Максим Леонидович Яковлев

Ничего не бойся

Я получил эту роль,

Мне выпал счастливый билет…

(Юрий Шевчук)

повесть для больших детей и маленьких взрослых

Первоначальное

Однажды мои папа и мама объелись медовых пряников, и вскоре родился я.

Меня назвали Игнатом, потому что в тот день, когда я родился, был сильный туман; казалось, что мира больше не существует, что от него остался лишь крохотный этот кусочек: часть деревянного дома, лавочка под окном, да ветка старой груши. Отцу моему привиделся в клочьях тумана покойный прадед Игнатий. Он сидел на ветке груши в белой холщовой поддёвке, осеняя наше окно крестным знамением.

Так мне было дано имя Игнат. Кроме того, мне были даны все мои достатки и недостатки, и то, что называют, черты характера, которые я не выбирал, но с которыми мне придётся как-то справляться. Мне предстояло раскрыть свой талант и не зарывать его в землю. Мне были даны игрушки, которыми я ещё не умел играть; а также друзья и враги, которые уже успели появиться на свет к этому времени, и которым, в свою очередь, был дан я, хотя они об этом тоже вряд ли догадывались. Меня поджидали мои болезни, ушибы и ссадины…

Но мне, помимо всего, была дана моя Родина со всем её небом и снегом, с лесами и речкой за городом; мне, наконец, предназначены были дороги и приключения, ради которых я народился на этот свет, чтобы пройти их по возможности честно и до конца.

Я рос, и туман понемногу рассеивался. Когда я научился делать шаги, мир заметно расширился, он уже включал в себя соседскую клумбу, мамины грядки и сад с беседкой посередине, и границы его доходили до самой калитки. За калиткой проносились машины, но стоило ей открыться, как в ней обязательно появлялась бабушка или мой радостный папа.

Как-то раз бабушка сказала:

— Скоро я уйду от вас…

В тот день мне купили мой первый велосипед, а мама почему-то плакала.

Когда я научился читать, туман отодвинулся ещё дальше, он стелился теперь где-то за окраиной, по холмам автомобильной свалки и железной дороге. Я мог часами смотреть на дымку, в которую уходили рельсы и поезда. Мир становился всё шире и многолюдней, многие звали меня по имени, и я уже дорос до того, что ко мне могли обратиться с вопросом:

— Как дела, Игнат?

— Дела впереди! — отвечал я фразой, неизвестно откуда взятой мной, но всем она почему-то нравилась.

Бабушка ушла, оставив после себя неподвижное длинное тело с незнакомым лицом, и больше мы не видели её и не слышали её голос. Бабушка была моя первая потеря в жизни. Каждый день мы оставались вдвоём до прихода моих родителей и мне не нужно было искать её, потому что она всегда была рядом со мной.

Я подходил к калитке, стоял возле её любимой жимолости и никто не мешал мне грустить о ней. Мне хотелось чтобы она тоже вспомнила обо мне, чтобы мне перестало быть грустно и скучно на этом свете. Бабушка всегда замечала когда я ходил такой, как «в воду опущенный», и всегда придумывала что-нибудь интересное и все печали мои улетучивались в одно мгновение.

Время шло, а я всё грустил и грустил, и даже начал обижаться на бабушку.

Но однажды я поднял глаза и увидел на небе профиль красивой девочки, я видел её прищуренные глаза, её смеющийся рот и острый подбородок… и не сразу понял, что это была летящая в вышине журавлиная стая. Я провожал её до самого горизонта, всё это казалось мне чьей-то шуткой, но с той минуты лицо незнакомой девочки врезалось в мою память.

Зимой я сильно простудился, скатившись с откоса на речку и попав под лёд. Там было неглубоко, но пока я добежал до дома, вся одежда превратилась в настоящий панцирь, и я впервые ощутил себя рыцарем, закованным по макушку в жёсткие тяжёлые латы.

Температура поднялась под сорок, так что несколько дней я ничего не помнил. Были только мамины руки, я всё время чувствовал их, они касались меня, гладили, поили из ложечки, садились на лоб… Это было похоже на касание листьев, на крылья бабочки, на дыхание прохлады в палящий зной…

Потом мне стало лучше, мама стала снова уходить на работу, и мне пришлось оставаться до вечера одному. Я добросовестно пил лекарства, они стояли у изголовья на столике, и не знал, чем бы стоило мне заняться. Компьютер уже не казался таким увлекательным и манящим как раньше.

Мне больше нравилось смотреть в окно и придумывать разные вещи…

Что если изобрести маленький вездеход, такой сверхнадёжный, прочный, непобедимый, который будет угадывать мои желания, и выходить из самых безвыходных ситуаций. Он должен быть очень уютным, примерно таким, как моя кровать, привезённая когда-то из Кунцева от дальних родственников: железная, с решётчатой спинкой и металлическими набалдашниками. Да, именно такой ширины и такой длины будет мой вездеходик.

Когда всё было продумано, я лёг на живот, накрылся с головой одеялом, оставив лишь узкую смотровую щель и, стараясь не поддаваться волнению, скомандовал про себя:

— Вперёд.

Испытания прошли настолько успешно, что я не мог удержать своего восторга! Вездеходик слушался меня с полуслова, достаточно было подумать о непроходимой тайге или полярной пустыне, как он тотчас оказывался именно там, бесстрашно пробираясь по трясинам болот или ледяным торосам. Мне нравилось засыпать и просыпаться на его просторной тёплой лежанке, в нём я чувствовал себя в полной безопасности.

Мы с ним освобождали заложников, испепеляя огнём террористов; обездвиживали преступников и бандитов, превращая их вместе с оружием в каменных истуканов; мы спасали людей из-под развалин домов; прорывали в земле тоннели, и отводили воду из затопленных районов и деревень.

Труднее всего было с падающими самолётами. Вездеходик умел летать, но был слишком мал, чтобы удерживать на себе огромные лайнеры. Приходилось уплотнять разряженный воздух и срочно нагнетать горы снега. Самолёт падал в такой громадный сугробище и не разбивался, а плавно опускался и оседал на землю…

В общем, с вездеходиком всё получалось классно, но болезненный жар всё ещё бился в моих горячих висках, а грудь разрывал раскатистый грохот кашля.

Терминатор

Облокотясь за спинку кровати, я смотрел в окно, меня всё больше увлекала новая придуманная мною игра: я зажмуривал глаза, потом открывал их, пытаясь обнаружить какие-нибудь изменения в том, что виделось мне из окна. А виделось не так уж и мало: угол сада, соседский сарай, накрытая брезентом «Победа» на кирпичах вместо колёс, забор, за ним крыши разных домов и дач, железнодорожный мост над речкой и синь лесов. Изменения происходили совершенно неожиданно и волшебно. Ещё несколько секунд назад всё было как обычно, и вдруг появлялся на заборе кот, или ползла по мосту электричка. А то вдруг прямо на стекле я заметил новый морозный узор, которого раньше не замечал. Я увеличивал промежуток между открыванием глаз. Откуда-то взялся стоящий на воздухе человек с пилой. Это оказался рабочий в люльке подъёмника, он опиливал поломанные снегопадом ветви деревьев. Наконец я зажмурил глаза и принялся считать до тридцати семи. Не успел я досчитать до двадцати, как услышал крики каких-то ребят, громкий хохот и рассекающий воздух свист, — звук, похожий на запуск хлопушки. Но ничего не бабахнуло. Голоса пронеслись и затихли. Мне ужасно хотелось посмотреть, что же там всё-таки произошло, но всё же заставил себя досчитать до конца. Открыв глаза, я не заметил никаких перемен, если не считать, что с веток яблонь кое-где осыпался снег, всё остальное было по-прежнему. Те же сугробы, дорожка, забор, те же ржавые бочки вверх дном под белыми шапками…

Мне показалось, как в темноте между бочками что-то зашевелилось. Скоро я был потрясён увиденным: на снегу трепыхалась ворона с отрубленной лапой, похожая на раненного вождя индейцев. Припадая на обрубок, она сделала несколько шагов и встала, пятная снег кровью. На шее её была затянута проволока, за которую её видно и перекинули через наш забор. Тело её сотрясалось от дрожи, но клюв был гордо вздёрнут. Она замерзала. Судя по всему, это были её последние минуты в жизни. Ворона подёргивала головой, пытаясь освободиться от провода, но больше всего поражало то, с каким достоинством она держалась, стараясь изо всех сил устоять на месте, и не упасть, словно решила умереть вот так — гордо стоя на обрубке ноги.

Трудно было смотреть на это, но ещё труднее было бы не смотреть…

Я не знал что делать, взял мобильник и позвонил папе.

— Там ворона… — у меня не хватало слов.

— Так, — сказал он.

— У неё отрезана лапа, она умирает!

— Плохо дело.

— Мне жалко её!

— Чего же ты хочешь?

— Но я не могу её спасти!

— Почему?

— Я больной!

— С каких это пор болезнь была помехой добру. Не теряй времени, потом перезвонишь.

Так в моей жизни появилась ворона.

Выяснилось, что у неё, к тому же, перебито крыло. На культю наложили мазь и забинтовали. Ворона вела себя как не живая, почти безучастно к своей судьбе; не оказывала сопротивления, и даже не пыталась встать.

Её поместили в большую коробку из-под телевизора, в которую до этого собирали мои игрушки. Все перевязки ворона переносила удивительно стойко, не размыкая век, наверное, оттого, что не желала больше смотреть на ненавистное человечество. Мы, как могли, старались облегчить ей страдание: я помогал маме накладывать повязки, закапывать в клюв лекарство, а папа ломал голову над изобретением ей протеза.

