункты 2-го разряда — Харьков, Воронеж и Саратов; пункты 3-го разряда — Одесса, Кишинев, Львов, Холм, Варшава, Вильно. Кроме этого, существовали постоянные курьерские линии: Екатерино-дар — Москва (4 чел.), Екатеринодар — Киев (3 чел.), Екатеринодар — Харьков (2 чел.), Екатеринодар — Воронеж (2 чел.), Екатеринодар — Саратов (2 чел.), Екатеринодар — Одесса — Кишинев (2 чел.){571}. Агентов «Азбуки» планировалось направить в Берлин, Константинополь и Прагу{572}. Однако вышеперечисленными городами агентурная деятельность «Азбуки» не ограничилась. Сохранились донесения из Ростова, Таганрога, Донецкого района, Екатеринослава, Софии, Белграда, Бессарабии, Константинополя, Чехословакии, Галиции, Берлина, Варшавы, Вильно, Минска и пр.

Курьеры «Азбуки», возглавляемые штабс-капитаном Максимовичем, осуществляли связь между штабом ВСЮР и московским «Национальным центром»{573}.

Киевское отделение объединилось с одноименным подпольным центром Добровольческой армии, имевшим подобные задачи. Оно издавало агитационную литературу и распространяло ее по Малороссии, «разрушало военное имущество и подвижной состав большевиков»{574}.

В.В. Шульгину пришлось самому придумывать способы передачи добытой информации. По его словам, материал от агентуры получался в устном порядке и обрабатывался им лично или его заместителем А.И. Савенко и в секретном порядке курьерами отправлялся в штаб ВСЮР. Способ передачи информации был изобретен следующий: «На ленточках бумаги печатался текст. Эти ленточки скручивались и вкладывались в готовую папиросу, в гильзу. Эта вкладка совершенно была незаметна. И до такой степени, что папиросы со вложением отмечались едва заметной точкой карандашом. Остальные папиросы были без таких вложений и отметок. Затем последовало усовершенствование — вместо ленточек текст печатался на листах бумаги и снимался на фотопленку. Пленка точно так же разрезалась на кусочки и вкладывалась в папиросы. При всей своей примитивности, этот способ оказался удобным, действовал до конца и никогда никто не был пойман из-за папирос»{575}.

Для надежности одно и то же сообщение поручалось к доставке нескольким курьерам, что повышало риск «утечки информации», но с этим приходилось мириться, так как курьеры очень часто гибли в дороге. Например, из шести курьеров, отправленных из Ставки в Киев, до места назначения добрался только один.

Обычно донесения составлялись по определенной схеме: внешний вид города, настроения населения, военный гарнизон, мобилизация, эвакуация, органы надзора, советские учреждения, пропаганда и агитация, контрибуция и реквизиция, институт заложников, внутренний фронт. Круг освещаемых вопросов был довольно широк. «Азбука» получала сведения не только о действиях, дислокации, планах Красной армии, но и интервентов, и белой армии. Информирование командования ВСЮР «о злоупотреблениях и ненадлежащем исполнении обязанностей» называлось «Азбукой-изнанкой» или «Азбукой-наоборот»{576}. Обзоры положения в Советской Росси составлялись на основе агентурных данных, опроса частных лиц, прибывших из Москвы и других городов, а также материалов советских газет. Для обработки и анализа «совдеповских» прессы и листовок в Москве, Киеве и Екатеринодаре существовали специальные аналитические подразделения, состоявшие в основном из женщин. По некоторым оценкам, «обобщенные сведения стоили иногда засылки десятка агентов в тыл»{577}. Собранные с различных источников данные тщательно анализировались и подвергались критической оценке.

В виде аналитических докладов информация рассылалась: главнокомандующему ВСЮР и его начальнику штаба, председателю Особого совещания генералу A.M. Драгомирову и двум его членам (А.А. Нератову и Н.Н. Чебышеву), начальнику Военного управления, начальникам разведывательного и контрразведывательного отделений штаба главкома ВСЮР, Всероссийскому национальному центру. Некоторые сведения, касающиеся деятельности союзников на Юге России, давались для ознакомления представителям французского правительства в Екатеринодаре. В последнем случае исключалось все, что могло быть так или иначе истолковано не в пользу Добровольческой армии. И тем не менее в апреле 1919 года генерал A.M. Драгомиров на одном из документов оставил следующую резолюцию: «Главнокомандующий приказал впредь “Азбуку” иностранцам не посылать»{578}. Однако В.В. Шульгин, как следует из протокола его допроса в январе 1945 года, делился ею с английской и французской разведками и считал себя тайным сотрудником этих спецслужб{579}.

Пришедший на замену А.И. Деникину П.Н. Врангель, проведя реорганизацию высших органов военного управления, не коснулся организации разведки. В июне 1920 года полковник А.И. Гаевский докладывал обер-квартирмейстеру, что работа политической и военной агентуры будет безрезультатна до тех пор, пока все его управление не будет сосредоточено в одних компетентных руках. По мнению А.И. Гаевского, в распоряжении начальника отдела Генштаба нет гибкого аппарата, который бы быстро и решительно осуществлял следующие функции:

а) ставить резидентам задачи, вытекающие в зависимости от военной и политической конъюнктуры из целей командования;

б) распределять эти задачи и районы между резидентами;

в) передавать им совершенно конспиративно распоряжения и поддерживать с ними непрерывную связь;

г) снабжать их всем необходимым для работы;

д) подбирать агентуру и инструктировать ее;

е) вести учет провалившейся и опасной агентуры, а также тех элементов, которые в случае проникновения ее на службу в качестве агентов могли бы быть вредны.

Реорганизация, по мнению А.И. Гаевского, должна быть основана на следующих началах:

а) вся сеть резидентов, посаженных в иностранных государствах и Советской России, должна быть подчинена начальнику разведывательного отдела управления обер-квартирмейстера;

б) на начальника отдела должны быть возложены:

— идейное и техническое руководство сетью;

— снабжение деньгами и всем необходимым;

— служебная и юридическая ответственность.

в) при разведотделе должен быть совершенно конспиративный аппарат для управления сетью резидентов и сношение с ней, этот аппарат не должен иметь ничего общего с официальны ми учреждениями разведотдела; микрофотографическое бюро должно быть органом этого тайного аппарата;

г) официальным учреждением разведотдела должно быть:

— совершенно секретная канцелярия, где должны разрабатываться все задания и распоряжения резидентам, причем личность последних не должна быть известна этой канцелярии;

— регистрационное бюро, где сосредотачивается карточная и дактилоскопическая регистрация элементов;

— паспортное бюро для проверки лиц, выезжавших с территории ВСЮР;

— личная канцелярия начальника отдела, ведущая общую переписку, денежное хозяйство;

д) при этом отделе должен быть специальный информационный аппарат для обработки получаемых сведений{580}.

Была ли проведена предлагавшаяся реорганизация — однозначно сказать трудно, т.к. подтверждающих документов автору обнаружить в российских архивах не удалось.

Из донесения советской агентуры нам известно, что входивший в состав 1-го генерал-квартирмейстера разведывательный отдел структурно подразделялся на три части: агентурную (полковник Г.И. Шлидт), отчетную (подполковник Э.Б. Болецкий) и общую{581}.

По данным Особого отдела Кавказского фронта, агентурная часть вела глубокую разведку в Москве, Петрограде, Киеве, Харькове и в Поволжье, давая задания: 1) установить представителей советских организаций и вступить с ними в связь; 2) склонить их к помощи армиям Врангеля или хотя бы к саботажу красного командования; 3) организовать восстания, волнения, взрывы, покушения и поджоги{582}.

Агентурная часть имела в своем подчинении три пункта: северный — в Джанкое, восточный — в Керчи, западный — в Караджи и Евпатории. Помимо них имелись резиденты в Одессе, Николаеве, Херсоне, Очакове. Штабу представителя генерала П.Н. Врангеля в Грузии поручалось ведение разведки на Кавказе, главным образом среди горских народов{583}.

Собранные агентурной частью сведения направлялись в отчетную часть, где они обрабатывались и в виде сводок направлялись 1-му генерал-квартирмейстеру{584}.

В Крыму белогвардейская разведка, согласно докладу особого отдела ВЧК от 29 октября 1920 года, имела следующую организацию. Штаб главкома Русской армии вел «глубоко-тыловую» разведку, направляя агентов с «особо специальными» заданиями, в частности, в Москву и другие крупные центры России. Прифронтовая разведка велась штабами корпусов и дивизий — освещались настроения населения в ближайшем тылу и качественно-количественные характеристики войск противника. Корпусные разведорганы подчинялись начальнику разведотделения штаба группы, который, в свою очередь, подчинялся руководителю разведывательного отдела штаба главкома{585}.

В 1920 году для многих белогвардейских генералов и офицеров, в том числе и разведчиков, поражение Русской армии в Крыму стало очевидным. Руководители спецслужб начали готовиться к борьбе против Советской России с территории иностранных государств. Среди тех, кто намеревался противодействовать большевизму до конца, можно назвать и начальника разведывательной части особого отделения отдела Генштаба действительного статского советника В.Г. Орлова, который весной 1920 года был командирован за границу. В письме начальника Военного управления военному агенту в Италии указывалось: «Мною командирован в Западную Европу начальник разведывательной части отдела Генерального штаба действительный статский советник Орлов для выяснения постановки агентурного дела в военных агентурах, организации тайной противобольшевистской разведывательной сети за границей в связи с Генеральным штабом. Прошу оказать Орлову полное содействие»{586}. Русскому военному агенту предписывалось поставить разведчика в курс работы военной агентуры, а также принимать к отправлению его телеграммы, содействовать проникновению в Советскую Россию указанных В.Г. Орловым лиц.

В служебной записке, составленной 5 июля 1920 года, он предлагает организовать международную разведывательную службу, «в которой будут иметься специальные секции для каждой страны и которые будут информировать заинтересованные стороны о том, что происходит в мире с точки зрения большевиков»{587}.

Эту идею белогвардейский разведчик и контрразведчик вынашивал еще с 1919 года. Со своим проектом он обратился сначала к французам, но представители союзного государства зачислили его… в немецкие, а потом и английские агенты и отказались от сотрудничества. Письмо В.Г. Орлова с подобным предложением к английскому резиденту в России С.Г. Рейли также не дало желаемых результатов{588}. Безрезультатной оказалась и попытка В.Г. Орлова реализовать свою идею в 1920 году. Ни Франция, ни Англия не пошли на создание объединенной разведывательной организации для борьбы с Советской Россией.

Причина отказа, думается, заключалась не только в недоверии к личности В.Г. Орлова. От его услуг можно было бы отказаться, например, и после того, как созданная им резидентура начала бы действовать. Причина, по мнению автора, заключалась в ином. Каждая из сторон — Англия, Франция и белая Россия — в Гражданской войне преследовала свои цели. И здесь можно согласиться с историком А.А. Здановичем, что ни одна страна «не хотела ставить в какую-либо зависимость свои национальные контрразведывательные и полицейские органы от некоего Международного бюро»{589}.

Когда Русская армия вела оборонительные бои в Крыму, руководители врангелевских спецслужб стали готовиться к подпольной работе из эмиграции. Для этой цели в Константинополе предполагалось создать законспирированную организацию для ведения разведывательно-подрывной деятельности против Советской России, а также для борьбы с большевистской агентурой{590}. По всей видимости, этот проект был реализован.

Историк спецслужб А.А. Зданович пишет, что, по данным ВЧК на 1921 год, главный орган врангелевской разведки, руководимый полковником А.И. Гаевским, находился в Константинополе. В его задачу входила не только «чистая» разведка и контрразведка, но и проведение акций против большевиков, как в самой России, так и в европейских странах{591}. Под руководством А.И. Гаевского создавалась агентурная сеть в Европе для активной борьбы с большевиками как в Советской России, так и за границей. Он тесно взаимодействовал с русскими военными агентами, с антисоветскими организациями и зарубежными спецслужбами. А.И. Гаевский осуществлял связь с английскими и французскими спецслужбами при ведении совместной разведывательной работы против СССР{592}.

В 1921—1922 годах генерал П.Н. Врангель совместно с другими антибольшевистскими силами вынашивал планы вторжения в Советскую Россию. При этом важная роль отводилась находившимся на территории РСФСР подпольным военным и диверсионно-террористическим организациям. Врангелевские разведывательные структуры, совместно со спецслужбами Англии, Польши и Франции, проводили большую работу по организации восстаний и мятежей{593}. Но их деятельность в послевоенный период выходит за рамки данной работы.

Прообразом будущих армий в Сибири и на Дальнем Востоке явились подпольные офицерские группы, представлявшие собой кадры бывших Омского, Иркутского, Приамурского военных округов.

Органы контрразведки, существовавшие еще до свержения большевиков при тайных офицерских организациях, после переворота преобразовывались в разведывательные отделения при штабах гарнизонов, корпусов, командующих войсками корпусных районов и выполняли функции одновременно военной разведки и контрразведки.

3 августа 1918 года штаб Сибирской армии приступил к организации глубокой агентурной разведки, а штабы корпусов — в ближайшей полосе фронта. Начальник армейского разведоргана подполковник Жиряков предписывал своим подчиненным подобрать надежных лиц, преимущественно офицеров, и отправлять в районы, занятые противником. Ежемесячно, начиная с сентября, предполагалось из штаба армии посылать в каждый корпус по 15 000 рублей на организацию разведки{594}.

Помимо глубокой разведки штабами организовывалась тактическая разведка, действовавшая на театре военных действий.

Начальник штаба Сибирской армии 5 августа 1918 года разослал начальникам штабов Степного, Среднесибирского и Уральского корпусов телеграммы, в которых указывалось, что в каждом штабе до полкового включительно должен быть особый офицер, ведающий разведкой: в штабе корпуса — старший адъютант разведывательного отделения, в штабе дивизии — обер-офицер для поручений, в штабе полка — особо прикомандированный офицер{595}.

15 августа 1918 года подполковник Жиряков в телеграмме, направленной в штаб Оренбургского казачьего войска, просил представлять к 12 часам разведсводки, в которых точно называть источники добытых сведений о противнике, его силы, расположение, состав, указывая при этом, когда эти сведения были добыты{596}.

Разведывательное отделение штаба Сибирской армии добывало сведения с помощью агентуры, войсковой разведки, допросов пленных и перебежчиков, а также путем радиоперехвата оперативных документов Красной армии. В Иркутске, Новониколаевске, Омске, Кургане, Челябинске и Семипалатинске имелись приемные радиостанции. Начальник штаба Сибирской армии приказал: омской радиостанции все перехваченные радиограммы представлять в разведывательное отделение штаба, новониколаевской, курганской и челябинской радиостанциям — начальникам гарнизонов, остальным радиостанциям — соответствующим штабам корпусов{597}.

После образования Ставки ВГК на 2-го генерал-квартирмейстера возлагались задачи по организации разведки в Советской России, в зарубежных странах (Китае, Монголии, США и Японии), а также на ТВД{598}.

Однако после создания Главного штаба, 12 февраля 1919 года приказом № 52 из разведывательного отдела Ставки выделяют отделение по разведке в нейтральных государствах и передают в квартирмейстерский отдел ГШ. За штабом ВГК оставалась разведка на театре военных действий и в глубоком советском тылу.

В ходе очередной реорганизации, 12 апреля 1919 года, приказом и. о. начальника штаба ВГК генерал-майора Д.А. Лебедева № 316 был утвержден временный штат управления генерал-квартирмейстера, куда вошел разведывательный отдел, структурно подразделявшийся на отделение фронтовой разведки и отделение по разведке Советской России со штатом в 14 человек{599}. На него возлагалось руководство разведкой прифронтовой полосы в зоне ответственности.

В 1919 году в соответствии с «Положением о полевом управлении войск в военное время» на фронте разведку вели:

— разведывательные отделения управлений генерал-квартирмейстера штабов армий;

— разведывательные отделения штабов военных округов на театре военных действий;

— старшие адъютанты (офицеры Генштаба), их помощники и офицеры для поручений в штабах корпусов;

— помощники старшего адъютанта в штабах дивизий;

— особые офицеры в штабах полков, в помощь которым от каждого батальона придавалось по одному унтер-офицеру.

Этот документ был продублирован «Указаниями по разведывательной службе в штабах и в частях войск», в которых также раскрывалась организация разведывательных органов и круг их деятельности, начиная с разведывательного отдела Ставки и заканчивая полковой разведкой, излагались основные принципы постановки службы разведки, предъявлялись требования к ней. К таковым относили: непрерывность, своевременность, активность, достоверность и точность. «Сведения… разведка должна добывать, а не ждать их получения, — гласит документ, — она должна носить характер полной активности». Помимо сбора информации на разведку возлагалась обязанность использовать «всякую благоприятную возможность для разложения частей противника, составляя прокламации и воззвания, соответствующие моменту», говоря современным языком, — ведение разведывательно-подрывной деятельности.

Разработчики «Указаний» считали, что для правильной постановки разведки необходимо следующее: единство взглядов и приемов разведки, ее специализация; централизация всех сведений по разведке и их обработка; взаимопомощь органов разведки друг другу; подчиненность всех разведывательных органов высшим инстанциям; возможно более частое личное общение руководителей различных разведслужб; постоянная связь и согласованность с оперативными подразделениями.

«Указания» определяли глубину участка для изучения противника:

а) для полка и дивизии — до районов расположения неприятельской артиллерии и штабов полка и дивизии включительно;

б) для корпуса — полоса глубиной 30—40 верст (32—42 км. — Авт.).

в) для армии — в зависимости от средств, имевшихся в распоряжении разведывательных органов{600}.

В Уфе штабом Западной армии была издана брошюра «Что такое разведка и зачем она нужна», в которой излагались цели и задачи прифронтовой агентурной разведки в ближайшем тылу противника, отражены вопросы связи и подготовки донесений. В ней также давались рекомендации разведчикам для маскировки под местных жителей, рабочих, крестьян и торговцев. Идущим в тыл противника разведчикам не рекомендовалось брать с собой компас, карту, записные книжки и другие предметы, которые могли его демаскировать. Они должны были «всё запоминать», важные документы прятать в «потаенные места» (вшивать одежду, обувь и т.д.), а в случае задержания их уничтожить{601}.

Анализ документов показывает, что сбор сведений колчаковской разведывательной службой осуществлялся с помощью секретной агентуры; цензуры; войсковой, воздушной и радиотелефонной разведки; изучения прессы и захваченных документов противника; допроса пленных, дезертиров, шпионов, местных жителей, лиц, бежавших из Советской России.

Вот как охарактеризовал каждый из видов разведки генерал-майор П.Ф. Рябиков: «Обстановка современных боев, когда личные разведки начальников, даже мелких, не могут по большей части служить основой для принятия решений, выдвигают большое значение войсковой разведке, стремящейся войти в соприкосновение с противником, увидеть его и наблюдать собственным глазом; будучи достоверным органом, войсковая разведка имеет главнейший недостаток — малую глубину проникновения к противнику, причем особенно стеснена войсковая разведка при условиях позиционной войны; громадным подспорьем войсковой разведки является опрос пленных, перебежчиков, неприятельских шпионов, местных жителей и пр.; опросы пленных и рассмотрение захватываемых документов и предметов, принадлежащих противнику, дают часто весьма ценные сведения, позволяя определить организационные единицы противника и иногда получать данные и об его намерениях; техника телефонного дела допускает теперь возможность вести разведку, подслушивая телефонные разговоры неприятеля, а техника радио — выдвинула как орган разведки — радиослежку»{602}.

Генерал П.Ф. Рябиков достаточно внимания уделил организации и вербовке тайной агентуры. В зависимости от побуждений к сотрудничеству разведчик разделил агентов на две категории: добровольных агентов и агентов по принуждению.

Первая категория, в свою очередь, им подразделялась на следующие группы.

а) «людей, идущих на работу исключительно из патриотизма, из желания своей ответственной работой принести пользу Родине».

К этой группе, по мнению разведчика, относились офицеры и другие доверенные лица, работавшие из высоких побуждений, поэтому являвшиеся самыми надежными и наиболее желательными.

б) людей, по различным причинам озлобленных на страну или правительство, принадлежащих к оппозиционным политическим партиям, а также жаждущих приключений авантюристов. Степень продуктивности их работы и надежности, по мнению генерала, зависела «в большей мере от чистоты их побуждений, качества, натуры и степени интеллигентности и подготовки».

в) лиц, работавших из корыстных побуждений. «Жажда наживы при нравственной неустойчивости легко делает этих агентов двойными, почему работа их должна вестись под неослабленным контролем».

г) «ремесленники дела», т.е. люди, посвятившие себя разведке как ремеслу, дающему определенный заработок. «Умелое руководство, соответственные поощрения и наказания могут в значительной мере поднять продуктивность работы людей этой категории, — считал генерал-майор П.Ф. Рябиков. — При сложности агентурного аппарата и обширности его функций обойтись без второстепенных сотрудников типа ремесленников дела — не представляется возможным».

К агентам по принуждению относились лица, посылаемые в разведку насильно под различными предлогами{603}.

Колчаковская разведка сталкивалась с проблемой подбора надежных негласных сотрудников. В Гражданскую войну при вербовке агентов и красные, и белые в основном руководствовались классовым подходом. В частности, в колчаковской спецслужбе предпочтение отдавалось офицерам, «как лицам, враждебно относившимся к советской власти». Но тем не менее автор «Указаний по разведывательной службе в штабах и в частях войск» генерал-майор П.Ф. Рябиков рекомендовал оставлять в качестве заложников семьи агентов{604}. Прибегала ли колчаковская спецслужба к такой мере — автору неизвестно. Однако в условиях военного времени данное указание отнюдь не являлось бюрократической перестраховкой. По данным историка Е.В. Волкова, в среднем из 12 засылаемых в тыл агентов обратно возвращались только двое{605}.

В боевых условиях, при жестком лимите времени было очень сложно выявить мотивацию негласного сотрудничества офицеров с разведывательными органами, поскольку, как пишет историк Е.В. Волков, в белую армию офицеры шли по различным причинам:«… от возвышенно идеологических до сугубо материальных. Однако, видимо, небольшая часть офицеров сражалась против советской власти только по политическим убеждениям, которые, впрочем, в период начавшихся военных поражений белых могли претерпеть значительную эволюцию»{606}.

Как уже было сказано выше, разведывательное отделение Главного штаба через штаб военного представительства в Париже руководило разведкой в Европе, а через штабы военных округов — в Китае, США и Японии. На секретные расходы по содержанию военных агентов в нейтральных государствах ежемесячно выделялось 850 000 руб.{607}

Непосредственно изучением соседних государств в военном, политическом и экономическом отношении занимались разведывательные органы штабов Омского, Иркутского и Приамурского военных округов. Высшее военно-политическое руководство колчаковского режима в Азиатско-Тихоокеанском регионе, в частности, интересовала деятельность «китайского, японского и американского правительств в сопредельной полосе и их целях и намерениях в отношении Уряханского края и Монголии»{608}.

При восстановлении разведывательных органов колчаковским правительством за основу было взято «Положение для организации и ведения военной разведки штабами пограничных округов», утвержденное 7 ноября 1912 года, а также «Протокол особого совещания Главного управления Генштаба по выработке плана и организации разведки в округах Азиатской России» (1917 года){609}.

В соответствии с этими документами Приамурский военный округ (ПриВО) занимался организацией разведки в Корее, Маньчжурии, Монголии и Японии{610}, Иркутский — в Монголии и Китае, Омский — в западной части Китая, Монголии и Илимском крае. Обратим внимание на одно немаловажное обстоятельство: разведка велась не только на сопредельной, но и на своей территории (ближняя разведка). Например, резиденты военно-статистического отделения (ВСО) ПриВО находились в Благовещенске, Владивостоке и Никольск-Уссурийске{611}.

Начальник ВСО подполковник А.И. Цепушелов, в частности, особо обращал внимание подчиненных на тесное взаимодействие с местными контрразведывательными органами с целью обмена информацией{612}. Остается неизвестным, как к данному предложению отнеслись руководители контрразведки, но ВСО регулярно поставляло командованию сведения контрразведывательного характера— об активной деятельности японских спецслужб на Дальнем Востоке. Например, в телеграмме, датированной 25 декабря 1918 года, сообщалось об организации в Сибири японского контрразведывательного отряда под руководством генерала Накасима{613}.

В соответствии с приведенными выше документами, район глубокой разведки каждого округа разделялся на 4 сектора, где создавались агентурные сети, которыми руководили агенты-резиденты. Им подчинялись агенты-почтальоны и агенты-ходоки.

Так, зона ответственности разведывательного отделения штаба Иркутского военного округа разделялась на Баргинский, Ургинский, Улясутайский и Урянхайский сектора. Сведения добывались агентурной и войсковой разведками, которые сильно пострадали после прихода к власти большевиков и к началу 1919 года оказались полностью разрушенными. Агентура действовала только в трех секторах — Урге, Урянхае и Улясутае. А войсковая разведка, к которой привлекались поселковые атаманы, «была разлажена из-за неопределенного положения Забайкалья и на тот момент не управлялась штабом округа»{614}.

Для сбора разведданных штабы военных округов командировали за границу офицеров с секретными заданиями, предпринимали попытки наладить взаимодействие с русскими консульскими и другими учреждениями, привлекали войсковую разведку, осуществляли перехват большевистских радиограмм из Москвы, а также выписывали иностранную прессу. Но даже в совокупности все виды разведки не давали ожидаемых результатов. Главными препятствиями являлись недостаточное финансирование и отсутствие надежных кадров.

Например, по расчетам генерал-квартирмейстера штаба Омского военного округа (ОВО) на реализацию программы работы разведотделения требовалось 1 233 500 руб.{615}

В действительности за период с января по май 1919 года Главный штаб смог выделить только 40 000 руб. Несмотря на то что Приамурский и Иркутский военные округа финансировались несколько лучше — соответственно, 200 000 и 100 000, — им этих сумм также оказалось недостаточно{616}.

Кажущиеся внушительными суммы на самом деле были сильно обесценены инфляцией. К тому же ходившие в Сибири деньги не воспринимались агентами-иностранцами как серьезная волюта. Поэтому руководители разведки для расширения и поддержания существующей агентурной сети в Монголии пытались посылать в эту страну деньги царской России. В частности, начальник разведывательного отделения штаба Иркутского военного округа просил 2-го генерал-квартирмейстера дать распоряжение Иркутскому отделению госбанка обменять 15 000 руб. для отправки в Монголию, а также впредь обменивать деньги для разведывательного отделения штаба{617}.

Денег для оплаты агентуры постоянно не хватало. Например, оплата агентов наиболее обеспеченного в финансовом отношении военно-статистического отделения Приамурского военного округа колебалась в пределах 400—800 руб.{618} За «такую мелочь», как говорится в одном из докладов, работать желающих находилось немного. О вербовке агентов на идейной основе кадровые сотрудники спецслужб в своих документах даже не упоминали. Это обусловлено в первую очередь тем, что штабы военных округов вели разведку против других государств и поэтому привлекали к сотрудничеству в основном иностранцев — китайцев, монголов, корейцев, которые работали за денежное вознаграждение. Резидент в Благовещенске капитан Шмидт 29 августа 1919 года напоминал руководству ВСО, что условия жизни не только русских, но и китайцев значительно изменились, и поэтому большинство из них стремится к наживе и спекуляции. В докладе он говорил о возможности вербовки агентуры из числа лиц, не занимавшихся спекуляцией, но при этом обращал внимание: «…труд их должен быть оплачен так, чтобы они дорожили службой»{619}.

Минимальная плата агенту-резиденту доходила до 250 китайских долларов и дороже, а низшему агенту составляла лишь 450 руб. в месяц{620}.

Быстрое насаждение агентурной сети в Монголии тормозилось отсутствием надежных агентов. Среди них находились «двойники», шантажировавшие штабы военных округов. Выявить таких лиц оказалось трудно, поскольку обремененная борьбой с большевиками контрразведка фактически не занималась обеспечением безопасности своих разведывательных органов{621}.

После объединения органов военного управления стратегическая и тактическая разведка были подчинены управлению 2-го генерал-квартирмейстера при ВГК. Струюурно разведывательный отдел состоял из двух отделений: центрального и прифронтовой разведки. Лично начальнику отдела подчинялись шифровальщик, делопроизводитель, журналист и 3 переводчика. Всего в подразделении насчитывалось 13 офицеров, 5 чиновников военного времени и 4 солдата{622}.

Центральное отделение (ЦО) получало информацию от военных агентов, дипломатических представителей за границей, иностранных миссий и представительств (как официальными, так иногда и агентурными путями), от разведывательных отделов штабов военных округов, а также из иностранной печати. Вся сумма полученных центральным отделением сведений периодически обрабатывалась (обычно составлялись общая и двухнедельные сводки сведений об иностранных государствах) и доводилась до высшего военно-политического руководства{623}.

Отделение прифронтовой разведки (ОПР) получало и обрабатывало военно-политическую и экономическую информацию о Советской России, а также данные по организации, комплектованию, передислокации, обучению, тактике и настроению войск противника на театре военных действий. Сюда стекалась вся информация, добытая нижестоящими структурами, — разведывательными органами отделений армий, военных округов на ТВД, корпусов, дивизий и полков.

Оперативно-разведывательные данные ежедневно докладывались начальнику штаба Верховного главнокомандующего генерал-майору Д.А. Лебедеву, сводки сведений с той же периодичностью телеграфом рассылались в армии и учреждения фронта{624}.

Обратим внимание, что в годы Первой мировой войны всей разведкой руководила Ставка ВГК. Но поскольку она с этой задачей не справилась, стратегическая агентурная разведка была сконцентрирована в Генеральном штабе{625}. Как отразилась реорганизация штаба на работе колчаковских спецслужб, однозначно ответить трудно, поскольку историей было отпущено мало времени для проверки деятельности новой структуры в условиях Гражданской войны.

Морское министерство получало разведывательную информацию и от строго законспирированной военно-морской разведывательной организации «ОК». По одной версии, она была создана в апреле—мае 1918 года по инициативе секретаря русского посольства в Великобритании В.Д. Набокова и при поддержке английской морской разведки{626}, по другой — в мае 1919 года по приказу адмирала А.В. Колчака{627}. Ее костяк составляли офицеры флотской разведки и контрразведки. Существует версия, что свое название — «ОК» — она получила от первых букв ее первого начальника лейтенант Р. Окерлунда, шведа по национальности. Затем руководителем организации являлся старший лейтенант А.А. Абаза. Документы свидетельствуют, что в 1919 году руководство и финансирование «ОК» осуществлялось из Омска. Например, Верховный правитель приказал направить на нужды разведывательной организации всю сумму денег, полученную от продажи яхты «Порыв»{628}.

В июле 1919 года морской министр контр-адмирал М.И. Смирнов предписывал «ОК» вести разведку морских и речных театров в Советской России, попутно заниматься военной разведкой и политической пропагандой. Размещавшаяся в Лондоне «ОК» имела в своем подчинении 2 отделения: одно находилось на Черном море, другое — на Балтийском. В июле 1919 года ему было выделено 6000 фунтов на месяц{629}.

24 августа 1919 года из Омска в Лондон была направлена телеграмма, в которой говорилось, что для руководства всеми разведывательными организациями в морском Генштабе Морского министерства был создан отдел «ОД», подотделом которого является организация «ОК». Ей ставились следующие задачи: 1) разведка состояния морских, речных и сухопутных сил в Советской России и «пропаганда для их разложения»; 2) разведка внутреннего политического положения в европейских государствах и общее освещение деятельности своих политических эмигрантов{630}.

Ввиду намечавшегося занятия Петрограда войсками Н.Н. Юденича морское ведомство пыталось провести реорганизацию «ОК». Петроградский центр «ОК» должен был оставаться подчиненным морскому Генштабу через Лондон до установления непосредственной связи с Омском. Разведку южных и северных берегов Балтийского моря, ячейки в Финляндии и Эстонии подчинить непосредственно центру в Петрограде. Отделения в Скандинавских странах «отделить от Балтики» и сфокусировать их усилия на разведку за границей{631}. Как известно, белым Петроград взять так и не удалось, поэтому планы по реорганизации морской разведки так и остались нереализованными.

Вернемся на сухопутный театр военных действий. Особый отдел управления делами кроме центрального аппарата имел региональные структурные подразделения. К концу июня были открыты центральное, пермское (зона ответственности — район Сибирской армии), уфимское (зона ответственности — район Западной армии) прифронтовые отделения, имевшие в своем штате начальника, его помощников, делопроизводителя и 6 сотрудников, а также отделение в Красноярске, которое в начале июля было ликвидировано. Затем были сформированы отделения в Семипалатинске и Оренбурге. После поражения колчаковских армий на Урале пермское и уфимское отделения были объединены в одно, которое получило название западного. В середине октября 1919 года в Красноярске вновь было открыто отделение{632}.

В конце лета инициатива на фронте перешла к РККА. Отсутствие координации в деятельности армий, большие потери в живой силе и технике, физическое и моральное истощение личного состава, а также отсутствие резервов усугубляли положение колчаковских войск. Высшее военно-политическое руководство все же понимало: чтобы сохранить остатки армии, необходимо создать сильный штаб фронта, поскольку именно этот орган мог быстро реагировать на постоянно менявшуюся обстановку.

После очередной, осенней организации разведывательный отдел вошел в состав управления генерал-квартирмейстера штаба Восточного фронта. Ему же в разведывательном отношении были подчинены штабы Иркутского, Омского и Приамурского военных округов{633}.

Стремительное отступление колчаковских войск на восток привело к экстренному свертыванию разведывательной деятельности, распаду структур, прекращению связи с агентурными сетями. Так, в декабре 1919 года перестали существовать Иркутский и Омский военные округа, ориентировочно в это же время — и Восточный фронт, 30 января 1920 года — Приамурский военный округ.

Какова была судьба русских военных агентур, находившихся в США, Японии и Китае, — неизвестно. Вероятнее всего, вновь образовавшимся на Дальнем Востоке правительствам было не до глубокой агентурной разведки. Угрозы со стороны продвигавшихся на восток частей Народно-революционной Армии Дальневосточной Республики требовали разведывательной информации с театра военных действий и ближайшего тыла противника.

После разгрома колчаковских армий прежняя система разведывательной службы была разрушена. Образовавшиеся в Забайкалье и на Дальнем Востоке вооруженные формирования уже не могли решать задачи военно-стратегического значения. Белогвардейские армии вели оборонительные бои локального значения, поэтому надобность в стратегической разведке отпадала. Спецслужбы, как об этом говорилось выше, находились в подчинении штабов, что предопределяло организацию разведки. Как свидетельствуют сводки сведений о противнике, сбор информации велся в основном агентурным путем и силами войсковой разведки.

Например, разведывательное отделение управления генерал-квартирмейстера Гродековской группы к марту 1921 года имело 21 агентурный пункт: в полосе отчуждения КВЖД, в Благовещенске, Хабаровске, отдельные агенты посылались в Читу и Иркутск. В числе осведомителей были комиссары, служащие штабов и других советских учреждений. Однако из-за недостатка финансирования агентурная сеть сворачивалась. «Для получения непрерывного ценного притока сведений необходимы деньги и только деньги, — говорится в рапорте начальника разведывательного отделения. — Источники добровольные без денег выдыхаются почти сразу»{634}.

На Севере России разведывательные подразделения белогвардейцев были немногочисленны и выполняли вспомогательную роль. Основной объем разведывательной информации по Советской России и Германии по большей части добывали спецслужбы Великобритании (МИ-1к, секция D военной разведки Департамента военно-морской разведки и отдел Министерства информации) и Соединенных Штатов (управление военно-морской разведки и отдел военной информации){635}.

Поскольку у истоков создания вооруженных сил Северной области стояли бывшие царские генералы и офицеры, придерживавшиеся прежних традиций, автор полагает, что организация разведки базировалась на нормативно-правовой базе царского режима, но с учетом местных особенностей вооруженных формирований. Разведку вели штаб командующего войсками Северной области, штабы фронтов, районов, воинских частей.

Войска Северной области вели лишь тактическую разведку. Сведения стратегического характера в высшие органы военного управления направлялись военным представительством из Парижа.

Не отличалась новшествами и организация разведки Северо-Западной армии. Она велась штабными структурами от штаба армии до полка включительно. Подтверждением тому является «Инструкция заведующего тайной разведкой 1-го стрелкового корпуса заведующим тайной разведкой в полках» от 12 июля 1919 года, которой определялась задача агентурной разведки. Так, корпусная разведка должна была заниматься сбором сведений «о всем происходящем» в тылу противника, а также принимать все меры к срыву планов неприятеля. В обязанности полковой разведки входило регулярное сообщение сведений о противнике оперативному отделению штаба корпуса и командованию полка. Кроме того, на нее возлагались задачи по ведению агитации и диверсионной деятельности, в том числе организации покушений на видных большевистских деятелей.

Осуществление вышеуказанных задач возлагалось на агентов, которые подразделялись на три категории: резидентов, агентов-передатчиков, агентов для особых поручений. Обязанностью резидентов являлся сбор сведений; агентов-передатчиков — поддержание связи заведующих разведкой с резидентами; агентов для особых поручений — агитация в частях противника и диверсии в прифронтовой полосе{636}.

Следует обратить внимание, что на Северо-Западе России сложились благоприятные для белогвардейской спецслужбы условия для проведения разведывательной и разведывательно-подрывной деятельности, благодаря тому, что в красном Петрограде, являвшемся прифронтовым городом, находились антисоветские подпольные группы, в том числе и офицерские. Но данное обстоятельство не было в полной мере использовано разведкой.

Итак, характер Гражданской войны, центр тяжести ведения которой все больше склонялся в область политики и экономики, отразился и на задачах белогвардейской разведки. Спецслужба освещала не только военные вопросы, но и все аспекты политической, экономической и общественной жизни Советской России и зарубежных стран. Но ни в отделе Генштаба Военного управления ВСЮР, ни в Главном штабе Военного министерства колчаковского правительства (затем — в штабе ВГК) не было сформулировано понятие «стратегическая разведка». Несмотря на то что эта спецслужба выполняла задачи в интересах различных органов государственного управления, она продолжала оставаться структурным подразделением военного ведомства.

Следует отметить, что масштабы и специфика выполняемых разведывательными органами задач не отражались на их структуре и организации. Все так или иначе затронувшие их реорганизации проводились в рамках реформирования военно-управленческих структур. Обращает на себя внимание отсутствие в правительственных разведслужбах обрабатывающих подразделений. Как правило, анализом поступившей информации занимались те же должностные лица, что и организовывавшие ее добывание.

В армейских спецслужбах, главной задачей которых являлось вскрытие военных планов противника, выявление группировок его войск и направлений главных ударов, работа строилась несколько иначе. Сбор сведений в большей степени находился в компетенции низовых подразделений (штабов корпусов, дивизий, воинских частей), а оценка и классификация — штаба ВГК (главнокомандующего) и штабов армий. «Только они, — пишет А.А. Зайцов, — обладая надежным аппаратом и, главное, имея возможность обработки материала, собранного на обширных участках фронта, способны к обобщениям и ценным выводам, вытекающим из разработки большого числа данных»{637}. Обобщенный материал представлялся потребителям в виде сводок: ежедневных, двухнедельных. Сводки представляли штабы полков, дивизий, корпусов, армий, фронтов, Ставки. Чем выше штаб, тем издаваемая им сводка более обобщенная, с меньшей детализацией, и наоборот.

Задачи разведки определялись внешнеполитической и военной обстановкой. Разведка должна была выявить угрозы, исходившие от Советской России и ряда зарубежных стран, и проинформировать о них военно-политическое руководство.

Сбор военных сведений оперативного и тактического характера осуществлялся с помощью агентуры, путем изучения захваченных у противника документов, допроса пленных и перебежчиков, опроса местных жителей. Применялись войсковая, воздушная и радиоразведка, прослушка телефонных линий. Ведение стратегической военно-политической и экономической разведки осуществлялось путем агентурного проникновения, изучения прессы, опроса прибывших из Советской России лиц. Как уже отмечалось выше, ни один из этих способов не являлся универсальным. И тем не менее ведению агентурной (тайной) разведки специалистами по праву придавалось большое значение.

Деятельность агентуры — одна из наиболее охраняемых государственных тайн. Белые режимы не стали исключением. Документов, отражающих работу агентуры в Советской России и других странах, белогвардейские разведчики не оставили противнику, тем самым лишив исследователей возможности глубоко изучить данную тему.

Сегодня абсолютно точно нельзя утверждать, по какому принципу строились агентурные сети в Советской России и в зарубежных странах, сколько их было на территории противника, какие задачи конкретно им удалось выполнить и т.д. Но эти детали, может быть, имеют значение при подготовке разведчика, но не для историка.

По мнению автора, социальное расслоение общества, возникшее в результате двух революций и Гражданской войны, отнюдь не создало для антибольшевистских режимов и их спецслужб широкой социальной базы. В результате социальных потрясений, постоянных угроз жизни людей произошла трансформация взглядов и переоценка ценностей даже среди образованной части общества, в том числе и офицерства.

Идеология Белого движения отнюдь не являлась объединяющей силой, собиравшей под свои знамена большие массы сторонников. Политический плюрализм, столь характерный для антибольшевистских партий, также не способствовал их консолидации. Место высоких идеалов в умах людей сменили поиски путей к выживанию в кровавой междоусобице. В сложившейся ситуации для организации широкой агентуры белогвардейской разведке нужны были надежные кадры и большие деньги. Ни тем ни другим спецслужбы Белого движения в достаточной степени не располагали.

2.2. ВЕДЕНИЕ РАЗВЕДКИ В СОВЕТСКОЙ РОССИИ И ЗА РУБЕЖОМ

Грандиозный масштаб Гражданской войны в России, охвативший все стороны жизни участвовавших в ней государств, требовал всестороннего изучения различных факторов, влиявших на ведение боевых действий. Поэтому белогвардейскому военно-политическому руководству требовались сведения не только о театре военных действий (ТВД) и вооруженных силах противника, но и данные о его государственном устройстве и военно-экономическом потенциале, внешней и внутренней политике. С учетом коалиционного характера вооруженного противоборства (со стороны антибольшевистских сил) лидерам Белого движения также пришлось с легальных и нелегальных позиций изучать нейтральные, и даже союзные страны, политика которых оказала немаловажное влияние на ход и исход Гражданской войны. Таким образом, политическая, военная и экономическая разведка приобретала существенное значение для реализации замыслов белогвардейских лидеров.

