Максим Леонидович Яковлев

В годы отрока Варфоломея

Глава первая

Русь, конец ХIII века

— …Креста на тебе нет! Пусти, Марей!.. Ты что деешь, куда лезешь, спятил, что ль? ты что надумал-то?! Окстись!..

Марей, княжий конюх, боролся с женщиной в углу амбара. Сорвал покров с неё, бросил на пол, стараясь удержаться сверху…

— Не всё тебе церковной девкой рядиться.

— Кому говорю, охолонь, бесстыжий! Уберись от меня!

— Ишь ты… ишь, гордая. Холопкой была, забыла?

— Врёшь, я дочь моложского посадника, отец при старом князе в стольниках был.

— Был да сплыл, да след простыл.

— В татарщину он… в Орде сгинул… пусти, лиходей, кричать стану!

— Сгинул, ага, с княжей казной заодно. Не с того ль тебя сродничек твой в работу холопью сдал, на откуп-то?

— Я вольная.

— Знамо дело, вольная, покуда тебя княжич с гриднем своим не снасильничал, да в церковь и сбагрили втихаря, в просвирню прикладницей. Аль не так?

— Пёс ты! пёс паскудный!

Женщина вырвала руку, но Марей перехватил её, заломил с хрустом.

— Шалишь, Огняна, шалишь…

— Ирод, бес!

Она извивалась под ним, билась в пол.

— А с княжичем, поди, уговор был? И за должок родительский рассчиталась… Что молчишь?

— Прочь от меня, жаба, холоп вонючий!

— Холоп, ишь ты, холоп… А кто не холоп-то ныне? Теперь все холопьями стали, и князья и бояре, все под татарами…

— Отпусти, окаянный, грех ведь! Люди!!!

Марей схватил пук соломы, заткнул ей рот.

— Грех, говоришь? А что не грех теперь? Все грешат и всё можно, Огняна, вся Русь во грехе… А наш грех ещё поди докажи-ка.

— Руку!.. руку выломал…

— Сон видел, ты татарам досталася, с тех пор, как чумной, везде за тобой хожу… — шептал ей в ухо. — Огняна, всё грех, сам не знаю, что дею, не могу я жить!..

Раскидавшись в страсти и ненависти, оба не слышали заполошного воя и криков, долетавших снаружи. Не слышали, — словно на самом глубоком дне или в гробу…

У неё уже не было сил, только клокот разбитых искусанных губ:

— Марей! Марей, побойся хоть Бога!

— Какого Бога?! Ты что, Огнянушка… Нету Его! Не нужны мы Ему стали. Может, и был когда, а теперь всё, нету. Нету!

— Не дамся, холуй! — последняя, отчаянная её попытка.

— Рви, кусай меня, рви до крови, любо мне!..

По селу метались в ужасе люди, выбегали из домов и бросались обратно…

Марей грубо дёрнулся, зарычал:

— Всё, Огняна, всё… я твой князь!

— Господи-и-и!!

С улицы разом поднялся топот и свист. Запахло дымом.

Марей тяжело отпрянул, поднявшись, глянул в окошко:

— Татары! — пискнул по-бабьи. — Церковь зажгли!

Уже трещал и стрелял огонь, рвался бешенный гул, смешавшись с чужою гортанной речью… Женщина привстала на корточки, отрешённо запахивая на себе одежду. Марей заметался:

— Пропали мы, пропали! Некуды нам! Уже тут!.. — он впопыхах натянул рубаху и замер.

Было слышно, как кто-то снаружи подступил к двери: стоял на пороге, но не входил.

— Всё, пропали.

Она успела накинуть убрус. Марей рванулся к углу за дверь, но зацепился за крюк, рванулся ещё, и крюк пропорол рубаху между лопаток…

— Сыми… сыми меня! — забился, сипя, её насильник.

Женщина пыталась помочь, но ничего не получалось.

Кто-то ударил в дверь, она медленно отворилась, прикрыв их от залпа света и дыма… Появилась икона «Спас-Ярое Око». Огняна охнула, пала на колени. Марей осел на крюке…

— У-у… Кайса, кайса!

За иконой гыкал, смеялся, оскалив зубы, татарин…

Горели избы, дворы… Кружился хлопьями пепел, слетая на тусклую доску иконы, на припавшую к ней голову Марея, на его кудлатый плоский затылок… Откуда-то вынесся на коне татарин, подхватил за волосы отсечённую голову, и понёсся с нею в конец села. Там — вопль и стон, сгоняют женщин и скот, тащат, разбирают добро; татары кричат, суетятся между повозками; ревут верблюды… Детей бросают в огромную корзину-арбу: кого постарше, вяжут спиной к спине, лупят плётками… Весёлый татарин кружит с головой Марея, пугает, не давая никому разбежаться… Грохочет гром, ветер разносит пыль и солому, треплет одежды… Тёмный ливень обрушивается на село, на людей, всё скрывается из виду, ни земли, ни неба…

Глава вторая

Варницы. Никольская слобода под Ростовом, 1321 год

— Стефан, Стефан!

Стефан, старший сын ростовского боярина Кирилла, обернулся с коня. К нему со всех ног подбегал малец подросток.

— Петян, ты откудова?

— Мы на выселках в горелки играли. Ещё из лука стреляли, я дальше всех стрельнул! Манька-дуруша листопадничка поймала, у него уши сущий пух! такой чеберляйка!.. — задышался с бегу. — Я тебя с далёка углядел! Стефан, ты мне острожку зачинишь?

— Зачиню. А Варька где? всё дома торчит?

— Тама, грамоте учится. Стефан, возьми меня на-конь.

Старшой нагнулся, помог брату забраться, усадил впереди себя.

— Всё мается, не даётся нашему тюхе грамотка-то, — улыбнулся Стефан.

— Маманя корила его. Долбит, долбит по слогам, а не чтёт; на силу два стиха постиг. Он и ночь молится, плачет, никак не сподобится. Жаль его, да?

Стефан дослушал, спросил:

— А слыхал, как я на праздник стихирил?

— Слыха-ал! Прям так соловисто, чисто-чисто! Все сказывали, краше никто не чтёт!

Поднялись по взгорку к березняку, встали над речкой, над жнивьём с перелесками. Вышло солнце, всё вспыхнуло красками…

— Петян, гляди как у нас! Тебе тут и злато, и сребро рекою горит, и синь-бирюза небесная…

— Ага, — шмыгнул носом младший. — Стефан, ты с Ростова, да?

— Не, с Варниц, отец посылал. Заутра обоз отправляем.

— В Орду?

— В Нижний, по Волге. А там может и в Орду. Эх, кабы наше всё было, без всякой дани, знатней бы нас во весь Ростов не найти!

Младший щурился на блескучую рябь реки. Стефан подстегнул коня.

— Отец дома ныне? — спросил.

— Дома. — Мальчик показал куда-то рукой, вскрикнул: — Стефан, глянь, глянь! Кто тама?!

По выгону растекалась клином толпа людей в пёстрых одеждах… Стефан натянул повод, приподнялся на стремени.

— Да то ж слободские, не бойсь.

— Стефан, а куды они?

— Кажись, сватьба. Вишь, к дубу подались…

— Зачем к дубу?

— Веселие будет! Ну-ка слезай, брат, тут недалече до дому, через запруду. Вон уж посад наш видать. Небось, натрясся, гузку-то набил себе?

— Не, я ещё могу.

— Слезай, слезай.

— А ты?

— Поеду, гляну.

Мальчик спрыгнул, махнул рукой старшему брату, помчал по тропке к дому.

Стефан вдруг оборотился ему вослед:

— Стой!

Петька услышал, застыл, как вкопанный.

— Братка! Скажи отцу, Михал Авдеич соли просил, крупца, полдюжны кулей взаймы — ему для тузлука, а коли надо, то может ряпушкой дать, они с Плещова едут. Тогда, скажи, пускай возницу пошлют к нему, он в монастырской даче ночует, что на Усретенской, понял?

Петька быстро кивнул, и припустил дальше. Стефан поскакал краем поля к одинокому дубу, широко раскинувшемуся у самой опушки. Скоро подъехал к крестьянам, собравшимся под его ветвистым, мягко шелестящим куполом, словно под облаком.

Бабы пели песню. Сватьба встала большим полукругом, обступила кряжистого попа в красной войлочной шапке, державшего перед молодыми икону. Жених ещё отрок, годами юнее Стефана, невеста и того младше. Поп обратился ко всем, поднял икону:

— Соделал Божа наш небо и землю. Землю усадил садами, всяким деревом. Соделал Божа Адама. Адам ходит один по земле, плачет горько: «Что мне до неба и до земли, нет у меня милой помощницы!» Взял Божа ребро Адаму, сотворил жену, и сочетал их Божа в едину плоть: «Плодитесь и умножайтесь»! — воскликнул он и, шагнув, что-то сказал молодым.

Жених с невестой, склонивши головы, преклонили колени.

— Божа дал нам двух молоденов хрыщоных, чистых голубев непорочных! — снова возвысил голос крестьянский поп. — Стали дети наши перед нами на серебрян стол, под зелёный венец, просят себе прощения Божа, у земли, у неба, у своих рода-племени, у всего мира руського. Случи, Божа, два маладенца в одно место!

Тут выступил статный мужик с лентой через плечо, закричал в небо:

— Батько родный, Козьма-Демьян! бласлави Божей, да скуй ты нам сватьбу крепко-накрепко, вечно-навечно! абы солнцем не разсушивало, абы дождем не размачивало, абы ветром не раскидывало, абы людие не разсказывали!..

Поп осенил молодых иконой и наперсным крестом, они встали на ноги, приложились к кресту. Поднесли им венки, сплетённые из ржаных колосьев с цветами.

— Дай им, Божа, от росы небесныя свыше и от тука земнаго! Да плодятся и множатся, и скот их, и жито, и всё добро! Поменяйтеся крестами, — шепнул им.

Жених и невеста стали снимать с себя нательные крестики, торопливо менялись ими…

— Божа Единой, сочетай Иване Агапу! Сочетай Агапе Ивана! Совенчай их в едину любовь, в едину плоть, соблюди их, Божа, в мире и жалости!..

Надели им на головы венки. Поп соединил их правые руки.

— Чти мужа, он тебе муж теперь и покров, слушай его, — сказал ей.

— А ты, жалей её. Она же немощь твоя и похвала, — сказал ему.

Оба они — сама важность, а в глазах — испуг и растерянность. Поднесли им чашу к устам, и пили из неё. Мужик с лентой сломал по дубовой ветке, подал попу, тот заговорил нараспев:

— Божа неба и земли! Ты ести Живот вечный и древо жизни, на нем же прославися! Бласлави их древо из рода в род, и крепость в веки и веки! Божа, дай им… — поп вдруг запнулся, помолчал, и произнёс со вздохом: — Деток своих понянькать, да на своём хлеб-соли поднять. Не торопи их срока…

Вставил ветки в венки молодым. Тут же взяли они по свече. Поп, подняв их скрещённые руки, положил себе на правое плечо и повёл вокруг дуба; запел «Исайя, ликуй!..» Мужик пошёл рядом с ним, покрикивая:

— Батько родный, Козьма-Демьян! скуй нам сватьбу!..