На третий день у вороны, наконец, приоткрылись веки, а я неожиданно быстро пошёл на поправку. Мне разрешили вставать и ходить по комнате, и теперь почти всё своё время я посвящал вороне. Она недоверчиво присматривалась к окружающей обстановке, но уже позволяла мне гладить себя по голове и трогать за клюв.

За обедом папа вдруг улыбнулся и сказал:

— Я придумал ей лапу.

Действительно, в тот же день наша ворона гордо расхаживала в протезе, ладно сработанным из старой алюминиевой вилки.

— Как я сразу-то не догадался! — смеялся папа.

И всем было радостно, включая ворону. Протез ей очень понравился, искусно загнутые зубья вилки были точной копией птичьей лапы. Она быстро научилась ей пользоваться и часто чистила клювом свои алюминиевые когти. Теперь, когда у неё портилось настроение или надо было лишний раз обратить на себя внимание, она начинала стучать своей алюминиевой лапой по каким-нибудь металлическим или стеклянным предметам. Чаще всего она пользовалась для этого фарфоровой вазой из-под цветов, поднимая невыносимый перезвон во всём доме, но очень скоро стала звонить просто ради собственного удовольствия, прислушиваясь к монотонному долгому звуку. Иногда её разбирало устраивать концерт среди ночи, так что папе приходилось вставать и накрывать эту хулиганку коробкой.

Ещё она умела угадывать спрятанные под колпачками шарики, но больше всего ей нравилось смотреться в мамино зеркальце. При этом она почему-то разводила крылья, вертела и покачивала головой… Это могло продолжаться часами.

— Нет, где ваши глаза? вы посмотрите, вы обратите внимание! Ну, злые ж языки у людей, а? Вот где краса-то неписанная! Какие ещё слова тут нужны?! — говорила за неё мама.

Смеялись до слёз. Но ворона ни малейшим образом не смущалась.

— Она ещё и подмигивает себе, — говорил папа. — Смотри, не показывай ей косметику, а то совсем удержу не будет.

— Да уж ей только дай! — отвечали мы.

— Надо бы придумать ей какое-нибудь имя, — сказал папа на следующий день.

Мы стали думать.

— Человеческие имена нельзя, — поставил условия папа.

— Она напоминает мне какую-то цыганку, — сказала мама, — только вот лапа…

— А мне — терминатора! — сказал я.

Ворона посмотрела на меня, приподняла свою алюминиевую ногу, и стукнула ей по вазе. Сомнений не было.

— Ну что ж, значит быть ей с этого дня Терминатором, — утвердил папа.

Между нами установились вполне даже дружеские отношения. Терминатор оказался надёжным парнем, он умел угадывать мои желания и нередко заступался за меня. Но главное — он умел играть! Опираясь на свой протез, он внимательно следил за передвижением вражеских солдатиков, и после команды «огонь» беспощадно выклёвывал офицеров и ракетную технику, нанося непоправимый урон противнику…

Цимес

Зима продолжалась, стоило мне окончательно выздороветь, как тут же навалило снегу. Сад превратился в застывшую пену морского прибоя: снежные ветви яблонь, сплетаясь в ажурный покров, взмётывались над головой, и опадали волнистыми сводами и дугами в глубокий снег. Я люблю это зимнее белоснежье, люблю смотреть на сугробы, на белые причудливые деревья, на крыши домов, на шапки людей у автобусной остановки… Всюду снег. Летом всегда много шума и крика, а зима работает тихо, у неё очень добрый и щедрый снег, она хочет, чтобы его хватало на всех. Некоторым машинам и дворникам это не нравится. А мне нравится.

На горке собрались все ребята. Я сразу узнал своего приятеля Витальку по его рыжей лохматой шапке. Он подбежал ко мне и мы дружески обнялись с ним после долгой разлуки.

— А где твои санки? — спросил он.

Я только вздохнул. Мама строго-настрого наказала мне не кататься с этой злополучной горки без присмотра, то есть одному без родителей.

— Ладно, давай на моих, — предложил Виталька.

Я покачал головой.

— Один разок, — сказал он.

— Не могу.

— Трус, трус, трус! — услышал я голос с вершины горы.

Это был Борька. Но по имени его почти никто не звал. Его звали Цимес. Это был злейший мой враг. «Самый цимес» — любил говорить он по всякому поводу. Непонятно откуда он подхватил это ненашенское словечко, но только никто из ребят не применял его в разговоре. Он показывал на меня пальцем и кричал, что я боюсь «замочить штанишки».

Цимес невзлюбил меня с той минуты, когда я летом подарил Женьке-Зяблику свой новенький складной самокат. Он возненавидел меня ещё больше, когда узнал, что ни папа, ни мама не заругали меня за это.

— Трус! трус!.. — подхватили ребята из его компании.

Ну что мне оставалось делать? Весь мир смотрел на меня.

С этой горы можно было скатиться по двум направлениям. Одно, — пологое, вело между сосен и заканчивалось длинным извилистым спуском у железнодорожной насыпи. Другое было крутым. Резкий спуск выносил на бугор с трамплином в этом месте надо было обязательно притормозить и свернуть в накатанную ледяную ложбину. Но если не успел свернуть вовремя, то ты скатывался к реке, к тому месту у берега, которое никогда не покрывалось льдом. Я чуял, что мне снова придётся скатываться с этой горы, на которой стоял Борька-Цимес, дразня и обзывая меня при всём народе.

— Гнутый трус! Гнутый-мокрые штанишки! — издевался он.

«Гнутый» — было моим прозвищем, которое придумал Борька.

— Пошли, — сказал я Витальке, и мы стали подниматься на гору.

Цимес был старше меня, он уже ходил в школу. Когда мы поднялись, я взял Виталькины санки и все расступились передо мной. Я оказался с Борькой с глазу на глаз.

— Вот отсюда, — кивнул он, и показал в сторону крутого спуска.

Я старался не смотреть в ту сторону.

— А сам-то ты сможешь? — спросил я.

— Легко.

Он сел на санки и вдруг перевернулся спиной к спуску.

— А задом-наперёд слабо? Самый цимес! — причмокнул он ухмыляясь.

— Не слабо, — сказал я, — это тебе слабо.

— Мне-е?! — он оттолкнулся, закинул ноги на санки и покатился вниз.

Мы видели как он скатился на дно оврага, потом вылетел из него, и не доехав до трамплинчика, вывалился из санок.

— Он нарочно, — сказал Виталька, — так не честно.

Цимес повалялся для вида в снегу и встал, как ни в чём ни бывало.

— Так не честно! — крикнули мы.

— Что, струсил? Беги к мамочке сушить штанишки! — снова сел он на эту тему.

Я поставил санки на край обрыва, и тоже сел в них задом-наперёд.

— Толкни, — попросил я приятеля, и полетел вниз…

Всё слилось, засвистело, сердце выскакивало из груди!.. Я не успел испугаться, как санки со всего маха вынесли меня наверх. Меня сильно подбросило, потом тряхнуло, я старался притормозить, дотянуться ногой до снега, но меня качнуло в другую сторону. Санки снова подкинуло… Я увидел лицо Виталика, по его глазам, округлённым от ужаса, я понял, что меня с огромной скоростью несёт на речку, прямиком в незамерзающую полынью. Мелькнула подо мной граница берега… что там позади меня? куда я лечу?! Страх сковал моё тело, санки ударило об лёд, резко развернуло в сторону потом в другую, и они остановились. Каким-то чудом мне удалось проскочить полынью. Но когда я встал на ноги, лёд подо мной затрещал и я провалился в воду…

Домой мы бежали вместе с Виталькой.

— Хочешь, я скажу, что ты не виноват, что это всё Цимес! — говорил он.

Слёзы выступили на глазах от злости. Цимес не Цимес теперь это уже не имело значения. Я пропал! Папа уехал в командировку на испытания, но что я отвечу маме? Хоть бы её сейчас не было дома! Хоть бы она ушла куда-нибудь в магазин. Мы стояли на пороге дома и никак не могли отдышаться.

Я приложил ухо к двери, было слышно, как пробили стенные часы, как постукивал лапой по вазе скучающий Терминатор.

— Давай я! — шёпотом предложил Виталик. — Как будто я пришёл за тобой, как будто мы с тобой не виделись…

Я спрятался за угол. Меня колотило от холода. Он позвонил. Потом ещё раз. Никто не открывал. Дома никого не было. Я достал свой ключ и открыл дверь. Ура…

— Всё, пока, — сказал я Витальке.

— Давай! — сказал он и вскинул руку.

Я быстро переоделся. Мокрую одежду спрятал в ванной среди вещей для стирки. Я не знал, как мне лучше подготовиться к приходу мамы. Хотел лечь на диван с какой-нибудь книжкой, но вместо этого почему-то сел на коня, качнулся раз, другой, ощутив уютную потёртость седла, и тут же услышал, как входит мама.

Я быстро дотянулся до пульта и включил телевизор. Дальше всё происходило, как не со мной, словно был на другой планете, или в каком-то сне, в невесомости…

Я говорил слова, которые с поразительной наглостью слетали с моего языка, и я не мог удержать их! Короче говоря, я врал в каждом слове. Началось с того, что мама сразу обратила внимание на то, что я слишком рано пришёл с гулянья. Я ответил, что мне расхотелось.