Ведением глубокой разведки в разных странах мира занимались спецслужбы генералов А.И. Деникина, П.Н. Врангеля и адмирала А.В. Колчака, располагавшие необходимыми для данного рода деятельности силами и средствами, а также оставаясь относительно независимыми от интервентов. Разведывательные органы Н.Н. Юденича и Е.К. Миллера в основном сконцентрировали усилия на сборе сведений о противнике в полосе фронта и его ближайшем тылу.

Спецслужбы Юга России вели разведку в Советской России, на Украине, в Закавказье и в европейских странах.

Вступая в борьбу с большевиками, генералы М.В. Алексеев, Л.Г. Корнилов, а затем и А.И. Деникин пытались выяснить политическую ситуацию в Петрограде и Москве, наладить связь с подпольными контрреволюционными организациями, стихийно сформировавшимися в первые месяцы существования новой власти. С этой целью в Советскую Россию направлялись доверенные лица белогвардейских лидеров и агентура разведывательных органов. Добровольными помощниками спецслужб являлись люди различных сословий и профессий, «…шпионажем занимались все, — утверждали со знанием дела С.С. Турло и И.П. Залдат. — Занимались и буржуазия, и интеллигенция, и офицерство, и ученые. Занимались шпионажем и офицеры Генерального штаба, и просто разные командиры»{638}. По роду своей прежней деятельности они не имели никакого отношения к разведке и, естественно, не обладали специальными знаниями и навыками. Легкость их проникновения в советские государственные структуры объясняется нехваткой квалифицированных кадров и слабым на тот период времени контрразведывательным режимом в РСФСР «Чека еще не оплела всю Россию своей сетью и действовала ощупью, — делится своими наблюдениями секретный агент Добровольческой армии А.А. Борман, —работать было не только возможно, но даже не очень трудно. Чекисты были заняты главным образом ловлей невинных людей, а лица, стремящиеся работать против большевиков, разъезжали в комиссарских вагонах, сидели на видных местах в комиссариатах и в крупных штабах»{639}.

В своей оценке А.А. Борман отчасти был прав: первоначально ВЧК пыталась обойтись без негласных средств, поскольку руководители этого ведомства были противниками использования секретной агентуры в борьбе с политическими противниками, считая это неэтичным для революционеров. Однако объективные законы тайной войны диктовали необходимость ее использования. И 17 февраля 1918 года коллегия ВЧК решила внедрить агентуру в среду спекулянтов, а в июне того же года 1-я Всероссийская конференция местных ЧК «приняла инструкцию, регламентирующую деятельность органов ВЧК по созданию и использованию агентуры»{640}.

Из-за «слепоты» чекистов командированный генералом М.В. Алексеевым в январе 1918 года в Петроград бывший следователь и контрразведчик статский советник В.Г. Орлов без особого труда организовал в городе разведывательное бюро. «Перед моими сотрудниками были раскрыты двери во всех кругах большевистской власти, давая возможность заблаговременно раскрыть все планы и намерения большевиков, направленные как против граждан союзных держав, так и против членов нормальных государственных и военных организаций, а также своевременно предупреждать нежелательные обыски, аресты и расстрелы», — пишет В.Г. Орлов. Далее в его служебной записке приводятся данные о добытых свыше 16 000 (в другом документе В.Г. Орлов называет иную цифру — 2000) фотокарточек агитаторов и политических деятелей Советской России. Часть фотодокументов он передал французским и английским спецслужбам, остальные оставил у себя{641}. Самому В.Г. Орлову пришлось бежать из Советской России, но созданная им резидентура продолжала поставлять информацию военно-политическому руководству Белого Юга{642}.

Вышеупомянутый А.А. Борман по заданию командования Добровольческой армии в марте 1918 года прибыл в Москву. Благодаря обширным связям он за короткое время сумел стать заведующим отделом внешней торговли и даже исполнять должность наркома торговли Советской России, в силу своего служебного положения участвовал в различных заседаниях правительственных учреждений и даже входил в состав делегации на проходивших в Курске и Киеве переговорах о государственной границе с Украиной. Однако в конце августа 1918 года ему пришлось бежать из Москвы{643}.

Воспоминания подпоручика Н.Ф. Сигиды также свидетельствуют об эффективной работе белогвардейской разведки на Юге России: «Наши разведчики имели доступ всюду. Тайная организация полковника Орлова и разведка, оставленная на местах Добровольческой армией, снабдила своими членами все советские учреждения в достаточной мере. Начиная от милицейских участков и кончая наркомом, разведка имела свои глаза и уши, и Центр наш всегда был благодаря этому в курсе событий. Наши агенты, будучи на службе у большевиков, занимали у них места от милиционера до наркома включительно»{644}.

Следует согласиться с мнением историка В.Ж. Цветкова, который рекомендует подобного рода оценки подвергать тщательной проверке, поскольку иногда «…белые подпольщики, в отчетах в штаб Добровольческой армии, намеренно завышали собственные заслуги в антисоветской борьбе, стремясь получить высокую оценку своей “активности”»{645}.

Действительно, вызывает сомнение сообщение В.Г. Орлова о добытых им 16 000 фотографий большевистских агентов.

Более реалистическую оценку ситуации в тот период времени дал начальник разведывательного отделения штаба Добровольческой армии полковник С.Н. Ряснянский: «Агентурная разведка была затруднена до крайности. Служащие и агенты были мало, а иногда и вовсе не знакомы между собой и мне лично не известны, а поэтому первого условия — доверия — к агентам не было в достаточной мере, а без него, в особенности во время Гражданской войны, работать конструктивно невозможно. При выборе агентов, посылаемых к большевикам, нужно было обращать внимание не только на знание, опытность и верность агента, но и на его наружность, ибо мало-мальски интеллигентное — кадетское — лицо бралось большевиками “на прицел” и при малейшем подозрении расстреливалось»{646}.

Слабым звеном деникинской разведки являлась связь. Практика разведывательной работы показывает, что наибольший процент провалов и срывов в работе происходил из-за скверной организации каналов связи Центра с резидентурами. Доставка добытых разведданных из Москвы или Петрограда на Юг России осуществлялась посредством переписки и отправки зашифрованных сообщений курьерами занимала достаточно много времени — иногда неделю и больше, поэтому некоторые сведения устаревали и теряли свою ценность. Если согласиться с методикой американского разведчика генерала В. Плэтта, считавшего, что оперативно-тактическая разведывательная информация теряет 10% ценности в день{647}, то нетрудно подсчитать: доставляемая курьером в течение 10 дней в штаб Добровольческой армии информация фактически являлась бесполезной для командования.

Отправляемые в Центр курьерами сведения старались зашифровать. Способы применялись различные. Например, использовались тексты Евангелия: «Последняя цифра каждого числа обозначает букву стиха, указанного предшествующими ей цифрами этого числа». Перевозились они на тонких листах папиросной бумаги, прятались в папиросных мундштуках{648}. Такие меры предосторожности были необходимыми, но не всегда к ним разведчики прибегали. Так, у задержанных предположительно в октябре 1918 года белогвардейцев чекисты обнаружили: «… сведения о броневиках и их местонахождении, о боевых типах советских полков, о наличии оружия в Арсенале и о складах снарядов», о передвижении воинских эшелонов, о численности воинских частей и т.д.{649}

Эффективность работы любой разведслужбы оценивается не по количеству засланных в тыл противника агентов, а по их способности добывать ценную для своей страны информацию. «Между тем в разведке… почти не срабатывает философский диалектический закон, согласно которому количество неизбежно перерастает в качество, — пишут исследователи С.В. Лекарев и А.Г. Шаваев. — Основной результат в разведке приносят агенты звезды, суперагенты, реализовавшие принцип стратегического агентурного проникновения на объекты заинтересованности разведки.

Существует закономерность прямой зависимости результативности деятельности разведки и контрразведки от наличия агентурных позиций в высшем военно-политическом руководстве иностранных государств и его окружении, а также в штаб-квартирах разведки и контрразведки. Говоря о суперагентах, мы подразумеваем прежде всего их сверхрезультативность в добывании разведывательной информации»{650}.

Вряд ли можно назвать суперагентами вышеупомянутых лиц в том смысле слова, который в него вкладывают С.В. Лекарев и А.Г. Шаваев. Были ли у А.И. Деникина «агенты-звезды», где и сколько работало белогвардейских агентов в советском тылу? На этот вопрос историческая наука вряд ли может дать исчерпывающий ответ. В многочисленных разведывательных сводках встречается лишь обезличенное словосочетание «по агентурным данным». Полными сведениями о своих негласных помощниках, проведенных в советском тылу операциях разведывательно-подрывного характера, владели начальники и оперативные работники спецслужб, но они сохранили в тайне совершенно секретные на тот период времени сведения, не предоставив возможности историкам более полно изучить деятельность белогвардейской разведки.

Зато современной исторической науке известно о связи белогвардейских разведорганов с антисоветскими подпольными организациями, действовавшими в столице и других городах России. Историк С.В. Волков разделил их на 4 типа: «1) “политические” организации различного толка с активным участием офицеров, 2) чисто офицерские организации “общебелогвардейского” характера, 3) вербовочные — для отправки офицеров и добровольцев в Белые армии, 4) организации, состоявшие главным образом из офицеров, мобилизованных в Красную армию и служащих в различных штабах и управлениях, связанные с белым командованием…»{651} В частности, «Национальный центр» был создан кадетами в Москве весной—летом 1918 года. Осенью руководство организации перебралось на Юг России, а часть ее членов осталось в столице.

Белогвардейское подполье занималось разработкой программ и различных законопроектов на случай смены власти, вербовкой и переправкой офицеров в белые армии, подготовкой вооруженного восстания с целью «ниспровержения диктатуры пролетариата», а также сбором разведывательной информации{652}.

Активное взаимодействие столичного подполья с деникинскими органами военного управления началось после поездки в Москву в марте 1919 года одного из руководителей деникинской разведки, полковника В.Д. Хартулари, который «был близок» к «Национальному центру», «Союзу возрождения» и «Совету общественных деятелей»{653}.

Как известно, антисоветскому подполью, на помощь которого рассчитывало военно-политическое руководство Белого Юга, не удалось реализовать свой основной план — поднять вооруженное восстание в Москве при подходе к столице деникинских армий. Его члены были своевременно выявлены и арестованы ВЧК. Ликвидация «Национального центра» и его военной организации — «Штаба добровольческой армии Московского района» — дали большевикам возможность говорить о широком заговоре контрреволюции против советской власти, арестовать более 1000 человек, из которых около 700 — по делу «Штаба Добровольческой армии Московского района»{654}, поводом дня массовых репрессий в отношении офицерства и интеллигенции.

Председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский 24 сентября 1919 года на Московской общегородской партийной конференции следующим образом сформулировал замысел центров: «Они надеялись захватить Москву хотя бы на несколько часов, завладеть радио и телеграфом, оповестить фронты о падении Советской власти и вызвать таким образом панику и разложение армии»{655}.

Оставшиеся на свободе руководители подполья на состоявшемся в январе 1920 года в Верхнем Волочке совещании приняли решение свернуть работу в Северной и Центральной России и перенести свою деятельность на юг, ближе к деникинским армиям{656}.

В отличие от советских историков и руководителей ВЧК, белоэмигранты и российские историки вовсе не склонны преувеличивать угрозу большевистскому режиму, исходившую от московского подполья.

Генерал Б.И. Казанович, проводивший от имени командования Добровольческой армии переговоры с «Правым центром», «Национальным центром», торгово-промышленными кругами, военными организациями и представителями французской миссии, писал следующее: «Все эти организации производили впечатление чего-то несерьезного: велись списки, распределялись роли на случай будущего восстания, но незаметно было особого желания перейти от слов к делу… Здесь мне пришлось столкнуться с одним из специфических продуктов революции — специалистами по организациям, смотревшим на это дело как на ремесло, дававшее хороший заработок»{657}.

Некто М. Потапов в статье «Антибольшевистские организации в Совдепии и их борьба» писал о том, что подпольная деятельность носила вспомогательный характер в борьбе белых с красными. По его мнению: «Активное выступление… даже не приносило особых выгод, а в то время требовало невероятной энергии, зачастую бесполезной, а также много денег»{658}.

Генерал А.И. Деникин придерживался аналогичной точки зрения: «От своих единомышленников, занимавших видные посты в стане большевиков, мы решительно не видели настолько реальной помощи, чтобы она могла оправдать их жертву и окупить приносимый самим фактом их совместной службы вред»{659}.

«Отсутствие систематически налаженной связи с Добровольческой армией… серьезных программных разработок и известных политических фигур в их рядах во многом сводило на нет расчеты московских “деятелей” на их участие в будущем правительстве “освобожденной от большевизма России”. Достаточно привести в пример анекдотическую личность кн. Волконского, заявлявшего о существовании мощной (15—20 тыс. членов) офицерской организации и собиравшего под этим предлогом деньги для собственных “подпольных” кутежей и развлечений», — пишет историк В.Ж. Цветков{660}.

Добавим, что среди подпольных центров встречались и мнимые структуры. По данным следствия ВЧК, так называемая «организация В.В. Волконского» «была пуфом, созданным для влияния на женщин (интриговал) и, кажется, для получения денег»{661}.

По мнению автора, значительно снижало разведывательно-подрывные возможности подполья отсутствие связи центров с широкими слоями населения, пострадавшими от политики военного коммунизма. Только после ряда крупных побед Красной армии белогвардейские спецслужбы стали использовать в борьбе против красных растущее недовольство казаков и крестьян продолжавшейся продразверсткой{662}.

Антисоветское подполье, состоявшее из интеллигенции, теоретиков-профессоров, разрабатывало программы будущего устройства России исходя из своего представления о жизни, из своих классовых или сословных интересов, которые расходились с интересами основной массы населения — рабочих и крестьян. Поэтому простому мужику было непонятно, почему он должен идти воевать за какое-то Учредительное собрание.

Историк А.В. Ганин также не склонен преувеличивать роль и значение антибольшевистского подполья: «Реальная деятельность “Национального центра” на советской территории сводилась к разговорам о светлом будущем без большевиков, написанию воззваний, ведению картотеки на коммунистов, насчитывающей 10 000 карточек, и составлению отвлеченных законопроектов для будущей антибольшевистской России, тогда как конкретная польза для белых заключалась, прежде всего, в возможностях получения по линии “Национального центра” информации из Советской России и денежных средств… Связь организации с иностранными разведками тоже выглядит преувеличенной. Подпольщики установили контакт с англичанами через знаменитого разведчика Поля Дюкса, но сотрудничество не выходило за пределы эпизодических встреч и общего взаимного осведомления о положении Советской России»{663}. По утверждению А.В. Ганина, военная организация «… представляла собой совершенно иное явление, нежели политическая, и была более законспирированной и полуавтономной структурой. Вопрос о ее реальных достижениях и деятельности представляется неоднозначным»{664}.

Разница в оценках сил, средств и деятельности контрреволюционного подполья советскими и современными историками зависит не только от методологических подходов и идеологических установок, но и от источниковой базы. Ранее авторы публикаций по данной проблематике в основном обращались к «Красной книге ВЧК», являвшейся многие десятилетия единственным общедоступным источником со всеми ее достоинствами и недостатками. Сегодня, благодаря рассекреченным документам в отечественных архивах и возможности российских ученых работать за рубежом, источниковая база значительно расширилась и позволяет более полно реконструировать события, относящиеся к московскому антибольшевистскому подполью.

Проанализировав обширную источниковую базу, А.В. Ганин усомнился в существовании антисоветского заговора. Ученый обратил внимание на тот факт, что многие фигуранты дела «Национального центра» арестовывались по нескольку раз, и выделяет три периода групповых арестов: ноябрь—декабрь 1918 года, февраль—апрель и август—сентябрь 1919 года.

«Самым простым ответом может служить то, что чекисты не смогли разоблачить заговорщиков и отпустили их, — рассуждает А.В. Ганин. — Однако более вероятен второй вариант. Особый отдел ВЧК смог разобраться, кто из арестованных был действительно причастен к подполью. После этого арестованные были принуждены к сотрудничеству с ВЧК и отпущены для внедрения в подполье в качестве информаторов и провокаторов, которые бы подталкивали своих прежних товарищей по борьбе к различным необдуманным поступкам, позволявшим их арестовывать. Непримиримые, которых нельзя было склонить к сотрудничеству, были отпущены… для самого плотного надзора за ними со стороны чекистов, проверки их связей, ареста и выявления других подпольщиков. Но по этим причинам можно предположить, что раскрытие “Национального центра” произошло не одномоментно (как излагается в официальной версии ВЧК), а шло постепенно на протяжении большей части 1919 года. Такая версия объясняет невероятные факты освобождения из мест лишения свободы некоторых видных заговорщиков.

Сомнительно, чтобы чекисты не смогли добиться ни от одного из руководителей заговора признательных показаний. Логичнее предположить, что чекистам было удобнее контролировать известных им московских подпольщиков, которые давно вследствие инфильтрации организации секретными сотрудниками находились под колпаком… Если же организация находилась под контролем ВЧК, трудно представить, чтобы она могла нести сколько-нибудь серьезную угрозу большевистскому режиму. Когда ситуация на Южном фронте обострилась и вероятность вооруженного выступления в Москве на фоне успехов войск А.И. Деникина стала более реальной, были проведены массовые аресты, носившие характер устрашения. Эту версию подкрепляет то, что в список расстрелянных от 23 сентября 1919 года для усиления эффекта были включены участники кронштадского подполья, репрессированные еще в июле, а также то, что генштабист С.А. Кузнецов, расстрелянный по этому делу, был арестован еще 2 июня 1919 года — за три месяца до начала громких разоблачений»{665}.

Следует обратить снимание на сомнение некоторых участников в успехе вооруженного восстания. Н.Н. Щепкин со ссылкой на генерала Н.Н. Стогова отрицал возможность самостоятельного выступления в Москве, а также высказывал сомнение в способности подполья контролировать ситуацию в городе в случае, если его оставят большевики, на что они и не рассчитывали. По оценке начальника штаба полковника В.В. Ступина, военная организация могла рассчитывать на поддержку 200—400 человек{666}.

Возможно, дальнейшие поиски ученых позволят более точно реконструировать картину непростого противоборства ВЧК с «Национальным центром» и другими подпольными организациями.

А мы обратим внимание на характер добытых «Национальным центром» сведений, постараемся выяснить, какую ценность они представляли для командования ВСЮР?

Автор книги «Гражданская война в России» С.С. Миронов пишет о проникновении агентуры в Полевой штаб Реввоенсовета и в окружение Л.Д. Троцкого: «Белые разведчики получали сведения от некоторых сотрудников аппарата Народного комиссариата по военно-морским делам (Наркомвоенмора), среди которых были помощник управляющего делами Реввоенсовета, бывший генерал Бабиков и служащий Реввоенсовета Галунский»{667}. Вот и сводка особого отделения отдела Генштаба Военного управления свидетельствует о добытом агентурой списке членов Реввоенсовета Республики (РВСР). Но заполучить список, который, скорее всего, находился в открытом доступе, большого труда не составляло. Этот документ для исследователей примечателен другим — оценкой личности И.В. Сталина, являвшегося членом РВСР. Лишь против одной фамилии — Джугашвили — сделана пометка: «старый партийный работник, образован, фанатик, необыкновенно энергичен, крайне опасный человек»{668}. Кто дал такую характеристику будущему главе Советского государства исторической науке, пока неизвестно. Не исключено, что один из членов «Национального центра». Свое предположение автор строит на том, что в документе «Сведения о поступлении донесений из «Национального центра» в Москве в разведывательное отделение штаба главнокомандующего ВСЮР» одним из пунктов значится «состав управления Военно-Революционного Совета». К сожалению, по сводной ведомости сложно судить о содержательной стороне документов. Обращает на себя внимание значительный перерыв — со 2 апреля по 12 августа — в получении информации штабом ВСЮР от «Национального центра».

Современники дали невысокую оценку добытым подпольем сведениям. Так, член РВСР С.И. Гусев следующим образом прокомментировал один из документов: «Документ № 2 составлен, т. обр., из сведений штабного и нештабного происхождения. Составитель его работает вне Полевого штаба, на что особенно указывает сильная запоздалость сообщений об оперативных планах.

Предположение, что кто-либо из крупных служащих штаба, имеющий по своему служебному положению возможность добывать материалы из разных отделов, т. обр., отпадает. Это особенно подтверждается малоценностью собранных материалов. Список номерных дивизии не дает Деникину ничего нового, кроме ценных сведений о переброске 22,27 и 21-й дивизий. Оперативные планы слишком запоздали. Сведения о переводе штаба Востфронта в Брянск без объяснения цели непонятны. Единственно ценный материал — это сведения об артиллерии.

По-видимому, в оперативном отделе Полевого штаба и инспектора артиллерии есть не крупные шпионы, б. м., не постоянные, а лишь эпизодически продающие сведения. Кроме того, в штабе есть один-два кулуарных шпиона. Впрочем, возможно, что кулуарные слухи передаются одним из предыдущих шпионов. Запоздалость сведений об оперативных планах в связи с некоторыми фразами, напоминающими отдельные фразы главкома, указывает на возможность получения этих сведений из штаба Южфронта (возможно, и из нашего телеграфа)»{669}.

Невысокую оценку разведданным дал один из обвиняемых по делу «Тактического центра», С.А. Котляревский: «О военных делах на совещаниях чаше всего говорил Щепкин. Сведения у него были довольно анекдотические, и по ним нельзя было заключить, имеется ли в его распоряжении сколь-нибудь точная информация. Я имел впечатление, что он совсем не знал численности Красной армии и ее частей, действующих на Юге и Востоке»{670}.

А вот какие сведения были обнаружены чекистами у лидера «Национального центра» Н.Н. Щепкина: «1) записку с изложением плана действий Красной армии от Саратова, 2) сводку сведений, заключавшую в себе список номерных дивизий Красной армии к 15 августа, сведения об артиллерии одной из армий, план действий одной из армейских групп с указанием состава группы, сообщение о местоположении и предполагаемых перемещениях некоторых штабов, 3) сводное письмо, содержащее подробное описание одного из укрепленных районов, точное расположение занятых батарей в нем, сведения о фронтовых базисных складах, 4) сводное письмо, писанное 27 августа, с заголовком: “Начальнику штаба любого отряда прифронтовой полосы” — “Прошу в самом срочном порядке протелеграфировать это донесение в штаб Верховного разведывательного отделения, полковнику Хартулари”. Это письмо содержит общие военно-шпионские данные с описанием отдельных армий, предположительного плана действий Красной армии и сообщение об имеющихся в Москве силах деникинцев, 5) записку, содержащую сведения о кавалерийской армии…»{671}

Судя даже по названиям документов, можно предположить, что собранные для передачи сведения носили отнюдь не безобидный характер. А сколько собранных подпольем ценных сведений по разным причинам не дошло до штаба ВСЮР, вряд ли кто сейчас сможет ответить.

Ссылаясь на мнения офицеров штаба ВСЮР, историк В.Ж. Цветков пишет, что переданные из Москвы разведданные «были довольно отрывочными и противоречивыми и… не соответствовали реальному положению на фронте РККА». Некоторые сообщения из столицы носили пропагандистский характер, далекий от реальности. В частности, утверждалось, что «в красной армии царит полный развал» и «зимней кампании красная армия не вынесет». Например, Н.Н. Щепкин положение в Московском регионе оценивал как катастрофическое и призывал «от слов переходить к делу»: «Всякое промедление грозит гибелью последних следов всякой культуры в городах, особенно в деревнях, все губернии в открытом восстании. Все идет стихийно. При подавлении деревни уничтожаются. Еще месяц, и от средней России останутся пустяки… Москва умирает. Лучшие из населения невольно думают о примирении с большевиками, ибо не видят и не знают, откуда ждать выручки… Необходимо ускорение действий союзников. Каждая лишняя неделя делает освобождение России более трудным»{672}.

Охарактеризовав тяжелое экономическое положение в стране, приведшее к недовольству населения политикой властей и голоду, «Национальный центр» в одной из сводок убеждал командование Белого Юга в том, что «большевизм в Великороссии окончательно изжит». «Голод и мор у нас притупляют волю к действиям, — сообщалось в одной из сводок. — Во всяком случае, еще несколько месяцев подобного режима, и Великороссия, в частности Москва, обратится в кладбище»{673}.

Подобные сообщения о ситуации в Советской России деникинская разведка получала и из других источников. «Одно из донесений, весьма характерное для общего тона осведомления и тогдашних настроений Юга, гласило: «…вся Совдепия представляет из себя котел с громадным внутренним давлением, и достаточно одного сильного удара в стенку, как произойдет неслыханный и невиданный в летописях истории взрыв, который даже без внешнего воздействия сметет с земли советскую власть и, если вовремя им не овладеть, то может погрести остатки всякой культуры, — писал в своих мемуарах генерал-лейтенант А.И. Деникин. — Прогнозы оказались неверными — мы убедились в этом скоро, ведя тяжелые, кровопролитные бои на Северном Кавказе. Неверными — не столько в изображении подлинных народных настроений, сколько в оценке их активности, а, главное, в ошибочном сложении сил. Между тремя основными народными слоями — буржуазией, пролетариатом и крестьянством легли непримиримые противоречия в идеологии, в социальных и экономических взаимоотношениях, существовавшие всегда в потенции, углубленные революцией и обостренные разъединявшей политикой советской власти. Они лишали нас вернейшего залога успеха — единства народного фронта»{674}. К таким глубоким выводам А.И. Деникин, вероятнее всего, пришел в эмиграции, когда у него было время осмыслить итоги Гражданской войны в России.

В 1918 году внутриполитическая обстановка в стране являлась настолько сложной и непредсказуемой, что в ней не могли досконально разобраться даже некоторые опытные политики, не говоря уже о генералах и офицерах. «Несомненно, психология в России, хотя и не так быстро, как было бы желательно, но все же меняется — и не только на юге, но, как осведомляют меня мои московские друзья, также и на севере, — писал в мае 1918 года лидер партии кадетов П.Н. Милюков генералу М.В. Алексееву. — Большевики изжили себя. За отсутствием внешней силы, которая бы их ликвидировала, они начали ликвидироваться изнутри»{675}.

Представитель «Союза возрождения России» в своем докладе даже процитировал пессимистические слова В.И. Ленина: «Мы, конечно, провалились…»{676} Эта фраза, если она в действительности была произнесена, вероятнее всего, являлась минутной слабостью «вождя мирового пролетариата». Из других источников в штаб Добровольческой армии поступала информация об отсутствии единства между представителями власти, об отмене приказаний одних учреждений другими, а также о том, что В.И. Ленин и Л.Д. Троцкий не пользуются популярностью{677}.

Однако вопреки прогнозам белогвардейских политиков дальнейшие события показали, что в моменты наивысшей опасности для Советской Республики большевики проявляли удивительную способность к мобилизации всех ресурсов для отпора врагу и в итоге выходили победителями из, казалось бы, безнадежного положения. Некоторые белогвардейцы не смогли адекватно оценить ситуацию в Советской России даже в конце 1919 года, когда деникинская и колчаковская армии отступали по всем фронтам.

С этой точки зрения примечателен доклад генерала Н.Н. Стогова, который являлся непродолжительное время (май—август

1918 года) первым начальником Всероссийского главного штаба, руководителем военной организации «Национального центра», а потом бежал к А.И. Деникину. 27 ноября (10 декабря)

1919 года он еще надеялся, что Россию может спасти «помощь извне»: «Именно потому, что советская власть — власть иноземная, власть, завоевавшая великорусский народ, трудно рассчитывать на внутренний переворот, без помощи извне, со стороны юга, востока или севера… только помощь извне спасет Великороссию…» Подчеркивая иноземный характер советской власти, Н.Н. Стогов пишет, что, по слухам, летом 1918 года Л.Д. Троцкий «в разговоре с германским майором Генерального штаба держал себя как агент разведывательного отделения Германского Генерального штаба»{678}. Видимо, русский генерал выдавал желаемое за действительное. Трудно представить Л.Д. Троцкого держащего себя подобным образом с чином значительно ниже его по рангу.

Ради объективности следует отметить, что разведка не всегда предоставляла только ту информацию, которую хотело услышать командование Белого Юга. Например, военно-политический отдел при Верховном руководителе Добровольческой армии, характеризуя общее политическое положение в Советской России, в сентябре 1918 года докладывал, что широкие круги населения сильно терроризированы и подавлены, поэтому рассчитывать на успех отдельных восстаний на тот момент времени не приходилось. По мнению автора документа, сознание людей «совершенно сбито с толку полным отсутствием свободной прессы, а изданная в огромных количествах специальная литература ВЦИК начала пользоваться успехом среди рабочих и крестьян»{679}.

Но лидеры Белого движения были убеждены, что дни большевистского режима сочтены, и готовились его свергнуть с помощью антисоветского подполья. Но и в этом вопросе точки зрения командования Добровольческой армии и военно-политического отдела расходились. ВПО считал, что из-за провалов и арестов политических деятелей антибольшевистские подпольные организации не имели возможности «продуктивной работы». Поэтому сотрудники отдела полагали нецелесообразным возлагать на подполье «работу крупного масштаба» (организацию восстаний и формирование местных добровольческих отрядов) и предлагали ограничиться поддержанием связи с союзниками, вербовкой и отправкой офицеров в Добровольческую армию, а также устной агитацией{680}. Дальнейшие события подтвердили правоту выводов аналитиков ВПО.

Анализ материалов деникинских разведывательных органов свидетельствует о том, что более достоверными являлись сведения военного характера, которые имели документальную основу.

Так, в январе 1919 года «Азбуке» стал известен утвержденный в декабре 1918 года Советом обороны план формирования Красной армии: «Армия будет доведена до 1,5 млн. человек, из них 200 тыс. вспомогательных войск и 300 тыс. лошадей. Все войска на фронте будут переформированы в 86 бригад трехполкового состава»{681}.

В том же месяце «Азбука» представила командованию «Военные сведения из Совдепии», в которых указывалась численность вооружения (винтовок, пулеметов, револьверов, патронов, ручных гранат, карабинов) как в Красной армии в целом, так и в военных округах: Московском, Петроградском, Ярославском, Приволжском, Уральском и Орловском, а также на Южном фронте — количество пулеметов, орудий и сабель.

В феврале начальник отделения «Азбуки» при Ставке главкома направил председателю Особого совещания генералу от кавалерии A.M. Драгомирову оперативный план большевиков на зимнюю кампанию от 17 (30) января 1919 года.

«Азбука» смогла добыть даже «Доклад начальнику регистрационного управления» (военной разведки), подготовленный начальником первого отдела на основе агентурных данных{682}.

Следует обратить внимание, что разведка получала информацию не только от агентуры, но и из открытых источников, поскольку в то время «…на страницах газет и журналов, а также в виде брошюр стали публиковаться документы высших органов политического и военного руководства, сферой их деятельности являлись проблемы организации вооруженных формирований, проведения партийно-политической работы, мобилизации населения на отпор врагу»{683}.

Разведка Юга России продолжала следить за советской политической элитой и большевистским строем на протяжении всей Гражданской войны, вплоть до разгрома армии П.Н. Врангеля в Крыму.

«Ленин является, безусловно, исключительно крупной личностью, — говорится в сводке особого отделения отдела генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего в ноябре 1920 года. — Основные его свойства, которыми он подавляет окружающих, — огромная воля, соединенная с фанатической верой в свое дело. По натуре это властолюбивый деспот, не признающий чужого мнения…»{684} По мнению врангелевских аналитиков, общим свойством большевистских вождей являлось преобладание волевого начала над интеллектом. Белогвардейцы пришли к выводу, что система власти в Советской России является олигархической — небольшой группы лиц (В.И. Ленина и его ближайших сотрудников. — Авт.), «держащей страну с помощью компартии, подчинившей своему влиянию административный аппарат и армию… формой власти является диктатура, характеризующаяся сильнейшим развитием бюрократизма и централизацией. В общем, процесс, развивающийся в партии, может быть назван разложением и, судя по отзывам лиц, близко стоящих к партии, зашел слишком далеко». Далее говорится о неспособности госаппарата справиться с тяжелым экономическим положением, недовольстве широких слоев населения политикой советской власти, волне восстаний, охвативших Россию. По утверждению белых, предпринимаемые советскими властями меры в области «поднятия экономического положения республики» свелись лишь к отсрочке экономического краха{685}.

Однако в конце 1920 года, в отличие от начала 1918 года, разведка не спешила предрекать близкий конец большевизма в России, а предлагала систематически собирать и изучать уже имеющиеся материалы для более точного практического вывода о его… нежизнеспособности{686}.

Стремление желаемое выдавать за действительное, несмотря на обладание более-менее достоверной информацией о Советской России, не позволило белым постичь простую истину, что в условиях Гражданской войны, острого кризиса в стране, именно политическая воля, диктатура, о которой в открытую говорили большевики, помогла им мобилизовать людские и материальные ресурсы, подавить сопротивление внутри страны и в конечном счете победить многочисленных противников.

Большевики действовали так, как учили классики марксизма. Один из них, Ф. Энгельс, по этому поводу писал: «Революция есть акт, в котором часть населения навязывает свою волю другой части посредством ружей, штыков и пушек, то есть средств чрезвычайно авторитарных. И если победившая партия не хочет потерять плоды своих усилий, она должна удерживать свое господство посредством того страха, который внушает реакционерам ее оружие»{687}.

Следующий вектор деятельности белогвардейских спецслужб был направлен на Украину. В годы Гражданской войны на южной окраине бывшей Российской империи пересеклись интересы Советской России, Германии, Англии, Франции, «самостийных» украинских режимов и белогвардейцев. Поэтому командование Белого Юга, в первую очередь, с помощью политических центров, осуществляло не только вербовку офицеров, но и проводило разведывательно-подрывную деятельность в этом регионе. Вначале — против большевиков и немцев, а затем — и Украинской народной республики (УНР).

Агентура Киевского центра, действовавшего с весны 1918 года по осень 1919 года, смогла проникнуть в советские административные учреждения, занять высокие посты в украинской Красной армии. Для внедрения в советские штабы использовались документы, подписанные первым помощником Наркомвоенмора Украины, бывшим полковником Б.М. Шапошниковым. Переводчицей в аппарате Наркомвоенмора Украины Н.И. Подвойского работала член Киевского центра Е. Гауг. Офицеры Центра служили в штабе Южного фронта, в оперативном отделе Губвоенкома, в артиллерийском отделе снабжения, в фотометрическом отделении воздушного флота. «Программа» работы Киевского центра включала в себя: «извлечение всех ценных документов», «разрушение вновь создавшейся Украинской армии», работу «по обострению отношений Укрфронта и Наркомвоен», «разжигание угрозы внутренней смуты и мятежей, систематическое запугивание» и «оттягивание всех лучших сил на внутренний фронт», а также «борьбу всеми силами с посылкой подкреплений на Донецкий фронт»{688}.

Киевскому центру удалось достичь определенных результатов в добывании сведений разведывательного и контрразведывательного характера: о передислокации частей Красной гвардии, чертежи Киевского укрепрайона, списки явочных подпольных центров, организованных большевиками после оставления Киева, и т.д.{689}

По признанию самих информаторов, «данные о составе, организации, группировке, снабжении и состоянии красной украинской армии» являлись «недостаточно полные». Поскольку связь центра со штабом ВСЮР была нестабильной, то его члены сосредоточили усилия на дезорганизации работы командования, нарушении порядка передислокации воинских частей, к намеренному искажению получаемых директив и т.д. «Данные акции сыграли немаловажную роль во время наступления частей ВСЮР на Полтаву и Киев, — пишет В.Ж. Цветков. — По оценке одного из членов Киевского Центра, работавшего в штабе Южфронта, «сам Подвойский (наркомвоенмор Украины. — Авт.) всецело подчинялся нашему влиянию»{690}.

Харьковский центр под руководством полковника А. Двигубского, который занимал должность помощника командующего советским Украинским фронтом В.А. Антонова-Овсеенко, не только добился значительных успехов в добывании секретной информации, но и в подготовке антибольшевистского выступления в городе накануне его занятия белыми войсками{691}. Офицерская организация имела батальон (до 1000 активных бойцов), 3 тыс. винтовок, 20 пулеметов. «Ее филиалы работали в других городах Харьковской и Полтавской губерний»{692}.

«Активно действовал Одесский центр, в июле 1919 года подготовивший восстание в немецких колониях вокруг города, — пишет историк В.Ж. Цветков. — Восстанием в самой Одессе руководили председатель центра полковник А.П. Саблин и поручик А.П. Марков, работавший в одесской милиции. Отряд судебной милиции под командованием бывшего ротмистра царской армии Асанова захватил здание Одесской ЧК, и к моменту высадки десанта Добровольческой армии практически весь город контролировался вышедшими из подполья офицерскими отрядами»{693}.

Руководители деникинских спецслужб положительно отзывались о работе вышеуказанных и Екатеринославского центров. Удовлетворительной оценки заслуживали центры в Крыму и Таганроге{694}.

Елисаветградскому центру удалось внедрить секретных сотрудников в 6-ю украинскую советскую дивизию, завербовать агентов из числа мобилизованных офицеров в штабе 3-й советской армии, которые занимались диверсиями на железной дороге. Центр также сделал попытку использовать крестьянское движение для свержения власти большевиков и «содействия движению частей Добровольческой армии». Однако штаб повстанцев, «состоявший из явных и тайных петлюровцев, чинил препятствия посланным офицерам»{695}.

В декабре 1918 года — январе 1919 года начальник разведки Таганрогского центра сообщал о скрытой борьбе между тайными большевистскими организациями и осведомительными органами на Украине, о неустойчивом положении Директории, стремлении военных кругов заменить ее диктатурой{696}.

Но в то же время центр оказался не осведомленным о перевороте в подведомственном ему Бердянске и организации там офицерского отряда под командованием капитана 1-го ранга Дмитриева. Об этом он узнал из… Екатеринодара{697}.

Назвавший белогвардейцев российскими шовинистами украинский историк B.C. Сидак пишет: «“Белое” подполье собирало информацию об Украине в интересах Добровольческой армии, разворачивало антиправительственную агитацию, формировало вооруженные отряды для открытого выступления против Гетмана. Подпольные организации имели свою агентуру даже среди высших государственных кругов Гетманата. Известно, что ряд высших сановников, представители генералитета, офицеры личного конвоя П. Скоропадского посылали в Добровольческую армию заверения в лояльности к “российской идее”, вступали в контакты с предложениями своих услуг относительно организации государственного переворота»{698}.

Некоторый успех деятельности политических центров на Юге России объясняется присутствием в регионе поддерживавших Белое движение политических организаций — «Монархического блока», «Совещания членов законодательных палат», «Союза возрождения России», «Совета государственного объединения России», «Клуба российских националистов» и большого количества офицерства.

Так, осенью 1918 года в Киеве находилось 40 тыс. офицеров, в Херсоне — 15 тыс., в Симферополе — 10 тыс., в Екатеринославе — 8 тыс., в Житомире — 5 тыс. и т.д.{699}

Облегчала работу центров сложная политическая, военная и оперативная обстановка, а также слабость власти режимов П.П. Скоропадского и С.В. Петлюры. Однако, несмотря на относительно благоприятные условия, политические центры так и не смогли оказать белогвардейскому командованию серьезной помощи в борьбе с австро-германскими войсками, большевиками, а затем и украинскими правительствами, стремившимися создать самостоятельное государство на южной окраине России. Возложенная на них задача по организации широкого партизанского движения в тылу противника так и осталась невыполненной. Причин тому видится несколько.

Во-первых, намерение вождей Белого движения после победы над большевиками возродить Россию в территориальных рамках бывшей империи лишало его сторонников среди политических кругов, так называемых «самостийников», стремившихся к созданию самостоятельного государства, и идущей за ними части населения. Белогвардейская разведка в августе 1919 года докладывала: люди идут за украинскими политиками, среди которых встречались авантюристы и демагоги, лишь потому, «что некуда больше идти, по сравнению с советами украинцы все-таки лучше. Но достаточно было появления другого элемента, чисто русского, и от этого сора и следа не останется»{700}.

Хорошо знавший обстановку на Украине начальник Елисаветоградского центра предлагал взять под покровительство служивших в частях С.В. Петлюры и Н.А. Григорьева и боровшихся с большевиками крестьян, оставлять в пользовании повстанцев имущество, отбитое у красных, «благонадежных умеренных украинцев» назначать на неответственные государственные должности{701}.

Однако эти по сути своей верные предложения белым так и не удалось претворить в жизнь. Вожди Белого движения, боровшиеся за «единую и неделимую» Россию, руководствуясь своими моральными принципами, не пошли даже на временное соглашение с украинскими националистами ради победы над большевиками. Взять под свою защиту страдавшее от политической нестабильности, экономической разрухи и грабежей население белые также оказались не в состоянии — эту проблему Деникинский режим не смог решить даже на своей территории. Следует также учитывать активную наступательную политику Советской России и стремление союзников к расчленению России. По соглашению от 23 декабря 1917 года Украина вошла в зону французских интересов, а в начале 1919 года Директория заключила договор с Францией, признав ее протекторат над Украинской народной республикой. Единого антибольшевистского блока на Украине не существовало, поскольку там столкнулись интересы многих внешних и внутренних сил — Германии, Антанты, белогвардейцев, большевиков, «самостийников». Каждая сторона, по большому счету, воевала «за себя» и против других.

Во-вторых, на организации работы центров сказался дефицит энергичных, инициативных «командных кадров». Историк А.С. Кручинин справедливо отмечает; что данную проблему создало командование Добровольческой армии, предписав направлять в армию наиболее энергичных офицеров, «…а в центрах должны были оставаться пожилые, инертные или тяготящиеся строевой службой офицеры и генералы, ожидать от которых развертывания партизанской борьбы или перехвата повстанческой инициативы у местных стихийных “вожаков” было, по совести, очень трудно…»{702}

Третья причина заключается в дефиците финансовых средств. Штаб Добровольческой армии мог выделить только незначительные суммы, остальные деньги центры должны были добывать сами, считай, выпрашивать, у местных организаций, союзов и обществ{703}. Поэтому пассаж историка украинских спецслужб B.C. Сидака о щедром финансировании белогвардейских разведывательных органов, позволившем вовлечь в сотрудничество с ними около 20 тыс. лиц, нам кажется сомнительным.