Стефан не сводил глаз с проходящих молодожёнов. Не заметил, как возле него оказался отделившийся от крестьян человек.

— Доброго денца сударику нашему! — обратился к Стефану слободской старшина; на голове колпак с листьями, с яблочками…

— Анфим? На силу узнал тебя, — рассмеялся старший Кириллович.

— Дай Бог здоровия отцу государину нашему Кириллу, с матушкой нашей Марией, и всему дому его!

Стефан нагнулся к нему.

— Анфим, ты с ними?

— Да как же ж, кум-ти сына женит, Иванку. Не признал? А что у дуба венчаем, дак сам знаешь, куды крестьянину в церкви-ти сватьбиться, не по нашей кости мясо-ти, мы уж по древле обычаю своему.

— А поп что тут?

— Так мы разве ж нехристи? А поп-ти Устинский, Петряй привёз ради свата. Петряй-ти справный мужик, вон он с лентой, голосит, он у князь Лександра в людех, со своей деревенькой…

— Я и гляжу, не из наших поп-то.

— Не наш, не наш, с Устья откуда-ти. Пойду, сударик мой, молодых величать.

Обойдя вокруг дуба третий раз, поп подвёл новобрачных к толпе крестьян. Перед ними расступились. Снова запели бабы. Бросали на головы молодым хмель и цветы… Двинулись с песнями в сторону слободы.

Анфим показал попу на Стефана:

— Нашего боярина Кирилла сын. А другой-ти их — Валфромей… слыхал небось?

Стефан придержал коня прислушиваясь. Поп спрашивал:

— Валфромей? И что сей? Который Валфромей? не упомню… Погодь-ка, неуж тот самый?

— Евонный брат родный, он и есть!

— Он ли в утробе матерней верещал?

— Он! сам слыхал, Христом говорю. На Троицын день стояли, он криком как даст из брюха за Евангелем! Матка его, боярыня Мария, со страху-ти себя не чуяла. Потом ещё раз, за «Херувимской!» из нутра гласил! Тут уж все оробели. На силу её в притворе в разум вернули…

— Говорят яко глас трубный рыкал: «до коли!»

— Да брешут, блажил, как дитя блажит, но яристо, трикратно, как Бог свят!..

— И что сие?

— Неспроста, говорят. Может, что и будет…

— Божа знаменье, мните?

— А сам как смекаешь?

— Дива много творится. Вон в Боголюбове было тож, уродился малой с золотым челом: осьми лет любую порчу, любую напасть отваживал, беды не знали; а зиму пошли они в лес, так волки всех и порезали, а ему одному поклонилися. Теперь он у них за господаря волчего… да там, говорят, и литвой попахивает, одно изуверство творят, без жалости — мало что зарежут, так ещё разденут до нага, и до жон падки, на мёртвых сором творят…

— Упаси, Божа! О Валфромее не леть и помыслить сего!

— Там поглядим, что из него выклюется. Где он ныне-то?

— В дому у отца, поди. Да вон усадьба-ти ихняя, туда и идём ко двору, блаславиться отеческим, сам и узришь его.

— Неча мне соваться под всякий спрос, я уж напрямки, к родителеву брашну пущусь, подале от боярской милости. Вы уж сами ступайте…

Стефан выпрямился в седле.

— К нам, значит, — сказал себе, стеганул коня и поскакал, уже не оглядываясь на свадьбу.

Въехав на двор, Стефан спрыгнул с седла.

— Муса! примай Грачика!

Вышел хромой татарин, осклабясь на своего любимца. Муса служил дому их ещё при деде Стефана, сбежав из Орды от хана Тохты.

Под навесом амбара стоял десятник с холопом, щёлкал на счётах:

— К тому ж, три четверти кади ржи, по семи гривны кун… того скопом будет рублями полста пять гривен с добавком дванадесяти резаны…

— Касьян, отца видел?

Касьян повернулся к Стефану.

— На тереме, с гостем он.

Стефан поднялся на отцовскую половину, вошёл в горенку. За столом боярин Кирилл рассматривал листочки слюды; выбирал, относя на просвет к окну. Возле него человек некий в ферязи держал лоток со слюдой.

— Чешуйчата…

— Стрекозиное пёрышко, Кирила сударич, так и сквозит, ганзейский товар! Всё чисто наблюдать можно! Царевич Игнатий себе оба яруса застелил, и владыка тож…

Боярин посмотрел на свои окончины, сравнивая.

— Мои послепше, вроде, — сказал.

Заметил Стефана. Заметил его и гость, поклонился с улыбкой. Боярин отложил последний листок.

— Сочтёмся, беру сии.

— Того ровно полтретьядцать без одного, боярин.

— По осьми за четницу?

— По уговору.

Стефан делал знаки за спиной гостя.

— Добро. Погоди пока тут.

Боярин вышел в комнату. Стефан за ним, и тут же заговорил:

— К нам сватьба, Иванку ожанили, песошинского, Анфимова сродника, ряженые… там поп с ними Устинский, скоро будут!

Боярин Кирилл открыл ларец.

— А посажённым кто?

— Не знаю, тять, Анфим будто.

— Опять у дуба хороводились. В малой варнице почему желоба не сменили? — спросил, отсчитывая серебро. — Дождь был?

— Не было. Я не знаю, там дядя с Онисимом остался…

— Сам-то чего на сватьбу пялился, охота была?

Стефан не ответил.

— Ладно.

Ссыпал серебро в мешочек, поглядел на сына…

— Пойдём-ка, нужен будешь.

— Тять, а к Михал Авдеичу-то посылали?

— Послали.

Вернулись в горенку.

— Здесь всё, по уговору. Стефан, проводи гостя, там на заднем дворе повозка их, погляди, всё ли поклали княгине-то: солонины три бочки, бочаток мёду и туесы с морошкой, с черникой… остальное с обозом. И скажи Прокшичу, чтобы забрал слюду, и пусть возьмёт кузнеца, а он снимет мерки с окончин на новый терем. Ну, с Богом. Княгине нашей поклон земной от нас, негодных слуг княжих. Обоз заутра отправим, как урядилися, передай.

Гость ответил:

— Прощения просим, а желаем во всём Божьей милости, — поклонился, коснувшись пола.

Стефан проводил его до крыльца. Боярин прошёл через сени на гульбище, встал, глядя на свадьбу, приближавшуюся с просёлка…

— Гуси белы из-за гор, гуси белы к нам на двор, — пробурчал в бороду.

Уже долетало пение; сбегался народ с проулков… Постоял. Спустился на женскую половину. В комнате две приживалки раскатывали бисер, нанизывая нити. Вошёл с улыбкой, они тут же поднялись с лавки.

— Голубушки-трудницы наши. А чтой-то у вас так тихо, Василина? Али опять студенца хватанула?

— Ой, Господь, с тобой, батюшка! Я теперь одно парное разве что пью… смеху-то! — прыснула вспомнив о вчерашней оплошке.

— Сидят себе втихомолочку, не поют, не бают…

— Матушке занеможилось, к себе пошла.

— А, вот оно что.

Вошёл в опочивальню, нагнулся к боярыне.

— Маруся…

Она протянула руку.

— Спаси Боже, заглянул ко мне.

— Голова? Колесаиху позвать?

— Да не надо, я уж так прилегла… Печаль изболелася за него, за чадо наше неразумное… Сил нету боле.

— Варфоломей что ль?

— Что нам делать, отец? — отняла ладонь от лица, — мало, что грамоте не способный, ведь все чтут, все погодки его как горохом сыпят, он один неук, не слагаются у него слова из буквиц — сколь не бьёмся, а толку чуть, так ему ещё втемешилось голодом себя морить, за целый день ныне полситничка да квасу попил, еда ли? С поклонами с этими… я уж от Петруши знаю, всю ночь напролёт поклоны отбивает, это где видано? Все уродились не хуже других, родителям в радость, один он у нас…

— Дури я не вижу в нём, беды нету, что тих да набожен, и грамоте выучится как-нибудь, Бог даст. Ты уж так-то не изводи себя.

— Говорила с ним, да вижу, что проку нет. Весь, как в воду опущенный, ничего не слышит. Я и сама-то молюся, и страшуся за него, Кирюша!

— Где он?

— В закуте своём, всё там сидит. Поговори с ним.

— Добро.

— Ты не ругай его, ему уж и так-то досталось. В кого он у нас такой не знаю. Не знаю…

Кирилл поднялся, держа её руку.

— Маруся, там сватьба к нам, надо бы дать чего, ты скажи…

— Сватьба? А кто ж сватьбится?

— Да Бог его знает, Иванко, Анфимов сродник якобы.

— Анфимов? Не Иванко ли? песошинский?

— Да вроде.

— Так я их знаю, отца его, Нефёда, он нам рыжиков приносил на Филиппов пост, помнишь, полную бертяницу? свежих где-то добыл. Иванко, значит, не рано ли. А кто жонка-то?

— Не знаю. Ты скажи, что надо, там Василина…

— Сама пойду.

Боярыня встала, вышли в комнату. Приживалки отложили работу, помогли ей надеть телогрею; увела их с собой. Кирилл спустился во двор, кликнул Касьяна. У ворот густела, колыхалась с песнями свадьба, подталкивая вперёд молодых…

— Касьян, возьми холопа на сытный, пусть выкатит им бочонок вишняка, не из старых, а сам знаешь.

По ступенькам спускалась боярыня; показалась с подарком в руках Василина, подпевала на ходу:

— «Виноградье красно-зелено моё…»

Открыли ворота. Кирилл с супругою ждал на крыльце, наблюдая за свадьбой, за слугами. Подбежал Стефан, встал позади отца. От крестьян выступил Анфим без шапки:

— Кланяемся государину нашему Кириллу с боярыни Марии и всему дому его. Просим всем миром, бласлави детей наших своим отеческим! Вот муж да жена новожёны…

Петряй подвёл к крыльцу молодых.

— … Иванко с Агапой, под твою боярскую милость, прости нас, Божа!..

Кирилл поднял руку.

— Храни вас Бог! Живите мирно, не ссорьтесь.

Боярыня глядела в улыбке. Подарили им отрез полотна, повойник с узорочьем…

— Агапья, а чтой-то я твоих батьку с маткой не припомню?

— Сирота с пелён ещё, — ответил Анфим, — кума моего Нефёда выкормок, родителя Иванки. Взял её в дом свой, вместе и выросли… там-ти ещё трое девок малых, а кроме них у неё нету-ти никого.