— С чего бы это? — спросила она. — Поссорился со своим Виталькой? Я его встретила тут, недалеко от дома, тоже странный какой-то. Стал расспрашивать меня о здоровье, о том, в какой я магазин ходила, и есть ли там свежемороженая аргентина. Я о такой рыбе впервые слышу. Надо будет спросить его маму, что она с ней делает. Потом потащил меня к какому-то дереву, говорит, там, на ветке, что-то мигает и подаёт сигналы. Но я так ничего и не обнаружила, только снегу насыпала за воротник. А он вдруг извинился и убежал. Странно…

По телевизору показывали рекламу стирального порошка, это могло навести маму на мысль о стирке. Этого нельзя допустить!

— Что это с тобой? — удивилась мама, когда я рванулся выключить телевизор.

— Ненавижу рекламу! — вырвалось у меня.

— Однако до этого ты сидел и смотрел её.

— Я не смотрел, я думал.

— О чём же ты думал?

Надо было срочно что-то соврать.

— Я хочу нарисовать один секретный рисунок, — выпалил я.

— Секретный?

— Да, — сказал я, — если получится.

Мама внимательно посмотрела на меня и пожала плечами.

— Ну что ж, раз секретный, пойду на кухню. Потом-то хоть покажешь, «если получится»?

— Покажу.

Нашёлся листок бумаги, но что нарисовать на нём я не знал. В крайнем случае можно будет сказать, что не получилось. Терминатор, видя мою нерешительность, катал по столу карандаш. Я прислушался: мама находилась на кухне и что-то делала там, позвякивая посудой. На какое-то время мне удалось избавиться от её вопросов. Можно было перевести дух. Всё шло нормально, за ночь бельё успеет подсохнуть, а это значит, что никаких следов моего речного купания не останется. Я отнял у Терминатора карандаш и нарисовал линию горизонта с абрисом пасущейся лошади, и тут же превратил всё это в подводную лодку…

— А это что такое? — услышал я мамин голос.

Я поднял голову и обомлел: на пороге комнаты стояла мама и держала в руках мою жёлтую майку!

— Игнат, почему твоя новая майка валяется мокрая под столом на кухне?

— Я её стирал.

— Стирал?

— Там было пятно.

— Какое пятно?

— Это Терминатор, лапой…

Мама посмотрела на Терминатора. Он стоял на краю стола, напряжённо прислушиваясь к нашему разговору.

— А почему ты в другой рубашке? и штанах? Почему ты в другой одежде, Игнат?

Я не мог смотреть ей в глаза.

— Зачем ты одел свою грязную нестиранную одежду? что это значит?

— Чтобы не пачкать ту, — ответил я, понимая, что меня уже ничто не спасёт.

— Что ты собирался делать?

Я отвечал, что собирался клеить большой макет, а потом раскрашивать его гуашью. Она задавала всё новые и новые вопросы. Я стал путаться, а мама злиться. Наконец она пошла в ванную. Я представлял, как она выуживает из белья для стирки мою мокрую одежду, пропахшую речной водой.

В доме всё замерло. Мама вернулась с моей одеждой и бросила её передо мною на пол.

— Игнат… — в её голосе стояли слёзы, — ты снова скатился на санках в речку, ты снова провалился под лёд.

Я молчал.

— Но почему? Почему-у?! Ответь мне!

Я замотал головой, всё поплыло у меня пред глазами.

— Как ты мог! Как ты мог оказаться там?!

— Там была девочка.

— Девочка… — осеклась она, — какая девочка?

Терминатор перестал чистить свой алюминиевый коготь, и уставился на меня сощуренным глазом. Всё закружилось, я уже не мог остановиться, не мог найти выхода, меня подхватило и понесло. Я стал вдруг рассказывать, как шёл по берегу Вилюйки и случайно увидел, как за мостками что-то сильно полощется. Тогда я подумал, что это наверное утки и подошёл поближе, чтобы посмотреть, и увидел, что это девочка. Она захлёбывалась в воде посередине проруби, потому что случайно упала туда. И я стал помогать ей, я схватил её за рукав, и когда потащил, то поскользнулся и сам попал в воду, и тогда я начал выталкивать её снизу, потому что там было неглубоко, и вытолкнул девочку на лёд, а потом выбрался сам. Мы поднялись к шоссе, я её держал за руку, а она вдруг вырвалась и перебежала на другую сторону, и куда-то пропала, а я пошёл домой… Вот так случилось, что я весь вымок, хотя я ни за что не полез бы в воду, если б ни эта девочка. Я же хотел просто пройти немножко вдоль Вилюйки, и свернуть к старой хоккейной площадке, на которой строили снежную крепость…

Мама слушала с открытым ртом.

— Но ведь вы же могли утонуть там! Оба! Неужели вас никто не видел?! — ужаснулась она, и бросилась мерить мне температуру и поить горячим молоком с таблетками.

Температуры не было.

— Это от нервного стресса, — сказала мама и уложила меня в постель.

Она снова ушла на кухню, было слышно, как она продолжает о чём-то спрашивать и ужасаться сама с собой…

Приходила тётя Тамара, соседка, поохала и ушла. Мне хотелось уснуть и проснуться как раньше, просто, с лёгкой душой. Я попытался поговорить с Терминатором, но он отвернулся.

Вокруг меня было всё то же самое, но я ничего не узнавал, всё как-то переменилось… Мой верный вездеходик не слушался моих команд, и не трогался с места. Я закрыл глаза и увидел папу… Он сидит, отключив приборы, и молчит, он очень расстроен… вот сейчас он повернётся ко мне, и тогда… Но я открываю глаза от страшного шума… Наш домашний пылесос так взревел своим двигателем, что набрал высоту, накрыл нас гулом и громом, из-за чего задребезжали все стёкла в доме, тяжело прогудел, пролетая над городком, и затих где-то уже далеко за лесом. Но оказалось, это был самолёт, неожиданно низко пролетевший над самой крышей во время работы нашего пылесоса.

Мама покормила меня в постели, то и дело целуя и прижимая меня к себе, потом села читать мне книжку про «Винни-Пуха». Но вместо этого я слышал свои собственные слова про то, как «шёл по берегу Вилюйки, и случайно увидел, как за мостками что-то сильно полощется, тогда я подумал, что это, наверное, утки, и подошёл поближе, чтобы посмотреть, и увидел, что это девочка…» Скорей бы ночь, думал я, глядя на маму. Вот придёт эта ночь и всё унесёт, всё-всё скроет и спрячет… И будет всё как всегда. Тем более, что мама, кажется, успокоилась… улыбается. Я верил, что как бы там ни было, но самое неприятное уже позади.

Вечер прошёл тихо. Терминатор сидел в коробке. Мама смотрела телевизор, и что-то вязала. Было поздно, но я не спал, и тоже глядел в экран, и никто не делал мне замечаний.

Мама переключила на другой канал, шли местные новости. «Сегодня на речке Вилюйке была спасена девочка, пропавшая утром из Пикулинского детского дома…»

Я не поверил своим ушам.

Мама привстала с места, забыв про своё вязание.

«Как стало известно, — продолжала ведущая, — на речку девочка попала случайно, она заблудилась и решила перейти по льду на другую сторону, но попала в полынью — у девочки плохое зрение. По словам этой девочки, её спас какой-то незнакомый мальчик, он вытащил её из воды, но потом убежал, видимо к себе домой, так как сам сильно намок. Вот такое сообщение поступило к нам из Пикулинска. Приятно, что в наше время ещё встречаются настоящие герои! Воспитатели детского дома хотели бы встретиться с этим мальчиком — спасителем их воспитанницы, чтобы отблагодарить его, но, к сожалению, не имеют о нём никакой информации».

Мама посмотрела на меня полными слёз глазами и молча кивнула мне.

Но на этом не кончилось, ведущая программы посмотрела куда-то в сторону и сказала: «Как мне подсказывают, у нас есть звонок от нашего телезрителя, в продолжение этой темы. Говорите, мы слушаем вас»…

Сердце моё упало. Бедная моя мама!

«Добрый вечер, я хочу вам сказать, чтобы вы передали воспитателям детского дома, что я знаю, кто этот мальчик! — услышали мы взволнованный голос тёти Тамары, — и могу дать его домашний адрес и телефон, потому что я считаю, что это действительно подвиг, а он, я знаю его и его родителей, ни за что сам бы не позвонил, он скромный мальчик, и у них очень хорошая дружная семья…»

И всё опять замутилось и закрутилось с бешенной силой…

Мама повеселела. На неё было страшно смотреть: она явно гордилась мной, и мне некуда было от этого деться.

Уже приходила директор детского дома, я выслушал массу восторженных слов, и мама пила с нею чай. Всё было решено: где и когда состоится встреча с той девочкой, которую я никогда не видел в глаза, — в каком-то зале в присутствии главы администрации и телевидения…

Я сопротивлялся, как мог, но меня не слушали. Со дня на день я ждал, что вот-вот объявится настоящий спаситель, но он не объявлялся.

О, как бы я хотел вернуться в тот день, во всём раскаяться и сознаться, и мама давно бы простила меня, но с каждым часом отдалялся от меня этот спасительный берег правды, уже не перешагнуть было, не перепрыгнуть.

Иногда мне казалось что всё так и было, что всё это правда, что я действительно мог бы спасти эту девочку, я представлял её маленькой неуклюжей толстушкой. Один раз нас подозвали к телефону, чтобы мы поговорили друг с другом, но оба молчали в трубку, кое-как выдавив из себя пару слов.

Между тем всё делалось основательно и катастрофически неизбежно; закупались цветы, подарки; приходили какие-то люди; мама сделала себе модную стрижку… Я больше не сопротивлялся и делал всё, что мне говорили.