Не принесла ощутимых результатов и миссия генерала В.Е. Флуга, отправленная в Сибирь М.В. Алексеевым и Л.Г. Корниловым в конце февраля 1918 года с целью организации на местах групп для борьбы с большевиками, ведения агитации в войсках, распространения тайной литературы и т.д.

С одной стороны, В.Е. Флугу удалось привлечь колеблющихся в подпольные белогвардейские организации, но с другой — подполье существовало в Сибири и до прибытия миссии. К тому же, по мнению историка А.В. Ганина, из-за дальности расстояния генерал не смог организовать реального взаимодействия нелегальных групп с командованием Добровольческой армии{704}.

Вернемся к деникинской разведке, которая, как утверждает B.C. Сидак, «имела полную информацию о состоянии армии УНР, вела работу по ее разложению»{705}.

Так, разведывательная организация «Азбука» добыла текст тайной телеграммы кайзера Вильгельма II командованию немецкими войсками на Украине, в которой он давал согласие на избрание П.П. Скоропадского гетманом Украины. Копия документа была переправлена Верховному руководителю Добровольческой армией генералу М.В. Алексееву{706}.

Разведка предоставляла высшему военно-политическому руководству Юга России обширную информацию не только о вооруженных силах УНР, но также о сложной и противоречивой политике местных лидеров, которые плели интриги и вели закулисные переговоры с поляками и большевиками, направленные против Белого движения. «Находившийся здесь (в Польше. — Авт.) Петлюра, располагая огромными деньгами, не щадит их на подкуп в целях усиления русофобства, — сообщается в одной из разведсводок. — Украинцы находят открытую поддержку правительства, которое старается дискредитировать нас в глазах общественности, обвиняя в германофильстве и монархизме»{707}.

В январе 1919 года сотрудник «Азбуки» «Аза» сообщал о продолжающейся в Киеве «свирепой украинизации», наложенных штрафах за неснятые вывески на русском языке, о проводимой Директорией и правительством эвакуации учреждений и имущества в Галицию, в случае прихода большевиков{708}.

Сотрудник «Ита» сообщал о намерении товарища министра иностранных дел УНР Т. Галипа совершить вояжи в Одессу и Париж для переговоров с Антантой с целью признания независимости Украины{709}.

Не являлся для деникинской разведки секретом и тайный временный договор между УНР, Румынией и Советской Россией, составленный в 20-х числах октября 1919 года в Каменце. Этим документом, в частности, предусматривалось совместное выступление против ВСЮР{710}.

В то же время известны факты взаимодействия врангелевских и украинских спецслужб по созданию общих подпольных организаций для проведения разведывательно-подрывной работы на оккупированной большевиками территории. В 1920 году такие организации возникли в Елисаветграде и Одессе, но были обезврежены Всеукраинской ЧК{711}.

Деникинские спецслужбы весьма активно работали за рубежом. В 1918 году (точная дата неизвестна) был составлен список «наиболее существенных» вопросов политической, экономической, финансовой и социальной разведки за границей{712}. Помимо этого, 2 сентября 1919 года генерал от инфантерии Д.Г. Щербачев направил военным агентам телеграмму, в которой заострил их внимание на изучении отношения зарубежных государств к России, антибольшевистским армиям, советской власти, правительствам новых государственных образований на территории России{713}.

Военно-политические сводки свидетельствуют: белогвардейская стратегическая разведка предоставляла высшему военно-политическому руководству информацию по широкому спектру проблем мировой политики, состоянию экономики и вооруженных сил европейских стран. В данном труде использованы лишь те сведения, которые позволили автору более полно раскрыть проблему обеспечения безопасности белогвардейских режимов.

Разумеется, действовавшие за рубежом деникинские спецслужбы основные усилия направляли на выявление планов и намерений большевистского правительства на международной арене.

Эскалация Гражданской войны с лета 1918 года диктовала особый внешнеполитический курс Советской России. Главенствующей идеей внешней политики большевиков была «мировая революция», предполагавшая в перспективе установление «диктатуры пролетариата» в ряде стран Запада и Востока. По концепции большевиков, в государствах-участниках Первой мировой войны должны были неизбежно произойти пролетарские революции, а сама война — перерасти «из империалистической в гражданскую». По мнению советских лидеров, это могло бы привести к созданию целого блока государств с однотипным общественно-политическим строем, способных противостоять «буржуазным государствам».

О подобных планах были хорошо информированы спецслужбы Белого движения. Например, разведывательному отделению штаба командующего войсками Одесского района Добровольческой армии удалось получить выписку из секретного советского документа — «Плана революционной работы партии коммунистов», датированного ноябрем 1918 года. В нем говорилось, что при поддержке шовинистических движений и национальной роз ни, агитации «в духе социал-демократической рабочей партии» и покушений на представителей иностранных держав большевики намеревались добиться народных волнений и переворотов{714}.

В то же время внешняя политика ленинского правительства была направлена на прекращение военной интервенции и поддержки западными странами Белого движения, а также восстановление экономических связей, разрыв которых болезненно ощущался Россией.

Первым внешнеполитическим актом большевиков являлся Декрет о мире, который содержал, во-первых, призыв заключить всеобщий демократический мир без аннексий и контрибуций; во-вторых, был обращен как к правительствам, так и к народам. Данное предложение не могло вызвать поддержку правящих кругов воюющих стран, поскольку оно означало отказ от целей, ставших причиной войны, а согласие с большевистскими предложениями означало бессмысленность людских и материальных жертв 1914—1917 годов. Помимо того, обе воюющие коалиции — страны Согласия и Четверной союз — рассчитывали на успех. Важное место в их планах занимала Россия. Антанта стремилась сохранить ее участие в войне, поскольку она оттягивала на себя огромные германские силы. Цели Германии являлись прямо противоположными планам Антанты: еще летом 1917 года она дважды предлагала Временному правительству заключить мир на достаточно приемлемых для России условиях.

3 марта 1918 года большевики подписали с Германией Брестский мирный договор, в соответствии с которым под немецкий контроль передавались Белоруссия, Украина, Прибалтика и Польша; кроме того, советское правительство должно было выплатить большие денежные суммы в виде контрибуции.

В апреле 1918 года сотрудник «Азбуки» «Добро» отправил в штаб Добровольческой армии донесение следующего содержания: «Скоропадский только этап. Немцы хотят восстановить русскую монархию, русскую империю и русское единство, но на этот раз под другой формой, выгодной для них. Они поняли, какую пользу извлечет Германия из тихой и показной России, управляемой одним из Романовых и признательной Берлину за восстановление трона… Очевидно, Россия, омоложенная революцией, таковой и будет: сильной, но в пользу Берлина»{715}.

Стремясь восстановить Восточный фронт против Германии, страны Антанты силами флотов установили блокаду России и приступили к высадке десантов в портах по ее окраинам. В марте 1918 года в Мурманске высадились англичане, а затем французы, в апреле во Владивостоке — англичане и японцы. В августе началась высадка американских и японских войск во Владивостоке, в то же время американцы, англичане и французы заняли Архангельск. Однако курс на свержение большевиков силой в среде руководителей Антанты не обрел четких очертаний. «Франция занимала в этом вопросе более жесткую позицию, но Великобритания проявляла осторожность, подчеркивая категорическую невозможность оккупации и завоевания России. Сдержанно вели себя и Соединенные Штаты. Интервенция была скорее средством напугать большевиков и заставить их вести переговоры на условиях Антанты, чем инструментом изменения политического строя, который к тому же не заявил о себе ничем особенным, кроме безоговорочного желания удержать власть даже ценой огромных территориальных потерь и унижения…»{716}

В ноябре 1918 года на международной арене произошли радикальные изменения: Германия и ее союзники потерпели поражение и капитулировали. Результатом восстания рабочих, солдат и матросов стало отречение кайзера Вильгельма II от престола и смена власти. Несмотря на то что Баварская советская республика просуществовала недолго, германская революция воодушевила большевиков на дальнейшие действия. Весной и летом 1919 года революционные выступления прошли в Австрии, Венгрии, Германии и Словакии. «Усиленная пропаганда большевистских принципов широкой сетью охватывает весь мир, и русский центр на нее возлагает большие надежды, чем на все переговоры, которые они пытались завязать. Великолепно организованная, снабженная не только огромными денежными средствами, но и хорошо обученными интеллигентными силами, она оставляет заметные следы во всех странах. Этой пропаганде обязаны большевистское движение в Венгрии, спартаковское — в Германии, беспорядки в Турции, Италии, Болгарии, Испании, Индии, Китае, Америке и пр»., — сообщал военный агент в Чехословакии генерал-майор М.Н. Леонтьев{717}.

Несмотря на то что в ноябре 1918 года Германия потерпела поражение в Первой мировой войне и не представляла прямых угроз для безопасности деникинского режима, тем не менее она продолжала оставаться объектом изучения для белогвардейской разведки. Ее интересовало распространение в стране большевистского влияния и вероятность контактов между Германией и Советской Россией на предмет объединения усилий в борьбе против Белого движения и его союзников.

Отношение немцев к России в конце 1918 года было неоднозначным. Среди правящих кругов существовали две точки зрения. Первая основывалась на том, что в своей борьбе с западными странами Германии следует опереться на Москву. Приверженцы второй точки зрения «стояли за принципиальную враждебность к русскому якобинству», ослабленная Россия, по их мнению, не представляла интереса для Германии. Они намеревались поддерживать государства, образовавшиеся на окраинах бывшей империи, особенно Украину{718}.

Удастся ли Германии и Советской России заключить между собой союз и выступить единым фронтом в борьбе против Белого движения и Антанты? Этот вопрос волновал правящие круги в Париже и Лондоне, в Екатеринодаре и Омске. Белогвардейские спецслужбы периодически информировали свои правительства о непростых взаимоотношениях между двумя странами, об отношении правящих кругов Германии к антибольшевистским силам.

Так, по данным агентуры начальника Русской миссии в Берлине генерал-лейтенанта Н.А. Монкевица, в течение апреля—мая 1919 года в столицу Германии для переговоров тайно прибывали представители советского правительства (Л.Б. Красин, Я.Х. Петере) и торговая делегация. В Москву с особым поручением ездил секретарь главы германского правительства Ф. Шейдемана{719}.

По данным разведки, политика Германии в отношении России строилась «на чисто торгово-финансовом расчете», поскольку страна нуждалась в «русском сырье» и огромном рынке сбыта своих товаров. Представители МИД и Военного министерства оправдывали свою политику по поддержанию связи с Советской Россией, в частности, слабостью антисоветских сил, которые, по их мнению, не были способны одержать победу над большевиками.

Продолжавшиеся связи немцев с советским правительством белогвардейская разведка объясняла «непрекращающейся войной с Антантой на территории России». Германия якобы «стремилась уничтожить те буферные государства, которые создаются, дабы отделить Германию от России, и в этом вопросе идет вместе с большевиками».

Вместе с тем определенные круги Германии, докладывала разведка, вынашивали планы своими силами свергнуть большевиков и тем самым добиться наибольшего влияния на новое правительство России{720}.

В военно-политической сводке, составленной военным представительством в Париже к 21 февраля 1920 года, говорится следующее: «Несмотря на настойчивое желание Советской России завести с Германией прочное отношение, немцы не идут ни на какие-либо компромиссы, выжидая решения других держав. Малая податливость Германии объясняется тем, что Германия наилучше осведомлена о состоянии Советской России, и, во-вторых, настоящее политическое положение внутри страны, внушает пока серьезное опасение и свободное общение с Россией, дает только новый толчок к развитию большевизма»{721}.

Пожалуй, данное сообщение имело ключевое значение для понимания того, что в ближайшей перспективе союз между двумя странами невозможен, поскольку каждая из сторон преследовала свои цели, в то же время при возникновении общих интересов между ними возникали взаимовыгодные контакты. По данным разведки, во время наступления большевиков на Польшу Германия направила в Красную армию до 5000 квалифицированных рабочих, преимущественно специалистов по военной технике. Оказание помощи белогвардейские спецслужбы объясняли стремлением немцев ослабить Польшу{722}.

Если стремление ленинского правительства повлиять на политику Германии в отношении Советской России не представляло серьезных угроз для безопасности белогвардейских режимов, то попытки большевиков заключить мирные договоры с Антантой не сулили Белому движению ничего хорошего.

Как известно, в своей внешнеполитической деятельности А.И. Деникин, А.В. Колчак и другие диктаторы ставку сделали на построение союзнических взаимоотношений с Англией, Францией, а затем с США и Японией. Возглавившие Белое движение генералы, стремясь к выполнению обязательств, принятых царским правительством перед Антантой еще в годы Первой мировой войны, ожидали адекватного шага со стороны западных стран в деле восстановления в России законного порядка (с их точки зрения) и ее территориальной целостности. Содействие со стороны держав Согласия им было обещано.

В то же время политика Англии, Франции и других стран в отношении России определялась, прежде всего, их собственными геополитическими, экономическими и военно-стратегическими интересами. Интервенты оказывали существенную военно-техническую, экономическую и политическую поддержку то одним, то другим группам, претендовавшим на государственную власть в России. Впоследствии они стали склоняться к необходимости сокращения своей прямой вовлеченности в русские дела и увеличения помощи местным антибольшевистским белогвардейским и иным формированиям.

«К середине января 1919 года британские военные, разведка и дипломаты предоставили Ллойд Джорджу свою оценку ситуации в России, — пишет историк А.И. Уткин. — Британский Генеральный штаб считал, что позиции Советской России достаточно сильны, но что большевики уже осознали потерю возможностей поднять революционный мятеж в соседних странах. Британские аналитики придавали большое значение тому факту, что Москва выразила готовность участвовать в международных переговорах. Исходя из малообнадеживающего прежнего опыта, Ллойд Джордж решил не посылать новых войск в Россию. Более того, Британия обдумывала возможности стимулировать переговорный процесс между российскими антагонистами»{723}.

В ноте от 22 января 1919 года великие державы обратились к советскому правительству и белогвардейским режимам с предложением провести совещание для согласования на нем всех уступок, которые должна осуществить Советская Россия для заключения мира. (Посвященную этому конференцию планировалось созвать на Принцевых островах в Мраморном море.) Большевики выразили согласие, чего нельзя сказать о белогвардейских лидерах, которые напрочь отвергли предложение сесть за один стол переговоров с представителями ленинского правительства. Твердость позиции антибольшевистских сил была отчасти обусловлена влиянием Франции, которая оказывала им существенную помощь и в принципе делала ставку на свержение большевиков силой. На мнение французского правительства в свою очередь воздействовала в определенной степени многочисленная русская белая эмиграция в Париже. «Проект конференции был, таким образом, провален»{724}.

Одновременно активизировалось сотрудничество союзников с адмиралом А.В. Колчаком, которому была оказана материальная поддержка. В разгар сотрудничества стран Антанты с омским правительством обсуждался вопрос о возможности официального признания А.В. Колчака в качестве Верховного правителя России взамен на признание, в случае победы над большевиками, независимости Польши и Финляндии, решения вопроса с прибалтийскими, кавказскими и закаспийскими государственными образованиями при содействии Лиги наций. Адмирал уклонился от прямого ответа, согласившись подтвердить независимость Польши, признанную российским Временным правительством после февраля 1917 года, и признать правительство Финляндии в качестве правительства де-факто. Но при этом А.В. Колчак допускал только «ограниченную» независимость Финляндии. Установление границ с Польшей, окончательное урегулирование всего комплекса проблем с Финляндией, обеспечение автономии Эстонии, Латвии и Литвы адмирал предлагал оставить на усмотрение Учредительного собрания, которое в России еще предстояло созвать{725}.

Непросто складывались отношения белых правительств с Великобританией. Причиной тому во многом являлись расхождения во взглядах на «британскую политику в русском вопросе» между военным министром У. Черчиллем и премьером Д. Ллойд Джорджем. Первый стоял за оказание помощи белым режимам в борьбе с большевиками. В частности, при обсуждении военного бюджета в палате общин он дал понять, что «не мы сражались в интересах Колчака и Деникина, но что Колчак и Деникин сражались в наших интересах»{726}.

За помощью белым в поставках оружия, боеприпасов и снаряжения, скопившихся на складах в огромном количестве, стоял чисто прагматичный подход: «военный товар» было выгоднее продать, нежели тратить средства на хранение. Его-то и старался реализовать британский военный министр: «Эти посылаемые снаряды являются избытком запаса английской армии; продать этот избыток на рынке нельзя, если же хранить снаряды в Англии, то парламенту придется ассигновать деньги на постройку сараев и нанимать присмотрщиков за хранением, а потому такая посылка снарядов не может считаться убыточной для английской нации»{727}.

«Ллойд Джордж лавировал между помощью Белому движению, желанием торговать с Советским правительством и стремлением поддерживать самостоятельность мелких государств, возникших на окраинах бывшей Российской империи, — пишет биограф А.И. Деникина Д.В. Лехович. — Он открыто высказывался за раздробление России. Двойственность британской политики, расхождения во взглядах между Черчиллем и Ллойд Джорджем, с одной стороны — русофильство, с другой — русофобство, отсутствие ясно продуманной программы действий — все это приводило Деникина в полное уныние»{728}.

Таким образом, для лидеров Белого движения и без донесений разведки не являлась секретом союзническая политика «двойных стандартов». Спецслужбы лишь подтверждали то, что уже сообщалось по другим каналам. «Для уяснения истинных причин помощи противобольшевистским армиям со стороны наших союзников не надо было даже иметь дорогостоящей тайной агентуры, а лишь только систематически читать иностранные газеты», — резюмировал генерал-майор Н.С. Батюшин{729}.

Учитывая дефицит финансовых средств на агентуру, печать являлась, по всей видимости, основным источником информации для белогвардейской спецслужбы, который являлся вполне достоверным, поскольку британские правящие круги не делали тайны из своего внешнеполитического курса, руководствуясь своими национальными интересами, прежде всего экономическими. Возможно, по этой причине политическая разведка долгое время не направляла в Центр сводок, касающихся отношений стран Антанты к белогвардейским режимам и Советской России. К тому же вооруженные союзниками войска ВСЮР успешно продвигались в глубь страны, надеясь на скорое падение советской власти и взятие Москвы. С кем будут иметь дело союзники в случае поражения большевиков, и так становилось понятным. Однако поход на Москву для белогвардейцев обернулся поражением.

«Таким образом, британское правительство, видимо, стоит перед дилеммой, — сообщается в военно-политической сводке сведений от 7 декабря 1919 года, — а) пойти на уступки и вступить в торговые отношения с большевиками; б) или поддерживать русские национальные армии и продолжать прежнюю политику привлечения национальных образований на территории России в борьбе с большевиками.

Первое течение поддерживалось, с одной стороны, частью финансистов, заинтересованных в скорейшей завязке торговых отношений с Россией, с другой — Рабочей партией.

Второе течение поддерживалось, главным образом, военной партией с Черчиллем во главе и вытекает из междусоюзнических обязанностей Британии. В палате общин во время дебатов был поднят вопрос об окраинах России. Ллойд-Джордж, верный своей политике расчленения России, сочувственно отозвался о сепаратистских стремлениях некоторых наших окраин»{730}.

В других сводках аналитики пытаются объяснить военно-политическому руководству суть политики стран Антанты в отношении России. «В Англии, как и во Франции, придерживаются того мнения, что вывести страну из финансовых затруднений и восстановить нарушенное в экономической ее жизни равновесие может лишь усиленное развитие экспорта, — сообщается в сводке штаба военного представительства от 10 декабря 1919 года. — Для этого же Англия должна, во-первых, обладать обширными рынками сбыта, а, во-вторых, дешевым сырьем, которое позволило бы ей конкурировать с Германией, где промышленность лучше организована. Как рынки, так и дешевое сырье англичане могут найти только в России, но при условии лишь, что они будут там хозяевами. Распоряжаться самовластно в единой и великой России невозможно. Следовательно, Россия должна быть раздробленною и слабою. К этому и направляется вся английская политика, независимо от того, желают ли сторонники признать большевиков или не желают. Это стремление к раздроблению России проскользнуло и в одной из парламентских речей Ллойд Джорджа»{731}.

По настоятельному требованию британского премьера Верховный совет Антанты в конце декабря 1919 года снял блокаду с Советской России. Между тем член Русского политического совещания В.А. Маклаков сообщал из Парижа А.И. Деникину: «Со слов Черчилля, я могу вас заверить — о чем он обещал вам лично телеграфировать, — что они продолжают и будут продолжать посылать Вам вооружение. Они просят не смущаться тем, что блокада с России снимается. Это вообще очень сложный вопрос. Неожиданное решение принято по настоянию Ллойд Джорджа; ни с кем из нас они предварительно не посоветовались; сами кооперативы, без предуведомления, были приглашены в высший совет и вышли оттуда с решением в их пользу»{732}.

Архивные документы свидетельствуют, что разведка военного представительства снабжала А.И. Деникина, А.В. Колчака, а затем и П.Н. Врангеля вполне достоверной информацией о внешней и внутренней политике Советской России, Великобритании, Франции, Германии, Польши, Литвы, Латвии, Швеции, Эстонии и других стран фактически до конца Гражданской войны.

Приведем лишь несколько сообщений белогвардейской политической разведки, касающихся отношений ряда европейских стран к России.

Белогвардейская разведка собирала информацию о Польше. В одной из сводок, датированных сентябрем 1919 года, сообщалось о враждебном отношении к русским в Польше. Слухи о неудачах белых армий воспринимались польским обществом «с живейшей и открытой радостью». Последние известия о продвижении армий генерала А.И. Деникина «произвели в Варшаве огромное впечатление, и разговоры притихли»{733}. По всей видимости, имелся в виду успешный конный рейд Мамонтова, в результате которого белые взяли Тамбов, Воронеж, Козлов и другие населенные пункты.

Почти одновременно с войсками ВСЮР польские части вели наступление на красных в Белоруссии, заняв Минск. По данным морской разведки, поляки проводили в Белоруссии репрессивную политику в отношении местного населения{734}. Эти сведения подтверждались донесениями из других источников. «Азбука» информировала о погромах лавок, устроенных польскими солдатами при занятии белорусских городов, беспощадной и грубой полонизации[12], вызывавшей у местного населения раздражение и недовольство{735}.

Военные успехи польских частей в Белоруссии во многом были связаны с наступлением ВСЮР на Москву. Как известно, генерал А.И. Деникин признавал независимость Польши, однако противился польским претензиям на земли восточнее Буга, считая, что они должны входить в состав России. Позиция Антанты по этому вопросу совпадала с белогвардейской, поэтому она потребовала от Ю. Пилсудского оказания военной помощи войскам А.И. Деникина, возобновив наступление в Белоруссии. Однако многомесячные переговоры в Таганроге между А.И. Деникиным и главой польской военной миссии при главнокомандующем ВСЮР генералом А.С. Карницким закончились безрезультатно.

В дальнейшем отношение поляков к России и русским не улучшилось. В начале февраля 1920 года оно носило двойственный характер: с одной стороны, их пугал лозунг белых о Великой России, а с другой — их тревожила предстоящая борьба с совдепией{736}. В прессе усилилась травля русских, проживавших в Польше, как совершенно бесполезного элемента, вредящего польской государственности{737}.

В военно-политической сводке от 7 декабря 1919 года сообщается о стремлении правящих кругов Эстонии к заключению мира с большевиками, поскольку содержание мобилизованной армии являлось для нее непосильным бременем. Только присутствие британской эскадры в водах Финского залива и материальная зависимость от союзников удерживала Эстонию от соглашения с большевиками{738}.

Генерал-майор Б.В. Геруа 9 декабря 1919 года секретной телеграммой управляющему МИД Российского правительства сообщал, что Англия не может оказать политическое давление на Эстонию с целью отвратить ее от переговоров с большевиками. «Однако здесь пока не существует опасений, что мир будет фактически заключен», — сообщается в телеграмме{739}.

В начале декабря 1919 года разведка характеризовала настроения в Латвии как пробольшевистские и антигерманские, что искусно использовалось англичанами, направлявшими латышские войска против немцев{740}.

В конце декабря того же года разведка обратила внимание на тенденцию к сближению Латвии с Советской Россией, сообщала о подписании тайного договора между двумя странами о совместных действиях в случае, если хоть одна из белых армий будет угрожать Советской России или Латвии{741}.

В это же время датская правительственная газета «Политикен» считала, «что торговые отношения с большевиками представляются для Дании весьма желательными». На основании данного сообщения разведчики сделали предположение о намерении Дании поучаствовать в закулисных советско-британских переговорах, стремлении к мирному соглашению с советским правительством{742}.

Проанализировав поступавшую из-за рубежа информацию, генерал-квартирмейстер штаба ВГК в декабре 1919 года пришел к выводу о неблагоприятном «для единой России» военно-политическом положении в Белоруссии, Прибалтике и Финляндии, выражавшемся в: а) в нежелании масс воевать вообще; б) в стремлении руководящих классов к национальной независимости; в) в тлетворном влиянии большевизма на массы; г) в политической борьбе за влияние Англии, Германии и Польши в своих собственных интересах{743}.

В феврале 1920 года разведка докладывала, что в коммерческих кругах Швейцарии «замечается живленное движение в пользу вступления в торговые сношения с Совдепией»{744}.

В мае 1920 года сообщалось о заигрывании Швеции с Советской Россией ввиду «серьезного экономического положения». Поэтому шведские промышленники являлись горячими сторонниками «немедленного возобновления торговых сношений с Советской Россией». Благодаря экономическому фактору большевистские агенты имели там возможность развивать пропаганду именно в этом направлении, стремясь тем или иным путем пробить брешь в объявленной союзниками блокаде{745}.

Политическим партиям Италии был безразличен будущий политический строй в России, им хотелось видеть нашу страну слабой, «чтобы ее можно было эксплуатировать как колонию»{746}.

Как видно из добытых разведкой сведений, у Белого движения не было верных союзников. Те страны, которые якобы его поддерживали, руководствуясь своими интересами, готовились заключить выгодные для себя соглашения с главным противником белогвардейцев — большевистским правительством.

События того времени показали, что лидеры Белого движения не смогли реализовать полученные разведкой сведения. Их бескомпромиссная позиция по восстановлению «единой и неделимой России» вступала в противоречие с планами союзников по ее расчленению, обрекавшими на неуспех работу дипломатических представителей, которые пытались отстаивать национальные интересы за рубежом. Правительства ряда стран пребывания даже не реагировали на ноты протеста дипломатов против политики большевиков{747}.

Не удалось белым защитить свои интересы и с нелегальных позиций. Им не хватило человеческих и материальных ресурсов для организации и проведения дорогостоящих разведывательно-подрывных акций за рубежом. Расчет на идейных агентов и массовую поддержку сочувствующих Белому движению оказался далеким от жизненных реалий.

Спецслужбы белогвардейских правительств и армий в Сибири собственными силами вели глубокую разведку в Советской России, Монголии, Китае, США и Японии — собирали сведения о военном потенциале, экономическом и политическом положении, изучали настроения различных групп населения.

Основные усилия разведка сконцентрировала на Советской России. Начало было положено штабом Сибирской армии. Агенты-добровольцы, завербованные из числа офицеров, под видом рабочих либо бывших советских служащих, бежавших из тюрем, направлялись в глубокий тыл противника. Сведения они добывали из различных источников: официальных распоряжений и приказов советской власти, газет, бесед с лицами, занимавшими посты в Красной армии и других учреждениях, а также путем личного наблюдения.

В конце лета — начале осени 1918 года разведка штаба Сибирской армии располагала сведениями о внутриполитическом положении в Советской России, организации Красной армии, внешней политике советского правительства. От агентуры, заслуживающей особого доверия, штаб Сибирской армии получил сведения о том, что производительность военных заводов «внутренней» России к 1 августа равнялась нулю, а запасы вооружения и снаряжения подходили к концу. В качестве причин падения производства были на званы: беспорядочная эвакуация из Петрограда (по всей видимости, высших государственных и партийных учреждений. — Авт.), отсутствие топлива и материалов, дезорганизация в работе благо даря вмешательству в управление рабочих комитетов{748}.

В связи с этим, сообщалось в другой сводке, в последнее время в Красной армии испытывается большой недостаток в боеприпасах и вооружении, особенно в войсках, действующих на актюбинском направлении. На Мотовилихинском заводе в Перми выпускаются исключительно бронепоезда и тяжелые орудия крупного калибра{749}.

В конце сентября 1918 года разведка получила сведения военного характера. Из захваченных документов ей стало известно о формировании народным комиссаром по военным делам 51 дивизии{750}. В октябре из донесения, требующего проверки, была получена информация о том, что на фронтах Красная армия имела 23—25 дивизий 4-полкового состава (каждый полк 4-батальонного состава не превышал 1300—1800 штыков), 18— 20 конных полков 6-эскадронного состава (750—800 сабель){751}.

После формирования штаба ВГК глубокая разведка в Советской России была выведена из компетенции армейских штабов и передана в Ставку, а затем — в Главный штаб. После его реорганизации снова передана в Ставку. Генерал-майор П.Ф. Рябиков так обрисовал задачи стратегической разведки: «Особенно внимательно надлежит следить за перебросками противников с фронта на фронт, стараясь определить их возможно заблаговременные, лучше всего еще в стадии подготовки…

Экономическая разведка во время войны приобретает особо важное значение, так как, по возможности, точный учет всех экономических средств дает возможность делать выводы о том напряжении, которое может вынести наша страна…

Политическая разведка, ведомая в тесном единении с Министерством иностранных дел, должна все время способствовать тесной связи политики со стратегией — столь важной во время войны»{752}.

По существовавшим тогда правилам, вся сумма полученных данных (донесения агентуры, радиоперехваты, сведения, полученные из Военного представительства в Париже и военных агентов, сообщения перебежчиков или лиц, приехавших из Советской России и т.д.) обрабатывалась и печаталась в виде двухнедельной «Общей сводки сведений о противнике и о военно-политическом положении разных районов». Так, одна из сводок была представлена следующими разделами (касаемо стратегической разведки): 5. Советская Россия: а) настроения красных; б) беспорядки в тылу красных; в) технические средства; г) терpop; д) действия советской власти; е) общие сведения. Отпечатанная типографским способом сводка отражала происходившие в центре страны процессы.

Например, по данным на начало декабря 1918 года, в Советской России до 85% фабрик и заводов приостановило работу из-за недостатка топлива и сырья, в связи с чем ВЦИК решил ввести в этой области строгий военный режим и постановил учредить госсовет рабоче-крестьянской обороны под председательством В.И. Ленина{753}.

В выдержке из доклада агента, вернувшегося из глубокого тыла Советской России в декабре 1918 года, говорится о довольно успешной мобилизации в Красную армию, несмотря на наличие недовольства населения. В то же время обращается внимание, что возвращающиеся из Австрии и Германии военнопленные на приглашение служить реагируют неохотно, т.к. все стремятся домой, особенно сибиряки{754}.

В общей сводке сведений о противнике с 1 по 15 февраля 1919 года сообщается об открытых недавно в Москве курсах подготовки агентов «для мировой революции», часть из которых уже направлена в Европу, Америку и на Восток. Здесь же сказано о том, что настроение в Советской России мрачное и тяжелое, власть держится только на терроре, при помощи которого добываются деньги, хлеб, идет комплектование армии{755}.

Итак, подчеркнем, эти и последующие сводки свидетельствуют о верном отражении колчаковской стратегической разведкой жизненных реалий на территории противника. Однако нам важно дать оценку добытым сведениям, то есть насколько была важна и актуальна полученная информация для обеспечения безопасности государственного белогвардейского образования, и каким образом она оказалась реализована высшим военно-политическим руководством Белого движения.

Весной 1919 года для белогвардейцев первостепенное значение имела информация военного характера. К этому времени адмиралу А.В. Колчаку путем мобилизации удалось создать 400-тысячную армию, а генералу А.И. Деникину — ВСЮР численностью до 100 тыс. человек{756}. В марте колчаковская армия развернула наступление, в числе главных задач которого было соединение с Вооруженными силами на Юге России для последующего совместного похода на Москву. В тот момент важно было знать замыслы красного командования, силы и средства противника, убедиться, сможет ли Советская Россия перебросить войска с других фронтов.

6 апреля 1919 года разведка докладывала о сосредоточении красными на Восточном фронте 88 000 штыков. Также обращалось внимание командования на переход фронта к активной обороне в результате того, что были разбиты части 5-й армии{757}.

В первой половине апреля 1919 года спецслужба информировала штабы о том, что красные в ближайшее время не смогут оказать серьезного сопротивления. Свои доводы аналитики белогвардейских спецслужб основывали на следующих причинах: отсутствии у противника свободных резервов; деморализации фронта и тыла; невозможности переброски войск с других фронтов из-за окончательного развала железных дорог (отсутствия топлива); восстании крестьян в прифронтовой полосе, требующем большого количества сил для его подавления{758}.

Действительно, в тылу красной 5-й армии восстание превратилось в настоящую партизанскую войну. «Объектами покушений повстанцев являлись главным образом железнодорожные сообщения, линии телеграфа, мосты и другие важные сооружения»{759}.

В остальном же предположения глубокой разведки оказались ошибочными. Для уравновешивания соотношения сил (колчаковцы в 1, 27 раза имели преимущество в штыках и саблях) на уфимском направлении красное командование кроме местных перегруппировок усилило Восточный фронт притоком резервов из тыла и других фронтов{760}.

«…Разгромленные боями в течение апреля части 2-й и 5-й армий красных теперь частично пополнены, — сообщается в общей сводке сведений о противнике с 15 апреля по 1 мая 1919 года, — 5-я армия усилена прибывающими частями новых соединений, в случае чего красные приобрели большую устойчивость»{761}.

Эти данные получены уже фронтовой белогвардейской разведкой, которая регулярно обеспечивала командование информацией на протяжении всего периода боевых действии между Красной и колчаковской армиями в Сибири. О ней речь пойдет далее.

Анализ архивных документов свидетельствует, что глубокая агентурная разведка А.В. Колчака в Советской России работала недостаточно активно. В сводках не встречаются материалы, которые бы раскрывали планы ленинского правительства, командования Красной армии в отношении белогвардейского режима в Сибири.

О деятельности колчаковской агентуры в глубоком советском тылу мало что известно. С какими заданиями и куда направлялись агенты, какую информацию они предоставляли разведывательным органам — на эти вопросы документы белогвардейских спецслужб, хранящиеся в отечественных центральных архивах, исчерпывающих ответов не дают.

Известно, что особым отделом управления делами российского правительства через фронт посылались агенты для сбора сведений об экономическом положении Советской России, о настроениях различных слоев населения, о выявлении причин недовольства населения политикой советской власти. Кроме этого агентам поручалось создавать подпольные организации, организовывать вооруженные восстания, осуществлять диверсии на железных дорогах{762}.

В частности, Уфимское отделение особого отдела в августе—сентябре 1919 года направило в Миасс, Челябинск, Курган, Самару, Екатеринбург 34 агентов для агитации, разведки и диверсий. Подполковник Мозгалевский в августе был направлен в Московско-Брянский район для организации восстания{763}. К 1 октября руководство отделения получило информацию о проделанной работе лишь от двух резидентов{764}.

По данным историка В.И. Шишкина, за все время своего существования центральное отделение особого отдела управления делами отправило в тыл противника не более десятка агентов. По рекомендации генерала П.Ф. Рябикова в начале октября 1919 года в район Перми «для боевой работы» была направлена группа из четырех человек во главе с подполковником М.Я. Савичем, которому выдали 60 тыс. руб. Следы М.Я. Савича были обнаружены в Харбине в начале 1920-х годов, что вызывает сомнение в выполнении им задания{765}.

Приведенные примеры свидетельствуют о низкоэффективной работе разведки особого отдела управления делами. Однако на основании этих сведений объективно оценить его деятельность не представляется возможным. Были ли случаи успешной разведывательной или разведывательно-диверсионной деятельности? На этот вопрос не дает однозначного ответа скудная источниковая база — сведения о деятельности особого отдела крайне скудные. По версии историка В.И. Шишкина, сотрудники особого отдела приняли меры к уничтожению документов, когда возникла перспектива поражения армии А.В. Колчака. Подводя итог деятельности особого отдела, ученый справедливо отмечает, что из-за дефицита отпущенного историей времени и недостатка квалифицированных кадров особый отдел не смог справиться со взятыми обязательствами{766}.

Как известно из советских источников, колчаковцы установили контакты с московским антисоветским подпольем. Однако попытка сотрудника «ОК» Н.П. Крошенинникова передать миллион рублей «керенками» для «Национального центра» оказалась неудачной. По официальной версии, 27 июля 1919 года его задержали милиционеры в Вятской губернии и после допроса в местной ЧК отправили в Москву. Столичные чекисты установили, что Н.П. Крошенинников вез деньги для передачи А.Д. Алферову и Н.Н. Щепкину. Другой курьер — В.В. Мишин (Москвин) — должен был доставить из Сибири такую же сумму для московского отделения «Национального центра»{767}.

Историк А.А. Зданович пишет, что московская группа «Национального центра» получала прямые указания от адмирала А.В. Колчака через морскую разведывательную организацию «ОК», осуществлявшую связь с подпольем, т.к. армейская разведка «не имела ни подготовленных кадров, ни финансов для разворачивания своей агентурной сети». На основании сведений о подчинении политического «Национального центра» военным, почерпнутых из телеграммы И.И. Серебренникова А.В. Колчаку, А.А. Зданович сделал предположение о главенствующей роли военной организации в московском подполье. Он полагает, что особоуполномоченный ВЧК Я.С. Агранов сознательно представил главенствующей организацией «Национальный центр», «чтобы политически обличить эсеров»{768}. Эту точку зрения не разделяет А.В. Ганин, поскольку, по его мнению, этот тезис не находит подтверждения в других источниках; главенство в подполье зависело от того, «через кого шло финансирование, а оно шло как раз через политическую организацию»; «“Национальный центр” не имел отношения к эсеровской партии, а был связан с партией кадетов»{769}.

Пассивная работа колчаковских спецслужб в глубоком советском тылу объясняется в первую очередь человеческим фактором. Как уже отмечалось ранее, подавляющее большинство засылаемой агентуры задания руководства не выполняло и обратно не возвращалось.

С учетом данного обстоятельства белогвардейские спецслужбы старались использовать другие возможности, в частности, перехватывали советские радиограммы, а иновда — и данные, добытые союзниками. Однажды колчаковская разведка смогла получить оперативную сводку японского Генштаба. Японцы с разведывательными целями направили в Москву чехословаков, которым удалось даже увидеть В.И. Ленина. По их данным, между главой советского правительства и председателем Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцким натянутые отношения. Поскольку Л.Д. Троцкий «пользуется популярностью в народе, то Ленину его нелегко удалить. Ленин не пользуется германскими ссудами, Троцкий же является верным другом Германии. Троцким в Сибири посажены большевики, имеющие своим центром Омск, откуда они вербуют приверженцев, портят сообщения и наносят различного рода вред. Красноармейцы предполагают весной атаковать Пермь, для чего формируют армию в 2 млн. человек. В войсках дисциплина пала, поэтому выполнить эту задачу им не удастся»{770}.

Третий этап Гражданской войны (с марта 1919 года до весны 1920 года) являлся самым тяжелым для Белого движения. В августе 1919 года части колчаковской армии потерпели поражение и были отброшены за Урал. В сентябре генерал А.И. Деникин поставил задачу своим войскам овладеть Москвой и начал широкое наступление по всему фронту.

В сентябре 1919 года разведотдел Полевого штаба главкома Восточного фронта констатировал, что Советская Россия находится в окружении, которое заставляет противника проявлять полное напряжение и действовать по соображениям главным образом политического характера. «Внутреннее положение России остается по-прежнему неблагоприятным для совета народных комиссаров …промышленность не восстановлена, продовольственный кризис не разрешен, финансовая политика социализма накануне полного краха. Недовольство народных масс красной властью разрешается в частые восстания. Несмотря на новую тактику большевиков по отношению к населению, крестьянство в своей массе остается неизменным врагом большевизма. Занятие нашими войсками Украины и всего Юга России еще больше усложнило все вопросы внутренней жизни Совдепии. Отсутствие уже и хлеба, мобилизация железнодорожников и просто неумение наладить транспорт создали там кризис, который может нам только благоприятствовать…

Широкое наступление армии Деникина привлекло на свой фронт все подготовленные резервы большевиков. Обученных резервов противник не имеет, мобилизованные крестьяне представляют собой сырой материал, относятся к большевизму индифферентно, а потому боевой силы серьезного значения собой не представляют»{771}.

Однако колчаковская армия отступала по всей Сибири, поэтому она не смогла использовать в своих целях кризисную ситуацию, сложившуюся вокруг Советской России.

Ведя борьбу с большевиками, адмирал А.В. Колчак пытался заручиться поддержкой интервентов, чьи войска находились на территории Сибири. Однако отношения между союзниками и Верховным правителем оставались сложными. «…Колчаку реально не на кого было рассчитывать, — пишет сын генерала белой армии, историк из США С.П. Петров. — Он отдалил от себя французов и чехословаков, не доверял японцам, и, в действительности, никак не мог понять роль американского экспедиционного корпуса»{772}. Участвовавшие в Гражданской войне государства в первую очередь преследовали свои интересы в России и соперничали между собой за сферы влияния на Дальнем Востоке.

Все вышеизложенные обстоятельства нацеливали белогвардейские спецслужбы на добывание информации о политике союзников, выявлении угроз безопасности колчаковскому режиму со стороны интервентов — США и Японии.

В сводке сведений разведывательного отделения Главного штаба от 21 марта 1919 года сообщается, что недостаток в стране ископаемых и сырья, необходимых для промышленности, и стремление к приобретению прочных рынков и направляет внешнюю политику Японии к территориальным захватам в странах, богатых сырьем и со слабо развитой промышленностью (Китай, российский Дальний Восток и др.). Согласившись принять участие в борьбе с большевиками, Япония ввела войска и устремилась к захвату Сибири, интенсивно скупая крупные земельные участки, дома, копи, промышленные предприятия и открывая отделения банков для субсидирования своих предприятий. В целях беспрепятственного захвата нашего Дальнего Востока Япония стала поддерживать сепаратистские настроения казачьих атаманов{773}.