Анфим оглянулся на шум, кто-то крикнул:

— У ней брат родный есть, Любим. Ево в тое лето Хозря с баскаком в Орду увёл, почитай всё село их…

Боярыня повелела о чём-то на ухо Василине, и та ушла. Кирилл обратился к Анфиму, спросил:

— Что там за поп у вас, откудова?

— Поп-ти? Дак, мы не вемы, явилси откуда-ти…

— Пиво-то не подсычивай.

— Петряй привёл, — показал глазами.

Петряй шагнул с поясным поклоном.

— Всем веселием чести просим!

— Чей будешь?

— Мы люди углицкие, а сами из ловчих княжих, Олексовы, дело знаим, а свояченица моя сынку женит…

— Попа ты приводил? Кто таков?

— Поп наш, крестянский, простой.

— «Крестянский»… Боле не приводи. Слышь меня?

Принесли нитку жемчуга с запонками, боярыня отдала Агапе; поцеловала её и Иванку.

— Бога не забывайте, и Он вас не забудет, обережёт…

Кирилл ответил поклоном, сказал, отпуская свадьбу:

— Ну, ступайте с миром, Бог с вами!

Свадьба загудела, двинулась восвояси. Ворота закрыли.

— Гуляй, слобода!..

Запели:

«Ты зоря ль моя, зорюшка,

Зорюшка вечерняя…»

Он ещё раз перекрестился:

— Смилуйся нам грешным, Господи!

Поднялся по лесенке к себе в комнату, расстегнул тугой ворот, сел.

Писал грамоту…

«Кирилл худой раб Божий аз же Феодора княжий слуга боярин Ростовьский с Никольская слободы владыке и господину нашему…»

Застукали по доскам шаги, вбежал Стефан.

— Там гонец с Переславля.

Кирилл продолжал писать.

— Тять, отправь меня с гридью заместо Онисима, с Миной, говорит возьмёт, ежли ты…

— Где там браты твои?

— Пётр с Прокшей, секирку строгают с клёна.

— А Варфоломей?

— В молельне, с маткой… Тять, ну с Миной же можно, я его слушаться буду. Ты-то в моих летах уже с дружиной водился, сам сказывал.

— С Переславля, говоришь? Зови.

— Ну, тять!

— И запояшься, ходишь как маклак.

Стефан рванулся за дверь, сбежал, грохоча каблуками. Кирилл убрал грамоту, застегнулся, — гонец уже стоял за спиной.

— От Протасия, боярин. Велено передать: «Готовьте великий выкуп, паче прежнего, за убийство ханских баскак князю московскому Ивану с малой ордой, и то аще хан на том смилуется: а имеем известие, Ахмыл большую рать набирает. А коли на Русь пойдёт, то сам и смекай, чему быть у нас, и что сотворится вам, и каковы дары послу великие и многие, опричь выкупа, сбирать надобно. К тому упреди сродников наших в Завражье и на Успенском, да бегут все, а в Ярославль не идут. Так что в лютости их надежды нету, разве на Христа Бога и Матерь Его».

Кирилл спросил:

— Всё ли?

— До единого слова, боярин.

— Посылали ведь мы дары-то, ещё с тверскими, по зимнику. Стало быть, не задобрили, мало им.

Гонец молчал.

— Ну, спаси Бог тебя. Ступай в гридню, повечеряй с моими. А то баньку стопили…

— Вдругорядь, боярин. Прощения просим, а мне вертаться велено. Передать ли чего? ты сказывай, доведу точь-в-точь.

— Протасию поклон от нас, не забуду сего. Боюсь, князья наши не сговорятся, каждый свой выкуп потянет. О Прохоре владыке мыслю, ему скорее внимут, но Москву слушать не станут. Вот так передай.

Гонец вышел. Кирилл опустился на лавку, скрипнувшую под ним. В дверях показался Мина, княжий стольник..

— Заходи, — вздохнул боярин.

Он шагнул, присел рядом.

— От Даниловичей? Я так и знал.

— Рати ждать вскорости от хана.

— Не так от хана, как от Москвы, поди. Уж Гюргий точно мимо нас не проскачет! Да он и науськал, как Бог свят, у него не заржавит, зятёк наш ордынский… И что сулят нам?

— Гюргий в Новгороде, от свеев волости отбивает, не до нас. Выкуп готовить, вот чего следует, дары свозить, серебро угребать до последней гривны…

— Ага, дары, не Гюргий, так Иван, тот и вовсе не промах, он под эту дуду всё и заграбастает. Слушай их больше, они насоветуют, как нам сноровистей без порток остаться. А там и новый выход ордынский отправлять, дани-то нашей нам никто не отменит, а всё лето дожди лили, третий год недород, где потом собирать будем?! Кому закладываться? кто выручит? Тверь нет, и Новгород нет, и Бог не выручит, сам знаешь, что так и есть! Один только князь Иван, боле некому, чай не оставит нас, радетель за землю Русскую! Вот тогда он за нас и возьмется, «выручатель» наш, он не оставит, уплатит за нас, даром что Калита, за все должочки, за все недоимочки наши, за всё уплатит; он не оставит нас, не-ет, он всех нас с потрохами на откуп возьмёт за то! Вот помяни моё слово, Иван с ордой и придёт, первый в её охвостьи притащится!

— Дай Бог, чтоб Иван. Может, не такой страшной кровью расплатимся. У него тут и вотчины есть…

— Всё одно всего уезда не уберечь от разора, и посады пожгут, так хоть казну сохраним!

— Сохраним… А грады? монастыри? а Ростов?! Всё им предать без остатка, всё кинуть на злобу их?

— Нам не впервой, рассыплемся по лесам, по болотам, да по займищам схоронимся, ищи-свищи нас! Авось не всех изведут, не всё порушат и поругают, авось косточки да останутся, а там и мясцо нарастёт, было уж.

— Их ярости без откупа, без серебра не унять, татары пустых дворов не любят, крови без берегов прольётся… они ведь дальше пойдут по волостям жадность свою сытить, сего ли хочешь?

— Не хочу, а что Москва своё не упустит, знаю, округ Твери, небось, в две косы всё повыкосят, а с ней заодно ж и нам достанется!

Кирилл поднялся.

— Вот и я о том веду. Ехать надо. Езжай-ка ты, не мешкая, со своими, опредь обоза, я Онисиму своих гридей придам, управится. Каждый час дорог, ещё пока там уладятся да соберутся. Моё слово ты знаешь, так и скажи, коли сам не поспею: лучше русским серебром, чем русскою кровушкой…

— А сам-то куды?

— К владыке нашему, Прохору, в своём дальнем сельце сидит, да кабы не хворым застать его. Разыщи Аверкия наперво, к князю без него ни-ни…

— Да знаю. Князя тоже пойди-достань, не сидится ему на месте, бают, где-то за Туровом на крестинах, с малым княжичем своим, Андрейкой.

— Ну, Аверкию-то ведомо где, укажет. Обмозгуйте дело. Князю бы нашему распрю с братом родным похерить на время, да общим выкупом выступить, а не искать своего бы. С Константином не худо снестись об сём.

— Как же, жди от щуки яичка, Константину за давешнюю обиду на нас Москва как раз угодится, его половину, поди, не тронут.

— Ростову раздельно не устоять.

Мина встал.

— Ты как хошь, боярин, я и своё слово скажу. Нечего нам под Москву подлезать, а ежели что случится, сей кровный грех на ней и повиснет! Тверь ещё возьмёт верх, отмстит за Михаила, и в Орде ещё ханов много, разных, авось не всех подкупили-то, настанет и наш черёд, а покуда, пускай, пускай прут, пускай идут… Мы к ним тоже не цаловать их придём! Бог, Он всё видит, от Него не откуписся!

Кирилл не ответил. Мина шагнул к двери, остановился.

— Не в укоризну тебе, боярин…

— Да будет.

Постояли молча.

— Видел, как тут малой твой, Варфоломей, с котёнком игрался; правду ль говорят, его звери слухают? и будто матерних сосцов не брал? Бают, одной святою водою вскормился. Ты прости уж, всяко морочат…

Кирилл улыбнулся.

— Назар! — крикнул за дверь.

Тотчас явился Касьян.

— Приведи-ка Варфоломея. Где он там?

— Они там с Прокшичем мастерят чегой-то.

— Вот приведи.

Мина спросил:

— Стефана-то дашь мне? Парень в летах уж, и на коне добре сидит, пора бы. Да и в младшую дружину княжю…

— С князем у нас уговор об нём. Но с тобой отпущу на время, потом заберу, а то ему тут уж блазнится всякое…

— Знамо дело. Думаю, в сей час и отправлюсь сам-шестый, до Ростова недалече; а надо б ещё, мню, в Поречье наведаться до темна… ханский сродничек, как-никак.

Кирилл дёрнул бровью.

— К Игнатью? А что, пожалуй, туда стоит, ему тут, старому, тоже есть что терять… Хорошо удумал; он меж князьями серёдку держит, и люди свои в Орде. Прощупать не мешало бы…

— Только и делаем, что прячемся да грызёмся, мечемся баранами пуганными, а под нами как и нет ничего, ни земли, ни себя не чуем, не ведаем что творим-то… От Руси одни ошмётки таятся, воистину, не нашлося, видать, у нас ни единого праведника, коли Бог нас отдал в руки их! Кто они такие, татарва эта! будь они кляты! Кто им силу дал?

— И мы и они, все под Богом.

Мина вдруг стал вплотную.

— Страшно мне за людей, боярин, как помыслю-то. И за них тоже, сколь они ещё рвать нас будут? И всё им спускает, всё им вничто, собакам!

— На всё Его воля.

— А где Он? С ними? С ними Ему и бысть не можно! А с нами Его, почитай, какой уж век нету. Всё на крови, боярин, кровью одной живём!..

Касьян привёл Варфоломея. Отец подтянул его за рукав поближе.

— Скажи-ка, что кушал ныне? — спросил его.

— Хлеб ел и квасу.

— А прошлый день?

— Молоко, кашу тыквенну.

— Так. А пироги с визигой, а оладьи, кисель?.. было второго дня?

— Было. А пирога не ел.

— Пирога ты не ел, — отец отряхнул стружку с рубахи его. — Ты, говорят, у нас звериный язык ведаешь. По-кошачьи умеешь молвить?

— Нет.

— А по-телячьи?

Варфоломей посмотрел на отца.

— Нет.

— И по-гусячьи нет?

Покрутил головой.

Отец приобнял его.

— Ну, иди. Где там Стефан с Петром?

— Петяне маманя наказала дома быть, она его стричь будет. Стефан — не знаю.

За него ответил Касьян:

— Стефан коней шукает, нать. Семён троих недосчитал на лугу, растреножились, побёг ловить их, ну и он напросился с ним.

— На ближнем?

— А вот, у реки. Да не уйдут, куды они денутся.

Варфоломей поклонился, чтобы уйти, но отец придержал его.