В тот день, когда меня наряжали на встречу, Терминатор больно клюнул меня в коленку, за что получил от мамы веником и обиделся.

Наша встреча состоялась в актовом зале детского дома.

Нас провели за сцену в какую-то комнату, где мы, наконец, впервые увидели друг друга.

Девочка была выше ростом; меня встретил внимательный взгляд её сильно прищуренных пушистых глаз и улыбка, больше похожая на усмешку. Она первой протянула мне руку, и я нехотя пожал её.

Вокруг нас царило всеобщее умиление и непрестанная суета; нам поправляли одежду, подбадривали, всё время приглаживали, причёсывали, и целовали в макушки.

Пришла тётя с телевидения, и объяснила, как мы будем себя вести: сначала будет рассказывать Аринка (так звали эту девочку), а потом я, а в самом конце мы обязательно должны обняться.

Нас вывели на сцену и все нам захлопали. Потом она стала рассказывать, как всё было, запинаясь, и посматривая в мою сторону… и все, как один, проваливались вместе с ней под лёд и барахтались в ледяной воде…

Потом пришла моя очередь, и я тоже что-то говорил, глядя в пол… и все опять тонули в реке, вцеплялись онемевшими пальцами в корку льда, их обжигало холодом в набрякшей мокрой одежде, и колотило от дрожи по дороге домой…

Потом выступали мокрые от слёз директор детдома и глава местной администрации… Потом мне вручали грамоту и медаль… Потом пошли цветы и подарки… Потом нас окружили, подтолкнули друг к другу, я почувствовал на своей щеке поцелуй, но лучше бы я проснулся…

— Спасибо тебе, мальчик! — с чувством прошептала она.

Я отшатнулся, но все смеялись…

Засияла, и понеслася вскачь нереальная новая жизнь…

То, чего не было, приносило мне всё, о чём я мог только мечтать.

Я стал знаменитым, в коробочке на полке серванта поблёскивала настоящим золотом медаль «За други своя».

Меня стали уважать, прислушиваться к моим словам; мама советовалась со мной, как со взрослым, и не отходила от моей постели, пока я не засыпал.

На работе её повысили в должности с прибавкой в зарплате…

Всюду встречали меня улыбками и подарками. Чего я только не увидел, где только не побывал: в кабине новейшего танка, и новейшего истребителя; поднимался на воздушном шаре, летал на дельтаплане, плавал с дельфинами; наконец, мне подарили потрясающую железную дорогу: игрушечный паровозик мчался, дымя трубой, по тоннелям, кружил по старинному городу с башенками и вокзалами, проносился по мостам над рекой с пароходами и рыбаками, прорывался через засады грабителей, петлял по склонам гор с бродячими стадами оленей, охотниками, водопадами, и снежными барсами… Это волшебное сооружение занимало собой чуть ли не всю мою комнату, и как бы я хотел порадоваться этому вместе со своим Виталькой…

Но от Витальки не было ни слуху ни духу. Он не появлялся под нашими окнами, не звонил, да и меня с того злополучного дня, совсем не тянуло теперь на улицу.

Аринка

Дни мои, словно сговорясь, продолжали издеваться надо мной, продолжали баловать меня подарками, к которым я, в общем-то, не имел никакого отношения, и всё же приучили меня желать и принимать их как должное.

Я уже знал, что завтра меня дожидается сказочный ледяной дворец, за ним — бразильский карнавал, и дрессированные мартышки; потом меня поджидало ток-шоу на телевидении, и всё это в компании с той девчонкой, которую я, якобы, спас; потом аквапарк, потом какой-то концерт, и клубничный торт, испечённый в мою честь по оригинальному рецепту…

Дальше всё тонуло в тумане, откуда я очень боялся услышать голос Борьки-Цимеса, кричащего на весь мир о моём обмане.

Но с ещё большим ужасом я ждал возвращения папы.

На телестудию мы поехали в комфортном мини-автобусе. Нас посадили рядом и за всю дорогу мы ни разу не обратились друг к другу; я, отвернувшись, смотрел в окно.

Нас подвезли прямо к входу, но в вестибюле фойе нас никто не встречал. Выяснилось, что мы приехали на час раньше назначенного времени. Тогда нас повели в кафе и усадили вдвоём за один столик. Нам принесли пирожное и сок, но я ничего не хотел, я изнывал от одной только мысли, что мне опять предстоит рассказывать, как я «шёл по берегу Вилюйки и случайно увидел, как у берега что-то сильно полощется, тогда я подумал, что это, наверное, утки и подошёл поближе, чтобы посмотреть, и увидел, что это девочка, она захлёбывалась…»

— Я же не спасал тебя, ты же знаешь.

— Ну и что, — сказала тихо она.

— Я больше не буду всё это рассказывать. И врать… — сказал я.

Она посмотрела на меня испуганными глазами.

— Сама всё рассказывай, а я не хочу и не буду.

— Ужас… — девочка зажмурилась.

— Ну и пусть!

— Не надо, — сказала она, — ну пожалуйста!

— Сама про меня ври, если тебе так хочется.

— Я прошу тебя мальчик… я тебя очень прошу!

— Да? А я что ли опять буду всем говорить, как я тебя тащил, да?

— Ты не знаешь, что тогда будет! Мне же никто не поверит…

— Ну и ладно.

Девочка щурилась, пытаясь разглядеть меня.

— И можешь не смотреть на меня, — отвернулся я.

— А думаешь, мне самой легко врать, да? Как я пошла, как заблудилась, как провалилась, про какого-то мальчика?.. Мне может в сто раз больше тебя врать надо!

— Почему? — не понял я.

— Потому, — она опустила голову, — потому что я тоже там не была, на речке…

— А ты что, — опешил я, — ты разве не тонула?

Она мотнула головой.

— Вот это да! — вырвалось у меня. — А зачем же ты про это врала?

— Из-за дедушки.

— Какого дедушки?

Тут только я вспомнил, что действительно видел рядом с ней какого-то деда. Я помню, он даже подходил ко мне, и что-то говорил мне о рыцарях. Он показался таким весёлым и почти совсем не старым…

— Я тебя умоляю, мальчик, миленький, не выдавай меня, а то он откажется от меня.

— Кто? Твой дедушка?!

Девочка уронила голову на руки, я ждал, что она вот-вот заплачет.

За соседним столиком на нас обратили внимание, мама перестала говорить с Ириной Анатольевной из детдома, и подошла к нам.

— Что с тобой, Ариночка? — спросила она. — Что-нибудь случилось у вас? Вы не поссорились?

— Нет, нет, всё нормально, — сказали мы в один голос.

— Ну, хорошо, сидите, — улыбнулась мама и вернулась к Ирине Анатольевне.

— Раньше он не был моим дедушкой, — сказала девочка, и я услышал от неё совершенно невероятную историю.

Деда звали Василий Егорыч.

Но вообще-то все в детском доме называли его Кагорыч, потому что у него была такая привычка — лечиться от кашля «Кагором». Ещё у него была привычка приносить по церковным праздникам полную коробку с пряниками. Придёт во двор и кричит: «С пряничком, с пряничком — с Божьим праздничком!» Угощает и всем говорит: «Бери два, — один оставишь, другой подаришь.» Так всем всегда по два и доставалось. И все знали, что он полковник, только в отставке, потому что он пошёл помочь Ирине Анатольевне принести краску из магазина, и его окатила машина «УАЗик»; она его забрызгала с головы до ног, а из неё выскочил капитан в погонах и стал его отряхивать и говорить: «Простите, товарищ полковник, я не нарочно!»

Кагорыч всё делал по хозяйству, даже к себе домой не уходил иногда, и оставался ночевать в детдоме, он ведь тоже совсем один жить остался.

Этим летом детский дом должен был переехать из своих корпусов в другой город и там его объединят с другим детским приютом, — так решила комиссия, потому что эти корпуса ещё довоенные и в них всё отваливается, а на этом месте лучше построить супермаркет.

Когда Кагорыч узнал об этом, он ходил сам не свой: во-первых, в тот город очень далеко ездить, а во-вторых, там у них свой персонал. И тогда у него появилась мечта (а может она и давно у него была): он захотел взять какую-нибудь девочку на воспитание, как внучку, потому что, когда-то у него была своя родная внучка, она жила со своими родителями в Москве, в том доме, который взорвали чеченские террористы, и с тех пор он остался совсем один. Но он не знал, какую девочку ему выбрать, потому что ему все нравились, хотя Аринку он чаще других сажал на плечи, и даже разрешал собирать ещё дымящиеся метеориты, залетавшие в сад осенними звездопадами, и всякая вкусная ягодка или конфетка, как казалось Аринке, тоже почему-то доставались именно ей.

Однажды он пришёл к себе домой и лёг спать. Вдруг он проснулся, как будто кто-то постучал в окошко, и зовёт его, и услышал: «Девочка, которую этой зимой спасёт мальчик — она и есть твоя внучка».

На следующий день Кагорыч рассказал всё Ирине Анатольевне, а через неделю об этом уже знали и все детдомовские.

Аринка не знала что делать, каждый раз, когда рука Кагорыча оказывалась на её голове, ей хотелось вцепиться в эту руку и кричать, что это она должна быть его внучкой! что это её, только её дедушка и больше ничей!..