1 апреля 1919 года колчаковские разведчики докладывали: борьба с большевиками является удачным предлогом для пребывания японских войск на чужой территории, а поддержка атаманов позволяет Японии эксплуатировать сырьевые ресурсы. Одним из способов приобретения главенствующего положения Японии являлось ведение паназиатской пропаганды «Азия для азиатов» и стремление к расчленению России для создания в будущем азиатского союза под японским флагом{774}.

Как сообщала разведка штаба охранной стражи КВЖД, сославшись на китайского офицера, претворить в жизнь лозунг «Азия для азиатов» японское правительство намеревалось после войны, «когда все европейские государства ослабнут». Тогда Япония намеревалась создать из китайцев полки и завоевать весь мир. Эти сведения подтверждались и другими агентурными источниками{775}.

В апреле 1919 года в Главный штаб поступали донесения от военных агентов в Америке, Китае и Японии. По их данным были составлены доклады о политике Японии и США в отношении России{776}.

В этот период колчаковская разведка располагала данными о том, что США, ведя борьбу с Японией на Дальнем Востоке, натравливают Китай как против Японии, так и против колчаковского режима. По мнению аналитиков спецслужбы, Америка, с ее тенденциями мирового владычества, наиболее опасна для России из всех помогавших Белому движению государств. В связи с этим сотрудник разведотдела Главного штаба капитан Симонов предлагал «очень осторожно относиться к Америке», удалив «все лишнее с нашей территории», прежде всего Христианский союз молодых людей{777}. Но данный вывод вряд ли нашел поддержку у Верховного правителя, симпатизировавшего США. По всей вероятности, адмирал не был знаком с высказыванием полковника Э. Хауса — советника президента США В. Вильсона, сделанным в сентябре 1918 года: остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны{778}.

Разведчик капитан Титов осторожно рекомендовал руководству пойти на некоторые уступки концессионного характера Японии, а также восстановить старые договоры с Китаем и Монголией{779}. Однако раздираемый внутренними междоусобицами Китай, как следует из разведывательных донесений, стесненный ранее рядом невыгодных договоров с Россией, пользуясь ее слабостью, освобождался от их исполнения. Например, Урянхайский край был занят китайскими войсками. По донесениям разведчиков, на тот момент времени Китай не представлял для колчаковского режима большой опасности. Разведка рекомендовала правительству А.В. Колчака сохранить в целости прежние договоры и использовать «недобродетельное» отношение Китая к Японии «в нашу» пользу{780}.

Если Китай и не представлял серьезной опасности, зато доставлял немало беспокойства белым властям частыми вторжениями своих вооруженных отрядов на территорию Уряханского края. Китайские набеги наряду с обострившимся конфликтами местного населения с русскими жителями и активностью большевиков делали этот регион объектом повышенного внимания со стороны разведывательного отделения штаба Иркутского военного округа{781}.

Вместе с тем донесения разведки вряд ли могли повлиять на внешнюю политику Верховного правителя. Как известно, адмирал А.В. Колчак не скрывал своей антипатии к Японии, а министр иностранных дел И.И. Сукин демонстративно проводил политику сближения с США. «Сближение с Японией могло изменить всю стратегическую ситуацию в пользу Омска, — считает исследователь Г.А. Трукан. — Вместо постоянной угрозы в тылу Колчака была бы прочная стена японских штыков… Но этот шанс не был использован Колчаком по принципиальным соображениям, считавшим Японию врагом России»{782}.

Пока колчаковские армии вели бои с частями Красной армии, США занимали выжидательную позицию. «Америка до сих пор не признала правительство Колчака потому, что не убедилась в том, будет ли он в состоянии удержаться у власти и не повернет ли он свой курс слишком вправо, — говорится в одной из разведывательных сводок. — Америка пока находится в выжидательном положении, т.к. не уверена, удастся ли Колчаку победить большевиков»{783}. В случае если адмиралу удастся переломить ситуацию на фронте в свою пользу, США обещали широкую помощь.

Неудачи колчаковцев на Восточном фронте оказали сильное влияние на дальнейшую политику интервентов в отношении «русского вопроса». Японское правительство, несмотря на настойчивое стремление «военной партии» увеличить численность войск в Сибири, также заняло выжидательную позицию. В официальных кругах стало замечаться недоверие к власти Верховного правителя{784}.

13 августа 1919 года резидент военно-статистического отделения Приамурского военного округа докладывал: японский министр иностранных дел, председатель верховного дипломатического совета заявил на недавнем заседании, что вопрос о признании Омского правительства в настоящее время в связи с успехами большевиков и непрочного положения колчаковского режима перестал быть предметом обсуждения. Политика Японии в отношении России будет изменена. Япония должна «позаботиться о том, как отнестись к большевизму, идущему на Восток»{785}.

На межсоюзническом совещании в Омске, сообщалось в сводке сведений особого отделения от 4 августа 1919 года, главным образом обсуждался вопрос: стоит ли принципиально помогать России. Его участники высказали свое полное недоверие Ставке и пришли к заключению: оказание помощи возможно только при условии гарантий со стороны колчаковского правительства в том, что союзническая помощь «не пропадет зря»{786}.

Вопрос был поставлен вполне правомерно. Дела колчаковцев в конце лета 1919 года шли все хуже и хуже. Осенью белые армии отступили за Урал и не столько воевали, сколько разлагались. Британский генерал А. Нокс сообщал из Омска: «Шансов для удачного наступления у армий Колчака практически нет. Они совершенно деморализованы постоянными отступлениями, и у них практически не осталось мужества»{787}.

Наступление Красной армии радикально повлияло на планы интервентов в отношении России. Антанте и другим интервентам стало ясно, что поддерживать белогвардейские режимы материально — значит выбрасывать деньги на ветер.

Таким образом, в деятельности спецслужб белогвардейских режимов, образовавшихся в Сибири после свержения советской власти летом 1918 года, выделяются два периода. Первый приходится на 1918 год, когда штабы армий налаживали агентурную разведку в Советской России, которая, судя по сводкам, смогла добыть сведения военного и экономического характера о противнике.

Наиболее активно колчаковская разведка работала во второй период (1919 г.): военные представительства и восстановленные военные агентуры в Европе передавали разведданные всем белогвардейским лидерам. Главный штаб Военного министерства, а затем и штаб ВГК основные усилия сосредоточил на изучении сопредельных стран и США. Разведке удалось выявить «прагматичную» сущность внешней политики Соединенных Штатов Америки и Японии в отношении России.

В 1920 году войска американских и европейских интервентов, а также Чехословацкий корпус через Владивосток убыли в свои страны, в регионе остались лишь японцы, которые, согласно подписанному летом 1920 года Гонготскому соглашению, эвакуировались из Забайкалья и закрепились на Дальнем Востоке.

После падения колчаковского режима возможности белогвардейской разведки значительно сократились. Она сконцентрировала свое внимание в основном на добывании информации о Дальневосточной Республике. Вместе с тем в поле ее зрения продолжала оставаться Япония. Так, из составленной 2 апреля 1920 года начальником разведывательного отделения Временного Приморского правительства К.А. Харнским «Ежедневной сводки разведывательного отделения штаба сухопутных и морских сил» следовало, что Япония стремилась хозяйничать на всей территории от Тихого океана до Байкала. В этой же сводке говорится о стремлении Японии распространить свою власть на Монголию и прочно закрепиться во всей Маньчжурии. В документе подчеркивается, что основным сторонником этого мнения являлся начальник японской разведки и контрразведки во Владивостоке генерал Такаянаги{788}.

В 1921 году японцы оказали поддержку Временному Приамурскому правительству, что позволило белым войскам перегруппировываться под прикрытием японских частей и вести боевые действия против НРА ДВР.

О попытке Японии укрепиться в Сибири и на Дальнем Востоке в 1921 году сообщала разведка управления генерал-квартирмейстера штаба Гродековской группы войск. Так, в одном из докладов, составленном 18 августа, говорится, что главная цель японской интервенции — создание «прочного и длительного рынка, без которого будущее Японии, как промышленной страны, весьма сомнительное»{789}.

Белогвардейская разведка «положение Японии как промышленной страны» называла критическим. Причина виделась в лишении почти всех своих рынков, «даже китайского», поэтому Сибирь, по мнению автора документа, приобретала для Японии чрезвычайно важное значение{790}. Меркуловское правительство, не имевшее поддержки среди широких слоев населения, опиралось на поддержку японцев, становясь, таким образом, проводником иностранного влияния в регионе. За оказанную помощь и поддержку Временное Приамурское правительство обещало Японии Северный Сахалин, все рыбные промыслы океанского побережья, аренду Сучанских копей, привилегии при получении концессий, приобретение товаров по фиксированным ценам{791}.

Интервенция, требовавшая значительных людских и материальных расходов, теряла сторонников внутри страны. Как сообщала разведка, в 1921 году в Японии появились три течения, отражавшие различные интересы, касающиеся войны с Россией. Первое течение, к которому принадлежала военная элита, ратовало за продолжение войны. Второе течение требовало полной эвакуации, поскольку «большевики очень сильны и популярны, а правительство Ленина вполне народное». Третье течение выступало за союз с ДВР при условии постоянного демократического буфера. По данным разведки, последнее течение приобретало все больше сторонников, а положение военных с каждым днем затруднялось{792}.

Дипломатическое давление, военные успехи НРА ДВР и партизанских отрядов, а также протесты внутри страны и огромные расходы, к которым привела интервенция, вынудили правительство 24 июня 1922 года принять решение о выводе войск из Приморья в октябре 1922 года.

На деятельность белогвардейской стратегической разведки оказали влияние ряд факторов.

Военный. Белогвардейские режимы находились в состоянии войны с Советской Россией, поэтому высшее военно-политическое руководство нуждалось в информации военно-стратегического характера. Разведорганы генерала А.И. Деникина и адмирала А.В. Колчака предоставляли сведения о планах командования РККА, перебросках воинских соединений и частей с одного фронта на другой, что по определению давало возможность белогвардейским военачальникам предпринять соответствующие меры во избежание поражений.

Политический. Гражданская война велась не только вооруженными методами, но и политическими, поэтому белогвардейские спецслужбы собирали, анализировали, обобщали и докладывали руководству информацию политического или военно-политического характера, касающуюся угроз безопасности белогвардейским государственным образованиям как со стороны Советской России, так и зарубежных стран-союзниц. Разведка также отслеживала противоборство между США и Японией за сферы влияния в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

В целом стратегическая разведка обеспечила высшее военно-политическое руководство информацией об угрозах, исходивших от Советской России, интервентов и других стран. Однако добытые сведения не были реализованы по ряду объективных и субъективных причин. К первым можно отнести активную внешнюю и внутреннюю политику ленинского правительства и стремление западных держав к расчленению России, ко вторым — субъективный подход лидеров к разрешению грандиозного политического и социального конфликта. Лидеры Белого движения из поступавшей разведывательной информации не смогли сделать важного вывода: чтобы одержать победу в Гражданской войне, нужно рассчитывать, прежде всего, на поддержку своего народа, а не на помощь из-за рубежа.

Экономический. Испытывавшие нехватку финансовых средств белогвардейские правительства были вынуждены экономить на всем, в том числе и на разведке, которой не хватало денежных средств на создание широких агентурных сетей за рубежом. По этой причине, а также из-за межведомственных противоречий, военные представительства и военные агентуры не имели возможности проводить активные мероприятия за рубежом по противодействию Советской России, а также повлиять на политику западных стран в отношении белогвардейских режимов.

2.3. РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ ОПЕРАЦИЙ БЕЛЫХ АРМИЙ

Ход и исход сражений на фронтах Гражданской войны определялся целым рядом факторов: боеспособностью вооруженных сил, людскими и материальными ресурсами, наличием резервов, состоянием транспорта, моральным духом войск, отношением населения к той или иной воюющей стороне в ближайшем тылу и т.д. Вооруженная борьба велась одновременно на нескольких театрах военных действий, охватывала огромные пространства с различными географическими и природно-климатическими условиями. Из-за того что обе противоборствующие стороны располагали сравнительно небольшим количеством вооруженных сил, это не позволяло им образовывать фронты с достаточно высокими плотностями войск. Отсутствие сплошной линии фронта, наличие значительных промежутков между войсками создавали условия для проведения глубоких рейдов по тылам противника. Динамично изменявшаяся обстановка требовала постоянного и активного наблюдения за противником. «С началом войны разведывательная работа входит неотъемлемой составной частью во все действия войск; ни одно сражение, ни одна операция не может обходиться без изучения противника, и чем скорее, правильнее и полнее ориентируются о противнике начальники и войска, тем легче будут приниматься начальниками выгодные решения и тем разумнее будут они проводиться в жизнь войсками», — писал генерал-майор П.Ф. Рябиков{793}.

Специфика ведения Гражданской войны отразилась на деятельности разведывательных органов белогвардейских армий. На ее начальном этапе, когда для переброски войск широко использовались эшелоны (поэтому он получил в истории название «эшелонный»), наиболее эффективным средством разведки являлись конные разъезды, имевшие возможность за сравнительно короткое время преодолевать большие расстояния, разведывать места скопления войск противника и быстро доставлять сведения командованию. После образования фронтов, когда вооруженное противостояние перешло на иной качественный уровень, активно использовались и другие виды разведки, особенно агентурная — агенты-резиденты, агенты-ходоки.

Белогвардейские спецслужбы осуществляли сбор сведений военного (стратегического и тактического) характера на протяжении всей Гражданской войны — с момента своего образования до разгрома белых армий. Эти данные были разными по достоверности и степени значимости. Некоторые сводки являлись востребованными командованием для проведения крупных оперативно-стратегических операций, другие — лишь для локальных боев. Случалось, что разведывательные данные и вовсе игнорировались командованием при принятии решений.

Созданная на Дону Добровольческая армия с первых дней своего существования оказалась во враждебном окружении. Уже в начале января 1918 года советские войска под общим командованием В.А. Антонова-Овсеенко развернули наступление на Ростов. Под напором превосходящих сил Красной армии белые были вынуждены оставить город. Командующий Добровольческой армией генерал Л.Г. Корнилов принял решение покинуть Дон. Выступая 9 февраля 1918 года в свой 1-й Кубанский («Ледяной») поход на Екатеринодар, генералитет не имел конкретного представления о военной и политической ситуации в регионе, местонахождении частей красных. Только вступив в пределы Кубани, Л.Г. Корнилов узнал об истинном положении дел. Попытка взять Ростов (при соотношении сил 1 к 10 в пользу красных) оказалась неудачной. После смерти командующего добровольцы вернулись на Дон.

В тот период времени агентурная разведка штаба Добровольческой армии действовала с низкой эффективностью. Для ее организации не хватало денежных средств, профессионально подготовленных кадров и надежных агентов. «Лишь летом 1918 года в период 2-го Кубанского похода можно было говорить о сложившейся системе получения информации оперативного и стратегического характера», — пишет историк В.Ж. Цветков{794}.

Система получения информации разведорганами Добровольческой армии с театра военных действий, судя по архивным источникам, начала складываться осенью 1918 года. 1(13) октября 1918 года исполнявший должность генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего полковник Д.Н. Сальников определил задачи разведки в передовой полосе и на боевых участках, которые заключались в изучении расположения войск противника, устройства тыла, общих вопросов (планов красного командования; скопления красных частей; района, времени и целей операций; настроения среди войск и населения и т.д.), организации артиллерии и кавалерии{795}.

Осенью 1918 года развернулись ожесточенные бои между Донской армией и войсками Южного фронта на царицынском направлении. Стратегическое значение Царицына определялось тем, что он являлся важным узлом коммуникаций, которые связывали центральные районы Советской России с Нижним Поволжьем, Северным Кавказом и Средней Азией, по которым шло снабжение страны продовольствием, топливом и т.д. С июля 1918 года по февраль 1919 года атаман Всевеликого войска Донского П.Н. Краснов трижды пытался овладеть Царицыном.

Фронта, как в Первую мировую войну — со сплошной линией глубоких траншей, врытых в землю блиндажей, огневых точек и неприступных инженерных сооружений с колючей проволокой, — не было. Войска противоборствующих сторон размещались, как правило, в населенных пунктах, ближе к железнодорожной магистрали Ремонтная — Царицын и грунтовым дорогам. Части постоянно передвигались, бои шли преимущественно за хутора и поселки, а также и за коммуникации. Командование, как белых, так и красных, часто толком не знало, где в данный момент находился противник, какими силами он располагает. Разведка осуществлялась конными разъездами, которые охотились за «языками», от которых и получала необходимые данные. В той ситуации о налаженной работе агентурной разведки не могло быть и речи.

Однако командованию Южного фронта не удалось скрытно провести наступательную операцию, намеченную на 3 ноября 1918 года. Уже при разработке плана произошла утечка информации. Так, помощник командующего фронтом генерал Л.Л. Носович, имея точные сведения о войсках объединения, их задачах и сроках выполнения, а также коды и шифры, перебежал к противнику. Белые, зная о сроках наступления и направлениях ударов советских войск, 2 ноября нанесли ряд последовательных контрударов на смежных флангах 8-й, 9-й и 10-й армий, и фронт оказался прорванным{796}.

В штабе Южного фронта действовала подпольная группа, возглавляемая исполняющим обязанности начальника оперативно-разведывательного отдела полковником А.Н. Ковалевским, которая передавала противнику секретные сведения военного характера. В ее состав входил вышеупомянутый генерал Л.Л. Носович и другие военспецы. После образования ЧК Южного фронта военспецы были разоблачены военными чекистами и приговорены трибуналом к высшей мере наказания{797}.

Возможно, именно об А.Н. Ковалевском с теплотой вспоминает А.И. Деникин в своих мемуарах: «…я знаю лишь один случай умышленного срыва крупной операции большевиков, серьезно угрожавшей моим армиям. Это сделал человек с высоким сознанием долга и незаурядным мужеством; поплатился за это жизнью. Я не хочу сейчас называть его имя…»{798}

Недосказанность мемуариста породила в среде ученых различные гипотезы в отношении личности военспеца, сорвавшего планы командования Красной армии. Историк А.С. Кручинин, исходя из того, что словосочетание «моим армиям» должно относиться к событиям 1919 года, имел в виду бывшего генерал-лейтенанта русской армии В.И. Селивачева, являвшегося в августе—сентябре 1919 года помощником командующего Южным фронтом и одновременно командующим ударной группой войск красных. По предположению А.С. Кручинина, срыв операции красных был бы невозможен без взаимодействия штаба ВСЮР и белогвардейской агентуры в штабе противника. Значит, генерал А.И. Деникин должен был располагать достоверной информацией{799}. Однако, как следует из дневника генерал-майора А.А. фон Лампе, А.И. Деникин сам не был уверен, что В.И. Селивачев намеренно сорвал операцию красных{800}. Документы красных тоже свидетельствуют о том, что белые полной информацией о группе В.И. Селивачева (ударная группа войск, состоявшая из 8-я армии, части 13-й армии, Воронежского укрепленного района, 2-х дивизий) не обладали. Чекисты обнаружили у арестованного руководителя антибольшевистского подполья Н.Н. Щепкина предназначавшиеся для передачи белому командованию план действий группы и сведения о ее составе{801}. Автор книги о генерале В.И. Селивачеве историк А.В. Ганин не нашел «серьезных документальных подтверждений изменническим действиям Селивачева», а его внезапную смерть объясняет естественным характером. В то же время историк допускает нахождение белогвардейской агентуры в ближайшем окружении командующего ударной группой{802}. Таким образом, современной исторической наукой имя этого офицера или генерала пока не установлено. Возможно, установить неизвестную личность помогли бы документы, находящиеся в архивах ФСБ и остающиеся недоступными для вневедомственных историков. Ведь нельзя исключить, что он поплатился жизнью, будучи разоблаченным чекистами.

Современной науке известно о действиях в Царицыне тайной офицерской организации во главе с полковником Адамсом, насчитывавшей 180 человек. Она поддерживала связь с особым отделением отдела Генштаба Военного управления, которому передавала собранные разведывательные данные. К моменту занятия города войсками Кавказской армии в живых оставалось лишь 22 человека, 158 было арестовано и расстреляно большевиками. Но за свою работу на белогвардейцев полковник Адамс, «кроме пренебрежительного отношения, ничего не получил»{803}.

В период борьбы за Царицын местная ЧК разоблачила несколько офицерских и эсеровских подпольных организаций, готовивших вооруженные восстания против советской власти, однако их связь с разведывательными органами ВСЮР или Кавказской Добровольческой армией документально не подтверждается{804}.

В1919 году продолжались упорные бои на царицынском направлении. Все основные операции разворачивались на участке железной дороги Тихорецкая — Царицын, который был полуразрушен, мосты взорваны. Лишь к началу июня Кавказская армия смогла выйти к «красному Вердену». Генерал-лейтенант П.Н. Врангель стремился окружить и разгромить здесь советские войска, а затем выйти на соединение с армиями адмирала А.В. Колчака. Но с ходу город белым взять не удалось.

В период подготовки к новому штурму разведка штаба Кавказской Добровольческой армии добыла интересующие командование сведения о силах и средствах советских войск. «К 10 июня (по старому стилю. — Авт.) по данным разведки противник имел под Царицыном 16 000 штыков, 5000 сабель, 119 орудий, 6 бронепоездов, — пишет П.Н. Врангель. — На Волге стояла речная флотилия из 4-х дивизионов, катеров и понтонов и 9-ти канонерок и миноносцев. 14-го июня к Царицыну подошел переброшенный из Уфы через Саратов один из полков 2-й красной дивизии. В ближайшие дни ожидался подход остальных полков»{805}. «Придавая к удержанию Царицына значение фактора, могущего доказать жизненность Советской России, противник прилагает крайние усилия для его удержания, — сообщается в разведывательной сводке от И (24) июня 1919 года. — Им несомненно эвакуируются из Астрахани бывшие там войска (8 тыс.), и боевая флотилия перебрасывается по Волге в Царицын. Части, действовавшие в районе Царицына, получили большое пополнение (5—7 тыс.), усилены техническими средствами»{806}.

В других разведывательных донесениях сообщается об усилении 10-й армии красных за счет пополнения, прибывшего из тыловых районов и войск астраханской группы, об обнаруженных в районе Волги частях 2-й стрелковой дивизии. По данным разведки, численность 10-й армии составляла 20—25 тыс. штыков и сабель{807}. Советские источники называют приблизительно такую же цифру — 16,5 тыс. штыков и 6,5 тыс. сабель{808}.

После восстановления железнодорожного сообщения П.Н. Врангель смог усилить свою группировку бронепоездами, тяжелой артиллерией, танками, авиацией, 7-й пехотной дивизией, переброшенной из Добровольческой армии{809}. В результате двухдневного штурма, 30 июня 1919 года белым удалось взять Царицын. Однако эта победа не принесла ВСЮР полного стратегического выигрыша, поскольку к тому времени колчаковские войска уже были отброшены далеко от Волги.

Активные боевые действия велись и на других операционных направлениях.

В конце 1918 года советское правительство предприняло меры для укрепления обороны Республики. Исходя из сложившейся обстановки на фронтах и в соответствии с ресурсами страны, Совет обороны в декабре утвердил план формирования Красной армии численностью до 1,5 млн. человек{810}. Уже в январе 1919 года о нем знал штаб ВСЮР. «Армия будет доведена до 1,5 млн. человек, — сообщала неправительственная “Азбука”, — из них 200 тыс. вспомогательных войск и 300 тыс. лошадей. Все войска на фронте будут переформированы в 86 бригад трехполкового состава». В этой же сводке был представлен план зимней кампании большевиков: широкое наступление с целью захвата Украины и Донецкого каменноугольного бассейна; операции против донских частей в районе Поворино-Урюпино{811}.

Был ли знаком главнокомандующий ВСЮР с содержанием донесения организации В.В. Шульгина — сказать трудно. В своих «Очерках» А.И. Деникин пишет о том, что, ознакомившись с приказом Л.Д. Троцкого (видимо, доставленного разведкой) о сосредоточении внимания красных на Донецком бассейне, начал переброску с Северного Кавказа в войска Добровольческой (с конца января — Кавказская Добровольческая) армии для соединения с частями Донской армии{812}.

Имея сведения о стратегических планах большевиков, главнокомандующий ВСЮР после занятия его войсками Северного Кавказа принял решение сосредоточить главные усилия на ростовско-новочеркасском направлении.

В тот период времени на Северном фронте ВСЮР сосредоточилось 42—45 тыс. штыков и сабель против 130—150 тыс. красных. По мнению А.И.Деникина, «численное соотношение не играло существенной роли ввиду крайне разнообразной ценности войск. В этом отношении Кавказская Добровольческая армия, прикрывавшая Донецкий бассейн, и конные донские дивизии, действовавшие на луганском направлении, представляли тоща наиболее прочную и внушительную силу»{813}.

Мнение главнокомандующего, по всей видимости, основывалось на данных разведки, сообщавшей о слабых боевых и моральных качествах красноармейцев, отсутствии в основной их массе желания продолжать войну{814}. Верная оценка спецслужб впоследствии подтвердилась советскими источниками. Генерал А.И. Деникин цитирует телеграмму, отправленную в Москву 8 апреля членом Реввоенсовета Южного фронта Г.Я. Сокольниковым: «Замедление операций на Южном фронте объясняется разложением N-ской армии (вероятно, 13?), а также полной небоеспособностью частей Махно»{815}. Главное командование Красной армии, располагавшее сведениями своей агентурной разведки о сосредоточении деникинских армий в районе Донбасса, 13 февраля направило директиву Южному фронту переместить главные силы на донбасское направление.

16 февраля в ходе начатого наступления 8-я и 9-я армии стали разворачиваться на новочеркасское и ростовское направления.

Разведка штаба главкома ВСЮР, основываясь на данных «Правого центра», доложила командованию о том, что войскам Южного фронта поставлена задача уничтожить группу, прикрывавшую Донецкий бассейн, для чего, удерживая в центре линию Дона и Донца, нанести главный удар 8-й, 9-й и 10-й армиями на Новочеркасск— Ростов и одновременно овладеть Великокняжеской. Позже, в апреле, эти сведения подтвердила московская агентура «Азбуки»{816}.

В ходе ожесточенных боев войска Красной армии, преодолев сопротивление белых армий, в апреле подошли к Ростову и, переправившись через р. Маныч в районе Великокняжеской, устремились на Батайск и Тихорецкую. Но в мае деникинские войска перешли в контрнаступление, в ходе которого заняли Донскую область и часть Украины.

14 (27) июня 1919 года начальник разведывательного отделения штаба главкома ВСЮР докладывал, что наступление белых армий привело к еще большему разложению большевистских полков, контингент которых не хотел покидать родных мест. Другая причина разложения, как следует из доклада, — неравномерная выплата жалованья.

Интриги в высшем командном составе привели к тому, говорится в документе, что командующего Украинским фронтом В.А. Антонова-Овсеенко сместили, подчинив все части командующему Южным фронтом, распределив их между 12-й и 14-й армиями{817}.

После того как войска Украинского фронта заняли Одессу (6 апреля) и к концу месяца овладели Крымом, часть его сил было решено направить на помощь Венгерской Социалистической Республике, однако из-за осложнения обстановки и восстания в тылу 6-й Украинской стрелковой дивизии (Григорьевский мятеж) задуманное осуществить не удалось. В связи с невыполнением распоряжений главнокомандующего Вооруженными силами Республики о переброске войск на усиление Южного фронта и стремлении командования Украинского фронта к автономным действиям последний был в июне расформирован.

В этой связи представляет интерес отчет о деятельности Харьковского разведывательного центра, написанный его начальником полковником А. Двигубским. Автор документа утверждает, что ему, занимавшему в апреле—июне 1919 года должность помощника командующего Украинским фронтом, с целью отвлечения большевистских войск от белых удалось убедить В.А. Антонова-Овсеенко начать наступление на Румынию для соединения с Венгрией, а затем, после провала этой операции и неудач в Донецком бассейне, при личном докладе Л.Д. Троцкому обвинить во всем командующего фронтом, якобы желавшего «разыграть из себя Наполеона». Результатом беседы, говорится в отчете, было решение председателя Реввоенсовета Республики «убрать Антонова»{818}. Возможно, смещение командующего не обошлось без участия А. Двигубского, которое в данном случае можно классифицировать как разведывательно-подрывную деятельность в тылу противника.

Действовавшие в советских штабах белогвардейские разведчики не имели постоянной связи со своим руководством, что значительно осложняло передачу секретных сведений о силах и средствах противника, планах его командования, поэтому они в основном сосредоточили усилия на дезорганизации работы органов военного управления красных войск.

Собранная агентами-офицерами информация разными путями доставлялась командованию. Харьковский центр получал данные о Красной армии в Юго-Западном крае{819}. Подполковник Генштаба N, выполнявший задания Киевского центра, в рапорте сообщил сведения контрразведывательного характера — о направлении особым отделом агентуры в тыл ВСЮР для организации восстаний в районах Екатеринослава, Змиева, Харькова, Чугуева и Донецкого бассейна{820}.

Несмотря на некоторые успехи, в целом разведка штаба главкома ВСЮР и нижестоящих штабов работала с невысокой эффективностью. Причинами тому являлись, во-первых, параллелизм в работе разведорганов различной подчиненности, наносивший вред деятельности спецслужб, а во-вторых, низкая квалификация агентуры, являвшаяся нередко причиной провала даже при благоприятном контрразведывательном режиме в ближайшем советском тылу{821}. Поэтому ее роль в победе деникинских армий над противником весной 1919 года, по мнению автора, была весьма незначительной. Как сообщается в одной из телеграмм, датированной 19 июня (2 июля): «Фронт красных развалился из-за махновщины и григорьевщины»{822}. Как раз восстания в тылу Красной армии — протест населения большевистской продразверстке и запрету свободной торговли — позволили ВСЮР занять Дон и подготовить плацдарм для наступления на Москву.

Итак, в июне 1919 года Вооруженные силы на Юге России, заняв рубеж по фронту от Днепра до Волги, начали готовиться к дальнейшему наступлению. 20 июня (3 июля) 1919 года генерал-лейтенант А.И. Деникин отдал «Московскую директиву», имевшую конечной целью «…захват сердца России — Москвы…»{823}

Добровольческая армия должна была основными силами наступать в направлении Курск, Орел, Тула, а левым флангом выйти на Днепр и Десну. Донской армии предписывалось главными силами развивать наступление в направлениях Новый Оскол, Елен, Воронеж, Кашира, Рязань, а остальным частям — выйти на рубеж Балашов, Камышин{824}.

В.И. Ленин в своем письме «Все на борьбу с Деникиным!» от 9 июля 1919 года создавшуюся обстановку характеризовал как одну из самых критических с начала Гражданской войны и требовал «отразить нашествие Деникина и победить его, не останавливая наступления Красной армии на Урал и в Сибирь»{825}.

Главное командование Красной армии стало в спешном порядке укреплять Южный фронт, куда, по советским данным, в июле было направлено 59 тыс. человек пополнения, около 3,9 тыс. человек командного состава, 20 млн. патронов и 126 тыс. снарядов{826}.

Белогвардейская разведка сообщала о переброске в этом месяце против ВСЮР 75 тыс. человек, что, по словам генерала А.И. Деникина, позволило красному командованию к середине месяца довести состав своих армий до 180 тыс. человек при 700 орудиях{827}.

Советский военный деятель и историк Н.Е. Какурин приводит иные данные: 160 тыс. штыков и сабель при 611 орудиях{828}. А в таком серьезном научном труде, как «Гражданская война в СССР», со ссылкой на директивы командования фронтов Красной армии говорится, что к 21 июля в составе Южного фронта насчитывалось 183,4 штыков и сабель и 876 орудий{829}. Из вышесказанного следует: деникинская разведка в целом располагала верными сведениями о численности личного состава и вооружении противника.

Противостоящие Южному фронту Вооруженные силы на Юге России насчитывали свыше 155 тыс. штыков и сабель, 531 орудие, 1212 пулеметов, 28 бронепоездов, 25 танков и 57 самолетов. Непосредственно на линии фронта находилось свыше 104 тыс. штыков и сабель{830}.

В ответ на «Московскую директиву» главное командование Красной армии совместно с командованием Южного фронта разработали план контрудара в двух важнейших направлениях: на нижний Дон и на Харьков{831}.

Однако приказ наркома по военным делам, председателя Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкого о готовящемся на 15 августа контрнаступлении стал известен командованию белогвардейской Донской армии. 10 августа оно направило в тыл советских войск 4-й Донской конный корпус под командованием генерала К.К. Мамонтова для захвата железнодорожного узла Козлов, где находился штаб Южного фронта. Начавшееся 14 августа контрнаступление красных успеха не имело. Белые сумели перехватить инициативу и, введя в сражение резервы, нанесли поражение главным силам Южного фронта{832}.

В ходе дальнейшего наступления на Москву части 1-го армейского корпуса Добровольческой армии 20 сентября заняли Курск и продолжили наращивать свои усилия на брянском, елецком и орловском направлениях. Донская армия, усиленная 3-м Кубанским конным корпусом генерала А.Г. Шкуро, наступала на Воронеж и 6 октября захватила город, а к 10 октября отбросила соединения и части 9-й армии красных за Дон. Это поставило в тяжелое положение 8-ю армию, которая отошла к северу. Между Южным и Юго-Восточным (образован 27 сентября 1919 года в результате разделения Южного фронта. — Авт.) фронтами образовался разрыв, куда устремилась крупная кавалерийская группировка противника.

В связи с угрозой Москве ЦК РКП(б) 21 сентября принял решение укрепить Южный фронт за счет войск, снятых с петроградского участка Западного фронта и из состава 6-й отдельной армии, действовавшей на Севере.

Деникинская разведка добыла приказ по Южному фронту №331 от 30 сентября, которым предписывалось в кратчайший срок сформировать в каждой армии (8-й, 9-й, 10-й, 13-й, 14-й) по одной резервной дивизии, а в пределах Московского военного округа — 4 стрелковых дивизии. «По всем городам Совдепии идет лихорадочное формирование конных эскадронов и отрядов, часть коих предназначается свести в кавалерийские полки и более высшие соединения, часть намечается для партизанских действий в тылу ВСЮР», — говорится в разведсводке{833}.

К середине октября положение деникинских армий значительно осложнилось. В Полтавской и Харьковской губерниях вспыхнули крестьянские восстания, в Екатеринославской и Таврической губерниях действовала повстанческая армия Н.И. Махно, насчитывавшая от 50 до 80 тыс. человек. Ее отряды вели боевые действия с тыловыми частями ВСЮР, срывали мобилизации и реквизиции, разрушали железнодорожные пути и дезорганизовывали снабжение белогвардейских армий{834}. Помимо этого, заключившие перемирие с петлюровцами и поляками большевики силами 12-й армии повели наступление на белогвардейцев с запада. Надежды на то, что группа генерала A.M. Драгомирова сможет пополниться людскими ресурсами в Киевской области и прикроет левый фланг Добровольческой армии, не оправдались.

Генерал А.И. Деникин был вынужден приостановить наступление на Москву и перебросить часть своих войск под Киев и на подавление махновского выступления, о котором пойдет речь ниже. Таким образом, белогвардейский фронт на севере оказался ослабленным.

Большевики продолжали наращивать усилия против Добровольческой армии — самого боеспособного объединения ВСЮР, решив, что победа над ней сможет изменить ход Гражданской войны. Для нанесения удара по 1-му армейскому корпусу генерал-лейтенанта А.П. Кутепова в районе Брянска и Орла сосредотачивалась 14-я армия, состоявшая из латышской дивизии (10 тыс. штыков и 3 тыс. сабель), эстонской дивизии — такого же состава, 7-я, 8-я и 9-я кавалерийские дивизии, отдельные бригады и полки, а также 13-я армия. Вторая группировка красных создавалась под Воронежем (8-я армия и 1-й конный корпус С.М. Буденного) для наступления между Добровольческой и Донской армиями. Третий удар должны были нанести 10-я армия и основные силы 11-й армии в целях овладения Царицыном{835}.

Деникинские спецслужбы были достаточно хорошо осведомлены о наращивании сил противника. Так, по их данным, с мая по ноябрь 1919 года против ВСЮР (а не только Южного фронта) большевики перебросили 423 тыс. штыков и сабель и 1051 орудие: в мае — 20 тыс., в июне — 25 тыс., в июле — 75 тыс., в августе — 124 тыс., в сентябре — 129 тыс., в октябре — 70 тыс.{836}

В октябре 1919 года генерал-квартирмейстер штаба главкома ВСЮР генерал-майор Ю.Н. Плющевский-Плющик, ссылаясь на донесения агентуры, проинформировал начальника британской военной миссии о том, что с 30 сентября по 6 октября (с 12 по 19 октября) 1919 года из Витебска в Брянск пришло 80 эшелонов, переброшены 3 латышские дивизии{837}.

Несмотря на неполноту и некоторые неточности полученной оперативной информации, разведка смогла предупредить белогвардейское командование о концентрации сил красных и вероятном направлении удара их армий.

Генерал-лейтенант А.И. Деникин свидетельствовал, что группировка противника не являлась тайной для белых, но «…ввиду отсутствия у нас резервов парировать намеченные удары можно было лишь соответствующей перегруппировкой войск… Выполнение этих планов сторонами приводило к встречным боям, развернувшимся в генеральное сражение на пространстве между Десной, Доном и Азовским морем, сражение, которому суждено было решить участь всей кампании»{838}.

Что же касается резервов, как следует из вышесказанного, то они были отвлечены на так называемые «внутренние фронты» для подавления восстаний, поднятых Н.И. Махно и другими атаманами. Следует отметить, Н.Е. Какурин, так же как и А.И. Деникин, пришел к выводу, что основной причиной неудачи Добровольческой армии на главном операционном направлении явилось отсутствие свободных резервов{839}.

По оценке Н.Е. Какурина, «начиная с сентября 1919 года стратегия белого командования уже не основывается на данных действительной обстановки и строгого учета сил, а является игрой азартного игрока, надеющегося одним ударом сорвать ставку крупной игры»{840}.

Оценки красного военспеца совпадают с дневниковой записью другого генштабиста — А.А. фон Лампе, рассуждавшего 3 (16) октября 1919 года о причинах неудачи белых на фронте: «Я не сомневаюсь, что это результаты нашей авантюрной стратегии — идти как можно быстрее вперед по линии наименьшего сопротивления красных… Политика наша, а с ней и стратегия хромает — говорю это не под влиянием неудачи и огорчения — я и раньше всегда говорил, что у нас идет наступление стенкой, без всякого плана»{841}. Поскольку операции должным образом штабами не планировались, то, по всей вероятности, ими были в должной мере не востребованы разведывательные данные.

С этой точки зрения неблагоприятный исход похода ВСЮР на Москву был предрешен, и даже самые достоверные разведывательные данные о противнике не смогли бы повлиять на ход сражения, судьбоносного для Гражданской войны.

В ходе ожесточенных боев деникинская разведка по мере возможности продолжала обеспечивать командование сведениями тактического характера. Так, к началу ноября агентуре стало известно о телеграмме командующего Южным фронтом А.И. Егорова командующему 13-й армией А.И. Геккеру, предписывавшей последнему составить ударную группу для захвата Курска{842}.

28 октября (10 ноября) 1919 года разведка докладывала, что красные силами 8-й, 13-й и 14-й армий намерены нанести удар по Добровольческой армии в районе Старый Оскал—Курск, чтобы наступать на Харьков и Донецкий бассейн{843}.

Благодаря полученным сведениям белогвардейское командование сосредоточило в районе Касторная, Нижнедевицк сильную группировку: до 10 тыс. сабель, около 4 тыс. штыков, 7 бронепоездов и 4 танка{844}. На подступах к Касторной в первой половине ноября разгорелись ожесточенные бои. К середине месяца сопротивление белых было сломлено, 15 ноября красные заняли Касторную, а к концу следующего дня разгромили белогвардейские части.

В ходе Воронежско-Касторненской и Орловско-Курской операций главные силы Добровольческой и Донской армий потерпели тяжелое поражение, после которого началось общее отступление ВСЮР.

Разведка предупредила командование ВСЮР о сосредоточении красных войск на вероятных направлениях новых ударов — на Царицын, Дон и Украину. Имевшая доступ к оперативным планам Южного фронта агентура сообщала, что группировка его частей главный удар нанесет по Донецкому бассейну. Эти данные дополнялись сведениями о наращивании сил противника — переброске против ВСЮР в первой половине декабря 1919 года с Туркестанского и Польского фронтов, тыловых районов Южного фронта 42— 44 тыс. штыков, от 2 до 8 тыс. сабель, более 20 орудий{845}. Полученные разведкой сведения подтвердились дальнейшими действиями соединений и частей Красной армии.

В результате наступления Южный и Юго-Восточный (Кавказский) фронты с середины ноября 1919 по апрель 1920 года разгромили Вооруженные силы на Юге России. Оставшиеся белогвардейские части эвакуировались в Крым.

К концу 1919 года значительно осложняли положение ВСЮР повстанческие отряды, ведшие бои с частями белой армии и наносившие вред тыловым коммуникациям. По данным деникинской разведки, в октябре—ноябре 1919 года на террнггории Киевской области действовало 28 вооруженных отрядов общей численностью 12—15 тыс. человек, которые разделялись на два направления: большевистское и «самостийническое».

Причины успеха вооруженных выступлений повстанческих сил в тылу ВСЮР спецслужбы объясняли стремлением масс к легкой наживе, недоверием крестьян к аграрной политике властей, сильной петлюровской агитацией, обилием оружия в деревнях, недостатком оружия и обмундирования в белогвардейских тыловых частях, боровшихся с бандами{846}.

Из мировой практики известно, что обеспечение внешней и внутренней безопасности на своей территории находится в компетенции контрразведки и других сыскных структур, а за ее пределами — разведки. Гражданская война внесла свои коррективы. Занятые повстанцами огромные районы оказались не подконтрольными власти и поэтому затрудняли работу органов контрразведки. Для борьбы с «армиями» Н.И. Махно и других «батек» командование ВСЮР было вынуждено применять воинские части, действия которых в большей степени нуждались в разведывательном обеспечении.

Эта особенность проявлялась в белой Сибири, а в более поздний период отечественной истории — во время контртеррористических операций в Чечне в конце XX — начале XXI века.

Наибольшую угрозу белым, как отмечалось выше, представляла повстанческая армия Н.И. Махно. Для борьбы с ней А.И. Деникину, невзирая на бои с большевиками, пришлось снимать войска с фронта и направлять их против армии «батьки».