— Ступай-ка и ты, пособи брату, посмотри там по бережку. За вешки только не забредай…

— Они уж должно поспели, чего зря мальца гонять, — пожалел Мина.

— Ничего, заодно хоть проветрится, а то который день дома сиднем. Ступай, ступай…

Варфоломей выбежал на улицу, мимо деда Назарки, старого боярского служки, смазывавшего дёгтем ворота.

— Ты далёко ль, бегляш? — окликнул его.

— Тятя наказал со Стефаном коней сыскать.

— Ну, бежи. Они там, у излучины!

Солнце садилось. Дохнуло с лугов сладкой осенней стынью. Варфоломей побежал по росе вдоль тына.

За тыном гурьба ребят. Лопоухий мальчишка тараторил считалкой:

— Летела сова из красного села, села сова на четыре кола…

— Глянь, глянь — Варька!

— Варька, ты куды? Айда к нам!

Смотрели вслед ему.

— Чудной.

— С ним конаться нельзя, заикой будешь. Да! мне мамка наказывала!

— Сызнова, сызнова, теперь я конаю! Пера, эра, чуха, рюха, пята, сота, ива, дуба, мака…

На берегу было пусто.

Варфоломей, дойдя до камня, над которым торчали две жерди с зарубками на конце, повернул обратно. По реке плыл туман… Впереди за деревьями мелькнули всадники с лошадью…

Он крикнул:

— Стефан!

Крикнул ещё и побежал через рощу…

Под дубом наткнулся на человека. Незнакомец, накрытый с головой во всё чёрное, застыл в молитвенной позе.

Подойдя ближе, Варфоломей увидел схимника. Старец стоял на коленях, сложив на груди руки…

— Отче, ты кто?..

Монах будто не слышал. Варфоломей ждал ответа… глядел на него, не смея пошевелиться.

Черноризец положил поклон, поднялся на ноги.

— Чего тебе, чадо? — взглянул приветливо.

— Отче, отчего я молюсь, а всё всуе! не даётся грамота мне!..

— Хочешь постичь её.

— Всей душою, отче! Хочу, чтобы мне… чтобы разбирать Писание. Ребята же все чтут по «Часовнику», я один не смыслен, и я…

— Бога просил.

— Да, я просил Его, и маманя просила, но… Помолися хоть ты за меня. Отче, пусть даст разумения!..

— А веруешь ли, что подаст?

— Верую, взаправду верую!

— Коли так, помолимся оба.

Он воздел руки к небу, молился безгласно. Варфоломей шептал усердно свою молитву…

— Аминь, — произнёс вдруг монах.

— Аминь.

Черноризец достал ковчежец, держа, словно драгоценность. Вынул кусочек просфоры, поднёс к устам ему.

— Скушай.

Потом спросил:

— Сладко ли?

— Сладко вельми… паче мёда!

— Ну, вот, — улыбнулся старец.

Нагнулся и поцеловал его.

— Не скорби, чадо, отныне о неразумии своём. Несть сего. Гряди с миром, Варфоломей, подобает спешить тебе.

Но Варфоломей не трогался с места.

— Чадо, я благословил тебя, и ты не думаешь уходить. Вон уже ищут тебя.

Варфоломей упал на колени.

— Отче, прости меня, мои родители очень любят таких, как ты…

— Чего же ты хочешь?

— Хочу, чтобы ты пожаловал в дом наш. Отче, пожалуй к нам! — поклонился в траву, и замер.

— Хорошо, я пойду с тобой.

Они пошли рядом, в лучах заката, и скоро набрели на Прокшича, растерянного и измотанного в бесплодных поисках.

— Варейка! куды же ты делся-то, ну? Всё ж обегали сорок раз!

— Мы там под дубом…

— Каким дубом? под тем, что ль? Да-к только что был у него, рыскал везде, как пёс, и не зрел никого, что ты… Пойдём-ка скорей домой, отец-то с маткой извелись, поди… Ох, милый, ну, слава Богу, сыскался! Стефан вернулся, а тебя нету! Касьян к засеке побёг искать…

Вышли на дорогу. Прокшич всё оглядывал старца.

— Ты, божий человече, ты не с Григорьева затвора будешь ли? Дюже образ учёный твой. Я слыхал…

Но тут показалась усадьба и несколько человек перед ней, стоявших тревожно…

Прокшич вскинул рукой:

— Тута! Живой! — крикнул им.

Кто-то махнул в ответ.

— Вон, бежи к матке с отцом, дожидают тя у ворот.

Варфоломей рванулся не сразу, чуть задержался, оглянувшись на схимника.

Добежавши, попал в руки матери…

— Тять, там старец, монах, согласился побыть у нас!

— Мы уж думали, ты за Ишню подался, али к засеке.

— Не, я в дубках, я гляжу он стоит молится… Он добрый!

— Да вижу. Что-то мне лик знакомый вроде.

Мать всё прижимала сынка к себе.

— Истинный старче, — сказала всматриваясь.

Приблизился к ним черноризец, благословляя, и поклонились ему.

Дома забегали слуги, накрывая стол. Но старец попросил провести его в молельню. Родители, с Петром и Варфоломеем, вошли вместе с ним в крестовую комнату; Стефан же в то время был с Миною на дороге в Ростов.

Монах под иконами осенил себя крестным знамением, приступил к аналою.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

Стал часословить…

— «… Коль возлюбленна селения Твоя, Господи Сил! Желает и скончавается душа моя во дворы Господни, сердце мое и плоть моя возрадовастося о Бозе живе. Ибо птица обрете себе храмину, и горлица — гнездо себе, идеже положит птенцы своя; олтари Твоя, Господи Сил, Царю мой и Божа мой. Блажени живущии в дому Твоем…»

Свеча на свещнице вырезала из темноты белый лик с горбинкою носа, серебрящиеся власы бороды… Слушали не сводя с него восхищённых глаз.

— «…Яко милость и истину любит Господь, Бог благодать и славу дает, Господь не лишит благих, ходящих незлобием. Господи Боже Сил, блажен человек уповаяй на Тя».

Старец снял книгу с аналоя, поднёс Варфоломею; показал ногтем…

— На-ко, чти отсюдова.

Варфоломей, держась за книгу, смотрел на лист. Смотрел, водил глазами, не говоря ни слова. Все ждали.

— Он у нас не способный, отче. Петруша может, — вступилась мать.

Подтолкнула Петра, но старец остановил его.

— От сего места, псалом Давидов, ну-ко… Не бойся.

— Не могу я, отче, не разумен есть. Не разбираю…

— Не тебе ли сказано о неразумии, что несть сего? Чти не бойся.

Все ждали.

— «Благоволил еси… Господи, землю Твою… возвратил еси… плен Иаковлев…»

Голос отрока дрогнул, но скоро окреп:

— «… оставил еси беззакония людей Твоих, покрыл еси вся грехи их… Укратил еси весь гнев Твой, возвратился еси от гнева ярости Твоея. Возврати нас, Боже спасений наших, и отврати ярость твою от нас… Еда во веки прогневаешься на ны? Или простреши гнев Твой от рода в род? Боже, Ты обращся оживиши ны, и людие Твои возвеселятся о Тебе. Яви нам, Господи, милость Твою, и спасение Твое даждь нам…»

— Спаси и помилуй, — прошептал Прокшич, — ить о нас всё!..

— «… Услышу, что речет о мне Господь Бог, — читал Варфоломей, — яко речет мир на люди Своя, и на преподобныя Своя, и на обращающыя сердца к Нему. Обаче близ боящихся Его спасения Его, вселите славу в землю нашу. Милость и истина сретостеся, правда и мир облобызастася. Истина от земли возсия, и правда с небесе приниче, ибо Господь даст благость, и земля наша даст плод свой. Правда пред Ним предъидет и положит в путь стопы своя…»

Слушали и крестилися, плакали, не веря ушам. Старец перевернул страницу.

Стихи псалма зазвенели по дому… Отрок воспрял, едва не задыхаясь от радости. Старался читать нараспев, подражая Стефану. Один раз оторвался от книги, обернувшись на мать с отцом: глаза сияли!

— «… Настави мя Господи на путь Твой, и пойду во истине Твоей; да возвеселится сердце мое боятися имени Твоего…»

Закончил в полном молчании их. Старец принял книгу, пропел отпуст:

— Слава Отцу и Сыну и Святому Духу ныне и присно и во веки веков, аминь.

Всех благословил и вышел. Отец было следом, но вернулся, обнял сына. Варфоломея не выпускали из рук, мать приговаривала, целуя его:

— Милость Божия! Милость Божия!..

Сели за трапезу. Мать сквозь слёзы поглядывала за порядком, сама ставила уху, солянку с грибами, принесли блины…

Когда поднялись из-за стола, отец обратился к их необычайному гостю:

— Видим, отче, ты человек святой жизни, мы таких не встречали покамест. Желаем спросить о сыне нашем, который привёл тебя: что с ним такое было?

Варфоломея с Петром увёл в детскую Прокшич:

— А пора почивать, робятушки…

Кирилл рассказывал старцу:

— Мать ещё на сносях была, натерпелася с ним. А паче всего в самом храме, отче. Стояли на обедне, она в притворе была, с другими, вдруг взыгрался в утробе, как возгласит — раз, другой… посредь Литургии! Народ как громом тряхнуло, стали рыскать, кто? где? куды дитё спрятали, а он из нея, с нутра вопит, и служба нейдёт на ум, одно искушение! Бабы шепчутся, жена трясётся со страху… Другой раз боялись и в храм войти. Трикраты кричал, во всю церкву отдалось. Так оно и засело в людех, и до днесь про то на уме держат, всяку невидаль в нём высматривают. А верещал то — за Евангелием, за «Херувимской», и когда «Святая святым» оглашали. Вот, что сие? Паки и далее, — родился, а что ни день, странное с ним: иной раз от сосцов отрекался, подносили к кормилице, так чужого молока воротится, и коровьего тож! И то дивно — всё тихомолком, не пищит, не куксится. А стали замечать, каким случаем: а как мать его поест мясного, то и не берёт сосцов. В середу и в пяток совсем груди не притрагивался. Изъян ли, думали, болесть ли какая? Не ведомо. Потом, вот, с грамотой у него… Откудова тупость нашла такая? Скажи нам, блаже. Мы все Бога молим, не чаем чему и быти…

Старец выслушал.

— А что скажу вам, радуйтеся, родители чада благословенного. И не бойтеся. Не ищите страха там, где смотрение Божие о людех Его. Кто он, отрок ваш? Плод честнаго супружества, иже отмечен свыше, дабы предузнали о нём прежде рождения. И сами видите, чист он. Господь назначил пути его, Он водитель его, Он и попечитель. Оттого и учение не впрок было от людей, но от Бога разрешилось — се знак от Неведомого. Живите и не страшитеся…

Провожали его за Гаев луг. Гаснул, мерцал закат… На прощание поклонились старцу.