Сидеть и ждать, пока какая-нибудь девочка станет его счастливой избранницей, было невмоготу. Конечно, можно было попробовать сговориться с детдомовскими пацанами, подходящими на роль «спасителя», но двое девчонок уже сумели опередить её в этом: одна из них, снимая новогоднюю гирлянду, лихо падала со стремянки, но была подхвачена и спасена «вовремя подоспевшим» мальчиком; другой грозила «неминуемая смерть» от ужасной сосульки, сорвавшейся с крыши, но и тут нашёлся герой, в «последний момент», отпихнувший её в сугроб. Кроме того, было ещё несколько подобных попыток «спасения», однако все участники их были позорно разоблачены и пристыжены.

В детском доме происходило что-то невообразимое, его этажи сотрясали скандалы, по всем коридорам разносились то крики, то смех, то рыдание… мальчишки врывались в комнаты с воплем: «Ну кого ещё тут спасти?!» Сколько было искусанных губ! сколько мокрых подушек!..

Прокатилась волна педсоветов, общих собраний, и с беспорядками было покончено. Всем девочкам строго-настрого приказано выбросить эту затею из головы, всем мальчикам сделаны соответствующие внушения.

На какое-то время всё затихло, и жизнь детского дома вошла в своё привычное русло.

Но с ожиданием трудно справиться. Ожидание затаилось.

Когда в первом классе закончился последний урок, Аринка незаметно спустилась в подвал, оделась в верхнюю одежду, вошла в вечно сырую и полутёмную душевую и открыла кран. Намокнув до последней нитки, она закрыла воду, и выбралась через узкое окошко наружу. Уже стемнело, поэтому никто не видел, как она добежала до лаза в заборе и оказалась на улице под прикрытием гаражей….

План был такой: пробежать две остановки до речки, пробраться под мостом (чтобы никто не видел!) на другую сторону, подняться к остановке и сесть на обратный автобус.

Поначалу холодно не было, просто мешала вода в ботинках, но потом стали мёрзнуть пальцы, одежда становилась тяжёлой и твёрдой. На её счастье фонари не горели, и повалил снег, хотя она совсем не думала о следах, она была уверена, что ей поверят. Под мостом было страшнее всего, но всё обошлось, проскочила. К остановке она поднималась уже из последних сил. Автобус пришёл полупустой и тусклый, и никто не заметил, как её бил озноб. Она уехала в другую сторону, потому что она села не на тот номер.

Зато ей повезло, когда она попала, наконец, на свой автобус, он оказался тёплым и светлым, и там сразу увидели, какая она мокрая и продрогшая. К детскому дому её привели две женщины, укрыв как могли от холода, а там уже всё гудело, стоял сумасшедший переполох! Аринку подхватили, понесли в санчасть, осыпая вопросами: что случилось? как? где? зачем? почему??… Растёртая спиртом и мазями, закутанная в одеяла, она отвечала, глядя на лампочку, что собиралась навестить приболевшего гриппом Кагорыча (потому что соскучилась), спросила у прохожего, как дойти до станции, но заблудилась, вышла к речке, решила перейти на другую сторону…

Дальше я знал.

— У меня даже температуры не было, представляешь? — сказала она.

«У меня тоже», — хотелось сказать мне, но я промолчал.

— А потом вдруг ты откуда-то взялся, и всё совпало, — она снова сильно прищурилась, — я даже испугалась сначала. А ты зачем говорил, что спас меня?

— Не скажу, — сказал я.

Она вздохнула.

— Игнат, я тебя очень умоляю, не выдавай меня!

Мама с Ириной Анатольевной поднялись со своих мест, о чём-то смеялись, задвигая стулья.

— Ладно, — сказал я…

Возвращались мы в том же автобусе. Всю дорогу она рассказывала мне о своём Кагорыче, о том, как вчера они пили чай у него на даче, о какой-то хромой собачке… На душе всё равно было гадко.

— У тебя что, совсем нет ни папы, ни мамы? — спросил я.

— Нету, — улыбнулась она виновато, — меня же сдали совсем маленькой, я ничего не помню. Меня в мусорном баке нашли.

— А зачем ты очки не носишь? — спросил я, глядя на её сморщенный нос.

— Я их всё время обо что-нибудь разбиваю, случайно. А они очень дорогие.

Больше я не знал чего спрашивать. Она смотрела в окно, а я смотрел на её профиль, мне казалось, что я уже когда-то видел его, точно, видел; я уже где-то встречал этот лоб, этот нос, подбородок… Но где и когда? Журавлиная стая! Конечно же!..

— Знаешь, Арин, давай больше не будем рассказывать про то, как я тебя спасал.

Она закусила губу:

— А как?

— Скажем, что не хотим и всё! И пусть все забудут про это и никуда не будут нас приглашать. Или пусть кто-то скажет, что он заболел и не может…

— Давай ты?

— Почему я? Давай лучше ты. Я тебя выручал, когда ты просила? Теперь ты.

— Хорошо, — сказала она.

На этом мы расстались. Мама расцеловала Аринку, и она пошла с Ириной Анатольевной к дому из тёмного кирпича, и, когда за ними уже закрывались ворота, я почему-то обернулся и посмотрел ей вслед.

Весна

Потом отхрустели и отзвенели морозы, обрушилась под грудой снегирей рябина, напрочь засугробило все дороги, а в среду открылась дверь, и вошёл наш папа. Он обнял маму, и посмотрел на меня.

Я подошёл к нему и заплакал.

— Видно у тебя есть, что рассказать мне, сынок? — сказал папа, когда всё уже унялось, и было убрано со стола. — Пойдём-ка поговорим.

Мы пошли в мою комнату, папа сел у стола, заваленного моими рисунками. За стеной было слышно, как мама, напевая моет посуду.

— Ох, ты, подарки какие! — уважительно отозвался он.

И я рассказал ему всё, как было — от начала и до конца…

— Да-а, ситуация… — папа окинул взглядом великолепное железнодорожное сооружение, возвышавшееся посреди комнаты, — нарочно не придумаешь!..

Терминатор нетерпеливо скрёбся в своей коробке, но я не оборачивался. Я стоял, боясь шелохнуться…

— Ладно, — сказал он, вставая, — коли так, девчонку не выдавай. Пойдём, поможешь мне снег у сарая разгрести…

В течении недели все подарки и все игрушки — всё было роздано по детским садам и больницам. Железную дорогу снова упаковали, и папа отвёз её в лечебный центр для детей инвалидов.

Мама долго не могла прийти в себя от правды, и каждый день мой начинался с фразы: «Игнат, как ты мог на это пойти?!»

Часто я слышал, как она делая что-нибудь вдруг восклицала вслух: «Бедная, бедная девочка!..» Но с папой разговоров на эту тему у нас больше не было. Он лишь достал из серванта медаль и прибил её над моим изголовьем: «Чтобы помнил о своём позорном малодушии». На улице случайно столкнулся с Виталькой и, наконец-то, смог объясниться с ним. Когда я рассказал ему об Аринке, он покачал головой и сказал:

— А я думал ты совсем уже… А мне тут, знаешь, как без тебя с Борькой-Цимесом было! Он как стал орать: «Брехун твой Гнутый! Тоже мне, «герой-спасатель» нашёлся! Знаем, видели как он тут всех спасал, сам еле спасся!..»

— А ты ему что?

— А я ему: «Ни фига ты не знаешь, он по берегу Вилюйки домой бежал, и там у мостков тоже полынья есть, а в ней девчонка тонула, и он там её спас, понятно!»

— А он?

— А он, — Виталька открыл рот, — изображая туповатого Цимеса, — ещё повякал малёк, повозникал, и заглох.

Что значит друг!

Как-то сразу прекратились мои поездки, подарки и публичные выступления, — папа делал всё, чтобы они не могли состояться; к тому же началась очередная предвыборная кампания, и о моём «геройстве» было как-то спокойно и тихо забыто.

А время шло, время уже звенело ручьями, сверкало и билось под тонким хрустальным льдом… заливало солнцем и лужами… голуби срывались с крыш и падали в небо… а прекрасные каравеллы дрожали от нетерпения, и что им было до наших ссадин, до ломоты в оранжевых пальцах, до разбухших от воды ботинок, их ждали неведомые берега, и мы пускали их в путь по бурным стремнинам, по ослепительным искрам и струям… Мы бежали за ними по уходящей в небо зиме, по всему этому талому, падающему раскалённой капелью, счастью, — разлитому в нескончаемых днях, и в воздушных снах, в которых нас не звали обедать, не заставляли сушить на батарее штаны и ботинки, зато я видел там Аринку, как она сидит на борту корабля, и болтает ногами, а потом поворачивается и говорит: «Вот ты и спас меня»…

Так незаметно промчалась зима, и вкатилась весна!

Мой пернатый приятель неожиданно переменился, я всё чаще заставал его на окне, подолгу смотрящим в небо… Он наблюдал за полётом птиц.

Пришла пора расставания с Терминатором.

Мы стояли в саду: папа, мама и я. Терминатор прыгал с ветки на ветку, а над ним колыхалась и вопила на всю округу воронья стая. Он что-то кричал в ответ, поблёскивая своей алюминиевой лапой…

Он был явно взволнован, я никогда не видел его таким растерянным…

— Ну, давай, иди к нам, если ты такой же, как мы! — кричали ему сородичи.

— Да сейчас, сейчас… — говорил он, топчась на ветке.

— Трус! трус! Мы тебя не знаем!.. Что у тебя за нога?!

— Я знаю, я знаю его!

— Я тоже!

— Его убили мальчишки! Его убили, убили!..

— Идиоты, — вздохнул Терминатор.

Папа протянул руку и погладил его по крылу.

— Беги от него скорее! беги от них! — заверещали его собратья, — тебя опять убьют! укокошат! К нам! к нам! Скорей!..