6 (19) ноября 1919 года начальник разведотдела штаба главкома ВСЮР докладывал, что Н.И. Махно под давлением белых с востока предполагал отход на правый берег Днепра, имея в виду дальнейшее движение в западном направлении, а затем решил прорываться на север, где ожидал помощи от охваченного восстаниями Полтавского района{847}.

В ходе боев группа генерала А.П. Ревишина и корпус Я.А. Сла-щова к концу ноября очистили нижнее течение Днепра от повстанцев, а в начале декабря разбили их отряды в районе Екатеринослава, после чего Н.И. Махно перешел к тактике партизанской войны.

Агентура деникинской разведки проникла в повстанческие отряды и предоставляла белогвардейским штабам сведения об их численности, вооружении и планах. Махновская контрразведка, созданная в сентябре—октябре 1919 года для «очищения тыла от враждебных белогвардейских элементов», с помощью широкой сети информаторов выявила большое количество деникинских офицеров, которых собственными приказами и распоряжениями приговорила к смерти{848}.

Однако в результате данной акции полностью ликвидировать агентурные сети деникинских спецслужб ей не удалось, о чем свидетельствуют разведывательные сводки, датированные ноябрем 1919 года.

Спецслужбы также вели разведку банд, действовавших на внутреннем фронте Киевской области. По данным на декабрь 1919 года, их общая численность составляла около 15 тыс. человек, вооруженных 15 легкими и 2 тяжелыми орудиями, гаубицей и около сотни пулеметов{849}.

Разведка сведения о повстанцах получала из донесений штабов, гражданской администрации, агентуры, а также от частных лиц, приезжавших из провинции. Работа велась в тесном взаимодействии со штабом тыла и киевским отделением отдела пропаганды. Таким образом, получаемые разведотделением сведения передавались в органы, задачей которых являлась борьба с повстанческим движением как оружием, так и агитацией.

После ознакомления с методами борьбы отрядов «зеленых» у деникинской разведки возникла идея послать агентов в район Чернигова и Бахмача для широкой организации повстанческих ячеек в тылу Красной армии{850}.

Для П.Н. Врангеля становилось очевидным, что маленькая территория Крымского полуострова не могла долго прокормить армию, а незначительные ресурсы не позволяли начать масштабные операции против Советской России. Решение этих проблем белогвардейское командование видело в захвате новых областей (Кубани и Дона), которые, по его расчетам, позволили бы пополнить вооруженные силы людскими и материальными ресурсами, а также обеспечить заграничный кредит. В то же время расширение территории требовало увеличения численности армии. Получался замкнутый круг.

Тем временем обстановка на Юге России стала складываться не в пользу белых: поляки отступали, и красное командование получило возможность снимать части с Польского фронта и направлять их против П.Н. Врангеля. Белогвардейская разведка докладывала о начале образования 2-й Конной армии, прибытии на Юго-Западный фронт новых воинских соединений и частей: 68-й и 69-й бригад 23-й стрелковой дивизии, 5-го особого латышского полка, сосредоточении южнее Александровска конной группы численностью до 2500 сабель и высадке пехоты на станции Конкриновка. В сводках также сообщалось о получении красными значительного пополнения из внутренних районов Советской России{851}.

Начальник разведывательного отдела штаба главкома ВСЮР полковник В.Д. Хартулари 27 ноября 1919 года докладывал о подтверждении агентурой сведений о состоявшемся между большевиками и поляками соглашении, на основании которого большевики снимают свои войска с Польского фронта{852}.

В сложившейся военно-стратегической и экономической ситуации единственным источником пополнения армии главнокомандующий П.Н. Врангель и его штаб видели в казачестве, которое после разгрома ВСЮР вместе с лошадьми, оружием и снаряжением разошлось по домам. «Сведения нашей разведки с Кубани и Дона были благоприятны, — пишет П.Н. Врангель. — В целом ряде станиц казаки восставали против советской власти. Население укрывало наших разведчиков и всячески помогало им». По данным спецслужб, в ближайшем советском тылу действовали «Армия возрождения России» генерала М.А. Фостикова, отряды полковников Менякова, Скакуна и другие повстанческие формирования{853}. Агентура сообщала о красном терроре на Кубани, недовольстве казачества советской властью, вспыхнувших антибольшевистских восстаниях в Майкопе, на ст. Баталпошинской, Привольной, Новопокровской и т.д. По данным разведки, сами большевики ожидали «общего взрыва»{854}. На поддержку казачества во многом рассчитывал главком, планируя проведение десантных операций против красных.

Будучи хорошо осведомленным о положении дел на Дону и Кубани, штаб Русской армии придавал важное значение разведывательно-диверсионной деятельности на территории противника. Для организации восстаний из казачьих офицеров, оставшихся в большевистском тылу для подпольной работы, была создана «Всероссийская внутренняя и зарубежная сеть разведывательного отдела главкома на юге России господина Деникина». Общее руководство организацией осуществлял начальник агентурной части разведотдела штаба главкома Русской армии полковник В.Д. Халтулари, резидентом кубанской агентурной сети являлся офицер «Азбуки» Шевченко, донской — жандармский полковник Косоногое. Белогвардейское подполье должно было путем насаждения агентов в советских учреждениях, воинских частях и станицах к концу лета 1920 года подготовить вооруженное выступление казаков, поддержанное десантом из Крыма{855}.

Украинский исследователь Ф. Зинько описывает случай высадки в Одессе 19 мая 1920 года трех человек. В ходе перестрелки с пограничным патрулем один человек (агент разведывательного отдела польского Генштаба) был убит, второй (врангелевский контрразведчик Г. Марданов) — ранен, третий (агент французской разведки) — сдался. По версии следствия, жена Морданова вербовала людей в офицерскую подпольную организацию, которая имела связь с «Азбукой»{856}.

С июля 1920 года группа разведчиков изучала возможность высадки белогвардейского десанта в окрестностях Одессы{857}.

Предположительно в конце июня или начале июля 1920 года начальник штаба ВСЮР генерал-лейтенант П.С. Махров через агента разведывательного отдела Л.М. Шиманскую обратился к своему прежнему другу — советскому военспецу Н.Н. Петину, занимавшему должность начальника штаба Юго-Западного фронта, с просьбой сообщить через нее секретные сведения о 13-й армии красных: численности, вооружении и т.д. Однако Н.Н. Петин не пожелал рисковать и сообщил о предложении о сотрудничестве командующему фронтом А.И. Егорову. Л.М. Шиманскаую арестовали чекисты, через которую они установили адреса явочных квартир врангелевской разведки в Харькове и ликвидировали подполье. Особый отдел через агента сообщил белым ложные сведения о 13-й армии в Северной Таврии, в результате чего их наступление закончилось неудачей. 8 июля Н.Н. Петин отправил свой ответ П.С. Махрову по радио, позже он был опубликован в «Известиях Всеукраинского ЦИК» от 13 июля{858}.

Предпринятые врангелевскими спецслужбами меры по организации высадки десанта были вскрыты армейскими чекистами. Еще в апреле 1920 года начальник особого отдела Кавказского фронта К.И. Ландер в беседе с В.И. Лениным сообщил о том, что сгруппировавшиеся на Дону белогвардейцы летом готовят ряд восстаний. Имея ленинское указание подавлять их «в зародыше», советские военные контрразведчики приступили к разработке подпольных организаций{859}.

Агентуре Особого отдела ВЧК Кавказского фронта удалось проникнуть в штаб Русской армии, выявить планы белогвардейского командования, раскрыть организацию и планы врангелевской разведки. По доносу бывшего морского офицера Кондратюка, ранее служившего в деникинской разведке, был арестован полковник В.Д. Халтулари. Чекисты вскрыли агентурные сети на Кубани, в Ростове, Новочеркасске. «Имея контрреволюционные организации по всей России и на Украине, которые работают в определенном направлении, Врангель подготавливает себе подходящую почву», — доносил в Центр начальник оперативной части Особого отдела Кавказского фронта Р. Хаскин 20 июля 1920 г.{860} Особый отдел 9-й Кубанской армии арестовал почти всех неприятельских разведчиков, направленных на побережье Черного моря, помимо того, изъял из пределов Кубани всех офицеров и чиновников прежнего режима{861}, «…если бы до высадки крымского десанта не было произведено упомянутое изъятие белого офицерства и чиновничества, — докладывал особоуполномоченный ВЧК и Особого отдела ВЧК Л.М. Брагинский председателю Реввоенсовета Л.Д. Троцкому, — нам было бы несравненно труднее справиться с десантом»{862}.

Согласно ранее разработанному плану, 12 августа 1920 года командование белых приступило к осуществлению десантной операции на Кубани силами 12,5-тысячного отряда под командованием генерала С.Г. Улагая, о чем было хорошо известно противнику. Штабу Русской армии не удалось организовать объединения отрядов «бело-зеленых» и скоординировать их выступления с десантом войск. Связь оказалась крайне неустойчивой даже с «армией» генерала М.А. Фостикова, казаки которой, по данным Н.Д. Карпова, «по-прежнему не жаловали добровольческую политику и саму Русскую армию…»{863}

Расчеты штаба Русской армии на помощь со стороны казачества не оправдались, что послужило одной из причин срыва десантной операции П.Н. Врангеля, целью которой, отметим еще раз, являлся захват Кубани и Северного Кавказа, а также и развертывание широкомасштабного антибольшевистского восстания на Юге России. Другие факторы неудачной попытки белых вырваться из Крыма летом 1920 года достаточно подробно изложены в исследованиях отечественных историков и воспоминаниях участников Гражданской войны. «Единственное, что дал нам десант, это значительное пополнение десантного отряда людьми и лошадьми, — писал П.Н. Врангель. — Число присоединившихся казаков исчислялось десятью тысячами. Это число не только покрывало тяжелые потери последних дней на северном фронте, но и давало значительный излишек»{864}.

Следует отметить, что деятельность спецслужб Русской армии отнюдь не сводилось лишь к обеспечению десанта. Они в полной мере осуществляли разведывательное обеспечение боевых операций, проводившихся белогвардейскими соединениями и частями.

В начале осени 1920 года генералу П.Н. Врангелю стало известно, что 1 сентября Политбюро ЦК РКП(б) потребовало от Реввоенсовета Республики разгромить Русскую армию и взять Крымский полуостров до начала зимы. Главнокомандующий предпринял ряд оперативных мер, чтобы пополнить армию за счет мобилизации, а также остатков десанта генерала С.Г. Улагая и отряда генерала Н.Э. Бредова. Принятые меры позволили увеличить общую численность войск на 13 тыс. штыков и 6 тыс. сабель. Большевики на Южный фронт в это время направили свыше 68 тыс. штыков и до 21 тыс. сабель{865}. По данным врангелевских спецслужб, к 26 октября на Южном фронте было сосредоточено 69 тыс. штыков и 34 800 сабель{866}.

Начало наступления советских войск намечалось на 28 октября. Однако разведка предупредила П.Н. Врангеля о готовящейся операции, и главнокомандующий приступил к отводу своих сил к Крымскому перешейку. Утром 28 октября 6-я армия перешла в наступление и сумела выйти к Перекопу, но взять его не смогла. Медленное продвижение 4-й, 13-й армий, 2-й Конной армии, распыление сил 1-й Конной армии позволило основной группировке белогвардейцев уйти в Крым. В начале ноября Южный фронт ценой больших потерь прорвался на Крымский полуостров и завершил разгром Русской армии{867}.

В Сибири, в Поволжье и на Урале после свержения советской власти в результате чехословацкого мятежа образовался новый театр военных действий. Советские войска (Восточный фронт) в начале августа 1918 года перешли в наступление с целью отбросить противника от Волги и выйти на рубеж Актюбинск, Тюмень.

Разведка штаба Сибирской армии докладывала о слабых силах противника, которые к тому времени еще не были сведены в крупные войсковые единицы: «Существуют штабы армий и дивизий, но состав подведомственных полков совершенно произвольный. Существует утвержденный Троцким штат пехотной дивизии 3-бригадного состава, но формирование их производится очень медленно, и они до сих пор еще нигде на фронте не появились»{868}.

Из перехваченных советских радиограмм белые знали о недостатке у красных боеприпасов и снаряжения, из-за чего их продвижение на Оренбург со стороны Актюбинска приостанавливалось{869}.

В сентябре 1918 года войска Восточного фронта получили пополнение и перешли в наступление. В сводке сведений о противнике штаба Сибирской армии за период с 8 по 15 сентября 1918 года говорится, что в течение последних двух недель были получены данные о произведенных красными преобразованиях 3-й армии, имевшей в подчинении четыре номерных дивизии 2—3-бригадного состава, формировании трех полков и т.д.{870}

В ходе наступления войска противника 10 сентября заняли Казань, 12 сентября — Симбирск, 7 октября — Самару, 7 ноября — Ижевск и подошли к Уралу. «За истекшую неделю красные в большом количестве подвезли пехоту, кавалерию и артиллерию на бузулукском направлении, доведя свои силы, действующие против Оренбурга и Уральска, до 40 тыс. штыков и сабель, 400 пулеметов и 126 орудий, — гласит общая сводка сведений о противнике штаба ВГК с 9 по 16 ноября 1918 года. — По показаниям взятого в плен офицера, красные, наступая тремя колоннами, должны взять Бирск и Уфу, одна из этих колонн будет наступать… на Бирск, вторая — на Уфу, третья — между первыми двумя»{871}. В следующей сводке белые от агентуры получили утешительные для себя сведения об отсутствии резервов у противника на уральском направлении, поскольку «все отправлено к Царицыну»{872}.

Неудачи на фронтах отчасти послужили причиной свержения Уфимской директории. Пришедший к власти в результате переворота адмирал А.В. Колчак, намереваясь добиться перелома в пользу белых войск, решил провести новые мобилизации и ускорить переформирование Екатеринбургской и Прикамской групп в Сибирскую армию, сформировать Западную армию и развернуть ее на уфимском направлении{873}.

Из-за возросшего сопротивления колчаковских войск и переброски части сил на Южный фронт наступление Восточного фронта приостановилось. В конце ноября 1918 года он насчитывал 76 тыс. штыков, 10 тыс. сабель, 376 орудий и 1717 пулеметов. Белогвардейские части, усиленные чехами, к тому времени имели свыше 100 тыс. штыков, 18 тыс. сабель, 110 орудий и 291 пулемет{874}.

Недостаток сил Восточного фронта и зима определили два основных направления активных боевых действий — екатеринбургское и уфимское.

29 ноября Екатеринбургская группа под командованием генерала Р. Гайды перешла в наступление и к 14 декабря создала угрозу захвата Перми, а 25 декабря взяла город. В результате 20-дневной операции 3-я армия красных была разгромлена.«… падение Перми было немаловажно для обеих сторон, — подчеркивает советский военный историк Н.Е. Какурин, — противник получил в свои руки важнейший узел водных и железнодорожных путей, крупный военный завод (Мотовиловский), а советская власть теряла последний крупный рабочий центр на Урале»{875}.

Однако продвигаться дальше к Вятке белогвардейцы из-за недостатка сил не могли. 6 января А.В. Колчак отдал приказ о переходе Сибирской армии к обороне и переброске части войск на уфимское направление, поскольку от разведки были получены сведения о стремлении красных занять Уфу и Оренбург{876}. Но принятые Верховным правителем меры не привели к желаемым результатам. В начале января 1919 года советские войска заняли Уфу, а 22 января числа части 1-й армии, наступавшей с запада, соединились в Оренбурге с Туркестанской армией. 24 января 4-я армия овладела Уральском. «Стратегические последствия всех этих успехов покрывали полностью неустойку под Пермью», — писал Н.Е. Какурин{877}.

15 февраля 1919 года адмирал А.В. Колчак своей директивой предусматривал в начале марта переход в наступление по всем направлениям: Сибирской армии предстояло разбить 2-ю армию и овладеть районом Сарапул, Боткинский и Ижевский заводы; Западной армии — занять район Бирск, Белебей, Стерлитамак, Уфа, выйти к реке Ик и помочь Оренбургской армии овладеть Оренбургом и Актюбинском; Оренбургская армия должна была соединиться с Уральской армией. 3 марта А.В. Колчак дополнительно указал направление главного удара — Западной армии овладеть Уфимским районом.

Командование Восточного фронта готовило наступление на Урал и Туркестан. Главный удар планировалось нанести в полосе Екатеринбург, Челябинск.

На тот момент времени противоборствующие силы располагались следующим образом. На левом фланге Уральской и Оренбургской армиям и Южной армейской группе генерала А.Г. Белова, подчиненной в оперативном отношении командующему Западной армией генералу М.В. Ханжину, противостояли 1-я, 4-я и Туркестанская армии. Против 30 тыс. штыков и сабель белых (без учета стратегического резерва) советские войска сосредоточили 37,7 тыс. штыков и сабель. Западной армии (до 40 тыс. штыков и сабель) противостояла 5-я армия — около 11 тыс. штыков и 287 сабель. Против Сибирской армии, размещавшейся на правом фланге, сосредоточились войска 2-й и 3-й советских армий общей численностью 54,8 тыс. штыков и сабель{878}.

Разведка Сибирской армии докладывала, что против нее противник сосредоточил силы численностью 54 000 штыков (вместе с резервами) и 6000 сабель. Сюда включались данные по 2-й, 3-й и 5-й армиям{879}.

Колчаковская агентурная разведка располагала сведениями о планах красного командования. В частности, она предупреждала о намерении противника 7 марта нанести удар на уфимском направлении, а 22 марта — на пермском и т.д.{880}

4 марта 1919 года колчаковские войска силами Сибирской, Западной, Уральской, Оренбургской армий и Южной армейской группы перешли в наступление. 14 марта они овладели Уфой и начали быстрое продвижение к Волге. Разведка предупреждала командование о планах противника возможно скорее овладеть южными областями и хотя бы частью Сибири для того, чтобы обеспечить население и Красную армию хлебом. На сарапульском направлении красные начали наступление с целью выхода в тыл частям Уфимского корпуса. Вместе с тем части 3-й армии оставили Вятку, из Глазова стали эвакуироваться учреждения. Казань же большевики собирались защищать до последней возможности{881}.

В ходе наступательной операции колчаковские войска начали быстрое продвижение к Волге. После упорных боев 15 апреля ими был взят город Бугуруслан. Верховный правитель 20 апреля 1919 года потребовал от своих частей отбросить армии Восточного фронта на юг и не допустить их отхода за Волгу. Разведка доносила об интенсивной эвакуации большевистских учреждений из Казани, вывозе имущества и хлеба из Самары{882}.

Колчаковская агентурная разведка делилась сведениями со штабами армий генералов Е.К. Миллера и Н.Н. Юденича Например, 18 июня 1919 года начальник разведотдела штаба ВГК сообщал о направлении первой бригады 35-й дивизии Восточного фронта под Петроград. 22 июня телеграммой сообщалось о направлении на Петроградский фронт из Симбирска 20 военных эшелонов, из Симбирска и Самары — вновь сформированных полков. Сведения отправлялись в зашифрованном виде через МИД{883}.

Наступательные операции способствовали получению разведкой различных сведений о противнике, поскольку войска захватывали большое количество документов. «…Причем они приносили громадную пользу не только в чисто военном смысле (группировка, начальники, приказы и пр.), но и в политическом, т.к. иногда попадались сводки с характеристикой населения», —пишет генерал-майор П.Ф. Рябиков{884}. Так, в апреле 1919 года в штаб Западной армии были доставлены перехваченные документы противника, из которых стало известно о планах красных до последнего удерживать узловую железнодорожную станцию Кинель, «а в район Бузулука перебросить части из-под Оренбурга и Туркестанскую армию для уцара с юга по левому флангу наступавших частей колчаковцев»{885}.

Активно использовались и другие источники. В частности, много ценной информации поступало от перебежчиков и пленных. Например, последние в начале мая сообщали о приказе Л.Д. Троцкого по 3-й армии приготовиться к наступлению, правда, конкретное время в документе не указывалось. Пленные также сообщили о намерении штаба 5-й армии развить наступление в район Чистополя. Для обеспечения продвижения с севера предполагалось перейти в наступление правофланговым частям 2-й армии, чтобы отбросить войска белых в район Елабуги. Захваченный в плен комбриг Овалов показал, что красные рискуют отдать несколько городов на остальных направлениях, лишь бы не допустить колчаковские войска к Волге. Перебежчики сообщали об отходе 30-й дивизии в направлении Казани и намерении красного командования сдать Глазов без боя{886}.

Вместе с тем следует обратить внимание, что отношение к перебежчикам среди колчаковцев носило отрицательный характер. Нередко они без всяких разбирательств расстреливали офицеров, перешедших от противника на сторону белых, чем лишали штабы ценных источников информации. По причине частых и незаслуженных расстрелов перебежчиков командованием были изданы приказы, требовавшие тщательного разбирательства причин служения офицеров русской армии у большевиков. Эти приказы хоть и сократили количество расстрелов, но отношения к перебежчикам не изменили. Так, добровольный переход к колчаковцам командира бригады 5-й армии полковника Когомина сопровождался весьма неприятным инцидентом. Как следует из воспоминаний генерал-майора П.Ф. Рябикова, во время «крайне содержательного сообщения» офицера в городском театре, в котором он «не скрывал и положительной стороны красного управления армией», его слова были восприняты крайне враждебно. Оскорбленный полковник заболел и скончался, как раз в тот день, когда получил должность начальника дивизии. По поводу негативного отношения к перебежчикам была разослана телеграмма с предложением выработать общие правила обращения с такими лицами, имевшие целью не отпугивать переходивших, а, наоборот, поощрять их к оставлению {фасной армии. Однако данная мера уже не помогла ввиду резкого ухудшения обстановки на фронте{887}.

Колчаковцы весьма активно вели радиоразведку, особенно Западная и Уральская армии. Располагая шифром, добытым агентом разведотдела Ставки в Советской России, белогвардейцы могли читать большевистские телеграммы и тем самым контролировать планировавшиеся операции на Восточном и Туркестанском фронтах, следить за связью командования этих фронтов с Москвой. Весной 1919 года адмирал А.В. Колчак писал русскому посланнику в Греции: «Единственным источником информации нам служат перехваченные большевистские радио»{888}. Верховный правитель несколько преувеличивал роль и возможности радиоразведки. Более реалистичную оценку ей дал генерал-майор П.Ф. Рябиков, отметив, что перехваты советского радио «очень много помогли делу разведки»{889}.

Большое значение руководители колчаковских спецслужб придавали агентурной разведке, перед которой стояли как чисто разведывательные задачи (добыча сведений о противнике), так и диверсионные — организация восстаний, взрывы мостов, железнодорожных путей и т.д.{890}

В прифронтовую полосу с конкретными заданиями направлялись агенты-ходоки. Самыми засекреченными и важными агентами колчаковцев были офицеры в чинах от прапорщика до подполковника. Им доверялись наиболее ответственные задания в глубоком тылу красных, где они действовали под видом перебежчиков, рабочих, бежавших из тюрем противников режима и т.д. Для успешной их легализации в тылу противника в особой типографии при разведывательном отделе Ставки изготовлялись поддельные документы высокого качества{891}. По мнению историка Н.В. Грекова, «большинство агентов не имели навыков конспиративной работы. Их подготовка ограничивалась поверхностными инструкциями»{892}.

Особо ценными считались резиденты, проживавшие в конкретных пунктах. Добровольными помощниками белогвардейских спецслужб, как правило, становились военспецы, служившие у большевиков, которые не только собирали сведения, но и проводили подрывные акции, направленные на снижение боеготовности соединений и частей РККА. Так, на колчаковскую разведку работал начальник автослужбы штаба 3-й армии бывший царский полковник Каргальский и некоторые его подчиненные.

Начальник отдела военных сообщений армии Стогов при эвакуации Перми оставил белым 20 железнодорожных составов с боеприпасами и обмундированием{893}.

Служивший в Оренбурге прапорщик И.А. Жулев собрал сведения о положении и численности частей Красной армии в гарнизоне{894}.

Белогвардейскому разведчику Буренину удалось получить назначение на должность начальника разведывательного отдела штаба 4-й армии Восточного фронта. В августе 1918 года он вместе с сообщниками разработал план, в соответствии с которым казаки, знавшие пароль противника, должны были пробраться к красным штабам и разгромить их. Однако Буренина арестовали, и заговор потерпел неудачу{895}. Агент разведки штаба Иркутского военного округа Ганзен также был захвачен в плен красными в д. Кучерцево и после зверских мучений расстрелян{896}.

Самой массовой являлась «агентура переднего края», состоявшая в основном из унтер-офицеров и гражданских лиц, в том числе из женщин и подростков обоего пола. Под видом мирных жителей они проникали в расположение передовых частей противника и добывали необходимые сведения о численном составе и вооружении. Весьма красочно представил и охарактеризовал колчаковских агентов современный автор С. Слугин: «Одним из лучших “агентов переднего края” считался уроженец Новониколаевска (ныне — Новосибирск) младший унтер-офицер Тимофей Тарагнов. Служил в колчаковской разведке и перебежчик-красноармеец Сальников, который прекрасно ориентировался в обстановке и доставлял ценную информацию. За усердие отмечался агент по кличке Строгий. За этим псевдонимом скрывался бывший шкальный учитель Модест Лукин, руководивший агентурной сетью белогвардейцев в прифронтовой полосе. Женщины-агентки Прямая и Патриотка занимались распространением антибольшевистских листовок в частях Красной армии. Под руководством Степана Понькина действовала подпольная террористическая организация. Следует отметить, что Понькин, как и Модест Лукин, в свое время трудился учителем в гимназии. Диверсантами на железной дороге командовал агент Чайка — Виталий Кузнецов, работавший до Гражданской войны землемером.

Между прочим, каких только кличек не давали офицеры колчаковской разведки своим агентам: Шустрый, Тамерлан, Чеченец, Служба, Страхов-13, Шар, Шапка-Невидимка, Дама, Грозный-9, Кочубей-14, Калитка, Русаков-51, Изольда, Окунь, Воробей, Пушкин, Дятел, Григорий Распутин. Самое интересное, что не всегда женщины-агентки имели кличку женского рода.

И еще один любопытный момент. Агентом наиболее преклонного возраста у колчаковских разведчиков был человек по кличке Тишайший — 74-летний инвалид Русско-турецкой войны 1877— 1878 годов. Он служил в одном из тыловых подразделений Красной армии»{897}.

Материалов о работе колчаковской агентуры в штабах советских войск и в прифронтовой полосе крайне мало. Белогвардейцы, по всей видимости, эти данные при отступлении либо уничтожили, либо увезли с собой в эмиграцию с целью их дальнейшего использования. В некоторых разведывательных сводках указывался обезличенный источник информации — «по агентурным данным». Не имея достаточного количества фактов для объективной оценки работы агентурной разведки адмирала А.В. Колчака, обратимся к мнению противоборствующей стороны. Так, СибЧК и командование красных деятельность колчаковской разведки оценили выше собственной агентуры{898}.

В то же время следует отметить, что колчаковская спецслужба допускала промахи и просчеты, {фасные контрразведчики смогли перевербовать ее агентов и затеять оперативную игру с целью дезинформации белогвардейского командования.

Началу этой операции способствовало появление в особом отделе 5-й армии видных эсеров Кондакова и Семенова. На допросе они заявили, что состоят в сибирской подпольной организации, добивающейся свержения интервентов и Верховного правителя. По заданию руководства партии они внедрились в колчаковскую разведку и включились в совместную с большевиками борьбу.

После тщательной проверки красные предоставили Кондакову возможность встретиться с резидентом белогвардейцев Григорьевым, который дал ему задание вернуться с отчетом в разведотдел Западной армии, возглавляемый полковником М.М. Шоховым. Последний по неизвестным причинам не стал негласным путем тщательно проверять полученные от агента сведения, а сразу доверил ему группу диверсантов для переброски в тыл красных. Естественно, все они работали под наблюдением советского особого отдела. Позже их под различными предлогами подвергали «изъятию». Всего было обезврежено более 130 диверсантов.

Параллельно Кондаков, продолжая контакты с Григорьевым, снабжал его разведывательными донесениями, содержавшими дезинформацию. По признанию арестованного в Красноярске полковника М.М. Шохова, при борьбе за Златоуст командование Западной армии не допускало мысли о том, что их дезинформирует красноармейская разведка. О том, что чекисты в течение нескольких месяцев вели с ним игру, начальник разведки узнал лишь после ареста.

Вот что показал он на допросе: «Была налажена, как мне казалось, надежная работа. Вся работа велась через Кондакова. От него вначале пришел ко мне Перепелкин, его информация перекрывалась нашими данными, затем ко мне в разведотдел нелегально поступали разведсводки через переходивших линию фронта моих агентов Смирнова (“Богданов”), Кутасова и многих других… Все поступавшее к нам после перепроверки докладывалось командованию… За это я им щедро платил… Выдавал по 50 тысяч рублей и с новыми заданиями направлял в расположение ваших частей… Посылалась мною одна женщина с заданием поступить в штаб 5-й армии, помнится, что такие же задания имели землемер Пименов, еще один учитель, кажется, по фамилии Иванов… Потом в зафронтовую полосу посылал еще двух поляков, четырех женщин, одного артиллериста…» Полковник признал, что такое могло случиться только от неопытности его подчиненных, и заявил, что «никто из нас не был как следует знаком с искусством разведки, все мы были направлены в нее со штабной работы»{899}.

К лету 1919 года обстановка на фронтах существенно изменилась. После написанных 12 апреля 1919 года В.И. Лениным «Тезисов ЦК РКП(б) в связи с положением Восточного фронта», в которых выдвигалось требование направить все усилия на разгром войск А.В. Колчака, войска Южной группы красных перешли в контрнаступление на уфимском направлении. В мае основные силы 5-й и Туркестанской армий нанесли поражение Западной армии и заняли город Бугуруслан. В результате контрнаступления Восточного фронта главная группировка колчаковских войск была разбита. Остатки Западной армии отступали на восток в надежде занять оборону на хребте Кара-Тау и уфимском плато, прикрыв направление Златоуст, Челябинск. Сибирская армия стремилась занять оборону по западным высотам Среднего Урала и реке Кама.

В сложившейся ситуации командование Восточного фронта намеревалось ударами 2-й и 3-й армий в общем направлении на Екатеринбург, Красноуфимск разгромить сохранившую боеспособность Сибирскую армию, а войсками 5-й армии наступать на Златоуст и завершить разгром Западной армии. На правом крыле фронта намечалось овладеть районами Оренбурга и Уральска. Однако председатель Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкий и главком И.И. Вацетис полагали прекратить наступление на востоке, перейти к обороне на рубеже рек Белая и Кама, а высвободившиеся силы направить на Южный и Западный фронты. Только вмешательство Пленума ЦК РКП(б), состоявшегося 15 июня, помогло преодолеть разногласия. Было принято решение развивать наступление на Восточном фронте при одновременной переброске с него частей на другие фронты{900}.

О возникших противоречиях и планах большевиков колчаковское командование, по всей видимости, не знало. Штаб военного представителя в Париже передал Ставке ВГК сведения, что противник сосредотачивает резервы на участке Самара, Казань, перебросил из района Петрограда 3-ю бригаду 2-й дивизии, Петроградскую кавалерийскую дивизию, латышские части, а с Украины — 2-ю и 4-ю пехотные дивизии. Вместе с тем белогвардейские аналитики высказали предположение, что контрнаступление Восточного фронта будет приостановлено из-за угрозы Петрограду{901}.

Нельзя однозначно сказать, как были восприняты вышеуказанные разведданные колчаковским командованием. Однако доподлинно известно, что после оставления Перми и Кунгура некоторые высшие должностные лица, в частности, военный министр А.П. Будберг, рекомендовали Верховному правителю перевезти правительство в Иркутск, а войска отвести за Ишим и временно перейти к обороне. Начальник штаба ВГК Д.А. Лебедев, напротив, предложил начать наступление под Челябинском. Его план состоял в том, чтобы заманить 5-ю армию в город. Адмирал А.В. Колчак согласился со вторым вариантом. Тяжелые бои с большевиками, которые продолжались неделю, обернулись разгромом уставших колчаковских частей свежими и хорошо организованными советскими войсками. В итоге Челябинской операции план контрнаступления белых был сорван, после занятия города красным открылась дорога в Сибирь.

Исследователи Гражданской войны в Сибири и участники тех событий дают разные оценки планам белогвардейских генералов. В большинстве своем они обвиняют начальника штаба ВГК, который в силу своей оперативно-тактической неподготовленности недооценил противника. Историк Е.В. Волков придерживается иного мнения. Он пишет, что с точки зрения военной теории операция была подготовлена безупречно, но проблема неудачи заключалась в том, что штабные генералы не знали реальной обстановки в своих войсках (недостаточную подготовку прибывшего из Сибири пополнения) и не учли ряд важных обстоятельств — сил Красной армии, отношение челябинских рабочих к белым и пр.{902}

Обеспечила ли колчаковская разведка командование достоверными сведениями о противнике — однозначно сказать трудно. Но даже наличие объективных данных о противнике еще не является гарантией грамотного планирования и успешного проведения операций. Как использовали данные своей разведки колчаковские генералы и штабы, не дают ответа ни исследования, ни архивные документы, ни мемуары участников событий.

После поражения под Челябинском адмирал А.В. Колчак сменил высшее военное руководство. Генерал Д.А. Лебедев был отстранен от должности. Его пост занял генерал М.К. Дитерикс, который одновременно являлся военным министром и командующим Восточным фронтом. В сентябре 1919 года Ставку реорганизовали в отдельный штаб при Верховном правителе. Тем самым удалось сократить лишние бюрократические надстройки и централизовать управление армиями.

После проведенных реорганизаций белогвардейское командование предприняло попытку контрнаступления, главной целью которого являлось оказание помощи наступавшему на Москву А.И. Деникину. В августе — сентябре 1919 года колчаковские части отбросили красных за р. Тобол и заняли город Тобольск. Но последнее наступление А.В. Колчака постепенно приостанавливалось. В октябре начались напряженные бои между реками Ишимом и Тоболом, которые продолжались целый месяц.

1 октября разведотдел штаба Восточного фронта докладывал, что против белых армий противник сосредоточил 36 650 штыков, 5300 сабель, 326 пулеметов и 114 орудий. Разведчики не исключали возможности прибытия 20-й и 24-й дивизий общей численностью, по установленным данным, 9750 штыков и 1600 сабель, 190 пулеметов и 30 орудий{903}.

Отступление колчаковцев от Омска до Байкала, сопровождавшееся ударами постоянно атакующего противника, было стремительным. По всей вероятности, разведка в это время не велась, т.к. в тех условиях планов ведения войны белогвардейское командование уже не обсуждало, а было озабочено одним вопросом — в каком направлении отступать, чтобы избежать липших потерь. Поэтому с большой долей вероятности можно предположить, что обеспечение контрнаступления белых в районе р. Тобол являлось последним эпизодом в деятельности колчаковской разведки.

Перед отступлением из района Омск-Ишим разведка оставила 5—8 агентов{904}.

Представляется правомерным обратить внимание на еще одно направление деятельности белогвардейской спецслужбы — разведку в собственном тылу. Хорошо известно, что в Сибири широкое распространение получило партизанское движение. Очень четкую характеристику его причин, на наш взгляд, дал томский профессор А. Левинсон: «Что подняло их (крестьян. — Авт.) с пиками в руках против режима, утвердившего их собственные права? Отчасти бесчинства атаманов, поборы, побои, беспорядок и хищничество, чинимые самовольно местной военной властью. Но лишь отчасти. Порядок колчаковской администрации, ее слабость в центре и бессилие на огромной периферии повредили ей меньше, чем ее добродетели, заключенное в ней организующее начало. Мятежная вольница тайги восстала против порядка, против порядка как такового»{905}.

Весной и летом 1919 года обширная территория от Урала до Забайкалья оказалась покрыта густой сетью партизанских отрядов, которые в основном концентрировались вдоль Транссибирской железнодорожной магистрали. Особо крупных масштабов партизанское движение достигло в Алтайской, Енисейской и Иркутской губерниях. По подсчетам исследователей, к концу 1919 года в Сибири насчитывалось около 140 тыс. партизан{906}. Для борьбы с ними А.В. Колчак, так же как и А.И. Деникин, был вынужден направлять воинские части. Поэтому для выявления мест дислокации, получения данных о перемещениях, численности и вооружении отрядов привлекались разведывательные органы штабов военных округов. С помощью агентуры, а также конных разъездов, проводивших опросы местного населения, колчаковцы постоянно держали под наблюдением партизанские отряды. Данные по ним регулярно предоставлялись высшему военно-политическому руководству наравне со сводками с фронтов, что говорит о серьезном значении, которое придавали белогвардейские генералы борьбе с восставшими. Разведку красных партизан также вели чехи и румыны и обменивались данными со штабами военных округов.

Несмотря на то что колчаковцы располагали полными сведениями о партизанских отрядах, войсковые операции, сопровождавшиеся жестокостью по отношению к восставшим и местному населению, приводили к прямо противоположным результатам — к увеличению числа противников Белого движения. По этой причине главком Восточного фронта генерал М.К. Дитерикс потребовал не применять жестких мер к населению, в частности, отказаться от сожжения деревень{907}.

Начальник штаба Иркутского военного округа приказал начальнику 14-й Сибирской стрелковой дивизии уничтожать лишь отряды, пленных передавать уездной милиции, а к населению, поддерживавшему белогвардейский отряд, проявлять полную доброжелательность, расплачиваться с ним наличными, но в то же время потребовать от него выдачи оружия и партизанских главарей{908}.

Однако принимаемые белогвардейцами меры были неполными и запоздалыми, поэтому не могли привести к позитивным результатам.

В целом же партизанское и повстанческое движение в Сибири оказало большую помощь Красной армии в разгроме белогвардейцев.

Фронтовая разведка регулярно обеспечивала белогвардейское командование сведениями о силах и средствах противника на Сибирском театре военных действий. Наиболее результативной ее работа была при ведении наступательных операций, когда агентурные данные дополнялись другими источниками — показаниями перебежчиков и пленных, захваченными документами противника.

В то же время роль белогвардейской разведки в вооруженной борьбе колчаковских армий с войсками противника была незначительной. Ведь исход Гражданской войны в Сибири, по большому счету, определяли не полководческие таланты генералов и офицеров, а поддержка населения той или иной воюющей стороны. Просчеты правительства во внутренней политике оказали пагубное влияние на боеспособность вооруженных сил, которые в итоге не смогли противостоять натиску частей Красной армии.

После разгрома колчаковских войск в феврале 1920 года были образованы Войска Российской Восточной окраины, 27 апреля переименованные в Дальневосточную армию (ДВА), имевшей в своем составе три корпуса. Летом—осенью она вела бои в Забайкалье с Народно-революционной армией Дальневосточной Республики (НРАДВР).

Как свидетельствуют архивные документы, белогвардейская спецслужба внимательно следила за всеми передвижениями войск противника, используя агентурную, войсковую, реже — воздушную разведку. Так, к 1 октября 1920 года ей удалось предоставить командованию ДВА сведения о штабе НРА ДВР, ее организации и тыле.

К этому времени Военный совет Амурского фронта разработал план наступательной операции, предусматривавший нанесение главного удара в полосе Забайкальской железной дороги через ст. Карымская на Читу. Располагая достаточным объемом необходимых сведений, разведка предупредила штаб ДВА, что части Забайкальской кавалерийской дивизии (начдив Я.Н. Коротаев) «будут наступать в направлении Карымское с целью перерезать железную дорогу»{909}.

19 октября войска Амурского фронта перешли в наступление и 22 числа заняли Читу. Во второй половине ноября разгромленные части Дальневосточной армии отступили в Маньчжурто.

После передислокации остатков ДВА в апреле 1921 года в Приморье группировка войск, дислоцировавшаяся в Гродеково, подчинялась Г.М. Семенову («семеновцы»), а остальные — штабу армии («каппелевцы»). Между этими группировками велась скрытая борьба, поэтому силы их разведывательных органов были направлены на выявление агентуры соперничавшей стороны в своих войсках. В частности, в июне в разведсводке сообщалось о проведении в расположении отдельного добровольческого отряда имени генерала Корнилова агитации с целью перехода в «каппелевские» части{910}.

Разведка Гродековской группировки летом 1921 года занималась не только сбором сведений о частях НРА и партизанских отрядов, но и выявляла большевистских агентов и агитаторов в своих частях, а также подпольные организации, т.е. выполняла контрразведывательные функции. Так, в одной из разведсводок сообщалось, что на партийном собрании в Никольск-Уссурийске обсуждался вопрос о присылке в Гродеково взрывных устройств и о намерении большевиков через железнодорожников портить пути сообщения и мосты{911}.

Разведывательным отделением угенквара штаба Гродековской группы войск 6 июня были предоставлены схемы расположения повстанческих и советских войск на территории Советской России и ДВР{912}.

Чтобы обезопасить свой тыл, в ноябре 1921 года белогвардейцы нанесли ряд ударов по партизанским отрядам. 30 ноября Белоповстанческая армия перешла в наступление, разгромила партизан и вела бои с регулярными частями НРА. Разведка сообщила о прекращении с 5 декабря пассажирского движения на ст. Хабаровск. С 6 декабря началась переброска в город частей 3-й армии: 5250 штыков, 900 сабель, 32 орудия{913}. Но, несмотря на полученные подкрепления, части красных были разбиты. 22 декабря армия М.К. Дитерикса заняла город Хабаровск и вытеснила противника за Амур.

5 февраля 1922 года части под командованием В.К. Блюхера перешли в наступление. НРА в боях под Волочаевкой нанесла поражение белым, а к осени вытеснила их из Приморья. Однако отсутствие источников не позволяет нам говорить о деятельности разведки в ходе проведения Волочаевской и Приморской операций.

На деятельность белогвардейской разведки на Северо-Западе России немаловажное влияние оказала близость Петрограда к линии фронта. Ее аппарат через собственную агентуру, а также при помощи находившихся в городе антисоветских организаций собирал сведения военного, политического и экономического характера.

После переформирования на территории Эстонии в начале 1919 года квартирмейстерская часть штаба Северного корпуса во главе с ротмистром В.Г. фон Розенбергом, собрав необходимые сведения о положении недовольных советской властью рыбаков на Талабских островах, разработала и успешно осуществила план десанта на острова во главе с поручиком (позднее генерал-майором) Б.С. Пермикиным{914}.