Он, отойдя, вдруг повернулся к ним:

— Благоволил Господь избрать чадо ваше обителью благодати Его и слугою Пресвятые Троицы. И муж сей, за добродетельную жизнь свою будет велик пред человеками, научит их жить по Божьим заповедям, и многие пойдут за ним…

Монах удалялся, растворяясь в молочной вечерней дымке. Они глядели вослед ему…

Прокшич сказал:

— Чудится что ль мне? Уж больно схожий он ликом на Феодосия… святого Печерского. — То-то и мне! — отозвался с чувством Кирилл.

Откуда-то с поля выскочил парень в разодранной до пупа рубахе, прямо на них.

— Там топорами рубятся, двоих посекли!

— Ты откудова?

— Со сватьбы мы. Драка пошла, Анфима до кости расшили, ажно мослак видать!

— Живой?

— Не знаю.

Кирилл приказал Прокшичу:

— Беги живо к старцу, как бы греха не вышло. Верни его!

Прокшич убежал.

— Вот беда. Ступай-ка ты в дом, мать. Ступай…

— Я уж тут подожду.

— Ты чей будешь-то? — спросил парня. — Не признаю тебя.

— Сродник я Тимохи-пасечника, с Уваихи.

— Что, и Тимоха там?

— Не, я один, я с парнями…

— Беги-ка на двор мой — вот так, напрямки, найдёшь ли?

— Я знаю!

— Кликнешь Касьяна, скажи, я послал, а он возьмёт гридей подюже, верхами, и сам-четверт туда. Скажешь ему что-где, ясно? Ну, добре.

Парень поспешил к усадьбе. Стояли, вглядываясь в темноту.

— Где ж они, Господи…

— Далёко-то не мог он уйти.

Стояла луна; брехали собаки. В стороне послышался конский топот, и стих. Никто не появлялся.

Вышел, еле волоча ноги Прокшич, по пояс мокр до нитки.

— Всё обёг, пусто! И что за день такой выдался… Ума не приложу, куды ему деться, старцу, тут и деваться-то некуды! Всё же голо, тут огороды, там дорога и луг… Нету! До Николы добежал, — может, думал, у церкви. И там нету! Не знаю, не сыскал я… Пусто, как и не было его!..

Глава третья

Ахмылова рать. Лето 1322 года

До Михайлова дня трепетали посады… Сёла утекли в леса, на болота. Схоронились — кто за стенами града, кто по дальним заимкам, по пустошам. Земля обмелела от ужаса… одни собаки да деревенские дурачки…

Ахмыл вторгся на Русь в конце октября, ещё лист не везде опал. Тяжкой ратью прошёл-промял Низовские земли до Стародуба, до Мурома, обратив их в прах. Двинулся левобережием Волги. От Городца, по правому берегу, потянулась за ним Московская рать. Стёр Городец и всю весь ту… Набрав полон, поднялся до Костромы, разорил и выжег её до тла. То же сотворил с Ярославлем — бросил на пепелище… Пустил орду по Мологе и Сити, куда не ждали. И покрылось всё стоном, как дымом; прогоркла земля от крови…

В Ростове тишиной торгуют. Все сбились в каменный собор Успенья. Кому не осталось места, таились в монастырях. Всюду вопль к Матери-Богородице, все храмы настежь… С Толги прибежал владыка Прохор, еле цел, говорят. Объявился гонец от князя Московского Ивана, слух пронёсся, что Ахмыл уже на Которосли, у Белого Камня! И хлеба кусать не могли от страха…Тогда выехал сродник ханов, по прадеду, ростовский Игнатий, с ним же святитель Прохор. В трёх верстах встретили человека нарочитого от татар, и доехав до стана их, где шатёр Ахмылов, вошли туда, «аки в геенну». Был там и Калита… В ту же ночь вернулся владыка с вестью. Град ожидал его, не смыкая очей своих…

Откупились единым обозом сокняжим, да к тому два бараньих стада впридачу.

Обошлось. За то слава Господу Богу и Заступнице Богородице.

Глава четвёртая

Ростов Великий. Зима 1328 года

Прокшич спускался по лестнице, держа горшок с дымящими щами. Открыл ногой дверь к себе в клеть.

— На-ко, ешьте, пока горячие, — поставил на стол перед двумя мужиками. — Стряпня теперь-то одна у нас, в тесноте живём.

Старший из мужиков встал к рукомою. За ним и другой. Прокшич нарезал хлеб. Осенившись крестами, сели.

— Ешьте вот. Холодца берите, рыбки…

С улицы раздался свист, чем-то грохнули по забору.

— Штой-то? — дёрнулся младший.

— Да сиди, не бойсь. Людишки Костянтиновы с Борисоглебской татарву ублажают, нехристь поганую — бражничают, гремят по дворам, ярыжники, задирают, вишь… Второй день сватьбу гуляют, как из Москвы приехали: Калита-то за Костянтина дочь выдал, наши и попритихли, а куды попрёшь? Ныне все на Москву поглядывают. Князь Фёдор наш носа не кажет, всё с ловчими по лесам мотается, да кабы не промотался…

Прокшич поправил светильник, поставил на стол перед едоками.

— Пива нет, мужики, и варить не велено. Квас вон, черпайте сколь надо, малиновый.

Оба кивнули.

Он замолчал. Подождал когда доедят.

— Ну, говорите беду свою. Далёко хоть приютились-то? В селе каком, али ещё у кого?

— Да што говорить, — старший мужик отложил ложку, — был дом, и нету дома, разорили гнездо-то наше тверское. Мужиков наших всех ухайдакали до смерти. Я да сын — весь остаток. Да жонка братняя, сестра твоя кровная, думали задохлась, еле достали с-под огня… Очухалась. Покуда мы тут на хуторе поместились, не шибко далёко.

— А детки-то?

— Нету… все погреблись, одним прахом.

Прокшич охнул, заморгал.

— Настёнка, сестра!.. Как же она?

— А никак, ходит и всё.

— Да как же! С кем она?

— С хозяйкой тамошней. Присмотрит за ради Христа.

— Что ж у вас такое было, Пахом?

— В Твери-то? А што было… — он помолчал, качнул головой к сыну, — как его, бишь, Ларьк, хурзу-то?

— Челкан, — отозвался Ларька.

— По его чёрную душу Господь сыскал с нас. Княжий двор занял, товар забрал под себя, и никто не пройди за так — ограбят, не то жонку снасилуют, не то прибьют… И вера штоб их была, а ему, собаке, княжить над нами, к тому шло… Тут Дюдько, дьякон наш, повёл кобылу поить, они отымать, бить стали, он да и крикни: «Доколи терпеть будем, как християн поругают?!» Как раз мужики из бань… ну и — упало, што искра на солому, вся Тверь и вскинулася на топоры. Татар и купцов их всюду смерти предали рьяно, ни единого их без вины не оставили, всех изгвоздили, гадюк, на месте. Хурзу-мурзу того по частям розняли, псам покидали. Отвели душу…

— Отвели! — Прокшич стукнул рукой по столешне, — что ж сами-то не сховалися, небось знали, как Орда-то вернётся? Хоть Настёнку с робятами переправили б.

— На Твери, знашь, с роду зайцев не водилося. Кинуть дом, свою куплю с местом? Прокидаешься! На своих дворах стоять порешили, как нам Бог даст, а жидами теми бегать не будем. Покупались они в нашей кровушке…

— Слыхали мы, на Тверь сила, что тьма, нагрянула, пуще Неврюевой — с Москвою ещё и суздальцы той в придаток.

— Так нам всё одно, што Москва, што татары.

— Пять темников ханских, Федорчук, Сюга, Туралык… — называл Прокшичу Ларька, — а головой — Калита, а те с ним…

Пахом перебил:

— На всю Тверь полста дворов не сочтётся, а што потребили всё наше, на то воля Божья, а мы своего не бросили. Говорил мужикам, не ходите, уманывают вас. Вышли! Чем взяли-то — словом: кто выйдет, того, нать, не будут жечь дом. Простота кашинская! Всех стрелами и сразили, гусей дурных! Кинулись по дворам с огнём, кого спалили, кого посекли там, кого на аркан пояли… С Ларькой мы через погреб спаслися. Настёну с малыми опрежь себя послали туды ж, ищем их, нету — в чулан забились. Видать, когда сполыхнуло, она их в подклеть покидала, там жаром-то и пожрало всех. Вытащили её, больше некого, одни головешки дымящи…

Прокшич тряс головой…

— Ох, робяточки-и!

— Уходили задами, выбирались болотами, за Оршим Мохом, — зевнул Пахом, — потом по Медведице. У меня в Кашине человек в подъячих, были дела у нас, глядь, весь посад от татар горохом сыпет. Подалися на Бежецкий, Кесовой Горы не достали, и там орда! Куды не сунемся, вот она — што в Кашине, што в Угличе, тащит, кого ни попадя. В Бурмасове тож резня. Переправились, двое утопло, баба с дитём…

— Вода студёная, жуть! — выпалил Ларька.

— А ночью мороз поддал, ещё троих зарыли, што с нами бегли. На Ульме отдышались малость. На зимовье стали у Лисьих Нор, у кострища в пещерах жили. Ещё троих погребли, застывших. Углицких, бывших с нами, отвадили от себя, паскудный народец. И кусать нечего, ни хлеба, ни пшёнки, всё подъели до крошки. На кору перешли. Кого назад понесло, кого в Закедье, а мы тут на хуторе неком — полтора двора…

Прокшич встал, вышел в сени. Вернулся с полным ковшом.

— На-кось, хлебни.

Пахом мотнул головой, не стал.

— К тебе вот прибились, чай не чужие, а Ростов Богородица держит, — сказал он. — Пристрой, коли можно, к боярину, али ещё куды.

— Нахлебалися… — всхлипнул Прокшич.

— Нам до времени. Корень-то в Твери наш, мы не тутошние, зиму бы переждать покудова…

— Ништо, будет и с нами Бог! и вся сила небесная! не всё им! — плеснул злостью Ларька.

— А коли приюта нам нету, — повёл плечами Пахом, — возьми хоть Настёну, куды нам с ней. А нам денег дай.

— Мы в Новгород уйдём, на Устюг, — добавил Ларька, — а не то в Литву, там наших берут на корм князий.

— Хоть денег дай, — повторил Пахом.

— Да о чём рядить-то! — не выдержал Прокшич, — авось пристроим, боярин наш до днесь никого не обидел, и кто ни пытал доброты его, а всем он отец был. Хоть и сами-то издержались напастьми да даньми, сколь не дай — всё им мало, поганым, два села остались да вотчинка, а и тех, того и гляди, нужда изымет. Варницу малую держим ещё, и двор вот в Ростове. Ох ты, годинушка наша… Покамест на всём своём, чужого не ищем, не приведи Господь. Стефан своим домом живёт — ожанился вот, старшой-то Кириллов наш, слыхали, нет?