Мне так хотелось, чтобы он посмотрел на меня в последний раз. Но он отвернулся от нас, тряхнул клювом, словно решался на что-то, и скакнул на ветку повыше. Потом взлетел на верхушку яблони…

— Пойдём, — сказал папа, — а то ему трудно так.

Мы отступили на несколько шагов к дому. Воронья карусель опустилась ниже, и скоро вся стая слетелась на яблоню, покрыла серою тучей ветки, окружила разноголосым карканьем. Я уже не мог различить его среди других, таких же, как он, ворон; в глазах рябило от множества беспокойных птиц, он совершенно смешался с ними…

И вдруг всё стихло. Птицы замерли на ветках, изредка подрагивая перьями. Сидели, то ли задумавшись, то ли ждали чего-то…

Папа вложил пальцы в рот и пронзительно свистнул.

— Ой! — мама прикрыла уши.

Стая разом вскинулась вверх и, хлопая сотнями крыл, унеслась, и растаяла в воздухе…

Прощай, Терминатор!

Школа

Мы проигрывали. До конца финального матча оставались считанные секунды. Я подхватил шайбу в средней зоне, сходу обыграл канадца, отдал пас и рванулся на пятачок. Только бы успеть опередить соперника и вовремя подставить клюшку под прострельную передачу! Краем глаза я видел, как замахивается для броска наш защитник…

— Буженинов Игнат, — ткнула ручкой в журнал Инесса Михайловна, — к доске.

Это была катастрофа. Сборная России теряла своего лучшего нападающего. Тренер мужественно закрыл лицо, скрывая слёзы: в такой момент! Я вышел из-за парты, едва владея глиняными ногами, и медленно взошёл на эшафот.

— Мы слушаем тебя внимательно, Буженинов.

А что отвечать-то? Хоть бы намёк!.. На доске было написано: «Бурый медведь проснулся в берлоге».

— Повторите пожалуйста вопрос, Инесса Михайловна, — сказал я.

Виталька ничем не мог мне помочь, потому что Инесса располагалась всегда лицом к классу, пресекая этим любые подсказки. Она сидела неподвижно, как сфинкс, положив на стол свои огромные руки. Казалось она смотрит не куда-нибудь, а только в толстые стёкла своих очков, и видет там, в этих экранах, каждого из нас, как облупленного. Я посмотел на часы: до конца урока оставалось чуть больше пяти минут. Мы же едем сегодня к папе в больницу! А завтра у него сложная операция! Меня прошиб пот. Если опять будет двойка по «русскому»… О, нет! только не это!!

— А ты попробуй ещё кого-нибудь попросить произнёс «сфинкс» — у канадского вратаря, например. Может он знает, может быть их тоже учили составлять предложения?

Вот оно что: «составлять предложения».

— Бурый медведь проснулся в берлоге, — прочёл я вслух для начала.

Класс взорвался от смеха и тут же смолк.

— Да медведь-то проснулся, причём давно уже проснулся, — сказала Инесса не поворачивая головы, — пора бы и тебе встрепенуться немного.

Значит дело не в «медведе»… Я не знал, что нужно было всего-навсего составить следующее предложение, восклицательное.

— Интересна мне твоя психология, Буженинов. Вот, на что ты надеешься?

Господи, на что я ещё мог надеяться? Если бы я только знал вопрос, я бы ответил.

— Ты надеешься на то, что до конца урока осталось несколько минут, и тебе удастся как-то протянуть время, — сказала она. — И никакой Господь тебе не поможет.

— Инесса Михална! — вскочил Виталька, — можно выйти?

Это был шанс. Чтобы выйти из класса ему нужно было неминуемо пройти рядом со мною, а значит… я пойму с пол-намёка!

— Обойдёшься, — сказала Инесса.

— Но я не могу больше! — поджался Виталька.

Девчонки прыснули, но учительница не моргнула и глазом.

— Потерпишь, Бражников, я сказала.

— Вы меня извините, Инесса Михална, — пританцовывал Виталька, — но я не хочу позориться перед всем классом. И перед вами.

— Кинулся выручать дружка, не выйдет, — произнёс «сфинкс».

— Вы не имеете права так издеваться, — тихо сказал Виталька.

Держа руку в кармане, он переминался с ноги на ногу, и вдруг замер. Класс зашевелился и охнул: из под его красовок показалась, увеличиваясь в размерах светлая лужица… «Сфинкс» резко встал, опрокинув стул, и уставился на ручеёк, который подбирался к нему тонкой змейкой.

— Бражников, ты что, с ума сошёл?!

Я не мог поверить своим глазам, это было невероятно… Бедный Виталька!

— Представляю, что будет, когда об этом узнает его папаня, — невольно вырвалось у меня, и я заметил, как переменилась в лице Инесса.

Впервые дрогнули её очки, отвисла нижняя губа, и в этот момент прозвенел звонок. Можно представить, какие будут последствия. У Витальки крутой отец, разбираться кто виноват долго не станет. Кроме того, он является спонсором класса, и денег на всякие нужды и на подарки учителям отстёгивает не считая.

— Быстро всем из класса, — приказала Инесса, — быстро! Всем, кроме Бражникова и Буженинова.

Класс опустел. Она брезгливо переступила через ручеёк и подошла к Витальке, который стоял с оущенной головой.

— Виталик, ты извини меня, пожалуйста, — сказала Инесса, дотронувшись до его плеча, — в следующий раз я обязательно разрешу тебе выйти, когда ты попросишь… Ты не обижаешься на меня?

Она нагнулась, пытаясь заглянуть ему в глаза.

— Я думаю, что мы сумеем договориться друг с другом, правда? Я очень надеюсь, что это останется между нами, лично я, даю слово, что никому не расскажу об этом…

Инесса повернулась в мою сторону:

— Я знаю, что мужчины умеют держать язык за зубами, и я уверена, что мы в этом отношении не подведём друг друга, я не ошиблась?

Ну, дела…

— Я не ошиблась? — повторила она, поставив нас рядом перед собой.

Мы кивнули головами.

— Игнат, я прошу тебя проводить Виталика, я отпускаю вас с уроков домой. К сожалению, я не успела спросить тебя на уроке, но думаю, что ты вполне мог ответить сегодня на четвёрку, ты слышишь меня? на четвёрку…

Перемена закончилась, а мы всё ещё стояли в пустом коридоре и я не сводил с приятеля восхищённых глаз:

— А я думал, ты правда, я прям обалдел!..

— Что я, совсем чокнутый что-ли!

— Я смотрю, лужа…

— А это бутылочка минералки! Мне отец каждый день кладёт, чтобы я только её пил…

— Супер!

— Я так — пробочку открутил у неё, пальцем зажал, и в карман, она как раз маленькая! Чуть всю не вылил!..

Виват! Виктория! Под стать бравым драгунам, мы вывалились на лестничную площадку паля из пистолей, звякая шпорами, обнимаясь и нахлопывая друг друга по спине и плечам… Умирая от смеха, мы спустились на первый этаж, и тут я вспомнил о своём умении подражать любым голосам. Этот талант открылся во мне совсем недавно: пересказывая пацанам фильм о генерале Скобелеве, я неожиданно точно заговорил голосами главных героев; передавал свист горного ветра, клёкот орлов, звуки сражения и вопли Осман-паши… На сей раз я не мог удержаться и не заскрипеть противным Инессиным голосом:

— «Я надеюсь на вас, Бражников и Буженинов, не подведите меня, не подкачайте, ребятушки! Вперёд, молодцы!» — разошёлся я.

Это вызвало бурный восторг Витальки и меня понесло:

— «Вперёд, архаровцы! Дави канадцев! Бросок, ещё бросок, го-ол! Слава России!» — выдал я фальцетом Инессы.

Мы уже свернули за угол к раздевалке, мы не видели, как сзади открылась дверь директорского кабинета…

— Инесса Михайловна! — раздался голос Антона Антоновича. — Что с вами, Инесса Михайловна?!..

Мы застыли на месте. Из-за угла показалось встревоженное лицо директора школы, он поискал кого-то поверх наших голов, потом заметил нас и всё понял.

— А, это опять вы, «выпить и закусить», — так он прозвал нас за наши фамилии. — Ну-ка, зайдите ко мне.

Деваться было некуда.

— Проходите, господа, из третьего «А», присаживайтесь, — сказал он нам в кабинете.

Мы сели.

Так это от вас столько шума, — сказал он, оглядев нас. — По какому случаю викторию празднуем?

— Нас Инесса Михална домой отпустила, — сказал Виталька.

— Вот как? Досрочно, так сказать, интересно. За что ж такая честь, разрешите полюбопытствовать.

Влипли по полной программе, даже страшно представить что будет когда всё откроется.

— Антон Антоныч, а можно не отвечать? — сказал я.

— Что-нибудь личное? — спросил он.

— Личное, — ответили мы.

— Ну что ж, коли личное, можно не отвечать. А вот, кто из вас голосом Инессы Михайловны верещал? Надеюсь вы понимаете, господа, что это уж никак не личное?

Я молча встал со стула.

— Буженинов. Понятно. А ну-ка, скажи ещё что-нибудь её голосом. Не бойся, не бойся.

— «Простите меня, Антон Антоныч, я больше не буду», — сказал я голосом Инессы.

— Удивительно похоже, — он прикусил губу, чтобы не рассмеяться.

— Он любыми голосами может, — сказал Виталька, — и как старая телега скрипит, и как двери хлопают, и как железо на крыше грохает, когда по ней бегаешь…

— В самом деле? — оживился Антон Антонович, — Тогда, просим, просим.