Весной 1919 года командование корпуса, готовясь к наступательной операции, по данным советского военного историка Н.Е. Какурина, вело активную тайную разведку, засылая в глубокий тыл противника переодетых в красноармейскую форму агентов с целью детального изучения расположения артиллерии и штабов{915}.

В районе Торошино чекисты задержали белогвардейского агента, следовавшего из Петрограда в Псков, и обнаружили у него данные о состоянии железнодорожных путей на Новгород и Петроград, а также рекомендации по проведению восстания в вышеназванном населенном пункте{916}.

Информационное бюро, возглавляемое бывшим начальником отряда трайлеров Балтийского флота Четвертухиным, было хорошо осведомлено о положении в Петрограде: «Питание и боевое снабжение Красной армии все ухудшается: запасы боеприпасов истощены, а пополнения ничтожны, лучшие заводы Петроградского округа выдают не более нескольких десятков снарядов в день… топлива и материалов нет, оборудование заводов в отчаянном состоянии. Орудий, пулеметов и винтовок на складах Петроградского округа почти нет»{917}.

Измена командиров частей на фронте, восстание на Псковско-Полоцкой железнодорожной линии, взрывы железнодорожных путей встревожили советское руководство. 27 мая В.И. Ленин в телеграмме И.В. Сталину, посланному в Петроград в качестве уполномоченного ЦК РКП(б), указывал: «Вся обстановка белогвардейского наступления на Петроград заставляет предполагать наличность в нашем тылу, а может быть и на самом фронте, организованного предательства…» В конце телеграммы В.И. Ленин требовал «принять экстренные меры дня раскрытия заговоров»{918}.

31 мая 1919 года за подписью В.И. Ленина и Ф.Э. Дзержинского вышло обращение «Берегитесь шпионов», в котором, в частности, говорилось, что в прифронтовой полосе и в каждом городе «у белых есть широкая организация шпионажа, предательство, взрывы мостов, устройство восстаний в тылу, убийства коммунистов и выдающихся членов рабочих организаций»{919}.

Опасность для советской власти со стороны подпольных организаций существовала, но белогвардейская разведка к ним имела опосредованное отношение. Нелегальные антисоветские группы, объединявшие различные политические круги и офицеров прежней армии, по своей инициативе пытались установить связь как с белогвардейцами, так и с представителями иностранных миссий. В частности, Петроградское отделение «Национального центра» направлялось и финансировалось английской разведкой. Видную роль в этом деле, как известно, сыграл агент Интеллидженс сервис П. Дюкс. Члены этой организации под видом специалистов устраивались на ответственные посты в различные военные учреждения, благодаря чему располагали самыми подробными сведениями о планах советского командования и состоянии обороны города{920}.

Внимательное изучение различных источников подводит к выводу, что проводимые антисоветскими группами акции не координировались белогвардейской разведкой. По большому счету в период наступления корпуса выполнять эту функцию было некому, отчасти потому, что начальник полевого штаба полковник В.В. Зейдлиц являлся лицом некомпетентным, должность генерал-квартирмейстера, в чьи обязанности входило руководство разведкой и контрразведкой, оставалась вакантной.

Так, для белых явился полной неожиданностью переход к ним 29 мая 1919 года Семеновского полка, а также батареи красных курсантов к Островскому полку и другие подобные случаи{921}. Еще одним примером подобного плана является восстание на фортах Кронштадта, о котором командование белых также не было заранее информировано.

Северный корпус перешел в мае 1919 года в наступление, судя по воспоминаниям генерал-майора А.П. Родзянко, «отнюдь не задаваясь занять Петроград, а лишь желая расширить плацдарм для будущих формирований»{922}. Генерал отдавал себе отчет в том, что силами 5,5-тысячного вооруженного формирования, даже заняв город, долго удерживать его не удастся. Однако заговорщики, увидев части белых в районе фортов «Красная горка» и «Серая лошадь», не соблюдая элементарных правил конспирации, 11 июня направили для связи с ними двух представителей, которые сообщили первому попавшемуся — командиру финского отряда — совершенно секретные сведения о готовящемся восстании. Неприязненно относившиеся к белогвардейцам ингерманландцы скрыли этот факт от командования корпусом, но поставили в известность командующего английской эскадрой. Руководитель мятежа на фортах поручик Н. Неклюдов сообщил об этом англичанам по радио и попросил поддержки. Однако, как он позже напишет: «Она не пришла никогда»{923}.

О переходе «Красной горки» на сторону белых А.П. Родзянко узнал только спустя два дня после случившегося и уже ничем не мог помочь восставшему форту. «Когда выяснилось, что английский флот не оказывает нам никакой поддержки и даже не хочет поддерживать с нами связи, то всякая надежда на движение на Петроград отпала. После обратного занятия большевиками “Красной горки”… нельзя было более и думать вновь переходить в наступление на этом фронте», — констатировал генерал{924}.

В ночь на 16 июня 1919 года красные подавили восстание на фортах, а еще раньше — с 12 по 14 июня — чекисты провели широкомасштабную операцию в городе. 18 июня 1919 года И.В. Сталин докладывал из Петрограда по прямому проводу В.И. Ленину в Москву: «В районе Кронштадта открыт крупный заговор… Цель заговора взять в свои руки крепость, подчинить флот, открыть огонь в тыл нашим войскам и прочистить Родзянко путь в Питер»{925}. В этот же день газета «Известия ВЦИК» сообщила о ликвидации военной организации в Петрограде: «Ряд документов (писем и донесений белогвардейских агентов, шпионских сводок о состоянии наших военных сил, прокламаций и приказов, шифрованных сообщений, планов деятельности и т.д.) попал в руки ВЧК»{926}. «Петроградская правда» писала о найденных 6625 винтовках, 141 895 патронах, 644 револьверах, нескольких пулеметах и другом оружии{927}. Советские органы контрразведки нанесли по подполью сильный удар, хотя полностью его и не ликвидировали.

Вскоре чекистам стал известен псевдоним одного из руководителей Петроградского отделения «Национального центра» В.И. Штейнингера. При обыске в его квартире обнаружили письмо от начальника разведки Северо-Западной армии Г.И. Новицкого{928}.

Спасение красного Петрограда вряд ли можно отнести к заслугам чекистов. Приди мятежникам на помощь английский адмирал В. Коуэн, события на этом участке фронта развивались бы иначе. «Если бы английский флот своевременно оказал бы нам поддержку, то и Кронштадт перешел бы на нашу сторону, — считает генерал А.П. Родзянко. —После обстрела с Красной Горки три форта Кронштадта выкинули белые флаги, с частью флота велись переговоры, и если бы английская эскадра показалась бы во время обстрела, участь Кронштадта и большевистского флота была бы, вероятно, решена»{929}.

Осенью 1919 года, чтобы отвлечь войска Южного фронта от наступавших на Москву ВСЮР, армия Н.Н. Юденича готовилась к переходу в наступление на Петроград. Эта операция получила название «Белый меч».

Северо-Западная армия при помощи стран Антанты была значительно усилена и к концу сентября насчитывала свыше 18,5 тыс. штыков и сабель, 57 орудий, 500 пулеметов, 4 бронепоезда, 6 танков и 6 самолетов. Вначале белые предполагали нанести отвлекающий удар на псковско-стругобельском направлении, а затем главный — по линии Ямбург — Гатчина — Петроград. Перед ударной группировкой Северо-Западной армии ставилась задача прорвать фронт в нескольких местах и, двигаясь колоннами, занять Лугу, Гатчину, Красное Село. На этом этапе предстояло рассечь войска 7-й армии на две части, отбросить их от линии железных дорог и лишить сообщения с вышестоящими штабами{930}.

Готовясь к операции, штаб Северо-Западной армии вел активную войсковую и агентурную разведку, благодаря чему располагал данными о составе, численности и дислокации частей 7-й армии{931}.

В частности, источник «Слово» передал информацию о намерении большевиков защищать город «самым упорным образом», создании в нем укрепрайона, разделенного на 4 сектора, который поручено защищать частям 7-й армии, флоту, морским командам и гарнизону Петрограда численностью 12 000 человек{932}.

В сентябре разведывательный отдел штаба Северо-Западной армии получал регулярные сводки о численности красных войск, защищавших Петроград, их вооружении, количестве подводных лодок и кораблей, прибытии в город свежих частей. 6 сентября, по данным разведки, перед фронтом Северо-Западной армии противник сосредоточил группировку численностью 15—16 тыс. штыков, 200—300 сабель, 350—450 пулеметов и 50—55 орудий, в резерве находилось около 3000 штыков, 400 сабель, 50—80 пулеметов и 14 орудий. В конце сентября разведка докладывала о прибытии новых частей и поступлении пополнения, восстановлении укреплений форта «Красная горка»{933}. По советским источникам, в начале октября петроградское направление прикрывали три стрелковые дивизии, имевшие в своем составе около 21 тыс. штыков, более 1000 сабель, 557 пулеметов и 157 орудий. Кроме того, в крепости Кронштадт имелось 2433 штыка, 190 орудий, 81 пулемет, в Петроградском укрепрайоне — более 17 000 штыков, 653 сабли, 213 орудий и 261 пулемет{934}.

Таким образом, названные цифры красноречиво свидетельствуют о том, что агентура предоставила белогвардейскому командованию заниженные, не соответствующие действительности данные о противнике.

Действовавшие в городе заговорщики передали в штаб Н.Н. Юденича план боевых действий 7-й армии, а также готовили восстания и диверсионные акты. Органы ВЧК раскрыли и ликвидировали назревавший заговор, организатором которого являлся английский разведчик П. Дюкс{935}. Таким образом, советские органы безопасности парализовали действия белогвардейской и британской разведок. И командование Северо-Западной армии, по всей вероятности, в ходе начавшихся боев уже не располагало сведениями о противнике.

Во время тяжелых боев продвижение Северо-Западной армии было приостановлено. Красное командование, воспользовавшись бездействием эстонской и латвийской армий, сосредоточило основные силы в районе Колпино и Пскова. 21 октября началось контрнаступление советских войск, в результате которого остатки белогвардейских частей перешли на территорию Эстонии.

В отличие от разведывательных органов армий А.И. Деникина, П.Н. Врангеля, А.В. Колчака, у спецслужб Северо-Западной армии (Северного корпуса) была уникальная возможность наладить взаимодействие с находившимися в Петрограде антисоветскими подпольными организациями для проведения совместных разведывательно-подрывных акций, в частности, проведении восстаний в тылу противника. Тем не менее тесных контактов между ними, судя по советским и эмигрантским источникам, не существовало. Отмечались случаи передачи сведений о большевиках белогвардейскому командованию, свидетельствующие о том, что существование подполья для штабов не являлось новостью. Почему же белые, в отличие, скажем, от англичан, довольствовались лишь получением информации? Документы российских государственных архивов, равно как и воспоминания участников событий на Северо-Западном театре военных действий, не позволяют ответить на этот вопрос.

Однако на основе изученных материалов с определенной долей вероятности можно предположить, что стоявшие во главе Белого движения генералы и офицеры не в полной мере осознавали сущность Гражданской войны, которая велась с применением всех сил и средств, в том числе и проведения восстаний в тылу противника. Возглавлявшие генерал-квартирмейстерскую службу и разведку боевые офицеры, ранее занимавшие строевые и командные должности, даже не имели представления о проведении мероприятий такого свойства мероприятий, не обладали необходимыми конспиративными навыками. Наконец, необходимых денежных средств, которых постоянно требовали члены нелегальных организаций, у разведки Н.Н. Юденича не было.

Более опытная и хорошо финансируемая английская Интеллидженс сервис пыталась использовать Петроградское отделение «Национального центра» и другие подпольные организации в своих целях, но потерпела поражение, причины которого получили достаточно полное отражение в отечественных и зарубежных исследованиях.

На Северном театре военных действий не проводилось крупных наступательно-оборонительных операций, оказавших значительное влияние на ход и исход Гражданской войны.

На первом этапе боевых действий (август—ноябрь 1918 года) на Севере не наблюдалось активных боевых действий, поскольку обе противоборствующие стороны — войска Северной области и части 6-й армии красных — занимались решением организационных вопросов. В стадии формирования находились и их разведывательные органы. В этот период сбором информации о большевистских частях занимался разведывательный отдел штаба главнокомандующего союзных войск. Сведения о Красной армии он получал от агентуры из числа местных жителей, а также путем опроса перебежчиков, пленных и беженцев. Англичанами составлялась еженедельная сводка, переведенный на русский язык экземпляр направлялся в отделение Генштаба управления командующего войсками Северной области.

По утверждению командующего 6-й армией А.А. Самойло, Север был наводнен американскими и английскими агентами{936}. В декабре 1918 года красноармейский дозор задержал сотрудника разведывательного отдела главкома союзных войск А. Сергиенко, интересовавшегося составом и дислокацией советских войск на участке фронта, их вооружением, размещением штабов и складов с оружием и боеприпасами, резервами, сроками наступления{937}. В ходе проведенных сотрудниками Особого отдела массовых арестов был задержан агент Интеллидженс сервис Гиллеспи{938}.

Разведка союзников в тылу красных войск действовала достаточно активно. «Противодействие шпионажу противника в прифронтовой полосе продолжалось… на протяжении всего периода Гражданской войны на Севере», — пишет в своей монографии А.Л. Кубасов{939}.

Насколько активно действовала белогвардейская разведка в тылу советских войск, однозначно сказать трудно из-за недостаточной источниковой базы. До нас дошли сведения лишь о разведчиках или агентах, арестованных сотрудниками особых отделов при Реввоенсовете 6-й и 7-й армий и местных ЧК. Историк А.Л. Кубасов, ссылаясь на документы архивов УФСБ по Архангельской и Вологодской областям, пишет о задержании чекистами белогвардейских разведчиков. Так, 24 марта 1919 года при попытке пробраться на советскую территорию был задержан М. Ульман, сотрудник разведотдела штаба Северной армии, направленный в советский тыл с разведывательным заданием. На допросе он назвал несколько агентов, перешедших в январе—феврале на территорию Советской России, а также явки в Москве и Петрограде.

В конце 1919 года чекисты задержали 5 членов разведывательно-диверсионной группы, целью которой являлись разведка и организация повстанческого движения в тылу Красной армии{940}.

Разведчик М. Ракитин за активное ведение разведки в тылу красных войск был удостоен ордена Святого Георгия. Был задержан чекистами 6-й армии в ноябре 1919 года{941}.

Позиционное положение противоборствующих сторон в течение ранней весны не претерпело серьезных изменений. Попытка белогвардейских войск при поддержке финнов закрепиться в районе Олонца была отбита красными частями и Онежской озерной флотилией.

Разложение воинских частей белых под воздействием большевистской пропаганды летом 1919 года, выражавшееся в восстаниях и переходах частей на сторону противника, исключало возможности активных действий с их стороны. Зато англичане для облегчения отвода своих войск предприняли в десятых числах августа наступление на котласском направлении, в результате чего советские части были отброшены. Затем англичане отступили.

После перегруппировки, проведенной в августе 1919 года, войска Северного фронта под командованием генерала Е.К. Миллера предприняли ряд наступательных действий с целью прикрытия эвакуации десантов союзников и создания зоны безопасности перед Архангельском{942}. В силу географических и климатических условий Северный фронт из-за лесисто-болотистой местности не представлял собой сплошной линии. Операции с обеих сторон проводились вдоль железных и шоссейных дорог, рек и на озерах.

Примерно с конца лета 1919 года, как свидетельствуют архивные документы, разведывательное отделение штаба командующего войсками Северного фронта стало обеспечивать командование данными о противнике.

Эти сведения носили локальный характер и сообщали фрагментарные данные о численности, вооружении, передислокации красных войск в Онежском, Железнодорожном, Двинском, Мурманском, Пинежско-Мезенском и Печорском районах{943}.

По сведениям историка А.А. Иванова, с 5 сентября 1919 года по 20 января 1920 года в распоряжение белогвардейских штабов агентурные сведения не поступали{944}.

Уход десантов Антанты определил судьбу белых на Севере России. «…причем не столько соотношение сил, сколько причины внутреннего порядка (восстания, вооруженное сопротивление населения мобилизации. — Авт.) и ошибки командования, стремящегося к удержанию территории, явно не соответствовали его силам, должны были отразиться на размерах катастрофы, постигших белую северную армию зимой 1919 года», — сделал вывод Н.Е. Какурин{945}.

Как следует из вышесказанного, белогвардейская фронтовая разведка на Севере отличалась пассивностью. Для организации планомерной агентурной работы в тылу противника у нее не хватало ни опытных кадров, ни денежных средств. Так же как и в других белых армиях, спецслужба штаба войск Северной области не проводила спланированных восстаний в советском тылу противника. Имевшие место акты неповиновения в частях Красной армии являлись частной инициативой отдельных лиц.

Прифронтовые разведывательные органы обеспечивали командование белогвардейских вооруженных формирований информацией различной степени достоверности и с различной интенсивностью на протяжении с момента их создания и до прекращения существования. Для получения сведений о противнике они привлекали весь имевшийся в их распоряжении арсенал сил и средств. Документальные источники — сводки сведений о противнике, разведывательные сводки — в основном обращают внимание на сведения, полученные агентурным путем. Происхождение других данных для исследователей в большинстве случаев остается неизвестным. Поэтому нельзя однозначно судить о согласованности (или несогласованности) действий, например, между агентурной и войсковой разведкой, воздушной и радиотелеграфной и т.д.

Следует также отметить, что в обеспечении операций белых армий участвовала и стратегическая разведка, предоставляя сведения о перебросках войск РККА с одного фронта на другой.

Вместе с тем следует отметить, что далеко не всегда добытые спецслужбами данные эффективно использовались армейским командованием. Как известно, наступательные операции белых, несмотря на первоначальные успехи, часто не приводили к достижению поставленных стратегических целей и полному разгрому войск Красной армии. Это объясняется тем, что между различными группировками отсутствовало единство действий, а кроме того, белым армиям не хватало резервов и материальных средств. В некоторых случаях командование игнорировало данные разведки.

ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

АГШ — Академия Генерального штаба

ВА — военные агенты

ВАУ — Военно-административное управление

ВВД — Всевеликое войско Донское

ВГК — Верховный главнокомандующий

ВКО — военно-контрольное отделение

ВКШ — Высшая Краснознаменная школа

ВНЦ — Всероссийский национальный центр

ВПО — военно-политический отдел

ВПП — военное представительство в Париже

ВПСО — Временное правительство Северной области

ВРО — военно-регистрационное отделение

ВРС — военно-регистрационная служба

ВСО — военно-статистическое отделение

ВСЮР — Вооруженные силы на Юге России

ВТО — военно-технический отдел

ВТЦ — военно-технический центр

ВУСО — Верховное управление Северной области

ВЧК — Всероссийская чрезвычайная комиссия

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации

ГАХК — Государственный архив Хабаровского края

Генквар — генерал-квартирмейстер

ГЖУ — Губернское жандармское управление

ГРУ — Главное разведывательное управление

ГУГШ — Главное управление Генерального штаба

ДА — Добровольческая армия

ДВР — Дальневосточная республика

ДП — Департамент полиции

ЖПУЖД — Жандармское полицейское управление железных дорог

ЗУНР — Западно-Украинская народная республика

ИВО — Иркутский военный округ

КВЖД — Китайско-Восточная железная дорога

ККК — Кавказский коммунистический комитет

КОМУЧ — комитет членов Учредительного собрания

КП(б)У — Коммунистическая партия (большевиков) Украины

КРБ — контрразведывательное бюро

КРО — контрразведывательное отделение

КРП — контрразведывательный пункт

КРС — контрразведывательная структура

КРЧ — контрразведывательная часть

МИД — Министерство иностранных дел

МСБ — межпартийное социалистическое бюро

Наркомвоен — Народный комиссариат по военным делам

НКВД — Народный комиссариат внутренних дел

НРА — Народно-революционная армия

ОВК — отделение военного контроля

ОВО — Омский военный округ

ОГПУ — Объединенное государственное политическое управление

ОКЖ — Отдельный корпус жандармов

ОКРВК — отделение контрразведки и военного контроля

ОО — особое отделение

ОПР — отделение прифронтовой разведки

ОРНГ — отделение разведки нейтральных государств

ОРСР — отделение разведки Советской России

ОСВАГ — осведомительно-агитационное агенство

Политцентр — Политический центр

ПриВО — Приамурский военный округ

ПСР — Партия социалистов-революционеров

Разведупр — разведывательное управление

РВСР — Революционный военный совет Республики

РГВА — Российский государственный военный архив

РГВИА — Российский государственный военно-исторический архив

РегО — регистрационное отделение

РККА — Рабоче-крестьянская Красная армия

РККФ — Рабоче-крестьянский Красный флот

РКП(б) — Российская коммунистическая партия (большевиков)

РОА — Русская освободительная армия

РОВС — Российский общевоинский союз

РУ — разведывательное управление

СВК — Союзный военный контроль

Сиббюро — Сибирское бюро

СНК — Совет народных комиссаров

ТВД — театр военных действий

Укрфронт — Украинский фронт

УНР — Украинская народная республика

ХСМЛ — Христианский союз молодых людей

ЦК КП(б)У — Центральный комитет Коммунистической партии (большевиков) Украины

ЦК РКП(б) — Центральный комитет Российской коммунистической партии (большевиков)

ЦКРО — центральное контрразведывательное отделение

ЦО — центральное отделение

ЦОВК — центральное отделение военного контроля

ЦОВКР — центральное отделение военной контрразведки

ЦРБ — центральное регистрационное бюро

ЦРУ — Центральное разведывательное управление

ЦФИГ — Центральная федерация иностранных групп

ЧК — Чрезвычайная комиссия

ИЛЛЮСТРАЦИИ

A.M. Деникин

H.H. Юденич. Художник М. Мизернюк

А.В. Колчак

П.Н. Врангель

А.П. Кутепов

Е.К. Миллер

Чины разведывательного отделения Донской армии. Новочеркасск. 1918 г.

Группа белых офицеров в Болгарии. 1921 г.

Биографические сведения Н.П. Злобина. Маньчжурия

Начальник харьковского центра Добровольческой армии полковник Б.А. Штейфон

Полковник А.А. Зайцов

Генерал-лейтенант Б.И. Казанович

Командующий армией генерал Май-Маевский в Ростове в 1919 г. (позади него — капитан Макаров)

Удостоверение П.В. Макарова

Схема разведывательных и контрразведывательных органов Добровольческой армии. Ноябрь 1918 г.{946}

Схема разведывательных и контрразведывательных органов ВСЮР. Август 1919 — март 1920 г.{947}

Примечания

1

Национальная безопасность — состояние защищенности личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз, которое позволяет обеспечить конституционные права, свободы, достойные качество и уровень жизни граждан, суверенитет, территориальную целостность и устойчивое развитие Российской Федерации, оборону и безопасность государства (Совет безопасности РФ : [сайт]. URL: http://www.scrf.gov.ru/ documents/99.html (дата обращения: 18.09.2009).

2

Политический (государственный) режим — способ функционирования государственной власти.

3

В узком смысле слово «государство» понимается как организация, система учреждений, обладающая верховной властью на определенной территории. В широком — как общность людей, представляемая и организуемая органом высшей власти и проживающая на определенной территории и тождественно стране, политически организованному народу. Пугачев В., Соловьев А. Введение в политологию. Библиотека Гумер. URL: http://www.gumer.info/ bibliotek_Buks/Polit/Pugach/22.php. (дата об ращения: 23.01.2013).

4

Современными историками и другими специалистами употребляется термин «политический сыск», в дореволюционных документах встречается термин «политический розыск». Согласно определению, данному профессором B.C. Измозиком, «политический сыск (розыск) — это система, включающая выявление специальными структурами при помощи негласных методов лиц, чей образ мыслей и деятельность, согласно существующему законодательству и традициям, представляли опасность для данного государственного строя и его официальных представителей, пресечение такого поведения, а также предотвращение подобных явлений в будущем». (Измозик B.C. Политический контроль и сыск: методологические аспекты // Политический сыск в России: история и современность. СПб., 1997. С. 10).

5

Приказом № 680 от 13 апреля 1919 г. военный отдел преобразован в военное управление, а часть Генштаба — в отдел Генштаба (РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 130. Л. 198).

6

Осведомление, или осведомительная работа, «рассматривается, с одной стороны, как совокупность институциональных, функциональных и дискурсивных элементов; с другой — в целостном единстве его составляющих: информационного обеспечения государственной власти, политической пропаганды, культурно-просветительной работы в войсках и контроля настроений населения» (Шевелев Д.Н. Осведомительная работа антибольшевистских правительств на территории Сибири в годы Гражданской войны: автореф. дис…. д-ра ист. наук. Томск, 2012. С. 5).

7

В 1909 г. Николаевская академия Генерального штаба получила наименование Императорская Николаевская военная академия.

8

По мнению чекиста С.С. Турло, «контрразведчик должен обладать наблюдательностью, уметь улавливать всегда, всюду и во всем деле все, что сможет быть отличительной чертой шпионажа, и такие особенности и мелочи, которые не обратили бы на себя внимание постороннего человека. Далее он должен иметь острый светлый ум, при помощи которого объяснить значение того, что им наблюдалось, сделать отсюда выводы, ясные и точные, и найти целесообразные способы для дальнейших действий… Но главное условие, которое требуется от контрразведчика, — это знание психологии людей. Контрразведка не наука, и по учебникам контрразведчиков не воспитывают. Это искусство, требующее от исполнителей его своеобразного таланта, который можно развивать изучением теории и практики, но не создать, если он не дан человеку от природы» (Турло С.С., Залдат И.П. Указ. соч. // Антология истории спецслужб. Россия. 1905—1924. М, 2007. С. 579).

9

Курс обучения в Восточном институте — 5 лет. 4 года — теоретическая часть (офицерам читался курс военной организации, военной географии, военной истории стран Дальнего Востока, изучалась служба Генерального штаба (отдел разведки), курс статистики, топографии и картоведения), а на 5-м году — обязательная заграничная командировка для практического усовершенствования языка. (РГВИ А.Ф. 1468. Оп. 2. Д. 362. Л. 46—46 об., 48).

10

У красных она называлась фронтовой или зафронтовой разведкой.

11

Военными агентами назывались в России офицеры, аккредитованные в иностранных государствах для наблюдения за состоянием их вооруженных сил и развитием военного дела. К началу Первой мировой войны 1914—1918 гг. Россия имела военных агентов в большинстве европейских государств: Австро-Венгрии, Бельгии (он же и в Нидерландах), Болгарии, Великобритании, Германии, Греции, Дании (он же в Швеции и Норвегии), Италии, Румынии, Сербии, Турции, Франции, Черногории и Швейцарии. Российские военные агенты имелись в США, Китае и Японии. После Октябрьской революции 1917 г. большинство военных агентов за границей отказались признать советскую власть, и их полномочия были аннулированы.

12

Полонизация (польск. polonizacja) — заимствование или насаждение польской культуры, в особенности польского языка, в землях с не польским населением, контролируемых Польшей или подверженных польскому культурному влиянию. Термин появился в XVI веке и происходит от латинского наименования Польши, в которой в то время была широко распространена латынь.

Ссылки на источники

1

Леонов С.В. Государственная безопасность Советской Республики в пору Октябрьской революции и Гражданской войны (1917—1922 гг.) // Государственная безопасность России: история и современность. М., 2004. С. 341.

2

Рябиков П.Ф. Разведывательная служба в мирное и военное время: в 2 ч. Томск, 1919. (Переиздана в «Антологии истории спецслужб. Россия. 1905—1924». М., 2007. С. 113.)

3

Турло С.С, Залдат И.П. Шпионаж. [Б. м.] ООО «X-Histoiy», 2002. (Впервые издана в 1924 г. в типографии полномочного представителя ОПТУ по Западному краю.)

4

Какурин Н.Е. Как сражалась революция. В 2 т. М., 1990. Т. 2: 1919— 1920. (Впервые издана в 1925—1926 гг.); Корнатовский Н.Л. Борьба за Красный Петроград. М., 2004. (Впервые издана в 1929 г.)

5

Кандидов Б. Церковь и контрразведка. Контрреволюционная и террористическая деятельность церковников на Юге в годы Гражданской войны. М., 1930.

6

См.: Рыбаков М.В. Из истории Гражданской войны на Северо-Западе в 1919 г. М., 1958; Военные контрразведчики. М., 1978; Остряков С. Военные чекисты. М., 1979 и др.

7

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР: в 2 кн. 4-е изд. М, 1986.

8

Плотников И.Ф. Героическое подполье. Большевистское подполье Урала и Сибири в годы иностранной интервенции и Гражданской войны. М, 1968.

9

Сшитов М.И. Большевистское подполье и партизанское движение в Сибири в годы Гражданской войны (1918—1920 гг.). М, 1962.

10

История советских органов государственной безопасности: учебник. М, 1977 // FAS.HARVARD.EDU: сайт факультета гуманитарных наук Гарвардского ун-та. URL: http://www.fas.harvard.edu/~hpcws/ documents, htm (дата обращения: 19.09.2009).

11

Зданович А.Л. Отечественная контрразведка (1914—1920): организационное строительство. М, 2004; Седунов А.В. Обеспечение общественной и государственной безопасности в XIX — первой половине XX века: на материалах Северо-Запада России: автореф. дис д-ра ист. наук. СПб., 2006; Ильин В.Н. Морская контрразведка на Севере России. 1914—1920 гг. // POBEDA.RU. 2006. URL: http://www.pobeda.ru/ content/ view/4603/21 (дата обращения: 18.09.2009).

12

Иванов А.Л. Рожденная контрреволюцией. Борьба с агентами врага. М., 2009. С. 6.

13

Государственная безопасность России: история и современность. М., 2004. С. 795.

14

Алексеев М. Военная разведка России. Первая мировая война. Кн. 3. Ч. 2. М., 2001.

15

Галвазин С.Н. Охранные структуры Российской империи: формирование аппарата, анализ оперативной практики. М., 2001; Греков К.В. Русская контрразведка в 1905—1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы. М., 2000; Зданович А.Л. Отечественная контрразведка (1914—1920): организационное строительство. М., 2004; Старков Е.Л. Охотники на шпионов: контрразведка Российской империи 1903—1914. СПб., 2006.

16

Седунов А.В. Обеспечение общественной и государственной безопасности в XIX — первой половине XX века: на материалах Северо-Запада России. Научное издание. СПб., 2006; Чукарев А.Г. Тайная полиция России: 1825—1855 гг. М.; Жуковский, 2005.

17

Голдин В.И. Советские спецслужбы: эпоха становления // Гражданская война в России и на Русском Севере: проблемы истории и историографии. Архангельск, 1999. С. 55.

18

Петров М.Н. ВЧК—ОПТУ: первое десятилетие: на материалах Северо-Запада России. Новгород, 1995; На защите безопасности Отечества: контрразведка Петроградско-Ленинградского военного округа в годы войны и мира (1918—1998). СПб., 2000; Тепляков A.T. «Непроницаемые недра»: ВЧК—ОПТУ в Сибири. 1918—1929 гг. М., 2007. Яковлева М.А. Организация и деятельность Московской чрезвычайной комиссии. 1918—1922 годы: дисс... канд. ист. наук. М., 2010; Леонов С.В. Указ. соч. С. 333-424.

19

Кубасов А.Л. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией на Европейском Севере России (март 1918 — февраль 1922 г.): монография. М; Вологда, 2008.

20

Показаньев А.Д. На крутых поворотах. Благовещенск, 2007.

21

Симбирцев И. ВЧК в ленинской России. 1917—1922. М, 2008.

22

Дегтярев К. Колпакиди А. СМЕРШ. М., 2009.

23

Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ: очерки истории российской военной разведки. М, 2000. Кн. 1.

24

Шинин О.В. Большевистская «партийная» разведка в период существования в Приморской области буржуазных правительств (май 1921 г. — октябрь 1922 г.) // Исторический журнал: научные исследования. 2011. № 5 (5); Он же. Создание и становление органов военной разведки Народно- революционной армии Дальневосточной республики (1920— 1922) // Исторический журнал: научные исследования. 2012. № 1 (7).

25

См.: Смолин А.В. Белое движение на Северо-Западе России 1918— 1920 гг. СПб., 1999; Ципкин Ю.Н. Антибольшевистские режимы на Дальнем Востоке России в период Гражданской войны (1917—1922 гг.). Хабаровск, 2003; Новиков П.А. Гражданская война в Восточной Сибири. М, 2005; Бандурка В.Б. Белое движение в Приморье (1920—1922 гг.): историческое исследование: дис.... канд. ист. наук. М, 2004 и др.

26

Волков Е.В. Под знаменем белого адмирала. Офицерский корпус вооруженных формирований А.В. Колчака в период Гражданской войны. Иркутск, 2005.

27

Миронов С.С. Гражданская война в России. М, 2006.

28

Карпов Н.Д. Трагедия Белого Юга. 1920 год. М., 2005.

29

См.: Варламова Л.Н. Военное управление правительства Колчака: попытки сохранения имперских традиций: дис. ... канд. ист. наук. М., 1999; Она же. Аппарат военного управления Всероссийского временно го правительства А.В. Колчака. 1919 г. // Белая гвардия. 2001. № 5 и др.

30

Цветков В.Ж. Особенности антисоветской разведывательной работы подпольных военно-политических структур Белого движения 1917—1918 гг. // Исторические чтения на Лубянке: 1997—2008. М., 2008; Он же. «Месяц действий» белого подполья // Родина. 2008. № 12; Зданович А.А. Еще раз о «Национальном центре» // Вопросы истории. 2009. № 9; Ганин А. Тайная миссия генерала Флуга // Родина. 2007. № 12. Кручинин А.С. Белогвардейцы против оккупантов: из истории Добровольче ской армии (1918) // Русский сборник: исследования по истории России XIX—XX вв. М., 2004. Т. 1; Тинченко Я. Белогвардейское подполье // Киевские ведомости. 2005. 4 окт.

31

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»: Статьи и документы. М, 2013.

32

Кирмель Н.С. Деятельность контрразведывательных органов бело гвардейских правительств и армий в годы Гражданской войны в России (1918—1922 гг.): монография. М., 2007; Он же. Деятельность разведки белогвардейских правительств и армий в годы Гражданской войны в России (1918—1922 гг.): монография. М, 2008; Он же. Белогвардейские спецслужбы в Гражданской войне. 1918—1922 гг.: монография. М., 2008.

33

Рец А.А. Формирование и функционирование органов контрразведки, военного контроля, МВД антибольшевистских правительств Сибири (1918—1920 гг.): дис. ... канд. ист. наук. М, 2006; Иванов А.А. Контр разведка в системе военного управления противоборствующих сторон в условиях Гражданской войны (На материалах Европейского Севера России в 1918—1920 гг.): автореф. дисс. канд. ист. наук. СПб, 2010; Кир мель Н.С. Деятельность спецслужб белогвардейских правительств и армий в годы Гражданской войны в России (1918—1922 гг.): дис. ... докт. ист. наук. М., 2009.

34

Зданович А.А. Свои и чужие — интриги разведки. М., 2002.

35

Иванов А.Л. Рожденная контрреволюцией... С. 178.

36

Иванов А.Л. «Северная стража». Контрразведка на Русском Севере в 1914—1920 гг. М, 2011.

37

Рец А.А. Указ. соч.

38

Бортневский В.Т. Разведка и контрразведка Белого Юга (1917— 1920 гг.) // Новый часовой. 1995. № 3; Он же. Белая разведка и контрразведка на Юге России во время Гражданской войны // Отечественная история. 1995. № 5.

39

Цветков В.Ж. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого движения в 1917—1922 годах // Вопр. истории. 2001. № 10.

40

Греков Н.В. Контрразведка и органы государственной охраны Белого движения Сибири (1918—1919 гг.) // Известия Омского краеведческого музея. 1997. № 5; Он же. Формирование контрразведывательной службы адмирала Колчака // История белой Сибири: тез. научной конференции. Кемерово, 1997.

41

Корнева Е.А. Военная контрразведка при Колчаке // РГТУ: [сайт]. URL: http:liber.rsuh.ru/Conf/Russia_XX/korneva.htm (дата обращения: 18.11.2007); Она лее. Контрразведка А.В. Колчака: организация и освещение политических настроений населения и войск // Новый исторический вестник. 2000. № 1. ULR: http://www.nivestnik.ru/2000_l/4.shtml (дата обращения: 19.09.2009).

42

Ципкин Ю.Н. Белогвардейские спецслужбы против коммунистического подполья на Дальнем востоке в 1918 — 1920 гг. // История государства и права. 2011. № 13; Он же. Белогвардейские спецслужбы против коммунистического подполья на Дальнем Востоке в 1921—1922 гг. // Материалы 57-й научной конференции преподавателей и аспирантов ДВГТУ, сотрудников Гродековского музея, секция «Актуальные проблемы истории Дальнего Востока России». Т. 1. Хабаровск, 2011.

43

Греков Н.В. Разведывательная служба армии Колчака // История белой Сибири. Кемерово, 1999.

44

Исповедников Д.Ю. Освещение дальневосточного приграничья разведкой штаба Иркутского военного округа (1918—1919 гг.) // Новый исторический вестник. 2012. № 34 (4).

45

Посадское А.Л. Особый отдел Российского правительства: из истории пропагандистской спецслужбы белой Сибири: Тез. 4-й науч. конф. (6—7 февраля 2001 года). Кемерово: Кузбассвузиздат, 2001.

46

Шишкин В.И. Особый отдел управления делами Верховного правителя и Совета министров Российского правительства (май—декабрь 1919 г.) // Вестник НГУ. Серия: История, филология. Новосибирск, 2012. Т. 11. Вып. 8.

47

Иванов А.А. Военная контрразведка Белого Севера в 1918—1920 гг. // Вопр. истории. 2007. №11; Ильин В.Н. Специальные службы в Гражданской войне на Севере России. 1918—1920 гг. // Исторические чтения на Лубянке. 2002 год. М, 2003.

48

Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича: биографии чинов Северо-Западной армии. М., 2002. С. 78—79, 383.

49

Голоскоков И.В. Под оперативным псевдонимом «Павлов» // Оперативник (сыщик). 2005. № 3 (4).

50

Цветков В.Ж. С.Н. Ряснянский — основоположник спецслужб Белого движения на юге России // Исторические чтения на Лубянке. 2004 год. Руководители и сотрудники спецслужб России. М., 2005.

51

Голдин В.И. Российская военная эмиграция и советские спецслужбы в 20-е годы XX века: Монография. Архангельск; СПб., 2010; Седунов А.В. «Белые террористы» на Северо-Западе России в 1920—1930-е годы // Псков. 2012. № 36.

52

Библиография русской революции и Гражданской войны (1917— 1921). Из каталога библиотеки Р.З.И. Архива. Прага. 1938. С. XII.

53

РГВА. Ф. 772 к. Оп. 4. Д. 46. Л. 160—161.

54

Васильев И.И., Зданович А.А. Генерал Н.С. Батюшин. Портрет в ин терьере русской разведки и контрразведки // Батюшин Н. Тайная военная разведка и борьба с ней. ООО «X-History», 2002. С. 191.

55

Батюшин Н. Тайная военная разведка и борьба с ней. [Б. м.] ООО «X-History», 2002.

56

Деникин А.И. Путь русского офицера. М., 2003. С. 449.

57

Врангель П.Н. Записки // MILITERA.Lro.RU: электронная б-ка. URL: http://militera.lib.ni/memo/russian/vrangell/index.html (дата обращения: 19.09.2009).

58

Лукамский А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012.

59

Bredly J. F. Civil War in Russia, 1917—1920. London: Batsford, 1975; Goldhurst R. The midnight War: The American Intervention in Russia 1918— 1920. New York, 1978; Madsley E. The Russian Civil War. Boston, 1987; Pipes R. The Russian Revolution 1899—1919. London, 1990; Smele J. Civil War in Siberia. The antibolshevik Government of Admiral Kolchak, 1918— 1920. Cambridge, 1996 и др.

60

Foglesong D.S. Americas Secret War against Bolshevism: U.S. Interven tion in the Russian Civil War, 1917—1920. Chapel Hill, 1995.

61

Rothstein A. When Britain invaded Soviet Russia: the consul who re belled. London: Journeyman Press, 1979.

62

Кук Э. Сидней Рейли. На тайной службе Его Величества. М, 2004; Sayers M., KahnA. The Great Conspiracy. The Secret War against Soviet Russia. Boston: Brown & Co, 1946; Andrew C. Secret Service. Her Majesty's Secret Service: The Making of the British Intelligence Community. New York: Viking, 1986; Knightley P The second Oldest Profession. The Spy as Bureaucrat, Patriot, Fantasist and Whore. London, 1986; Rhoer E. Master Spy. A True Story of Allied Espionage in Bolshevik Russian. New York, 1981 и др.

63

Эндрю К., Гордиевский О. КГБ: история внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. [Б. м.] «Nota Bene», 1992; Фалиго Р., Коффер Р. Всемирная история разведывательных служб. М., 1997. Т. 1: 1870—1939; Roewer H. Skrupellos: Die Machenschaften der Geheimdienste in Russland und Deutschland. Leipzig, 2004; Parrish M. Soviet Security and intelligence Organization, 1917—1991. New York, 1992; Yost G. The KGB: the Russian Secret Police from the Days of the Tsars to the Present. New York, 1989 и др.

64

Росс Н. Врангель в Крыму // WHTTEFORCE.NEWMAIL.RU: сайт. [М.], 2000. URL: http://whiteforce.newmail.ru (дата обращения: 28.02.2009).

65

Russell J., Cohn R. Азбука (секретная организация). «VSD», 2012.

66

Сiдак В. Нацiональнi спецслужбы в перiод украiнської революцiї 1917—1921 pp.: невiдомi сторiнкi iстoрiї // EXLEBRIS.ORG.UA: українська електронна бiблiотека: Iсторiя, публiцистика, художня лiтература. 2005. URL: http://exlibris.org.ua/ sidak (дата обращения: 29.10.2006).

67

Андриенко И. Секретные службы махновской армии // В мире спецслужб. 2004. № 1; Веденеев Д.В. Украинский фронт в войнах спецслужб: исторические очерки. К.: «К.И.С.», 2008; Азаров В. Махновская контрразведка. URL: http://wvvw.mire.ni/istorija/ malmovskaja_kontn3zvedka/index.php (дата обращения: 30.11.2012).