— Откудова нам.

— Тута двор их, обок с нашим.

— Он што ли не в дружниках? — спросил Ларька.

— Рядился в дружину княжю, а кому ж боярство отцово держать, справу-то ростовскую при князе? хозяйство переимать? Онисим один, Пётр мал ещё, младшой наш… он-то, скажу тебе, похватче Стефана будет, помяни слово, дай только в возраст войти. Варяня наш, Валхромей, тот, конечно… — Прокшич вздохнул, — ему что зима, что лето, божевольный… Всё с книгой своей, купили ему «Толковник» у человека с Чернигова, сорок гривен отдали. Уж не рады, что грамоте выучился, книжностью всех обошёл и тягаться с ним некому, одумчив не по годам. Все службы знает наперечёт, хоть сей час на амвон его. Тут наладился полунощницу отправлять, всякую ночь встаёт, как на стражу, стоит со свечой, читает. Мать прознала, приказала книгу отнять, так он упёрся, коли, говорит, не дадите творить молитвы мне, уйду на Волынь монахом. Не перешибёшь, в отца весь. Махнули рукой, не воевать же. Сам постится, сам молится, как ему там волится…

— Оно легко ему молиться-то, — хмыкнул Пахом, — ништо не трясёт небось. На всём готовом.

— Уж каков уродился, говорят, таков и пригодился. Все ж батькины, ничего… Тоже вон, икона, возьми, и лопата — одного дерева-то.

— Денег дашь, али как?

— Кирилла за вас просить буду, погодите, дайте утру настать. Всё уладится как ни то. Сам-то с хозяйкой у Стефана ныне, невестка на сносях у нас, первенца ждём на мясопустной; и вам на добро, они оттуда уветливые ворочаются, омякшие, по сердцу им Еленка-то Стефанова, только и слышно, что «дочка, дочка». Ложитесь-ка вы, ночуйте у меня, постелю вам здесь, а спозарани, как позовёт меня после молельни, так я ему об вас и замолвлю…

— Спаси Бог за хлеб-соль. Мы и в сенях можем.

— В сенях-то холодно.

Прокшич принёс овчины, постелил на полатях, на лавке. Подкинул поленьев в печку. Ларька полез на полати, затих. Пахом сидел, как сидел.

— Ох, Настёнка, Настёнка… — Прокшич присел напротив, щурясь, дрожа слёзами… Вздрогнул, услышав голос Пахома:

— Выбили корень наш.

Не ответил.

— Такие дела у нас, дядя, — прогудел Пахом.

Сидели молча, долго. Уставясь на огонь, плясавший в щелях в заслонки….

Ларька вскрикивал во сне, бормотал невнятно о чём-то.

— Я лошадь дам, — сказал Прокшич.

— Лошадь не надо, как раз и ограбят. Сестру лучше сам привези, натерпелися с ней. Думал, оклемается, возьму в жонки, сколь мне вдовцом-то маяться, пригрею по-божески. Куды там, ходит снулая…

— Уж ты не коришь ли себя, что Настёнку мою с огня достал?

— А што корить, за ради её, поди, и нам порадеете. Кабы померла, другой разговор был. А так тебе грех нас обидеть.

Прокшич подскочил с места:

— Грех обидеть!.. Как же вы мальцов-то её не уберегли, ни единого? Она ж их… себя не помнила, не дышала над ими… три года вымаливала по обителям!

— Оно и ладно, што Господь их прибрал, куды бы нам с ними в бегах-то по лесам да болотам? Не упасёшь и сам пропадёшь.

— Дитята ж совсем!

— Костенели на глазах, што ни день, то помер у кого. Мороз дал, за раз пяток сосунцов заколело, а кто с маткой на пару. Сложили их поленицей под выворотнем, погребли так. После из наших там тоже с углицкими копалися… оно поели, кто брата, кто сношку.

— А случись Настёнка… и её?

— Кому и человек мясо, коль не протух.

— Грех-то геенский, велий грех!

— Не без того.

Прокшич хлопал глазами… смотрел, не смеётся ли.

— Пахом, ты словно валун какой.

Пахом поднялся, отпил из ковша.

— Мы не тутошние.

Лёг рядом с Ларькой. Тот всё постанывал.

— Александер во Пскове заперся, князь-то наш, может и нам податься?.. Туда с деньгой надо.

Прокшич открыл заслонку, дохнуло печным зноем. Погасил светильник. Никто не проронил больше ни слова.

Он заснул на лавке, под пологом, подбитым барсучьим мехом.

Ещё никто не вставал, когда ударили в ворота. Кирилл перевернулся на спину, вслушался… за дверью приближался шум, голоса прислуги. Нащупал в полутьме одежду. Постучали. В свете лампадки дрогнуло на двери кованое кольцо.

— Батько, там человек, баит, стольник, от княгини Оксиньи.

Кирилл, встав с постели, надевал опашень.

— Пусти там во двор, покудова.

Вышел из спальни в молельню, прямо к божнице; молился вполголоса, кладя неспешно поклоны…

Тихой тенью скользнул со свечою Прокшич. Затеплил свечи в подсвечниках…

Кирилл окончил правило, приложился к иконам. Перешли в стольную комнату.

— Кто там в гридне? — спросил, присев на скамью.

— Старко со своими, — ответил Прокшич, — и фроловских семеро.

— Ступай, подыми всех, наготове чтоб были.

— Уж на ногах, слыхал.

— Добре. Пойди, разузнай, что за стольник там.

Прокшич замялся у двери, не уходя.

— Ну, что у тебя? — не понял Кирилл.

— Челом тебе бью, отец наш, за сродников своих! Нынче ночью от Твери притекли, с побоища; они на хуторе тут, сестра моя там… мужа убили и деток всех…

Прокшич упал ему в ноги.

— Бедою нашей стоим тебе — найдёт ли жалость твою и руку милующу…

— Сколь их?

— Трое, с сестрой моей, деверь её с сыном, у меня они… Нет у нас никого, надёжа наш! кроме тебе…

— Ладно, оставь при себе, пускай живут, потом решим, куды их. Посмотрим, что за людишки, коли покладисты, то…

Не договорил. Ругаясь с холопом, шагнул в комнату сотник; внёс снежный дух с улицы.

— Пошто твои слуги перечат мне, людей моих за воротами держат? Здоровия тебе с боярыни… — склонился, сняв шапку.

Кирилл преклонил чело навстречу:

— Порадуешь ли нас о здоровии княгинюшки, всегда благоволящей князю нашему и Ростову. А мы все почитаем её за матерь свою, радеещу о нас грешных.

— Слава Богу, во здравии. После Масляной волит к Ефросинье ехать в Суздаль — чает ангельский чин принять. Уж всё имение туда отписано.

— На покой собралась матушка наша. Коли приведёт Господь ещё встретиться, буду просить её молитв святых.

Сотник глянул в сторону Прокшича.

— С вестью к тебе, — намекнул боярину.

— Говори при нём. С чем пожаловал?

— А с тем, что тебе самому не раз чуялось. Тяжкие вести, молись, боярин… Москва накатила!

Кирилл помолчал, ответил:

— Вот и мы дождались.

— Худо дело, вборзе идут, уже недалече, мню. Как на вепря, загоном.

— Неуж Калита пожаловал?

— Кабы оно так, да только Данилович-то во Псков на Лександра двинул с ордынцами, без них уж никак.

— Кто же?

— Боярин нарочитый, Кочева, из выслужных. У человека моего дядя при нём в ябедниках. И с ним воевода некой, Мина. Отряд непростой, под тыщу, а смердов нету, все конные.

— Мина? Не наш ли, бывший?

— А хоть и он, не ведаю. А мыслю, что уж не киселями торговать идут к вам. С таких гостей не соберёшь костей.

Кирилл перевёл взгляд на Прокшича, тот кивнул:

— Недоимки взимать начнут, не иначе.

— Ну, всё, боярин, я своё передал, — сотник тряхнул шапкой в руках, — прощевай на добром слове, пора. Не то и мне навешают за вас, уж им попадись, голышникам!

— Княгине Оксинье кланяемся земно, спаси её Бог за всё, — попрощался Кирилл, и приказал ключнику: — Ступай, одари от нас стольника княжего, а всем людям его — по чарке.

Прокшич, тотчас выйдя за сотником, притворил за собою дверь.

Боярин Кирилл, один из первых бояр ростовских, готовился к самому худшему.

Слышалось в тишине, как взлаивали, и подвывали собаки. Скреблась где-то мышь… Кирилл провёл рукой по лицу. Поднялся, прошёл в холопью клеть, послал за Стефаном. Торкнулся было на половину к жене, да передумал. Вернулся в молельню. Здесь всё покойно, таинственно… Догорала свеча над «Псалтирью»… Преклонил колени, кланяясь в пол, шепча и встанывая… десяток раз…

Поднялся, поправил тафью на затылке. Прокшича застал в сенях с котёнком на плече.

— Чуток не наступил, под самую ногу нырнул, шельмец! — ключник гладил его ладонью, — ух, шишонок…

Котёнок пискнул. Открылась дверь со двора, вошла румяная с холода Василина, в накинутой наскоро шубе.

— Накрой нам на трапезу, что ни то, — обратился Кирилл к ней, — там, в комнате.

— Да как же, батюшка, ни каши ещё не ставили, ни пирога, да матушка почивает…

— Ну, собери что есть, мать не будите. Отдай ей, — велел Прокшичу.

Тот передал котёнка. Кирилл, войдя в комнату, сел к столу.

— Я вот что мыслю, ты садись, шерстить нас не зря станут, тут недоимками не отделаемся. Чую, похуже дело, не откупила ль Москва долги наши в Орде? Вот что. К тому давно шло, говорил я…

— Неясыти окаянные! Продыху нету от них, по што им долги наши? Русь-то уж всю затыркали!..

— Ростов им нужен, они теперь своё забирать учнут. Константина, считай прибрали к рукам, оженили, а за нас с другого краю возьмутся.

— Князя-то нету в Ростове, как без князя-то?

— Потому и нету, смекаю, что знает. Без уведома, просто так не нагрянули б. Калита с кондачка не любит, у него всё усмотрено, всё отмерено…

Не заметили, как поспела Василина с подносом. Поставила на стол тарель с заливным, мисы с яйцами, губчатым сыром…

— Батюшка, я лапшу с гусятинкой подогрею? хоть чего горяченького.

— Нам и сего хватит, ступай.

Кирилл прочитал молитву, благословил. Сели за трапезу.

— Не пойму я, — Прокшич, — как же от князя гонцов нету? Нам-то как быть всем?