Он уселся поудобнее в кресло и приготовился слушать. Мне было всё равно что показывать голосом, тем более, что это доставляло мне удовольствие, лишь бы он не допытывался как и почему нас отпустили с уроков, — он может обо всём догадаться, и тогда мои неприятности дотянутся до больницы, до папы, до его больного сердца. Я прошелестел осенним лесом, хрупал морозным снегом, тинькал синицей…

— А движком от «КАМАЗа» можешь?

Я натужно взревел оборотами, и пошёл на обгон зазевавшегося «Москвичонка»…

— А что ещё?

— Могу голосом Пушкина: «Начал я писать с 13-ти летнего возраста и печатать почти с того же времени. Многое желал бы я уничтожить»…

— Ещё!

— «Тонкость не доказывает ещё ума. Глупцы и даже сумасшедшие бывают удивительно тонки.»

— А Лермонтова?

— «Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната наполнилась запахом цветов, растущих в скромном палисаднике. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками…»

— А, скажем, Александра Македонского, как?

— Не получится, я греческого не знаю.

— Ага, — понял Антон Антонович, — жаль. Ну, тогда, тогда… Кутузова?

Мне потребовалось некоторое время, пока прояснилась первая фраза:

— «Упустили мерзавца! Господи, буди воля Твоя… Отпиши государю, только коротко… постой, дай-ка я сам составлю, ступай…» — сказал я с небольшой одышкой.

— Да у тебя талант, братец, настоящий!

Антон Антонович встал, глаза его блестели.

— Отчего ты не ходишь в нашу драм-студию? У нас ведь школьный театр есть, ты должен знать.

— Я маленький.

— Маленький? Нет, брат, талант маленьким не бывает. Давай-ка приходи завтра на репетицию, мы сейчас «Мёртвые души» ставим, и приятеля своего прихвати.

Так, в результате каких-то нелепых, случайных обстоятельств началась моя театральная карьера. Но это было не главное. Мы уже выходили из кабинета, взгляд мой упал на журнальный столик, стоявший в углу у двери, на нём лежало несколько папок, а сверху, листок бумаги с напечатанными фотографиями детских лиц, — на одном из них улыбающаяся Аринка, и надпись: «Просим откликнуться и помочь малоимущим». Мне было известно, что она училась где-то в городке, в маленькой школе недалеко от дома Кагорыча. Последний раз я видел её на осеннем сборе начальных классов, на учениях «гражданской обороны от последствий мировой войны»; нас учили как правильно умирать: надо было приняв таблетку, зарыться лицом в землю и досчитать до восьми. Она стояла недалеко от меня в группе девчонок, смеялась, примеряя «последний наряд»: спецшапочку с именным жетоном… также щурилась и была так красива, что я побоялся к ней подойти. Домой она пошла со своим любимым Кагорычем.

— Ты чего? — спросил Виталька, когда мы вышли из школы.

— Да так… — вздохнул я.

Вечером того же дня, вернувшись из больницы от папы, я перешёл на ту сторону посёлка от железной дороги в надежде отыскать их дом. Плутал по незнакомым улицам, вспоминая рассказ Аринки, но стоило мне оглянуться и заборы срастались сплошной стеной, словно отрезая дорогу назад. Я окончательно заблудился. Зажглись фонари, зато куда-то пропали прохожие и собаки; взмолившись, пошёл наугад, и в конце освещённой тропинки увидел человека похожего на Кагорыча. Он стоял на ступеньках крыльца с сигаретой…

— Никак, Игнат? — я узнал его хрипловатый голос.

— Здрасьте, Василь Егорыч.

— Смотри, кто к нам пожаловал, доча, — обратился он к дверному проёму.

В проёме появилась она. Очень красивая.

— Здраствуй… — сказал я.

— Привет, Игнат.

— Заходи, не стесняйся, — сказал Кагорыч.

Я собрался с духом:

— Мне нужно с вами поговорить.

— Со мной? — удивился он.

Аринка изменилась в лице.

— Иди-ка там накрой нам чайку, — сказал ей Кагорыч, — у нас здесь мужской разговор состоится.

Не дослушав, она резко повернулась и захлопнула дверь. Я слышал, как она побежала по дому… Глупенькая, думает я пршёл её выдавать. Мы отошли к железной бочке с водой, и я рассказал ему о той листовке с фотографией Аринки и с просьбой о помощи, и стал говорить, что я хотел бы…

— Кто это сделал?! Мы никого не просили об этом! — накинулся на меня Кагорыч.

Он возмущался чьим-то вмешательством в их жизнь, «идиотской бестактностью», и чем-то ещё, имеющим отношение к Конституции… Мне казалось, он не столько ругался, сколько жаловался на что-то, ищя моего сочувствия. Но положение моё было совершенно дурацким. Я уже пожалел, что пришёл сюда.

— Впрочем, я знаю, кто тут постарался, — сказал он беззлобно, — Пальчикова, соседка наша, так её перетак… Он показал на стоящий неподалёку домик, белевший за ровным штакетником.

— Её рук дело, больше некому. Извини, не сдержался… Я же понял, что ты пришёл помочь нам, спасибо, Игнат. Но мы совсем не бедствуем, другим куда хуже нашего достаётся. Пойдём лучше чай пить.

— Может что-то ещё нужно? — сказал я.

— Да что нам нужно, мы ж на земле.

Он приостановился и посмотрел мне в глаза.

— Вот если… понимаешь, переживает она очень сильно, пока я с дежурства не приду, — я здесь в комбинате на проходной устроился. Приходила ко мне после школы, ждала до поздна, пока не освобожусь, но это ж не дело — ни мне к ней не выйти, ни ей ко мне нельзя, там строго с этим, вот и прикинь. Запретил ей, до скандала дошло! Так она теперь дома: уроки сделает и сидит, трясётся, пока я не вернусь, боится, что со мной что-то такое страшное случится. Но не могу же я на двоих разделиться! С чего взяла, не понятно…

Он повёл меня в дом и мы сели за стол, накрытый Аринкой, с плетёной хлебницей посередине, полной баранок. Смутно помню, как я что-то пил и ел, она казалась спокойной, наверное ей удалось подслушать наш разговор, была очень вежливой и чужой. Кагорыч старался развеселить нас, рассказывал про своё детство на Сахалине, мы охотно смеялись… Я ждал момента, когда наконец можно будет встать и уйти.

— А что, дочка, в самом деле, — сказал Кагорыч, — пусть Игнат к нам заходит после уроков? Будете вместе уроки делать, поиграете…

Но его предложение не прошло, она отказалась наотрез, сказала, что ей одной вовсе не скучно, что ей хватает дел по дому, и что мне вряд ли будет с ней интересно и так далее. Я допил свою чашку, сказал «спасибо» и вышел. Кагорыч окликнул меня уже на улице, и мне пришлось остановиться.

— Игнат, ты уж не обижайся на неё. Не знаю, что это с ней такое, лежит плачет… Подружек настоящих нет, хотим вот котёнка завести, уже договорился, нужно только забор кое-где подлатать, чтоб ему гулять хорошо было. Может ей с ним повеселей станет, ты прости её, она ведь неплохая девочка, ты же знаешь, просто она такая, непонятная иногда… Мечтает о каком-то телескопе, в который можно метеориты и астероиды разглядывать, а где ж я возьму-то ей? Извини нас…

— Да нет, что вы Каг… — я осёкся на полуслове.

— Давно уже не «Кагорыч», Игнатушка, — сказал он, — такие дела.

— Простите, Василь Егорыч, я нечаянно.

Он не обиделся, только подмигнул мне, и сказал почему-то в самое ухо:

— Я тебе вот что скажу, ты заходи всё равно, когда сможешь, женщины, они знаешь…

Купить телескоп оказалось совсем не сложно, помог Виталька: сказал отцу, что такой телескоп необходим для астрономической лаборатории. Для полной убедительности, в тот же день по телефону я выразил голосом Инессы Михайловны искреннюю благодарность «нашему замечательному спонсору». Нам оставалось доставить телескоп Аринке. Утром мы принесли его в школу, но куда было девать его до конца занятий? Решили спрятать его в старинной карте-панно, с выдвижными ящиками-континентами, висевшей за ненадобностью в классе труда; в этих ящиках ещё с советских времён валялась всякая ерунда вроде гаек, кривых гвоздей и скрученных тюбиков из-под клея. Мы спрятали телескоп в «Южной Америке». Кода мы заглянули в неё после уроков, нас будто громом огрело — телескопа там не было! Его не было ни в «Африке», ни в «Австралии» и нигде в целом мире. Это было невероятно, поскольку уроков труда не проводилось с начала года, класс не использовался для занятий и сюда сносилась поломанная мебель, потрёпанные чучела и компьютеры… Кто это мог сделать? Кто?! На этот вопрос находился один единственный ответ: на такое гадство способен только Борька-Цимес, больше никто. В последнее время мне часто попадалась на глаза его рыжая физиономия. Скорее всего ему удалось проследить за нами. Так оно и было. Подкравшись к его дому, мы увидели как он сидит у окна с нашим телескопом, настраивая его на соседние дома и участки. Жил он вдвоём со своей тёткой, худой и шустрой, как веник, которую он почему-то побаивался и слушался беспрекословно.

— Ц-имес…! — можно было догадаться по его губам, как он выговаривает своё любимое словечко подглядывая чужую жизнь.

Уличать его в воровстве — пустое дело, скажет купил или подарили. Ни за что не отдаст.

— Мы тебе устроим «цимес», — сказал я сквозь зубы.