68

Крестьянников В.В. Белая контрразведка в Крыму в Гражданскую войну // Русский сборник: исследования по истории России XIX—XX вв. М., 2004. Т. I.

69

Голдин В.И. Россия в Гражданской войне. Очерки новейшей историографии (вторая половина 1980-х — 90-е годы). Архангельск, 2000. С. 177.

70

Свод военных постановлений 1869 г. Кн. 1—24. Военное министерство и особые высшие установления. СПб., 1907; Свод законов Российской империи, дополненных по положениям 1906, 1908, 1909 и 1910 гг. и позднейшими узаконениями 1911 и 1912 гг. СПб., 1913.

71

Положение о полевом управлении войск в военное время. Пг., 1914.

72

Вестник Временного Всероссийского правительства. 1918. 28 июля.

73

Правительственный вестник. 1918. 8 дек.

74

Правительственный вестник. 1919. 19 июля.

75

Врангель П.Н. Указ. соч. URL: http://militera.lib.ni/memo/nissian/ vrangell/10.html (дата обращения: 19.09.2009).

76

Журналы заседаний Особого совещания при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России А.И. Деникине. Сентябрь 1918-го — декабрь 1919 года. М, 2008. С. 536—537.

77

Белый архив. Париж, 1928. Кн. 2—3.

78

Из документов белогвардейской контрразведки 1919 г. // Русское прошлое. Л., 1991. Кн. I; Орлов В.Г. Двойной агент: записки русского контрразведчика. М., 1998.

79

«Все абхазцы крайне враждебно настроены против грузин». Рапорт начальника деникинской разведки // Родина. 2008. № 11. С. 14—15.

80

Допрос Колчака. Л.: Гиз, 1925.

81

Верховный правитель России: документы и материалы следственно го дела адмирала А.В. Колчака. М, 2003; Подлинные протоколы допросов адмирала А.В. Колчака и А.В. Тимиревой // Отечественные архивы, 1994. №5. С. 84—97.

82

Тюремная одиссея Василия Шульгина: Материалы следственного дела и дела заключенного. М., 2010.

83

Под знаком антантовской «цивилизации». Александр Хворостин. С. Ингулов. В деникинской контрразведке. Протоколы. Испарт одесского окркома КП(б)У, 1927.

84

Красная книга ВЧК: в 2 т. М., 1989. Т. 1. 1990. Т. 2.

85

ГАРФ. Ф. Р-9427. Оп. 1. Д. 374.

86

Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии 1917—1921 гг.: сборник документов. М., 1958; В.И. Ленин и ВЧК: сборник документов (1917—1922 гг.). М., Политиздат, 1975; МЧК. Из истории Московской Чрезвычайной комиссии. 1918—1921: сборник документов. М., 1978; Перелистывая документы ЧК. Царицын—Сталинград 1917—1945 гг.: сб. документов и материалов. Волгоград, 1987; ВЧК/ГПУ: документы и материалы. М., 1995 и др.

87

Русская военная эмиграция 20—40-х годов: документы и материалы. М, 1998. Т. 1: Так начиналось изгнанье. 1920—1922, кн. 1: Исход.

88

История России (Гражданская война в России, 1917—1922). М., 2004. С. 86—123.

89

Родзянко Л.П. Воспоминания о Северо-Западной армии. Берлин, 1921; Лехович Д.В. Белые против красных. М., 1992 // MILITERA.LIB. RU: электронная б-ка. URL: http://militera.lib.ru/bio/lehovich_dv/index. html (дата обращения: 06.05.2007); Махров П.С. В Белой армии гене рала Деникина (Записки начальника штаба Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России). СПб., 1994; Слащев-Крымский Я. А. Крым, 1920 // Гражданская война в России: оборона Крыма. М. — СПб., 2003; Белая борьба на Северо-Западе России. М., 2003; Гражданская война в России: катастрофа Белого движения в Сибири. М.; СПб., 2005; За спиной Колчака: документы и материалы. М., 2005; Гинс П.К. Сибирь, союзники и Колчак. Поворотный момент русской истории. 1918—1920: впечатления и мысли члена Омского правительства. М., 2007 и др.

90

Виллиам Г. Побежденные // Архив русской революции. Берлин, 1922. Т. 7—8; Он лее. Распад «Добровольцев» («Побежденные»). М., 1923.

91

Казанович Б. Поездка из Добровольческой армии в «Красную Москву» // Архив русской революции. М., 1991. Т. 7—8.

92

Будберг А. Дневник // Гражданская война в России: катастрофа Белого движения в Сибири. С. 231—322.

93

Горн В. Гражданская война на Северо-Западе России. Берлин, 1923.

94

Ника. Воспоминания жандармского офицера // Жандармы России: полит, розыск в России, XV—XX вв. СПб.: М., 2002.

95

Глобачев К.И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения // Вопр. истории. 2002. № 10; Устинов С.М. Записки начальника контрразведки (1915—1920 гг.). Белград, 1922.

96

Орлов В.Г. Двойной агент: записки русского контрразведчика. М, 1998.

97

Борман А.А. Москва-1918. (Из записок секретного агента в Кремле) // Русское прошлое. Л., 1991. Кн. 1; «Наши агенты от милиционера до наркома» (Воспоминания белого контрразведчика) // Бортневский В.Г. Избранные труды. СПб., 1999; Иконников Н.Ф. Пятьсот дней: секретная служба в тылу большевиков 1918—1919 гг. // Русское прошлое, 1996. Кн. 7.

98

Ипполитов Г.М., Казаков В.Т., Рыбников В.В. Белые волонтеры. Добровольческая армия: зарождение, расцвет и первые шаги к закату (1917 г. — февраль 1919 г.). М, 2003. С. 120.

99

Бобрик В. В застенках контрразведок. Изд. Истпарта тагокружкома ВКП(б), 1928; Героическое подполье. В тылу деникинской армии: воспоминания. М., 1976; Загородских Ф.С. Борьба с деникинщиной и интервенцией в Крыму. Крымское гос. изд-во, 1940; Фомин Ф. Записки старого чекиста. Изд. 3-е, испр. и доп. М., 1964.

100

Смирнов И.Н. На другой день после падения Советов // Борьба за Урал и Сибирь. Воспоминания и статьи участников борьбы с учредиловкой и колчаковской контрреволюцией. М. — Л., 1926.

101

Макаров П.В. Адъютант генерала Май-Маевского. Л., 1929.

102

Известия ВЦИК, 1919.

103

Большая советская энциклопедия: в 10 т. М., 1972. Т. 10; Военная энциклопедия. М., 1994. Т. 2; Энциклопедия военной разведки России. М., 2004; Энциклопедия секретных служб России. М., 2004; Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия 2009; Российский энциклопедический словарь: в 2 кн. М., 2001. Кн. 1—2; Философский словарь. М, 2001; Колпакиди А., Север А. Спецслужбы Российской империи. Уникальная энциклопедия. М., 2010; Библиография русской революции и Гражданской войны (1917—1921). Из каталога библиотеки Р.З.И. Архива. Прага. 1938; Волков С.В. Белое движение. Энциклопедия Гражданской войны. СПб.; М., 2003; Волков Е.В., Егоров Н.Д., Купцов К.В. Белые генералы Восточного фронта Гражданской войны: биографический справочник. М., 2003; Плеханов А.А., Плеханов A.M. Всероссийская чрезвычайная комиссия СНК. (7 (20) — декабря 1917 — 6 февраля 1922). Краткий справочник. М., 2011; Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича...; Он же. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России: материалы к истории Белого движения. М., 2002; Жуменко В. Белая Армия: Фотопортреты русских офицеров 1917—1922. Париж: YMCA-PRESS, 2007.

104

Путеводитель по фондам белой армии. М., 1998; Путеводитель. Т. 4. Фонды Государственного архива Российской Федерации по истории Белого движения и эмиграции. М., 2004.

105

О безопасности: Федер. закон Рос. Федерации от 5 марта 1992 г. №2446-1 (с изменениями от 25 декабря 1992 г., 24 декабря 1993 г., 25 июля 2002 г., 7 марта 2005 г.) // Совет безопасности РФ: [сайт]. URL: http://www.scrf.gov.ru/documents/20.html (дата обращения: 18.09.2009).

106

Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года: утв. Указом Президента Рос. Федерации от 12 мая 2009 г. № 537 // Совет безопасности РФ: [сайт]. URL: http://www.scrf.gov.ru/ documents/99.html (дата обращения: 18.09.2009).

107

Гордеев О.Ф. Аграрная политика временных государственных образований в Сибири в годы Гражданской войны (конец 1917 — 1920 гг.): дис…. д-ра ист. наук. Красноярск, 2003.

108

Зимина В.Д. Белое дело взбунтовавшейся России: политические режимы Гражданской войны. 1917—1920 гг. М., 2006. С. 10.

109

Ипполитов Г.М., Казаков В.Т., Рыбников В.В. Белые волонтеры. Добровольческая армия: зарождение, расцвет и первые шаги к закату (1917 г. — февраль 1919 г.). М, 2003. С. 16; Ушаков А.И. Антибольшевистское движение в годы Гражданской войны в России. Отечественная историография: автореф. дис…. д-ра ист. наук. Казань, 2004. С. 11.

110

Цветков В.Ж. Белое движение в России. 1917—1922 гг. // Вопросы истории. 2000. № 7. С. 58.

111

Ушаков А.И. Указ. соч. С. 10—11.

112

Белое движение 1917—1920 // Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия 2009 [Электронный ресурс] М, 2009. 2 электрон, опт. диска (DVD-ROM).

113

Слободин В.П. Белое движение в годы Гражданской войны в России (1917—1922 гг.). М, 1996. С. 71.

114

Голдин В.И. Гражданская война в России сквозь призму лет: историографические процессы: монография. Мурманск, 2012. С. 62.

115

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2002. С. 291.

116

Гражданская война в СССР. М, 1980. С. 4.

117

Поляков Ю.А. Гражданская война в России: возникновение и эскалация // Гражданская война в России: перекресток мнений. М, 1994. С. 43.

118

Гражданская война и военная интервенция в России 1917—22 // Военная энциклопедия. М, 1994. Т. 2. С. 478.

119

Военный энциклопедический словарь. М., 2007. С. 278—279.

120

Гражданская война и военная интервенция 1917—22 в России // Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия 2009…; Революция и гражданская война в России: 1917—1923 гг.: Энциклопедия. В 4 томах. М., 2008. Т. 1. С. 467.

121

Поляков Ю.Л. Историческая наука: люди и проблемы. М, 2004. Кн. 2. С. 74 —75.

122

Голдин В.И. Гражданская война в России сквозь призму лет: историографические процессы: монография. Мурманск, 2012. С. 94—95.

123

Гражданская война в СССР. М, 1980. С. 173, 45; Волков С.В. Указ. соч. С. 166; Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Военная история Гражданской войны в России 1918—1920 годов. М., 2004. С. 20; Дайнес О. Военная стратегия в Гражданской войне 1917—1922 гг. // История военной стратегии России. М., 2000. URL: http://civwar.hotbox.ru (дата обращения: 19.01.2009).

124

Галин В.В. Интервенция и Гражданская война. М, 2004. С. 478.

125

Там же.

126

Гражданская война в СССР. М, 1986. С. 37.

127

Отечественная история. М., 2004. С. 281.

128

Ганин А. «Помнят псы-атаманы, помнят польские паны…» Почему побеждала Красная армия // Родина. 2011. № 2. С. 16.

129

Циг. по: Дайнес О. Указ. соч.

130

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 327. Л. 8.

131

Цит. по: Слободин В.П. Указ. соч. С. 51.

132

Зданович А.А. Деятельность органов ВЧК—ОПТУ по обеспечению РККА (1921—1934). М, 2007. С. 335—336.

133

Дегтярев К, Колпакиди А. СМЕРШ. М., 2009. С. 9.

134

Агентура в разведке и контрразведке. Мн., 2007. С. 45.

135

Леонов С.В. Указ. соч. С. 407—408.

136

Катков Н.Ф. Агитационно-пропагандистская работа большевиков в войсках и в тылу белогвардейцев в период 1918—1920 гг. Л., 1977. С. 57.

137

Галин В.В. Указ. соч. С. 69.

138

Остряков С. Указ. соч. С. 81.

139

Леонов С.В. Указ. соч. С. 378—379.

140

История России. М, 2004. С. 88—123.

141

Уткин А.И. Унижение России: Брест; Версаль, Мюнхен. М., 2004. С. 74.

142

Цит. по: Галин В.В. Указ. соч. С. 122.

143

Цит. по: Гражданская война в СССР. М., 1980. С. 129.

144

Цит. по: Тюремная одиссея Василия Шульгина… С. 37.

145

ГАРФ. Ф. Р-6396. Оп. 1. Д. 23. Л. 172 об.

146

Поляков Ю.А. Гражданская война: начало и эскалация // Гражданская война в России: перекресток мнений. М., 1994. С. 53.

147

ГАРФ. Ф. Р-5936. Оп. 1. Д. 327. Л. 17.

148

Уткин А.И. Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен… С. 349.

149

Галин В.В. Указ. соч. С. 125; Трухановский В.Т. Уинстон Черчилль. М, 1982. С. 171.

150

Уткин А.И. Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен… С. 49.

151

Цит. по: Батюшин К Указ. соч. С. 21—22.

152

Галин В.В. Запретная политэкономия. Красное и белое. М., 2006. С. 76—77.

153

Цит. по: Лехович Д.В. Белые против красных. URL: http://militera.lib. ru/bio/lehovich_dv/index.html (дата обращения: 22.04.2012).

154

Михайловский Г.Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914—1920. В 2 кн. Кн. 2. М., 1993. С. 209.

155

Нарочницкая Н.А. Великие войны XX столетия. Ревизия и правда истории. М., 2010. С. 57, 61.

156

Нарочницкая Н.А. Россия и русские в мировой истории. М., 2004. С. 231.

157

Галин В.В. Интервенция и Гражданская война. М, 2004. С. 479.

158

Карпенко С.В. Гражданская война в России 1917—1922 гг. // История России (Гражданская война в России, 1917—1922): Учебно-методический модуль. М., 2004. С. 49—50.

159

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Париж, 1921. URL: http:// militera.lib.ru. (дата обращения: 12.02.2013).

160

Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 471.

161

Марушевский В.В. Год на Севере (август 1918 — август 1919 г.) // Белый Север. 1918—1920 гг.: мемуары и док. Архангельск, 1993. Вып. I. С. 340.

162

Цит. по: Щетинов Ю.А. История России. XX век. М., 1995. С. 88.

163

Будберг А. Указ. соч. // Гражданская война в России: катастрофа Белого движения в Сибири. М; СПб., 2005. С. 273.

164

Белый Север. 1918—1920 гг.: Мемуары и документы. Вып. I. Архангельск, 1993. С. 17.

165

Шамбаров В.Е. Белогвардейщина. М, 2004. С. 293.

166

Цит. по: Зимина В.Д. Белое дело взбунтовавшейся России… С. 82.

167

Зимина В.Д. Белое дело взбунтовавшейся России… С. 84.

168

Колпакиди A.M., Лемехов О.И. Главный противник: ЦРУ против Рос сии. М., 2002. С. 24.

169

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 15. Л. 2.

170

Жуков Ю.Н. Гражданская война в России как широкомасштабный межнациональный конфликт //1919 год в судьбах России и мира: широкомасштабная Гражданская война и интервенция в России, зарождение новой системы международных отношений: сборник материалов научной конференции. Архангельск, 2009. С. 179—181.

171

Лехович Д.В. Указ. соч. URL: http://militera.lib.iWbio/lehovich_dv/ index.html (дата обращения: 06.05.2007);

172

Жуков Д.А. Польша — «цепной пес» Запада. М, 2009. С. 241, 274.

173

Цит. по: Нарочницкая Н.А. Великие войны XX столетия… С. 58.

174

Аманжолова Д. Национальный вопрос в годы Гражданской войны в России. URL: http://his.lseptember.ni/2003/19/l.htm (дата обращения: 24.02.2013).

175

Цит. по: Аманжолова Д. Указ. соч. URL: http://his.l September. ru/2003/19/l.htm (дата обращения: 24.02.2013).

176

Цит. по: Национальная политика России: история и современность. М., 1997. С. 247.

177

Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 340.

178

Цит. по: Галин В.В. Запретная политэкономия… С. 39.

179

Там же.

180

Там же.

181

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 569.

182

Киршин Ю.Я. Войны локальных цивилизаций: история и современность. Клинцы, 2009. С. 499.

183

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 114. Л. 2.

184

Гражданская война в СССР. М., 1986. С. 91—94.

185

Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 566.

186

РГВА. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 196. Л. 18.

187

Степанищев А.Т. История: методология научного исследования и преподавания: монография. М., 2009. С. 303.

188

Записки Ивана Ивановича Сукина о правительстве Колчака // За спиной Колчака: документы и материалы. М., 2005. С. 454—455.

189

Цит. по: Галин В.В. Запретная политэкономия… С. 344—345.

190

Рец А.А. Указ. соч. С. 89.

191

Положение о Полевом управлении войск в военное время. Пг., 1914. С. 54—56.

192

Галин В.В. Интервенция и Гражданская война. М., 2004. С. 202.

193

Литвин А.Л. Красный и белый террор в России. 1918—1922 гг. М, 2004. С 183.

194

Леонов С.В. Указ. соч. С. 341.

195

РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 11. Л. 262—262 об.

196

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Вооруженные силы Юга России. Заключительный период борьбы. Январь 1919 — март 1920. Мн., 2002. С. 186.

197

Цит. по: Галин В.В. Указ. соч. С. 375—376.

198

Галин В.В. Указ. соч. С. 375.

199

Мышанский А.А. Отношение населения Сибири к «белому» режиму в период колчаковщины // ZA1MKA.RU: электронный журнал. 2002. URL: http://www.zaimka.ni/ 022002/myshanskywhiteregime (дата обращения: 22.07.2007).

200

Цит. по: Слободин В.П. Указ. соч. С. 22.

201

Допрос Колчака. С. 104.

202

Политические партии России: история и современность. М, 2000. С. 356—357.

203

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 135. Л. 27.

204

РГВА. Ф. 40308. Оп. 1. Д. 132. Л. 11—11 об.

205

Врангель П.Н. Указ. соч. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/ vrangell/10.html (дата обращения: 19.09.2009).

206

Волков Е.В. Указ. соч. С. 171.

207

Глобачев К.И. Указ. соч. С. 71.

208

Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 449.

209

Brinkley G. White movement // Dictionary of the Russian revolution. NewYork,1989.P.618.

210

Ципкин Ю.Н. Антибольшевистские режимы на Дальнем Востоке России в период Гражданской войны (1917—1922 гг.). С. 87—88; Дневник Петра Васильевича Вологодского // За спиной Колчака: документы и материалы. С. 142—143.

211

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 160. Л. 3.

212

Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 350.

213

Курлов П.Г. Гибель императорской России. М., 1992. С. 121.

214

Зданович А. А., Васильев И.И. Спецслужбы в зеркале социологии // Труды Общества изучения истории отечественных спецслужб. М., 2006. Т. 1. С. 38.

215

Зданович А.А., Васильев И.И. Указ. соч. С. 47.

216

Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М., 2000. С. 40.

217

Зданович А А. , Васильев Н.И. Указ. соч. С. 47.

218

Батюшин Н.С. Указ. соч. С. 115.

219

Кирмель Н.С. Организация русской контрразведки и ее борьба с японским и германским шпионажем в Сибири (1906—1917 гг.): дисс…. канд. ист. наук. Иркутск, 2000. С. 71.

220

Сухомлинов В.А. Воспоминания. М., 2005. С. 193—194.

221

Положение о Полевом управлении войск в военное время. Пг., 1914. С. 6—7, 14, 32.

222

Зданович А.А. Отечественная контрразведка… С. 73, 75, 213; ГАРФ. Ф. 102.Оп. 316. Д. 697. Л. 76.

223

Зданович А.А. Отечественная контрразведка… С. 93—120.

224

Цит. по: Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ… С. 54.

225

ГАРФ. Ф. р-5881. Оп. 2. Д. 605. Л. 14; Д. 606. Л. 42.

226

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 421. Л. 35—35 об.

227

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 6. Л. 8.

228

Ипполитов Г.М., Казаков В.Т., Рыбников В.В. Указ. соч. С. 360; Вол ков С.В. Белое движение… С. 314.

229

Трукан Г.А. Антибольшевистские правительства России. М, 2000. С. 139.

230

ГАРФ. Ф. р-439. Оп. 1. Д. 84. Л. 1; Ф. р-6396. Оп. 1.Д. 9. Л. 21; РГВА. Ф. 40213. Оп. 1. Д. 59. Л. 39.

231

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 1. Л. 5 об.

232

Путеводитель по фондам белой армии… С. 262; Журналы заседаний Особого совещания при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России А.И. Деникине. Сентябрь 1918 — декабрь 1919 года. М, 2008. С. 932.

233

Шульгин В.В. 1917—1919 // Лица: Биографический альманах. М.; СПб., 1994. Ч. 5. С.205.

234

Russell J., Cohn R Азбука (секретная организация). «VSD», 2012. С. 5.

235

Тюремная одиссея Василия Шульгина… С. 163,374; ГАРФ. Ф. р-446. Оп.2.Д.21.Л. 169.

236

Цветков В.Ж. Белое дело в России. 1919 г. (формирование и эволюция политических структур Белого движения в России). М., 2009. С. 530—531.

237

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 21. Л. 169—169 об.

238

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 21. Л. 169 об.

239

Тюремная одиссея Василия Шульгина. С. 38—39.

240

К истории осведомительной организации Азбука (из коллекции П.Н. Врангеля Архива Гуверовского института) // Русское прошлое. 1993. №4. С. 161.

241

Тюремная одиссея Василия Шульгина. С. 307.

242

Врангель П.Н. Указ. соч. URL: http://nashastrana.narod.ni/beloedelo/ vrangel-l.htm (дата обращения: 14.07.2009).

243

Бортневский В.Т. Разведка и контрразведка Белого Юга (1917 — 1920 гг.)… С. 52. Ипполитов Г.М, Казаков ВТ., Рыбников В.В. Указ. соч. С. 366—368; Цветков BJK. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого движения в 1917—1922 годах… С. 131.

244

Молчанов Л А. Отдел пропаганды Особого совещания: организация и деятельность // Белая гвардия. 1999/2000. № 3. С. 11—15.

245

Путеводитель по фондам белой армии… С. 266—268.

246

Путеводитель по фондам белой армии… С. 337.

247

РГВА. Ф. 40280. Оп. 1. Д. 3. Л. 193.

248

РГВА. Ф. 40280. Оп. 1. Д. 3. Л. 202; Путеводитель по фондам белой армии… С. 337.

249

Крестьянников В.В. Указ. соч. С. 211, 215.

250

Трукан Г.Л. Указ. соч. С. 136.

251

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 1. Л. 12—12 об.

252

Цветков В. Государственная стража Екатеринославской губернии в борьбе с повстанческим движением в Новороссии (август — начало октября 1919 г.) // Белая гвардия. 1997/2000. № 1. С. 18.

253

Лукомский А.С. Указ. соч. // Архив русской революции. М., 1991. Т. 5—6. С. 152.

254

Батюшин Н. Указ. соч. С. 114.

255

Врангель П.Н. Указ. соч. URL: http://nashastrana.narod.ni/beIoedelo/ vrangel-2.htm (дата обращения: 15.04.2009).

256

Лехович Д. Деникин. Жизнь русского офицера. С. 468.

257

ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 9. Л. 130.

258

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 350—351.

259

Махров П. Современная война и высшее командование // Офицерский корпус Русской Армии. Опыт самопознания. М., 2000. URL: http:// militera.lib.ru/science/vsl7/15.html (дата обращения: 06.03.2013).

260

Мартынов Е.И. Из печального опыта Русско-японской войны. СПб., 1906. URL: http://crmsenc.narod.ru/martinov/martinov_8.htm (дата обращения: 04.03.2013).

261

Цит. по: Ганин А.В. Последние дни генерала Селивачева: Неизвестные страницы Гражданской войны на Юге России. М., 2012. С. 23.

262

Флуг В. Высший командный состав // Офицерский корпус Русской Армии. Опыт самопознания. М, 2000. URL: http://militera.lib.ru/science/ vsl7/14.html (дата обращения: 30.01.2013).

263

Лехович Д.В. Белые против красных. URL: http://militera.Hb.ru/bio/ lehovich_dv/index.html (дата обращения: 30.01.2013).

264

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 560— 561.

265

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 571.

266

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 570.

267

Цит. по: Галин В.В. Запретная политэкономия. Красное и белое… С. 304.

268

Ипполитов Г.М., Казаков ВТ., Рыбников В.В. Указ. соч. С. 366.

269

Лехович Д.В. Белые против красных. URL: http://militera.lib.ru/bio/ lehovich_dv/index.html (дата обращения: 17.12.2012).

270

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 177. Л. 45, 68; Путеводитель по фондам белой армии… С. 252.

271

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 178. Л. 112.

272

РГВА. Ф. 39548. Оп. 1. Д. 179. Л. 16.

273

РГВА.Ф. 39786. Оп. 1. Д. 1. Л. 4—4 об., 13.

274

Волков С.В. Белое движение… С. 85.

275

ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 2. Д. 26. Л. 104—104 об.

276

Корнева Е.Л. Министерство охраны государственного порядка Ко- муча: создание и деятельность (1918 г.)// Новый исторический вестник. 2004. №2 (11). URL: http://www.nivestnik.ru/2004_2/ll.shtml (дата обращения: 03.12.2007); ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 2. Д. 24. Л. 6; РГВА. Ф. 39551. Оп. 1.Д. 17. Л. 6—7.

277

Путеводитель по фондам белой армии… С. 78—79, 85—86, 91.

278

РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 1 а. Л. 1; Варламова Л.К. Военное управление правительства Колчака… С. 119.

279

Варламова Л.Н. Первые попытки централизованного руководства белыми формированиями на территории Урала и Сибири в 1918 г. // Белая гвардия. 2001. № 5. С. 14—15.

280

Шамбаров В.Е. Белогвардейщина. М., 2004. С. 173—174.

281

Варламова Л.Н. Аппарат военного управления Всероссийского временного правительства А.В. Колчака. 1919 г. // Белая гвардия. 2001. № 5. С. 17.

282

Никитин А.Л. Государственность «белой» России: становление, эволюция, крушение (1918—1920гг.): автореф. дис… д-ра юридич. наук. М., 2007. С. 29.

283

РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 1 а. Л. 32 об.

284

Сахаров К.В. Белая Сибирь // Гражданская война в России: Катастрофа Белого движения в Сибири. М.; СПб., 2005. С. 178—179.

285

РГВА. Ф. 39466. Оп. 1. Д. 10. Л. 90. 131 об—134 об.

286

РГВА. Ф. 39466. Оп. 1. Д. 10. Л. 90. 131 об—134 об.

287

Сахаров К.В. Указ. соч. С. 181.

288

ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 2. Д. 102. Л. 108 об.

289

РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 206. Л. 19.

290

Шишкин В.И. Указ. соч. С. 64,65.

291

Там же. С. 69.

292

ГАРФ. ф. р-176. Оп. 5. Д. 91. Л. 126—127.

293

Шишкин В.И. Указ. соч. С. 70, 71.

294

Там же. С. 78.

295

Там же. С. 81.

296

Ларьков К.С. Томская «охранка» в период колчаковщины // История белой Сибири. Тез. 4-й научн. конф. 6—7 февраля 2001 г. Кемерово, 2001. С. 185.

297

БудбергА. Дневник. М, 1990. С. 243.

298

Цит. по: Варламова Л.Н. Аппарат военного управления Всероссийского временного правительства А.В. Колчака… С. 20.

299

Варламова Л.Н. Аппарат военного управления Всероссийского временного правительства А.В. Колчака… С. 20.

300

Будберг А. Указ. соч. // Гражданская война в России: катастрофа Белого движения в Сибири. М.; СПб., 2005. С. 255.

301

Варламова Л. К. Аппарат военного управления Всероссийского временного правительства А.В. Колчака… С. 20.

302

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 207; РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 1 а. Л. 4.

303

Рябиков [П.Ф.] Указ. соч. С. 7—8.

304

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. И, 139.

305

Филатьев Д.В. Катастрофа Белого движения в Сибири // Гражданская война в России: Катастрофа Белого движения в Сибири. М.; СПб., 2005. С. 59.

306

РГВА. Ф. 40307. Оп. 1. Д. 59. Л. 68 об.; Д. 81. Л. 62—62 об.; Л. 69.

307

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 25. Л. 195 в — 195 г.

308

Путеводитель по фондам белой армии… С. 38—39, 48—50, 82.

309

РГВА. Ф. 39729. Оп. 1. Д. 25. Л. 36.

310

Путеводитель по фондам белой армии… С. 100—101.

311

ГАРФ. Ф. р-944. Оп. 1. Д. И З.Л. 33.

312

Путеводитель по фондам белой армии… С. 51.

313

Цветков В.Ж. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого движения в 1917—1922 годах… С. 125.

314

Марушевский В.В. Год на Севере (август 1918 — август 1919 г.) // Белый Север. 1918—1920 гг.: Мемуары и документы. Выпуск I. Архангельск. 1993. С. 339.

315

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. С. 207.

316

РГВА. Ф. 39450. Оп. 1. Д. 201. Л. 313 об., 360, 407; РГВА. Ф. 39450. Оп. 1.С. 7—8.

317

Галин В.В. Запретная политэкономия. Красное и белое… С. 304.

318

РГВА. Ф. 39450. Оп. 1. Д. 141. Л. 162.

319

Ильин В.Н. Указ. соч. С. 21—22; РГВА. Ф. 39450. Оп. 1. Д. 40. Л. 94.

320

РГВА. Ф. 39450. Оп. 1. Д. 201. Л. 313 об. 360. 407; Ф. 39450. Оп. 1. Л. 7—8.

321

Зуев М.Л. Хроника истории России. IX—XX вв. М., С. 207—208.

322

Там же. С. 212.

323

РГВА. Ф. 40298. Оп. 1. Д. 29. Л. 3.

324

РГВА. Ф. 40298. Оп. 1. Д. 33. Л. 90, 107.

325

РГВА. Ф. 40298. Оп. 1. Д. 29. Л. 137, 181.

326

РГВА. Ф. 40298. Оп. 1. Д. 33. Л. 398,460.

327

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 376. Л. 104.

328

РГВА. Ф. 40298. Оп. 1. Д. 16. Л. 1—1 об.

329

Смолин А.В. Белое движение на Северо-Западе России 1918—1920 гг. СПб., 1999. С. 283—284.

330

РГВА. Ф. 40147. Оп. 1.С. 4.

331

Зимина В.Д. Белое дело взбунтовавшейся России… С. 10.

332

Шаваев А.Г., Лекарев С.В. Разведка и контрразведка. Фрагменты мирового опыта и теории. М., 2003. С. 206.

333

Алексеев М. Военная разведка России от Рюрика до Николая II. М., 1998. Кн. 2. С. 43—44.

334

Игнатьев А.Л. Пятьдесят лет в строю. М., 1989. Т. 1. С. 207.

335

Алексеев М. Военная разведка России от Рюрика до Николая П.С. 44.

336

Краснов В.Т. Врангель. Трагический триумф барона: Документы. Мнения. Размышления. М., 2006. С. 23.

337

Алексеев М. Военная разведка России от Рюрика до Николая II. С. 47.

338

Голоскоков И.В. Указ. соч. С. 24—25.

339

Звонарев К.К. Агентурная разведка: русская агентурная разведка до и во время войны 1914—1918 гг. В 2 кн. Кн. 1. М., 2003. С. 289.

340

Галвазин С.Н. Охранные структуры Российской империи: Формирование аппарата, анализ оперативной практики. М, 2001. С. 39.

341

Кирмель Н.С. Военная контрразведка—падчерица Российской империи. URL: http://www.chekist.ru/article/757. (дата обращения: 23.04.2009).

342

Батюшин Н. Указ. соч. С. 111.

343

Зданович А.А. Отечественная контрразведка… С. 120.

344

Цит. по: Симбирцев И. На страже трона. Политический сыск при последних Романовых. 1880—1917. М, 2006. С. 393—394; ГАРФ. Ф. р-5881. Оп. 1.Д. 161. Л. 1.

345

Леонов С.В. Указ. соч. С. 352.

346

ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 3. Д. 38. Л. 61.

347

Алексеев М. Военная разведка России. Первая мировая война. Книга III, часть вторая. М, 2001. С. 429—469.

348

Положение о полевом управлении войск в военное время. Пг., 1914. С. 7,14.

349

Волков С.В. Белое движение. Энциклопедия Гражданской войны; Волков Е.В., Егоров Н.Д., Купцов И.В. Указ. соч.; Рутыч Н.Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России…; Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича…

350

Волков С.В. Белое движение. Энциклопедия Гражданской войны.

351

Волков Е.В., Егоров Н.Д., Купцов К.В. Указ. соч. С. 177.

352

Голоскоков И.В. Указ. соч. С. 23.

353

Валков Е.В., Егоров Н.Д., Купцов И.В. Указ. соч. С. 178.

354

Колпакиди А., Прохоров Д. Указ. соч. С. 52—53.

355

Кочик В.Я. Советская военная разведка: структура и кадры // Свободная мысль. М., 1998. № 5. С. 96.

356

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 130, 195; Д. 71. Л. 1.

357

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 577— 579.

358

Краснов В.Т. Указ. соч. С. 186.

359

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 579— 580.

360

Волков Е.В., Егоров Н.Д., Купцов И.В. Указ. соч. С. 90.

361

Зайцов А.А. Служба Генерального штаба. Жуковский; М, 2003. С. 273.

362

Ронге М. Разведка и контрразведка. М, 1939. С. 235—236.

363

Цит. по: Турло С.С., Залдат И.Л. Указ. соч. С. 43—44.

364

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 545— 546.

365

Рутыч Н.Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России… С. 75—76.

366

РГВА. Ф. 39666. Оп. 1. Д. 46. Л. 108; Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917—1922 гг. М., 2009. С. 591, 595; Рутыч К.Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России… С. 32—33; Аметистов Т.А. URL: http://www.ametistov.ru/part2_7.html (дата обращения: 10.04.2013).

367

Хартулари Владимир Дмитриевич // Электронная библиотека Псковской области. URL: http://www.pskovgrad.ru/war/pervaya-mirovaya-vojna/30390- hartulari-vladimir-dmitrievich.html# (дата обращения: 11.03.2013).

368

Плеханов А.А., Плеханов A.M. Указ. соч. С. 128.

369

РГВА. Ф. 39450. Оп. 1. Д. 60. Л. 6; Ф. 40231. Оп. 1. Д. 59. Л. 39—39 об.; 40238. Оп. 1. Д. 43. Л. 113.

370

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 105. Л. 126.

371

Зданович А.Л. Свои и чужие — интриги разведки. С. 13—169.

372

Алексеев М. Военная разведка России. Первая мировая война. С. 429— 469.

373

Они руководили ГРУ М., 2010. С. 16 — 87.

374

Цит. по: Левченко А. Харьковские приключения белогвардейского разведчика // Вечерний Харьков. 2006. 19 июля.

375

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 57. Л. 40.

376

ГАРФ. Ф. Р-6215. Оп. 1. Д. 29. Л. 25.

377

РГВА. Ф. 39666. Оп. 1. Д. 46. Л. 166, 167.

378

Русская военная эмиграция 20—40-х годов… С. 194—195.

379

ГАРФ. Ф. р-7002. Оп. 1. Д. 1. Л. 6—9.

380

Русская военная эмиграция 20—40-х годов… С. 115.

381

Глобачев К.И. Указ. соч. С. 81.

382

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 716—747.

383

Ганин Л.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 736.

384

РГВИ А.Ф. 2000. Оп. 7. Д. 1. Л. 65.

385

Глобачев К.И. Указ. соч. С. 70, 73.

386

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. 60. Л. 9; ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 11. Л. 342.

387

Рутыч Н.Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России… С. 149; Симбирцев И На страже трона. Политический сыск при последних Романовых. 1880— 1917. М., 2006. С. 400.

388

Зданович А.А. Свои и чужие — интриги разведки. С. 134.

389

Цит. по: Чукаре вА.Г. Указ. соч. С. 147.

390

Кошель П.А. История сыска в России. Кн. 1. URL: http://lib.rus.ec/ b/104234/read (дата обращения: 10.03.2013).

391

Брюханов В.А. Заговор графа Милорадовича. URL: http://www. nnre.ru/istorija/zagovor_grafa_miloradovicha/pl6.php (дата обращения: 12.03.2013).

392

Спиридович А.И. Записки жандарма. Харьков, 1928. URL: http:// www.razumei.ru/files/others/pd£/Spiridonovitch_Zapiski_zhandarma.pdf. (дата обращения: 27.03.2013).

393

Лермонтов A.T. Воспоминания @ L3 (Сайт Л.Л. Лазутина), 2000. URL: http://www.xxl3.ru/aglmem2.htm (дата обращения: 25.02.2013).

394

Шапошников Б.М. Воспоминания. Военно-научные труды. М, 1974. С. 205.

395

Колпакиди А., Север А. Спецслужбы Российской империи. Уникальная энциклопедия. С. 433,436.

396

Вязьмитинов М.К. Жандармы и армия. Политический сыск и вооруженные силы России в революции 1905—1907гг. //Военно-исторический журнал. 1995. № 1. С. 89—90.

397

Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 117.

398

«Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. М., 2004. Т. 1. С. 467.

399

Лукомский А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 107.

400

Сухомлинов В.А. Воспоминания. Минск. 2005. URL: http://dugward. ni/library/xxvek/suhomlinov_vospom.html (дата обращения: 28.02.2013).

401

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. Февраль—сентябрь 1917 г. Репринт. М. 1991. С. 81.

402

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии… С. 81.

403

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 571.

404

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Париж, 1921. URL: http://milit- era.lib.nl/memo/nissian/denikm_ai2/4_l l.html (дата обращения: 28.02.2009).

405

Батюшин Н. Указ. соч. С. 114—115.

406

Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917 — 1922 гг. М, 2009. С. 98, 583—610.

407

Крестъяннжов В.В. Указ. соч. С. 212—214.

408

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 1. Л. 10 об., 56—58 об.

409

Крестьянников В.В. Указ. соч. С. 211.

410

РГВА. Ф. 39666. Оп. 1. Д. 68. Л. 36—36 об.

411

Тюремная одиссея Василия Шульгина… С. 168, 169,406

412

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 9. Л. 13 об.

413

Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 569.

414

Зинько Ф.З. Кое-что из истории одесской ЧК. Одесса, 1998. С. 9; Кирмель Н.С. Деникинская контрразведка делала ставку на дилетантов. URL. http://www.chekist.ru/article/978 (дата обращения:06.07. 2009).

415

Устинов С.М. Указ. соч. С. 130.

416

ГАРФ. Ф. р.446. Оп. 2. Д. 92. Л. 145.

417

Лукомский А.С. Указ. соч. С. 152.

418

Батюшин К. Указ. соч. С. 114—115.

419

Поляков Ю.А. Указ. соч. С. 41.

420

Глобачев К.И. Указ. соч. С. 60.

421

Леонов С.В. Указ. соч. С. 351.

422

Азаров В. Махновская контрразведка. URL: http://www.nnre.ru/isto- rija/mahnovskajakontrrazvedka/index.php. (дата обращения: 01.02.2013).

423

Устинов С.М. Указ. соч. С. 84-90.

424

Абинякин P.M. Офицерский корпус Добровольческой армии: Социальный состав, мировоззрение. 1917—1920 гг.: Монография. Орел, 2005. С. 139.

425

Крестьянников В.В., Указ. соч. С. 212.

426

Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 449—450.

427

Зданович А.Л. Свои и чужие — интриги разведки. С. 154—157.

428

Из истории осведомительной организации «Азбука» // Русское прошлое. 1993. №4. С. 187.

429

ГАРФ. Ф. Р-6396. Оп. 1. Д. 1. Л. 117.

430

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 1. Л. 102—104.

431

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 1. Л. 156, 179 об.

432

ГАРФ. Ф. Р-6396. Оп. 1. Д. 1. Л. 157—159 об.

433

Крестьянников В.В. Указ. соч. С. 218.

434

Зарубин А.Г., Зарубин В.Т. Без победителей. URL: http://www.mos- cow-crimea.ru/history/20vekyzarabiny/glava4_2.html (дата обращения: 12.09.2009); Крымская мысль. 1920. 21 августа.

435

РГВА. Ф. 40231. Оп. 1. Д. 1. Л. 5, 8.

436

Гражданская война в России. Оборона Крыма. М, 2003. С. 122.

437

ГАРФ. Ф. р-6217. Оп. 1. Д. 24. Л. 314.

438

Литвин А. Красный и белый террор в России. 1918—1922 гг. М., 2004. С. 105.

439

РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 18. Л. 32—32 об.

440

Алексеев И. «Кадровый вопрос» в Казанском губернском жандармском управлении накануне февральской революции 1917 г. URL: Режим доступа: http://raskline.ru/analitika/2010/12/08/kadrovyj_vopros_v_ kazanskom_gubernskom_zhandarmskom_uphfvlennii_nakanune_fevralskoj_ revolyucii_1917_g. (дата обращения: 12.02.2013).

441

Рец А.Л. Указ. соч. С. 179.

442

ГАХ К.Ф. 830. Оп. 3. Д. 16677. Л. 12.

443

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 138.

444

ГАРФ. Ф. 39466. Оп. 2. Д. 6. Л. 63, 64.

445

Ципкин Ю.Н. Белогвардейские спецслужбы против коммунистического подполья на Дальнем Востоке в 1921—1922 гг. С. 72—93.

446

РГВА. Ф. 39466. Оп. 1. Д. 10. Л. 92—92 об, 111 об— 112; Ф. 40218. Оп. 1. Д. 1а. Л. 31.

447

Волков К.В., Егоров Н.Д., Купцов К.В. Указ. соч. С. 42; ГАРФ. Ф. 39466. Оп. 2. Д. 6. Л. 67.

448

РГВА. Ф. 39466. Оп. 1. Д. 20. Л. 1—2.