— Оно странно, вроде… — Кирилл отрезал ломоть, — может и переяли их где. Аверкий молчит… И он тож не ведает? Помнится, князь отъезжал когда, малую печать ему оставил, а казну забрал. Подмигнул ещё так — как мы, мол, все про всё понимаем… Тщился перед нами весёлым быть, а как стал запону застёгивать, гляжу — мизинчик-то дрогает, бьёт его меленько… Аверкий, не знаю, заметил ли, а глазами-то мыкался по углам, как остались с ним, словно и сам не свой…

— Ему отвечать-то.

— Съезди к нему, сам-друг. Возьми из гридни кого постарше, прочухай, как там у них. Уведай его про Москву, про всё, что от сотника слышал, — Кирилл отхлебнул из чаши. — Бери-ка Петра и Варфоломея, поди, не спит уж. Отвезёшь их Ионе игумену, всё одно по пути. Скажи им, что я велел. Пусть упрячет сынов моих в Божьем доме, там, чай, не тронут.

Прокшич доел своё, отёр усы полотенцем. Вошёл, нагнувшись под притолокой, Стефан, — статный, в синем шитом кафтане.

— Здоровы живёте. Чего стряслося опять? — спросил отца. — Ты мне боле Ельку холопа не посылай! Кобель смрадный, аж в нос шибает, ф-фу… В братца своего Марея удался, одна порода, тем же и сгибнет, как тот… Отдай ты его Черкасу в дубильню шкуры месить, там ему в самый раз будет.

— Садись-ка, — показал Кирилл. — Должно, не ел ещё.

— Не, я с жонкой буду. Чего подняли-то?

— Как она там?

— Спит. А ночью два раза толокся в ней, прямо в бок мне, ну точно пяткой, упрётся… щекотно так!..

— Пяткой и есть, мол, вставай батька, неча валяться-то! — смеялись вместе, — боёк будет, видать, боёк!..

Прокшич направился к двери.

— Гряди с Богом, — напутствовал Кирилл. — Пускай Василина Петра с Варфоломеем покормит сперва, пока соберёшься, и с собой даст. Я к ним зайду сей час.

Прокшич ушёл. Стефан пересел на его место.

— Ну, чего там? — спросил зевая, — встречать что ль кого?

— Москва идёт. Боярин от Калиты с приказом, мню. С ним отряд изрядный, под тыщу конных, с воеводой. Так-то.

— Какой боярин?

— Кочева некой…

— Васька? Кочева? Слыхал, из ряжских, кажись. Волчара, сухорук… своих в обручи скручивал. Тыщу ратных нам не собрать, и трёх сотен не наскребём. И князя нет, как на грех!

— Едут, сам чуешь, не телят к нам пасти, как бы не за старыми долгами нашими заявилися, ордынскими.

— Неуж откупили нас? Ай, Калита!.. Откуда ведомо? Князь знает?

— Оксинья упредила, стольник был от неё. Я Прокшича к Аверкию послал — он старшина градский с печатью, ему знать.

— Ну, Москва-а!.. Коломну с Угличем съели, теперь им Ростов подавай в мошну!

— И я про тож.

Стефан не усидел, заходил по комнате.

— Да уж, они посчитают!..

— Всё сочтут, до последней овчинки. А могут и по дворам пойти. От своих не спрячешься, где хошь достанут. Татары, те хоть собак боятся… Ты вот что, — Кирилл взглянул на него, — возьмёшь жонку с матерью, и вези их в Няньково — всё сродня нам, чай в Протасьево сельцо не сунутся. Там и затихните, пока вся замятня уляжется…

— Я не уйду, отец! — Стефан снова сел, — всё равно рыскать станут… и тебе позорище за меня… Нет!

— Скажу, с князем ты, а его сыщи там, в Беженской пуще.

— Константиновских спросят, те дадут знать, что я с вечера был тут. Лучше так: отправим их с провожатыми. Старко надёжный, сам знаешь, дадим полдюжны гридей, управится. Сам за Ишню их сопровожу, и ворочусь.

Кирилл сидел перед сыном, обдумывал.

— Ну, добре.

— Варьку и Петра с ними тож?

— Вместе никак. Случись чего… помилуй, Господи! всего лишимся зараз. Прокшич свезёт их в собор Успенья, там у отца Ионы побудут покудова. От греха подальше. Ты возьми себе гридей ещё, нам сколь не оставь, не оборониться, коль до сшибки дойдёт. Нам кроме Христа Мати Заступницы нашей, негде помочи взять. Авось и минует нас., Ступай, собирай-ка их, да с жонкой по ласковей… Возьми Спаса большого, и Илию-пророка чеканного на сребре, с ладанкой… Благословляю, — Кирилл обнял Стефана, поцеловал. — Надо до света успеть, езжай немедля. Я пойду мать подготовлю… Особо на обратном пути сторожким будь, на рожон-то не лезь.

Ещё не светало, когда с нижнего двора отъехал Стефан с женою и матерью. Кирилл провожал их в одной телогрее, без шапки. Шёл снег. Под перестук копыт прошелестели полозья и скоро всё стихло. Он подождал ещё чего-то с минуту, поднялся в дом…

Достал из скрыни в углу, связки грамот. Перекрестившись, подсел к столу. Сидел, перебирая свиток за свитком… Отложил несколько штук, исписанных столбцами цифр. Остальные убрал обратно. И вдруг, с диким воем и рёвом, заголосили собаки, взлаялись яростно, остервенело… Глянул в окно: на улице у ворот, окутанный паром, толпился большой конный отряд. Один из всадников в шишаке и бармице махнул ему рукою с плёткой. Кирилл взобрался на верхнее гульбище, опёрся на поручень…

— Великого князя Владимирского воевода, со словом тебе! — крикнули с улицы.

— Со словом, — проворчал Кирилл. — Заезжай сам-третей.

Всадник кивнул шишаком; обернувшись на воев, указал на троих из них. Кирилл сделал знак своему дворовому:

— Пропусти.

Шестеро крепких холопов оттащили собак. Открыли ворота, впустив во двор верховых.

Кирилл подпоясался саблей, ждал, прислушиваясь к шагам на лестнице.

— Вот те и Мина…

— Ну, псы буёвы у тебя! — улыбался, войдя, воевода, — аж навзрыд, зверюги, заходятся. Чуют что ль, что тут полютее их объявилися?.. Честному боярину Кириллу доброго здравия, мир дому и добрых дён… Аль не признал?

Мина снял шлем-шишак, поставил на рундук, звякнув кольчужьем.

— С миром ли принесло вас, на святые-то дни? — Кирилл ответил малым обычаем.

— Мы на «святки», как бабка говаривала, смазали пятки лошадке, да прямо к вам. Пришёл я тебе слово одно сказать.

— Пришёл, садися.

Сели. Мина осмотрелся по-свойски.

— Слыхал я, Стефан ожанился. Кажись, вот было-то, брал его с собой на уезд впервой… саадак ему свой подарил. Двор-то его рядом что ль? — спросил Мина. — Петраш с Варькой, тоже, поди, ерехонят голосками-то? скоро, гляди, и их пристанет жанить…

Кирилл отвернулся к окну.

— Чтой-то тихо у вас, — удивился Мина, — не то ждали нас? — кинул взгляд на свитки. — Ну, уж упредили, знамо дело, есть кому. Ведаешь, боярин, с чем Москва-то пожаловала?

Снизу, из гридни, послышалась возня с боем и руганью…

— Ве-е-даешь, вижу, что ведаешь, догадал, боярин. А принесло нас, как ты сказал тут, по долги ваши ордынские. Пора. Сколь ни дуйся, ни жалуйся, а платить надо, обещанки-то ваши по всем заборам висят, и воробьи не таскают. Придётся покряхтеть, расплатиться. А и то, нет нужды в Орду ехать, теперь сама Москва учнёт собирать. У ней тоже рука не пёрышком…

Донеслось несколько криков с глухим ударом.

— Уже собирают, вон, — оборвал Кирилл. — Не хуже татар!

Мина повернулся на звуки, нахмурился:

— Погодь, боярин, схожу-ка, гляну, — открыл, и шагнул за дверь; загремели гулко ступени под ним. Вскоре, трубный глас воеводы перекрыл все прочие звуки…

Кирилл поднялся с лавки, отворил скрыню, выдвинул средний ящик. Достал свиток, посмотрев его, сел на место. Внизу затихло.

— Прокшич, где ж ты застрял там? Должон уж здесь быть, — произнёс вслух, — и Касьяна нету с вестями…

Подошёл к иконе в углу.

— Спаси Ты нас, Мать Пресвятая Богородица, больше некому!

Вернулся Мина.

— Овса лошадям не поделят, поцапались сдуру. Касьяну досталось от моих, не шибко, так, юшку пустили. Я своих остудил. Твои, вижу, тоже не дюже ласковы…

— Они в своём доме, — произнёс Кирилл.

— В своём, говоришь? — Мина разглядывал сбитые до крови костяшки пальцев, лизнул ранку, — рукавицу забыл надеть. Ладно, затянется… Так вот, боярин, Москва своего боярина на правёж прислала, супротив него твои псы — ягняты малые. Аверкию туго придётся, Кочева-то первым делом к нему. А я к тебе.

— Казна у князя.

— А и Бог с ним, с князем-то, пусть его бегает за еленями, — Мина рассмеялся чему-то, — мы ль не ведаем про казну вашу? чорта ли в ней! А не то и впрямь откупились бы, наскребли бы по всем сусекам… Ты ль не поймёшь, что Москве не сребро нужно, своего хватает, ей Ростов нужен, земли, дворы, да промыслы! А срок ваш ещё с прошлого лета весь вышел. Вышел ведь? Право слово, негоже, не по-христьянски долга не отдавать, «опредь расчитайся с имущим на тя» — в Писании сказано. Господь-то на нашей стороне! Москва своё брать пришла — за то своим сребром хану плачено, до рублика.

— У Аверкия малая печать, толку не будет.

— Ничего, где малая, там и большая сыщется. Всё одно отдавать-то, так лучше уж мы, Москва, чем нехристь всякая. Мы хоть убьём, да не до смерти.

— Давно ль московским стал? Другой разговор мне помнится: как ты нещадно Москву честил с Калитою, забыл? Видать, тебе много всего позабыть занадобилось, и князя нашего, и хлеб-соль его…

Мина откинулся к стене.

— А мы слуги вольные, — сказал серьёзно. — Дак, они все наши, князи-то. Все крещёны, все русские.

— Крещёны… — Кирилл развернул свиток, — помнишь ли святителя старца Серапиона — восприемника наших с тобой отцов от святой купели? Оный список мне в дар от владыки покойного Прохора. Послушай, что сей пастырь вещал князьям и народу в соборе, тогда ещё! — «Ненасытность поработила нас! не даёт нам миловать сирот, не даёт нам помнить о человеческом естестве, но яко зверьё жадает насытить плоть, тако и мы жадаем не унимаясь, чтобы всех погубить, а горькое имение то и кровавое себе награбить; зверьё хоть насыщается, мы же насытиться не можем добычей, ещё желаем!» — Кирилл прервался, отложил свиток. — Пол века минуло, и что? Деды наши с отцами творили то, и отошли на суд Божий. Ныне мы дела их творим, а после и наши дети також? Какой нам милости ждать? На что надеяться? Чего мы ещё не содеяли, чтобы Господь не перестал предавать нас в рабство и в поругание нечестивым безбожникам? Каких ещё грехов не подъяли на погибель себе и детям своим?.. Кого вы трясти приехали? У нас два лета неуродных, одно за другим, скота без числа от мора пало, леса все пусты стоят… А сколь раз последним сребром откупаться пришлося от рати поганой? В диковину вам?