449

Шишкин В.И. Указ. соч. С. 71, 72, 79.

450

РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 118. Л. 7—8 об.

451

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 141.

452

РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 87. Л. 179.

453

РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 1а. Л. 60.

454

РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 11. Л. 83.

455

Волков Е.В. Указ. соч. С. 181—182.

456

Будберг А. Указ. соч. // Гражданская война в России: катастрофа Белого движения в Сибири. М.; СПб., 2005. С. 281.

457

РГВА. Ф. 6. Оп. 3. Д. 10. Л. 4—6 об.

458

РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 11. Л. 83, 162.

459

РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 8. Л. 183—183 об.

460

Колпакиди А., Прохоров Д. Указ. соч. С. 76.

461

РГВА. Ф. 40218. Оп.1. Д. 19. Л. 39.

462

РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 87. Л. 9.

463

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 138 об., 143.

464

Показаньев А.Д. Указ. соч. С. 98—99.

465

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 143—143 об.

466

ГАРФ. Ф. р-6219. Оп. 1. Д. 10. Л. 16.

467

ГАХК. Ф. 830. Оп. 3. Д. 16677. Л. 12; Российская эмиграция в Маньчжурии: военно-политическая деятельность (1920—1945). Южно-Сахалинск, 1994. С. 84.

468

РГВА. Ф. 39730. Оп. 1. Д. 11. Л. 1, 3, 25.

469

Цветков В.Ж. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого движения в 1917—1922 годах… С. 125.

470

Рябиков [П.Ф.] Указ. соч. Ч. 1. С. 6.

471

Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917 — 1922 гг.: Справочные материалы. М., 2009. С. 133.

472

РГВА. Ф. 39466. Оп. 1. Д. 10. Л. 92—92 об., 96,111 об. —112; Ф. 40218. Оп. 1.Д. 1а. Л. 31.

473

ГАРФ. ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 176—176 об.

474

ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 2. Д. 23. Л. 223.

475

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 207—207 об.

476

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 16. Л. 40.

477

Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917—1922 гг… С. 568 — 572.

478

РГВА. Ф. 39498. Оп. 1. Д. 7. Л. 107.

479

РГВА. Ф. 40307. Оп. 1. Д. 32. Л. 37.

480

Спугин С. Разведчики адмирала Колчака // Независимое военное обозрение. 2009. 16 янв.

481

Слугин С. Указ. соч.

482

Греков К.В. Разведывательная служба армии Колчака… С. 42.

483

Слугин С Указ. соч.

484

РГВИ А.Ф. 1468. Оп. 2. Д. 362. Л. 43 об.

485

РГВА. Ф. 39507. Оп. 1. Д. 56. Л. 6.

486

РГВА. Ф. 39507. Оп. 1. Д. 46. Л. 21.

487

РГВА. Ф. 39504. Оп. 1. Д. 30. Л. 60; Д. 34. Л. 8—10, 13,24.

488

РГВА. Ф. 39504. Оп. 1. Д. 30. Л. 116; Д. 34. Л. 77, 80—82.

489

РГВА. Ф. 39504. Оп. 1. Д. 34. Л. 88—89.

490

РГВА. Ф. 39515. Оп. 1. Д. 125. Л. 245—249.

491

ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 2. Д. 130. Л. 220.

492

Шишкин В.И. Указ. соч. С. 67, 78, 79, 80.

493

Шишкин В.И. Указ. соч. С. 65, 71.

494

Шишкин В.И. Указ. соч. С. 72.

495

Шишкин В.И. Указ. соч. С. 73, 74, 78.

496

РГВА. Ф. 40307. Оп. 1. Д. 32. Л. 4-7.

497

Шишкин В.И. Указ. соч. С. 79, 80.

498

Шишкин В.И. Указ. соч. С. 81.

499

Голоскоков К.В. Указ. соч. С. 26; РГВА. Ф. 40840. Оп. 1. Д. 39. Л.4.

500

Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917—1922 гг…. С. 133.

501

Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 42; Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича… С. 332.

502

Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича… С. 170.

503

См.: Васильев И.И., Зданович А.А. Генерал Н.С. Батюшин. Портрет в интерьере русской разведки и контрразведки; Батюшин Н. Указ. соч. С. 220—227.

504

РГВА. Ф. 40298. Оп. 1. Д. 16. Л. 1—1 об.

505

Седунов А.В. «Белые террористы» на Северо-Западе России в 1920— 1930-е годы // Псков. 2012. № 36. С. 161.

506

Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917—1922 гг… С. 133.

507

РГВА. Ф. 39450. Оп. 1. Д. 137. Л. 50 об.

508

РГВА. Ф. 39450. Оп. 1. Д. 242. Л. 87 об.

509

РГВА. Ф. 39450. Оп. 1. Д. 138. Л. 7.

510

Дойков Ю. Красный террор. Россия. Украина. 1917—1924. Архангельск, 2008. С. 37; Кубасов А.Л. Указ. соч. С. 163—164.

511

РГВА. Ф. 39450. Оп. 1. Д. 141. Л. 405.

512

Иванов А.А. «Северная стража»… С. 130.

513

РГВА. Ф. 40311. Оп. 1. Д. 21. Л. 76.

514

РГВА. Ф. 40311. Оп. 1. Д. 6. Л. 35 об., 148.

515

Игнатьев В.И. Некоторые факты и итоги 4 лет Гражданской войны // Белый Север. 1918— 1920 гг… С. 138.

516

РГВА. Ф. 39450. Оп. 1. Д. 85. Л. 32.

517

Иванов А.Л. «Северная стража»… С. 127—128.

518

Иванов А.А. «Северная стража»… С. 125—126.

519

Седунов Л.В. «Белые террористы» на Северо-Западе России в 1920— 1930-е годы // Псков, 2012. № 36. С. 161.

520

РГВА. Ф. 772к. Оп. 4. Д. 46. Л. 160—161.

521

Голдин В.И. Российская военная эмиграция и советские спецслужбы в 20-е годы XX века: Монография. Архангельск; СПб., 2010; Седунов А.В. «Белые террористы» на Северо-Западе России в 1920—1930-е годы // Псков, 2012. № 36 и др.

522

Голдин В.И. Российская военная эмиграция и советские спецслужбы в 20-е годы XX века: Монография. Архангельск; СПб., 2010. С. 31.

523

Рябиков [П.Ф.] Указ. соч. Ч. 2. С. 1.

524

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. М., 1964. Т. 1. С. 34.

525

Турло С.С, Залдат И.П. Указ. соч. С. 215.

526

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 39. Л. 2.

527

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 20. Л. 1—3 об.; РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 21. Л. 1—1 об.

528

Рябиков П.Ф. Указ. соч. // Антология истории спецслужб. С. 124.

529

ГАРФ. ф. р-6215. Оп. 1. Д. 29. Л. 7—18.

530

Турло С.С., Залдатп И.Л. Указ. соч. // Антология истории спецслужб. С. 423-431.

531

Батюшин Н.С. Указ. соч. С. 19—53.

532

Хлобустов О.М. Август 1991 г. Где был КГБ? М, 2011. С. 10.

533

Рябиков [П.Ф.]. Указ. соч. Ч. 1. С. 65—66.

534

Цит. по: Цветков В.Ж. С.Н. Ряснянский — основоположник спецслужб Белого движения на юге России… С. 61; ГАРФ. Ф. р-5881. Оп. 2. Д. 605. Л. 10.

535

Рябиков П.Ф. Указ. соч. // Антология истории спецслужб. С. 299.

536

РГВА. Ф. 39457. Оп. 1. Д. 135. Л. 7.

537

РГВА. Ф. 39457. Оп. 1. Д. 135. Л. 4-4 об.

538

ГАРФ. Ф. р-9431. Оп. 1. Д. 176. Л. 1.

539

Николенко А. Умные машины //Воздушно-десантные войска. Спецназ, 1998, № 4—6 (9—11). URL: http://www.ancortru/newspaper_003.htm (дата обращения: 25.05. 2009); Гальев Ю.И., Ларин Д.А., Гришин А.Е., Шанкин Г.Л. Криптографическая деятельность во время Гражданской войны в России. URL: http://www.agentura.ni/press/about/jointprojects/ inside-zi/civilwar. (дата обращения: 25.05. 2009)

540

Бортневский В.Т. Белая разведка и контрразведка на Юге России во время Гражданской войны… С. 90.

541

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 1. Л. 51—55 об., 89—90 об.

542

Цветков В.Ж. Специфика формирования и деятельности надпартийных и межпартийных политических объединений и подпольных организаций Белого движения в конце 1918—1919 гг. URL: http://www.dkl868.ru (дата обращения: 16.01.2013).

543

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 1. Л. 51—53.

544

Кручинин А.С. Белогвардейцы против оккупантов: из истории Добровольческой армии (1918) // Русский сборник. Исследования по истории России XIX—XX вв. М., 2004. Т. 1. С. 201.

545

Цветков В.Ж. Особенности антисоветской разведывательной работы подпольных военно-политических структур Белого движения 1917—1918 гг. // Исторические чтения на Лубянке: 1997—2008. М., 2008. С. 43.

546

Цветков В.И. Особенности антисоветской разведывательной работы подпольных военно-политических структур Белого движения 1917— 1918гг… С.43.

547

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 53. Л. 2.

548

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 32. Л. 1.

549

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 32. Л. 3.

550

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 32. Л. 6.

551

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп 1. Д. 129. Л. 2.

552

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 20. Л. 1—3 об.

553

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 32. Л. 9; Д. 127. Л. 23.

554

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 116. Л. 2.

555

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 48. Л. 1.

556

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 127. Л. 22, 89.

557

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 48. Л. 1. 4.

558

Исповедников Д.Ю. Указ. соч. С. 51.

559

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 32. Л. 13.

560

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 129. Л. 6—7.

561

Зайцов А.Л. Указ. соч. С. 336.

562

ГАРФ. Ф. р-7002. Оп. 1. Д. 1. Л. 11 об.

563

ГАРФ. ф. р-200. Оп. 1. Д. 346. Л. 69.

564

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 129. Л. 3.

565

ГАРФ. ф. р-5936. Оп. 1. Д. 32. Л. 14; Д. 127. Л. 77.

566

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 32. Л. 12.

567

ГАРФ. ф. р-7002. Оп. 1. Д. 1. Л. 13 об. —14.

568

Цит. по: Хлобустов О.М. Указ. соч. С. 10—11.

569

ГАРФ. Ф. р-7002. Оп. 1. Д. 1. Л. 23—23 об.

570

Тюремная одиссея Василия Шульгина… С. 38.

571

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 20. Л. 20, 23, 59—59 об.

572

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 21. Л. 174.

573

Тюремная одиссея Василия Шульгина… С. 164.

574

Russell J., Cohn R. Указ. соч. С. 7.

575

Цит. по: Тюремная одиссея Василия Шульгина… С. 38—39,145.

576

Russell J., Cohn R. Указ. соч. С. 7.

577

Russell J., Cohn R. Указ. соч. С. 7.

578

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 20. Л. 277—277 об.

579

Тюремная одиссея Василия Шульгина… С. 144—145.

580

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 90. Л. 99—100.

581

Русская военная эмиграция… Т. 1. Кн. 1. С. 109.

582

Русская военная эмиграция… С. 110—111.

583

Русская военная эмиграция… С. 110—112.

584

Русская военная эмиграция… С. 109—113.

585

Русская военная эмиграция… С. 192—193.

586

Голдин В.И. Российская военная эмиграция и советские спецслужбы в 20-е годы XX века… С. 28.

587

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 11. Л. 561—561 об.

588

Орлов В.Т. Указ. соч. С. 306—309.

589

Орлов ВТ Указ. соч. С. 313.

590

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 71. Л. 267 г. —267 е.

591

Орлов В.Т. Указ. соч. С. 310.

592

Голдин В.И. Российская военная эмиграция и советские спецслужбы в 20-е годы XX века… С. 29.

593

Русская военная эмиграция… С. 47.

594

РГВА. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 240. Л. 1—1 об.

595

РГВА. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 176. Л. 11.

596

РГВА. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 176. Л. 34.

597

РГВА. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 176. Л. 129.

598

РГВА. Ф. 40218. Оп. 1. Д. 1 а. Л. 32 об.

599

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 17. Л. 35 об. —36.

600

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 232—250 об.

601

ГАРФ. Ф. р-9427. Оп. 1. Д. 352. Л. 6—7.

602

Рябиков [П.Ф.]. Указ. соч. Ч. 2. С. 9.

603

Рябиков [П.Ф.] Указ. соч. // Антология истории спецслужб. С. 224— 225.

604

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 341—243.

605

Волков Е.В. Указ. соч. С. 140—141.

606

Волков Е.В. Указ. соч. С. 57.

607

Варламова Л.Н. Аппарат военного управления Всероссийского временного правительства А.В. Колчака. 1919 г… С. 17; РГВА. Ф. 39466. Д. 10. Л. 90,131—134 об., 139.

608

РГВА. Ф. 39504. Оп. 1. Д. 25. Л. 41—41 об.

609

РГВА. Ф. 39504. Оп. 1. Д. 32. Л. 2; РГВИ А.Ф. 1558. Оп. 4. Д. 41. Л. 1.

610

РГВИ А.Ф. 1558. Оп. 4. Д. 41. Л. 52—52 об.

611

РГВИ А.Ф. 1558. Оп. 4. Д. 41. Л. 51.

612

РГВА. Ф. 39507. Оп. 1. Д. 31. Л. 95 об. —96 об.

613

РГВИ А.Ф. 1558. Оп. 4. Д. 40. Л. 105.

614

Исповедников Д.Ю. Указ. соч. С. 50.

615

РГВА. Ф. 39504. Оп. 1. Д. 32. Л. 2.

616

ГАРФ. Ф. р-6219. Оп. 1. Д. 11. Л. 1 в.

617

РГВА. Ф. 39515. Оп. 1. Д. 125. Л. 60.

618

РГВА. Ф. 39507. Оп. 1. Д. 37. Л. 11—11 об.

619

РГВА. Ф. 39507. Оп. 1. Д. 56. Л. 11 об.

620

Исповедников Д.Ю. Указ. соч. С. 52.

621

РГВА. Ф. 39515. Оп. 1. Д. 125. Л. 215—215 об.

622

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 17. Л. 534.

623

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 11 об., 14.

624

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. И.

625

Звонарев К.К. Указ. соч. С. 254—269; Очерки истории российской внешней разведки: В 6 т. 1917—1933 годы. М, 1996. Т. 1. С. 223—224.

626

Зданович А.А. Организация и становление спецслужб российского флота // Исторические чтения на Лубянке. 1997 год: Российские спецслужбы: история и современность. М; Великий Новгород, 1999. С. 16.

627

Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы. М, 1999. Кн. 2. С. 488.

628

ГАРФ. Ф. р-5903. Оп. 1. Д. 424. Л. 77.

629

ГАРФ. Ф. р-5903. Оп. 1. Д. 424. Л. 94.

630

ГАРФ. Ф. р-5903. Оп. 1. Д. 424. Л. 60—61.

631

ГАРФ. Ф. р-5903. Оп. 1. Д. 424. Л. 18.

632

Шишкин В.И. Указ. соч. С. 70, 71.

633

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 13. Л. 137, 146; Д. 25. Л. 195 в. —195 г.

634

РГВА. Ф. 39730. Оп. 1. Д. 2. Л. 43-^4.

635

Ильин В.Н. Указ. соч. С. 6—7.

636

РГВА. Ф. 40298. Оп. 1. Д. 10. Л. 1—2.

637

Зайцов А.Л. Указ. соч. С. 378.

638

Турло С.С, Залдат И.П. Указ. соч. С. 216—217.

639

Борман А.А. Москва — 1918 (из записок секретного агента в Кремле) // Русское прошлое. 1991. № 1. С. 127.

640

Плеханов А.А., Плеханов A.M. Указ. соч. С. 11.

641

ГАРФ. ф. р-6396. Оп. 1. Д. 11. Л. 559; Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 422. Л. 7—7 об.

642

Орлов В.Г. Указ. соч. С. 308—309.

643

Борман А.Л. Указ. соч. С. 115—149.

644

«Наши агенты от милиционера до наркома»: Воспоминания белого контрразведчика Николая Сигиды // Родина. 1990. № 10. С. 64—65.

645

Цветков В.И. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого движения в 1917—1922 годах… С. 130.

646

ГАРФ. Ф. р-5881. Оп. 2. Д. 605. Л. 10.

647

Плэтт В. Стратегическая разведка. Основные принципы. М., 1958. С. 58.

648

Цветков В.И. Специфика формирования и деятельности надпартийных и межпартийных политических объединений и подпольных организаций Белого движения в конце 1918—1919 гг. URL: http://www.dkl 868. га (дата обращения: 01.03.2012).

649

ВЧК уполномочена сообщить… Жуковский, М., 2004. С. 185.

650

Шаваев А.Г., Лекарев С.В. Указ. соч. 2003. С. 277.

651

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2002. С. 275.

652

ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 298. Л. 1—2.

653

Зданович А.Л. Еще раз о «Национальном центре» // Вопросы истории. 2009. № 9. С. 98—99; Цветков В.И. Специфика формирования и деятельности надпартийных и межпартийных политических объединений и подпольных организаций Белого движения в конце 1918—1919 гг. URL: http://www.dkl868.ru/ (дата обращения: 06.04.2013).

654

Леонов С.В. Указ. соч. С. 412.

655

Доклад на общегородской конференции московской организации РКП(б) // Правда. 1919. 27 сент.

656

ГАРФ. Ф. р-5881. Оп. 1. Д. 433. Л. 6.

657

Казанович Б. Указ. соч. С. 185—186.

658

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 433. Л. 5 об.

659

Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 381.

660

Цветков В.И. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого движения… С. 130.

661

Красная книга ВЧК. М, 1989. Т. 2. С. 385.

662

Миронов С.С. Указ. соч. С. 263.

663

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 645.

664

Там же.

665

Ганин Л.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 662, 663.

666

Красная книга ВЧК. М., 1989. Т. 2. С. 159, 184, 359.

667

Миронов С.С. Указ. соч. С. 260.

668

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 51. Л. 17.

669

Красная книга ВЧК. М, 1990. Т. 2. С. 278—279.

670

Красная книга ВЧК. М., 1990. Т. 2. С. 311.

671

Красная книга ВЧК. М, 1990. Т. 2. С. 11.

672

Цит. по: Цветков В.И. Специфика формирования и деятельности надпартийных и межпартийных политических объединений и подпольных организаций Белого движения в конце 1918—1919 гг. URL: http:// www.dkl868.ru/ (дата обращения: 06.04.2013).

673

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 20. Л. 280 об.

674

Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 349—350.

675

Цит. по: Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 349.

676

Цит. по: Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 349.

677

ГАРФ. ф. р-5936. Оп. 1. Д. 317. Л. 92.

678

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 678,686.

679

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 130. Л. 90.

680

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 130. Л. 90—90 об.

681

Гражданская война в СССР. М., 1980. С. 293.

682

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 20. Л. 34—38 об., 116.

683

Воронов В.Н. Вооруженные формирования на территории Сибири в период Гражданской войны и военной интервенции: дис…. д-ра истор. наук. М, 1999. С. 25.

684

ГАРФ. Ф. р-6217. Оп. 1. Д. 24. Л. 1 об.

685

ГАРФ. Ф. р-6217. Оп. 1. Д. 24. Л. 2, 9, 9 об., 65 об., 69 об. —70.

686

ГАРФ. Ф. р-6217. Оп. 1. Д. 24. Л. 2, 9, 9 об., 10.

687

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 18. С. 305.

688

Цветков В.И. Специфика формирования и деятельности надпартийных и межпартийных политических объединений и подпольных организаций Белого движения в конце 19181919 гг. URL: http://www.dk 1868.ru/. (дата обращения: 06.04.2013).

689

Бортневский В.Т. Белая разведка и контрразведка на Юге России во время Гражданской войны. С. 90—91; Цветков В.И. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого движения в 1917—1922 годах. С. 129.

690

Цветков В.И. Специфика формирования и деятельности надпартийных и межпартийных политических объединений и подпольных организаций Белого движения в конце 1918—1919 гг. URL: http://www.dkl868.ru/. (дата обращения: 06.04.2013).

691

Из документов белогвардейской контрразведки 1919 г. // Русское прошлое. Кн. I. Л., 1991. С. 150—172; Цветков В.И. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого движения в 1917 — 1922 годах. С. 129.

692

Одак В. Указ. соч. URL: http://exlibris.org.ua/sidak/r3-pl.html (дата обращения: 06.04.2013).

693

Цветков В.И. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого движения в 1917—1922 годах. С. 129.

694

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 1. Л. 11.

695

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 40. Л. 9—10.

696

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 23. Л. 38; Ф. 39540. Оп. 1. Д. 51. Л. 13.

697

Кручинин А.С. Белогвардейцы против оккупантов: из истории Добровольческой армии (1918) // Русский сборник. Исследования по истории России XIX—XX вв. М., 2004. Т. 1. С. 206.

698

Сидак В. Указ. соч. URL: http://exlibris.org.ua/sidak/r3-pl.html (дата обращения: 06.04.2013).

699

Маймескулов Л.Н., Рогожин А.И., Стагиис В.В. Всеукраинская чрезвычайная комиссия (1918—1922). 2-е изд., перераб. и доп. Харьков, 1990. С. 183.

700

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 322. Л. 3.

701

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 40. Л. И.

702

Кручинин Л.С. Указ. соч. С. 207—208.

703

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 1. Л. 11 об; Д. 53. Л. 2.

704

Ганин А. Тайная миссия генерала Флуга // Родина. 2007. № 12. С. 42,47.

705

Сидак В. Указ. соч. URL: http://exlibris.org.ua/sidak/r4-pl.html (дата обращения: 06.04.2013).

706

Сидак В. Указ. соч. URL: http://exlibris.org.ua/sidak/r3-pl.html (дата обращения: 06.04.2013).

707

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 55. Л. 1 об.

708

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 20. Л. 36—38 об.

709

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 20. Л. 36—38 об.

710

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 41. Л. 99.

711

Сидак В. Указ. соч. URL: http://exlibris.org.ua/sidak/r4-pl.html (дата обращения: 06.04.2013).

712

ГАРФ. Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 20. Л. 1—3 об.

713

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 127. Л. 55.

714

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 318. Л. 1.

715

Тюремная одиссея Василия Шульгина… С. 37.

716

Системная история международных отношений: В 4 т. 1918—1991. М, 2000. Т. 1. События 1918—1945. URL: http://www.obraforam.ru/lib/ bookl/chapter3_7.htm (дата обращения: 06.04.2009).

717

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 392. Л. 23—23 об.

718

Уткин А.И. Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен. М, 2004. С. 300—301.

719

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 127. Л. 162.

720

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 19.131 а—131 аоб, Л. 149; Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 327. Л. 7—7 об.

721

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 327. Л. 17.

722

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 62. Л. 25.

723

Уткин A.M. Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен. М., 2004. С. 353—354.

724

Системная история международных отношений: В 4 т. 1918—1991. М, 2000. Т. 1. События 1918—1945. URL: http://www.obraforum.ru/lib/ bookl/chapter3_8.htm (дата обращения: 06.04.2009).

725

Системная история международных отношений: В 4 т. 1918—1991. М, 2000. Т. 1. События 1918—1945. URL: http://www.obraforam.ru/lib/ bookl/chapter3_10.htm (дата обращения: 06.04.2013).

726

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 316. Л. 84.

727

Цит. по: Батюшин Н. Указ. соч. С. 22.

728

Лехович Д.В. Белые против красных. М., 1992. URL: http://militera. lib.ni/bio/lehovich_dv/index.html (дата обращения: 06.04.2013).

729

Батюшин К. Указ. соч. С. 24.

730

ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 4. Д. 159. Л. 66.

731

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 316. Л. 98.

732

Цит. по: Галин В.В. Интервенция и Гражданская война. М, 2004. С. 354.

733

ГАРФ. Ф р-446. Оп. 2. Д. 19. Л. 84 об.

734

ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 4. Д. 159. Л. 12.

735

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 21. Л. 185 об.

736

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 332. Л. 62.

737

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 332. Л. 33.

738

ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 4. Д. 159. Л. 67.

739

ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 4. Д. 159. Л. ИЗ.

740

ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 4. Д. 159. Л. 67.

741

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 332. Л. 91.

742

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 332. Л. 101.

743

ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 4. Д. 159. Л. 67 об.

744

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 332. Л. 44.

745

ГАРФ.Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 387. Л. 89.

746

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 332. Л. 6.

747

Кононова М.М. Русские дипломатические представительства в эмиграции (1917—1925 гг.). М., 2004. С. 124, 135.

748

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 110. Л. 55.

749

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 110. Л. 2 об.

750

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 110. Л. 55.

751

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 110. Л. 17 об.

752

Рябиков [Я.Ф.] Указ. соч. Ч. 2. С. 65.

753

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 110. Л. 25 об.

754

РГВА. Ф. 39515. Оп. 1. Д. 131. Л. 74—74 об.

755

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 110. Л. 38.

756

История России XX — начало XXI века. М., 2006. С. 308.

757

РГВА. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 255. Л. 16.

758

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 110. Л. 45.

759

Какурин Н.Е. Указ. соч. С. 156.

760

Какурин Н.Е. Указ. соч. С. 164.

761

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 110. Л. 50.

762

РГВА. Ф. 40840. Оп. 1. Д. 39. Л. 4.

763

РГВА. Ф. 40307. Оп. 1. Д. 32. Л. 9, 18—19 об.

764

Шишкин В.И. Указ. соч. С. 76.

765

Шишкин В.И. Указ. соч. С. 75—76.

766

Шишкин В.И. Указ. соч. С. 64.

767

Голинков Д.Л. Указ. соч. Кн. 1. С. 288.

768

Зданович А.А. Еще раз о «Национальном центре» // Вопросы истории. 2009. № 9. С. 98.

769

Гонин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 644.

770

РГВА. Ф. 39507. Оп. 1. Д. 47. Л. 43.

771

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 323.

772

Петров С.П. Упущенные возможности. Гражданская война в восточноевропейской части России и в Сибири, 1918—1920 гг. М., 2006. С. 176.

773

РГВА. Ф. 39466. Оп. 1. Д. 53. Л. 8—9.

774

РГВА. Ф. 30507. Оп. 1. Д. 50. Л. 6 об. —8 об.

775

РГВА. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 176. Л. 172—172 об.

776

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 114. Л. 1 об.

777

РГВА. Ф. 39507. Оп. 1. Д. 50. Л. 10 об.

778

Уткин А.И. Забытая трагедия. Россия в Первой мировой войне. Смоленск, 2000. URL: http://www.nretwar.info/books/index.shtml?3_07 ( дата обращения: 23.06.2012)

779

РГВА. Ф. 39507. Оп. 1. Д. 50. Л. 10 об. —12.

780

РГВА. Ф. 30507. Оп. 1. Д. 50. Л. 8 об. —10 об.

781

Исповедников Д.Ю. Указ. соч. С. 53—56.

782

Трукан Г.А. Указ. соч. С. 98.

783

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 376. Л. 77—78.

784

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 123. Л. 6.

785

РГВА. Ф. 39507. Оп. 1. Д. 32. Л. 31.

786

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 119. Л. 12.

787

Цит. по: Галин В.В. Интервенция и Гражданская война. М, 2004. С. 378.

788

Курас Л.В., Тушемилов В.К. Строительство органов государственной безопасности ДВР // Сибирь и ссылка: Siberia and the Exile. История пенитенциарной политики Российского государства и Сибирь XVIII—XXI веков. URL: http://www.penpolit.ru/papers/detail2.php?element_i(l=1097. (дата обращения: 06.04.2013).

789

РГВА. Ф. 39730. Оп. 1. Д. 2. Л. 88.

790

РГВА. Ф. 39730. Оп. 1. Д. 2. Л. 90.

791

Ципкин Ю.Н. Антибольшевистские режимы на Дальнем Востоке России в период Гражданской войны (1917—1922 гг.). Хабаровск, 2003. С. 294—295.

792

РГВА. Ф. 39730. Оп. 1. Д. 2. Л. 90.

793

Рябиков [П.Ф.] Указ. соч. Ч. 2. С. 1.

794

Цветков В.И. С.Н. Ряснянский — основоположник спецслужб Белого движения на юге России… С. 62.

795

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 21. Л. 1—1 об.

796

Гражданская война в СССР. М, 1980. С. 305; Рабинович С. Иностранный шпионаж в СССР в годы Гражданской войны //О некоторых методах и приемах иностранных разведывательных органов и их троцкистско- бухаринской агентуры. Сборник. М, 1937. URL: http://vault.exmachina.ru/ spy/14/l (дата обращения: 23.11.2009).

797

Остряков С. Указ. соч. С. 27—28.

798

Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 381.

799

Кручинин А.С. «Нужно писать правду…» (Военный историк и писатель А.И. Деникин); Деникин А.И. Старая армия. Офицеры. М., 2005. С. 69—74.

800

Ганин А.В. Последние дни генерала Селивачева: Неизвестные страницы Гражданской войны на Юге России. М., 2012. С. 183.

801

Красная книга ВЧ К.Т. 2. С. 277.

802

Ганин А.В. Последние дни генерала Селивачева… С. 219.

803

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 45. Л. 46.

804

Перелистывая документы ЧК. Царицын—Сталинград 1917—1945 гг.: Сб. документов и материалов. Волгоград, 1987.

805

Врангель П.Н. Указ. соч. URL: http://nashastrana.narod.ru/beloedelo/ vrangel2-l.htm (дата обращения: 14.07.2009).

806

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 59. Л. 23 об.

807

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 59. Л. 21, 22,28 об.

808

Гражданская война в СССР. М., 1986. С. 139.

809

Деникин A.M. Очерки русской смуты. Вооруженные силы Юга России… С. 54.

810

Гражданская война в СССР. М., 1980. С. 293.

811

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 50. Л. 1 об.

812

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Вооруженные силы Юга России… С. 5.

813

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Вооруженные силы Юга России… С. 7—8.

814

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 51. Л. И об.

815

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Вооруженные силы Юга России… С. 10.

816

ГАРФ. Ф. р-5827. Оп. 1. Д. 72. Л. 6; РГВА. Ф. 39457. Оп. 1. Д. 228. Л. 105 об., 130 об.; Ф. 40238. Оп. 1. Д. 52. Л. 20—20 об.; Деникин А.И Очерки русской смуты. Вооруженные силы Юга России… С. 8.

817

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 54. Л. 1—1 об.

818

Из документов белогвардейской контрразведки 1919 г. // Русское прошлое. Л., Кн. I. 1991. С. 154—159.

819

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 57. Л. 42.

820

Рапорт Генштаба подполковника N. представит. Добровольческой армии в Киеве // Белый архив. Париж, 1928. Т. 2—3. С. 139.

821

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 57. Л. 40.

822

РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 57. Л. 42-43.

823

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Вооруженные силы Юга России… С. 55.

824

Гражданская война в СССР. М., 1986. С. 146.

825

Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 39. С. 45.

826

Военная энциклопедия: В 8 т. М., 1994. Т. 2. С. 484.

827

Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 511; РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 52. Л. 52—52 об.

828

Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Военная история Гражданской войны в России 1918—1920 годов. М., 2004. С. 97.

829

Гражданская война в СССР. М., 1986. С. 154.

830

Гражданская война в СССР. М., 1986. С. 154.

831

Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 511.

832

Военная энциклопедия: В 8 т. М., 1994. Т. 2. С. 484.

833

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 52. Л. 42—42об.

834

Карпенко С.В. Указ. соч. С. 47.

835

Гражданская война в СССР. М., 1986. С. 185.

836

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 52. Л. 52—52 об.

837

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 52. Л. 14, 29, 52 об.

838

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Вооруженные силы Юга России… С. 247—248.

839

Какурин К, Ковтун К, Сухов В. Указ. соч. С. 126.

840

Какурин Н.Е. Указ. соч. С. 276.

841

Цит. по: Ганин Л.В. Последние дни генерала Селивачева… С. 218.

842

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 52. Л. 40.

843

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 52. Л. 46 об.

844

Гражданская война в СССР. М., 1986. С. 178.

845

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 52. Л. 94 об., 113—113 об., 114.

846

РГВА. Ф. 39666. Оп. 1. Д. 43. Л. 131—131, 142 об.

847

РГВА. Ф. 39666. Оп. 1. Д. 43. Л. 137.

848

Андриенко И. Секретные службы махновской армии // В мире спецслужб. 2004. № 1. С. 37.

849

РГВА. Ф. 39666. Оп. 1. Д. 43. Л. 225.

850

РГВА. Ф. 39666. Оп. 1. Д. 46. Л. 165 об.

851

РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 71. Л. 152,164 об., 192.

852

ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 65. Л. 23.

853

Врангель П.Н. Оборона Крыма // Гражданская война в России: Оборона Крыма. М.; СПб., 2003. С. 286—287, 307.

854

ГАРФ. Ф. р-6515. Оп. 1. Д. 32. Л. 5.

855

Русская военная эмиграция 20—40-х годов… С. 134.

856

Зинько Ф.З. Кое-что из истории одесской ЧК. Одесса, 1998. С. 19.

857

ГАРФ. Ф. р-6217. Оп. 1. Д. 36.

858

Ганин А.В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»… С. 444—449.

859

Остряков С. Указ. соч. С. 77.

860

Русская военная эмиграция 20—40-х годов… С. 101.

861

Карпов Н.Д. Указ. соч. С. 253; Остряков С. Указ. соч. С. 76—77; Русская военная эмиграция 20—40-х годов… С. 136.

862

Цит. по: Карпов Н.Д. Указ. соч. С. 253.

863

Карпов Н.Д. Указ. соч. С. 245.

864

Врангель П.Н. Оборона Крыма // Гражданская война в России: Оборона Крыма. М.; СПб., 2003. С. 351.

865

Карпов Н.Д. Указ. соч. С. 301, 304.

866

ГАРФ. Ф. р-6217. Оп. 1. Д. 24. Л. 326.

867

Военная энциклопедия: В 8 томах. М., 1994. Т. 2. С. 486.

868

РГВА. Ф. 39736. Оп. 1. Д. 75. Л. 155 об.

869

РГВА. Ф. 39736. Оп. 1. Д. 72. Л. 7.

870

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 110. Л. 53 об.

871

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 110. Л. 2.

872

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 110. Л. 10 об.

873

Гражданская война в СССР. М., 1980. С. 195.

874

Гражданская война в СССР М., 1980. С. 195—196.

875

Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Указ. соч. С. 78.

876

РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 110. Л. 29.

877

Какурин К., Ковтун Н., Сухов В. Указ. соч. С. 78.

878

Гражданская война в СССР. М., 1986. С. 47—48.

879

РГВА. Ф. 39736. Оп. 1. Д. 75. Л. 42,44.

880

РГВА. Ф. 39736. Оп. 1. Д. 75. Л. 62.

881

РГВА. Ф. 39736. Оп. 1. Д. 72. Л. И; Д. 79. Л. 244.

882

РГВА. Ф. 39736. Оп. 1. Д. 72. Л. 41, 70 об.

883

ГАРФ. Ф. р-200. Оп. 1. Д. 345. Л. 59, 68.

884

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 13 об. —14.

885

Волков Е.В. Указ. соч. С. 148.

886

РГВА. Ф. 39736. Оп. 1. Д. 72. Л. 19 а, 90 об.

887

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 13—13 об.

888

Гольев Ю.И., Ларин Д.А., Тришин А.Е., Шанкин Г.Л. Криптографическая деятельность во время Гражданской войны в России. URL: http:// www.agentura.ru/press/about/joinprojects/inside-zi/civilwar. (дата обращения: 12.1 2.2005); РГВА. Ф. 39736. Оп. 1. Д. 90. Л. 60.

889

ГАРФ. Ф. р-5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 14.

890

РГВА. Ф. 40840. Оп. 1. Д. 39. Л. 4.

891

Слугин С. Указ. соч.

892

Греков Н.В. Разведывательная служба армии Колчака. С. 41—42.

893

Остряков С. Указ. соч. С. 35.

894

Волков Е.В. Указ. соч. С. 141.

895

Миронов С.С. Указ. соч. С. 254.

896

РГВА. Ф. 39515. Оп. 1. Д. 125. Л. 79.

897

Слугин С. Указ. соч.

898

Волков Е.В. Указ. соч. С. 141.

899

Борьба за Урал и Сибирь // Воспоминания и статьи участников борьбы с учредиловкой и колчаковской контрреволюцией. М., Л., 1926. С. 180—183; Белоусов Г. Оперативная игра // Восточно-Сибирская правда. 2002. 24 апреля.

900

Гражданская война в СССР. М, 1986. С. 77—78.

901

ГАРФ. Ф. р-4887. Оп. 1. Д. 14. Л. 2 об., 22 об.

902

Волков Е.В. Указ. соч. С. 149.

903

РГВА. Ф. 39483. Оп. 1. Д. 29. Л. 24 об.

904

РГВА. Ф. 40307. Оп. 1. Д. 32. Л. 9.

905

Цит. по: Шамбаров В.Е. Белогвардейщина. М, 2004. С. 277—278.

906

Гражданская война в СССР. М, 1986. С. 92—94.

907

Волков Е.В. Указ. соч. С. 203.

908

РГВА. Ф. 39515. Оп. 1. Д. 133. Л. 357—358.

909

РГВА. Ф. 39532. Оп. 1. Д. 44. Л. 4.

910

РГВА. Ф. 39730. Оп. 1. Д. 25. Л. 5.

911

РГВА. Ф. 39730. Оп. 1. Д. 24. Л. 18.

912

РГВА. Ф. 39730. Оп. 1. Д. 2. Л. 56—56 об.

913

РГВА. Ф. 39730. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.

914

Цветков В.И. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого движения в 1917—1922 годах. С. 126.

915

Какурин Н.Е. Указ. соч. С. 190.

916

Петров М.Н. Указ. соч. С. 63.

917

ГАРФ. Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 408. Л. 4—5.

918

Остряков С. Указ. соч. С. 43.

919

Из истории Гражданской войны в ССС Р.Т. 2. Март 1919 — февраль 1920. М., 1961. С. 325.

920

Рыбаков М.В. Из истории Гражданской войны на Северо-западе в 1919 г. М., 1958. С. 24.

921

Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича… С. 336.

922

Родзянко А.П. Воспоминания о Северо-Западной армии. Берлин, 1921. С. 128.

923

Цит. по: Стариков Н.В. Ликвидация России. Кто помог красным победить в Гражданской войне? СПб., 2010. С. 325.

924

Родзянко А.Л. Указ. соч. С. 65.

925

Сталин К.В. Сочинения. Т. 4. М, 1947. С. 264.

926

Известия ВЦИК. № 130. 18 июня 1919 г.

927

Петроградская правда. 1919. 13,14 июля.

928

Петров М.Н. Указ. соч. С. 68.

929

Родзянко А.П. Указ. соч. // Белая борьба на Северо-Западе России. М., 2003. С. 242.

930

Гражданская война в СССР. М., 1986. С. 219.

931

Родзянко А.П. Указ. соч. С. 95—97.

932

ГАРФ. Ф. р-5903. Оп. 2. Д. 235. Л. 278.

933

РГВА. Ф. 40298. Оп. 1. Д. 4. Л. 16, 33

934

Гражданская война в СССР. М., 1986. С. 219.

935

Гражданская война в СССР. М., 1986. С. 220.

936

Самойло А.А. Две жизни. Л., 1963. С. 247.

937

Кубасов А.Л. Указ. соч. С. 154.

938

Смирнов М.А. Ликвидация заговора в тылу фронта // О Михаиле Кедрове: Воспоминания, очерки, статьи. М, 1988. С. 122—123.

939

Кубасов А.Л. Указ. соч. С. 154.

940

Кубасов А.Л. Указ. соч. С. 159—161.

941

Иванов А.А. «Северная стража»… С. 176.

942

Какурин Н.Е. Указ. соч. С. 209.

943

РГВА. Ф. 39450. Оп. 1. Д. 27.

944

Иванов А.А. «Северная стража»… С. 176.

945

Какурин Н.Е. Указ. соч. С. 211.

946

Сост. По: ГАРФ. Ф. р-439. Оп. 1. Д. 84, Л. 1; Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 421. Л. 35—35 об.; Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 9. Л. 21; РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 130. Л. 198; Ф. 40213. Оп. 1. Д. 59. Л. 39; Ф. 40238. Оп. 1. Д. 1. Л. 51—55 об., 89—90 об.

947

Сост. по: ГАРФ. Ф. р-439. Оп. 1. Д. 84. Л. 1; Ф. р-5936. Оп. 1. Д. 127. Л. 22, 89; Д. 421. Л. 35—35 об.; Ф. р-6396. Оп. 1. Д. 1. Л. 53, 54, 73, 159 об.; Д. 4, Л. 20; Д. 9, Л. 21; РГВА, Ф. 39540. Оп. 1. Д. 134. Л. 156; Д. 136. Л. 84 об.; Ф. 40213. Оп. 1. Д. 59. Л. 39; Ф. 40238. Оп. 1. Д. 59. Л. 24.

Content

Николай Кирмель
СПЕЦСЛУЖБЫ БЕЛОГО ДВИЖЕНИЯ
1918—1922
Разведка

ВВЕДЕНИЕ

Глава 1. ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАЗВИТИЕ БЕЛОГВАРДЕЙСКИХ СПЕЦСЛУЖБ

1.1. УГРОЗЫ БЕЗОПАСНОСТИ БЕЛОГВАРДЕЙСКИМ ГОСУДАРСТВЕННЫМ ОБРАЗОВАНИЯМ

1.2. РАЗВЕДКА И КОНТРРАЗВЕДКА В СИСТЕМЕ ОРГАНОВ ГОСУДАРСТВЕННОГО И ВОЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ

1.3. ПОДБОР, РАССТАНОВКА И ОБУЧЕНИЕ КАДРОВ

Глава 2. ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫХ ОРГАНОВ

2.1. ЗАДАЧИ, ВИДЫ И ОРГАНИЗАЦИЯ РАЗВЕДКИ

2.2. ВЕДЕНИЕ РАЗВЕДКИ В СОВЕТСКОЙ РОССИИ И ЗА РУБЕЖОМ

2.3. РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ ОПЕРАЦИЙ БЕЛЫХ АРМИЙ

ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания

Ссылки на источники