— Недород, говоришь? — Мина подался вперёд, привстав над Кириллом. — А не мы ли тогда, с нашим князь Фёдором, да с тверскими дружками-то нашими, когда Тверь снова в силу вошла, два погоста отъяли с городищем, да займища Константиновы с угодьями, и промыслы тож? Было? А Ростов как делили, того раньше? Не кровушкой ли?..

— Так то беда наша!

— Беда, говорят, ум родит, — Мина подул на ранку… — И вот тебе моё слово, Кирила боярин… Вот, что я скажу тебе… Ничто не жаль! Никого-ничего не жаль мне, хватит! Пропади она пропадом ваша жалость! Видит Бог не то время ныне! Будем жалеть, во век не подымемся, ни обресть нам в жизни, ни воли унюхать, так и будем с мечом охотиться друг на друга, кромсать, пока куска целого не останется… Так под пятой Орды и похерят нас! Она ведь, сука какая, жалость-то: ты его пожалей, не тронь, а когда он силу возьмёт, пожалеет ли? А коли нет? Что с твоей жалостью станет? Кому она в рухлядь сгодится? Кто её подберёт?.. куды? где она? кого защитит? кого спасёт?.. А тебя-то уж черви в земле изъели. Но и лютости не ношу в себе. И вот почему я Москве служу, открою тебе, боярин. Посмотрел я на князей наших — всяк за своё грызётся, чтоб улучить удачу, хоть на час, а что за ней грядёт, о том и малой думки не имут. Москва не так. Серапион-то прав, а кто, кто конец-то всему положит? Не бывал ты в землях московских, а там тишина — хошь сей, хошь вей… и хлеб есть, и никто не дрожит. Рано ли, поздно, Москва всё подомнёт, умирения ради Руси и целости. А кто поперёк попрёт, зашибём! чтоб его же дети вольными жили без труса и гнёта. Сему и служим, сего стремимся…

— Не сего ли ради агарян нечестивых приводите, чтобы верх держать над своими?

— Ничего, пускай покуда Орда на нас поработает, а там, Бог даст, и без них управимся. Сами по себе стоять будем! Отвадимся от Орды, от ярлыков их поганых… — Мина раскраснелся, капала с пальца кровь на пол. — Одна рука, одна голова всему — как на Небе, а иначе растарзаемся в клочья, и рассеют нас яко негодный прах на юру. Митрополит Пётр во Владимире жил, и в Твери был, и в Ростове тож, и нигде перста Божия не узрел. Все воюют, одна Москва строится, псалмы поёт и татар бьёт, и ничто ей — как с гуся вода! Он там и осел и почил в ней, и слово своё сказал…

— Послушать бы, что он ныне прорёк об вас.

— Он-то, святитель Пётр, и благословил Даниловичей, сходя во гроб: «Москва надо всеми стоять будет, в ней утвердится великий стол Руси, и Бог здесь прославится!»

— Захватом и насилием?

— Он Калиту любил… Протасий по его завету собор возводит, он муж головастый, зело непрост, сродник-то твой. Тысяцким в Москве — шутка ль! Великого князя Владимирского первый советчик!

— Я ему не судья.

— Поразмысли, Кирилл, я дело говорю. Сам поразмысли… Ты ли князя своего не знаешь, норов его? Ростову за ним не стоять, ясно как божий день, и самому не удержаться ему, заполошному… Он-то сюда не сунется, всё на вас кинул. А мы в Ростов не в дудки дудеть приехали, велию метлу привезли вам: Москва свой счёт выставляет, а надо будет, всё по брёвнышку раскатаем, любого с пути сметём! Я со своими на твоём дворе стану. Ты пока ко Стефану перебирайся, один забор-то…

— Больно говорить горазд, словно хозяин тут! — вскипел Кирилл.

— Да ты послушай… Покуда я здесь, твой двор не тронут, вам лучшей защиты нету! Ну, посуди, остынь…

Кирилл промолчал. Мина взял шлем, прибавил мирно:

— С расписками посидим вечерком, разберёмся, — кивнул на свитки. — Мне ещё кой-куды поспеть надо.

Кто-то подбежал к порогу, дверь раздалась настежь…

— Там буча на площади! — выдохнул Мине вбежавший сотник. — Кочева тебя зовёт, сказал, чтоб послал две сотни на Стретенскую, а сам — к нему, отсечь надо б…

— Что там?

— Аверкия пытают, он печать утаил!.. Посад за него поднялся.

— Там Прокшич, — вырвалось у Кирилла.

— Что ж молчал-то? — укорил Мина, — с него, поди уж, и шкуру содрали. — Он вышел в сени, надевая на ходу шишак.

— Я с тобой, — Кирилл подался за ним.

Мина бросил, не обернувшись:

— Гридь не бери свою, от греха…

Они выехали за ворота в окружении сотников. Воевода, крича, отдавал приказы. Кирилл, держась рукой за поводья, другой застёгивал второпях полу кафтана… Поскакали вдоль тына, мимо торга, свернули на улицу, распугивая прохожих. Потом, по санной дороге, к собору…

Впереди, на площади, головою вниз висел на столбе ростовский боярин Аверкий. Полторы сотни всадников, размахивая плётками и клинками, удерживали напор посадских. Ударил набат…

— А-ну!.. а-ну, зашибу! — Мина въехал тараном в толпу ростовцев.

Кирилл искал глазами своих.

Из храма выбежали несколько человек с чернецами и бросились в рассыпную. На паперть выволокли избитого посадского старшину и соборного ключаря. Здесь же стали вязать… Кирилл увидел Петра, метавшегося между всадниками…

— Не иначе боярский выкормыш, — определили воины, — вишь, ожерельце-то… Ну-ка бери его…

— Не тронь! — прорычал Кирилл, направив коня на всадников.

Двое из них, увидев боярина, выставили вперёд копья.

— Боярин с нами! Отдай! — крикнул им Мина, — он вертелся на месте, наблюдая за площадью, за действиями сотников…

Кирилл пробился к Петру.

— Что с тобой?.. Где Варька? — спрашивал, подсаживая к себе на седло.

— Не знаю… не знаю! — мальчика било дрожью.

Всадники сминали толпу, били древками копий… Народ, сжимаемый со всех сторон московскою конницей, кидался по сторонам, сбивая друг друга с ног… Из сутолоки выбрался Прокшич, выталкивая перед собою Варфоломея. Забежали за дровяной сарай, столкнувшись вдруг с Пахомом и Ларькой.

— Пахом? Вы как тут?!

— А куды нам?! Сунулися дворами к околице, а там уж заставы их! Мотнулись сюда, чаяли в храме укрыться, да где там!.. вона, они везде мечут! псы московские… Один-то узнал нас, рыжий в мисюрке, расписали мы его тогда, в Твери, дрынами-то, чисто архангела! Беда што не досмерти. Нам бы к Поречью прорваться, ты покаж нам, пока не заперли…

— Чего со двора-то сбегли?! — Прокшич не мог понять.

— Ага, сходи погляди-ко на двор ваш, как там Москва всех охаживает!

— Как Москва?.. — Прокшича качнуло.

— Будя, сродничек. Прощевай со своим Ростовом, — сплюнул Пахом. — Пропади оно пропадом!..

Сюда же, за сарай, вылетел откуда-то рыжебородый всадник; окинув всех взглядом, осклабился на тверских.

— Гей, знакомцы! Вот вы где… чумуроды, — сказал он, наезжая на них.

Ларька с отцом бросились от него в проулок. Всадник, смеясь, хлестнул за ними коня, но не мог стронуться — Прокшич повис на узде его…

— Пощади их, родной, не бери греха! я тебе дам, что хочешь… Нельзя, нельзя!

Варфоломей упал, рванувшись к нему на подмогу. Рыжебородый настёгивал коня, волоча умолявшего Прокшича…

— … человек ты Христов, ангел Божий!.. Всё отдам, соболей, скатного жемчуга, чепрак новый… Скажи, чего тебе надо?.. скажи, скажи!..

Всадник волок его, лупя плетью, куда ни попадя… Бил, бил, всё никак не удавалось отбить его, вынул саблю:

— Да отлынь ты, собака! — срубил наотмашь.

Поскакал, догоняя Пахома с Ларькой.

Прокшич рухнул с перерубленной шеей, заливая снежную кашу кровью…

Всадник настиг Пахома и Ларьку в конце проулка, наехал на них, хрипя и сверкая саблей… Оба ткнулись в сугроб. Он потоптался ещё возле них, повернул обратно. Выехав из проулка, наскочил на Варфоломея, — едва успел осадить коня.

— А-ну! — замахнулся он, но медлил, удержав руку над головой… — У, глазюки-то… Чего вперился-то, сучонок? И тебя тож?!

Ответа не было.

— Он кто тебе, дядя, что ль? Дурак твой дядя, не лезь под руку… Ну, чего вытаращился? Ты кто? Блажной, что ль?.. Что там в руке у тебя? Чего прячешь, ну? дай мне. Дай, кому говорю!..

Варфоломей, вытянув руку, разжал кулак.

— А, крестик… Евонный? — взял, глядя на срезанный саблей шнурок… Тёплый ещё. Плачешь что ль? Эх, паря… — рыжебородый нагнулся, — а хошь, носить его буду со своим?.. Не совался бы под руку, так и жив бы был… Как он меня — «ангел Бо-о-жий!»… Не тужи, душа его прямо Богу в рай отлетела! Гляди-кось, — он нагнулся ещё ниже и кинул крестик за пазуху.

Сквозь вопли и ругань раздался свист, крики сотников.

— Э-э-х! Живи, паря! — воин пустил лошадь вскачь. — Живи, паря!.. Живи-и..!

* * *

Весною 1329 года Кирилл, бывший ростовский боярин, со всем уцелевшим семейством, и с горсткой оставшихся слуг, переселился в наследный удел младшего Московского князя Андрея — в новую слободу на реке Пажа, — на ту самую местность, именуемую в народе Радонеж.

Максим Яковлев

Content

Максим Леонидович Яковлев
В годы отрока Варфоломея

Глава первая Русь, конец ХIII века

Глава вторая Варницы. Никольская слобода под Ростовом, 1321 год

Глава третья Ахмылова рать. Лето 1322 года

Глава четвёртая Ростов Великий. Зима 1328 года