Дождь нам помог. Тётка была на рынке, торгуя, как всегда, своими жёлтыми окорочками, которых никто из местных не покупал. Задача Витальки состояла в том, чтобы тётка не нагрянула сюда раньше времени. В крайнем случае он успеет предупредить. Нарядиться в тётку Цимеса оказалось довольно просто. Во-первых, не требовалось никакой юбки, потому что она постоянно ходила в брюках; во-вторых, я накрылся полупрозрачным дождевиком с капюшоном, а такие плащи носил весь посёлок; в-третьих, нижнюю часть лица она скрывала повязкой или платком, оставляя одни глаза, ходили слухи, что вместо носа у неё ручка от старого холодильника. Плюс к этому, её нервная походка, перенять которую было не трудно. Я натянул поглубже капюшон и отправился к Борьке-Цимесу, везя за собой сумку на двух колёсиках. Он всё ещё сидел у окна, подсматривая за соседями. Я вошёл нарочно грохнув калиткой…

— Боба! (она звала его Бобой) Срочно неси телескоп! — приказал я грубым голосом тётки. — Я нашла покупателя! Давай неси быстро, чего сидишь. Положи в коробку, как было, смотри ничего не забудь и не испорти мне!

Я старался не поднимать головы, но краем глаза заметил растерянность Цимеса, ему явно не хотелось расставаться с таким ценным приобретением.

— Боба, я кому сказала! — подгонял я его. — Не выводи меня из себя. Давай скорее неси сюда телескоп. Нам надо его продать! Может быть мы сможем наконец завести свиней и купить тебе приличный костюм, чтобы ты смог поехать к своему двоюродному дяде в Бердянск, и ему не пришлось бы краснеть за тебя, находясь на высоком посту!..

Не прошло и минуты, как Борька вылетел из дома с коробкой.

— Давай клади сюда, — сказал я.

— А за сколько, тёть? — спросил он.

Я нагнулся пониже закрывая сумку.

— Тебе и не снилось за сколько! Иди, не мокни, в дом. Иди, иди!

Он стоит под дождём, не уходит. Почему он не уходит?

— Купи мне сала, Татуль, — просит он, — и бананов, ладно?

— Иди домой! Кому сказала?!

Стоит, не уходит. Ещё немного и я побегу, не могу больше!

— Ну, купи, Татулечка, — гнусит он над ухом.

— Ладно, ладно! Иди отсюда! Иди чисть картошку!

— А откуда у тебя такие кроссовки?…

Да что ж это, Господи!

— Если ты сейчас же не уйдёшь, то тебе вообще ничего не будет! Понял? Ничего, никогда!!

— Может я тоже новые хочу… — бубнит он, шлёпая к дому.

Я выскочил за калитку и бросился наутёк, не разбирая дороги…

Вот такая была история с телескопом, за который в награду от Аринки я удостоился милостивой улыбки и приглашения на день ангела, а от Цимеса — ещё большей ненависти. Это и был мой по-настоящему первый актёрский дебют.

Озеро

Прошли годы, и я утвердился на первых ролях в нашем школьном театре. Мне приходилось носить доспехи, панталоны и бороды, убивать и бывать убитым; приходилось лгать, изворачиваться, смешить до упаду… И мама с папой не переставали любить меня, когда я забывал о них, пропадая с утра до вечера где-нибудь в древней Элладе; с пацанами на автомобильной свалке; или просто гоняя мяч. И чем больше я удалялся в мир, тем больше скрывалось его в тумане. Я начинал понимать, что случайности случаются после того, когда о них забываешь, что жизнь воздушна, а дети взрослеют ради того, чтобы казаться взрослыми.

Витальке купили небольшой квадроцикл, и мы отдавали ему почти все свои дни; мы проносились на нём по переулкам и просекам, отбиваясь на ходу от компании Борьки-Цимеса; мы разбирали его по частям и собирали заново, чтобы снова трещать и пылить по посёлку поднимая собачий гвалт. Наступали каникулы. Лето шумело соснами; мама радовалась теплу и привитой черешне; по субботам папа брал нас с собой на большую прогулку к озеру, чтобы открывать неизвестную красоту, и мы возвращались, пропахшие солнцем и травами. Мне нравилось мчаться и жить не прикидываясь другим, я бросил театр, я засыпал, сжимая под подушкой любимую иконку Серафима Саровского с мишкой… Несколько раз бывал у Аринки; интересного было мало, наши мотоциклетные подвиги совершенно не занимали её. Её занимало лишь то, что касалось её «дедули», да ещё ушастый котёнок, с которым мы придумывали разные игры. Не знаю, зачем я ходил туда, что-то должно было произойти…

Однажды в жару ударил мороз, и мы поругались с ней из-за какого-то пустяка. Василий Егорович делал всё, чтобы помирить нас, но мне надоела её вечная подозрительность и нелюдимость, и я выбросил из головы эту непонятную девчонку со всей нашей прошлой историей. Я больше не ходил к ней, я летел по аллее, как «МИГ-39», я был свободен!

Дома двигали мебель, пришли гости. Задымили под яблоней шашлыки. Мама хвасталась своими розами и климатисом, а мне достался классный перочинный ножик; папа смеялся о чём-то с отцом Кириллом…

— К столу, к столу, всё готово!

Лично я больше всего люблю мамин пирог и салат.

— За здоровье хозяев, да благословит Господь этот дом!..

— За дорогих гостей! приезжайте почаще! Недозовёшься вас…

— За Русь! За Россию нашу…

Не раз залетал огромный шершень; было весело, пели песни…

— А пойдёмте на озеро? Прогуляемся… Мы вам такие места покажем!

— С удовольствием, а то мы уж там совсем, знаете ли, еле живы…

— Ура-а!

Мама дала мне плавки и полосатую майку — жара.

— Одень что-нибудь на голову, обязательно!

В лесу комары. Мы растягиваемся по тропинке; впереди отец Кирилл, за ним всё его семейство.

— Тенисто как, хорошо!

С еловой ветки про что-то верещит нам вьюрок.

— Ну что, брат, выжил, да? Выжил? Ну, Слава Богу!

— Дотянул до лета, дожил.

— Он кричит: «Ура! дожили! наша взяла! вперёд!»

— Дожили, дожили…

Озеро сияло. Мы обогнули пляж и расположились у четырёх ракит.

— Красота-то какая!

— Дымка какая чудная, видите?

Отовсюду голоса людей, дети…

— Может и правда войны не будет, — сказал папа.

Мне не терпится ворваться в воду, блики режут глаза.

— Далеко не заплывай!

— Ладно!

Обожаю нырять… но ненавижу гусиной кожи. Развели костерок, всем захотелось перекусить.

— Мы прикроем, Игнат, давай… чего ты?

Но я стеснялся при рослых дочках отца Кирилла. Побежал переодеться к берёзе, но там кто-то раскачивался на тарзанке. Выручили кусты орешника… Надо будет срезать пару прутьев для лука, себе и Витальке. Гляжу подкрадывается папа. Ну, посмотрим, кто кого напугает.

— Р-р-р… — начал я грозно.

И неожиданно рявкнул ярым таёжным медведем!!

Мой талант не подвёл меня, — папа ещё долго вспоминал о своих ощущениях:

— Я думаю, ну откуда он взялся тут?! Что делать-то?!..

Все покачивали головами.

— Тебе надо что-то решать с этим, — сказал мне отец Кирилл, — либо ставить это в профессию, либо забыть об этом. Это очень опасный дар — производить любые голоса и звуки.

Я отбивался от комаров.

— Да это последний раз, я уже решил.

Я был уверен в этом. Но я ошибся.

Потом мы уехали в Крым. А когда вернулись, увидели облетевший сад, постаревший тоскливый дом и прибитую ветром афишу «У нас в гостях «Смехопанорама!»

— Ну теперь всем весело будет, — сказала мама.

Я поднял голову, словно меня окликнули, и снова увидел в небе знакомый профиль.

— Журавли…

— Вообще-то им рано ещё, — сказал папа. — Не понятно…

Виталька ещё не вернулся со своими из Кении; а пока мы с ребятами мотались на великах по посёлку, играли в футбол, ходили в городок в заброшенную КаБэшку за торсионами для нашего автолёта. Но испытания пришлось отложить. С каждым днём поднимался ветер; пропали мамаши с колясками, книжные лотки, бабульки с зеленью… В магазинах раскупали каски и шлемы, чтобы уберечься от летящих яблок с погодой делалось что-то странное. Когда выпадал дождь, он лился рекой, параллельно земле, и ты мог запросто вымокнуть с головы до пояса, если не успевал пригнуться… Но двадцать восьмого августа все проснулись от тишины. Всё стихло. Меня послали за макаронами и пачкой масла, ещё папа попросил зайти в «Хозтовары» и купить ему новых дискет. На обратном пути я хотел забежать к Витальке, посмотреть может они уже приехали из своей Африки. Но по дороге случилось непредвиденное препятствие, я никак не мог перейти шоссе: по нему тянулась и тянулась колонна покрытых толстой пылью машин… Кто-то хлопнул меня по спине, я обернулся.

— Игнатий!

Передо мной стоял сильно покачиваясь Василий Егорович. Я не сразу узнал его, он отпустил бороду, белую, как иней, и здорово постарел.

— У какой вымахал за лето! — сказал он дыша мне в лицо.

Действительно, мы теперь были с ним одного роста.

— Здрасьте, Василь Егорыч.

— Всё путём?! Всё «хокей»? всё нормально?!..

Первый раз я видел его в таком состоянии.

— Так держать! — он протянул мне ладонь и крепко сжал мои пальцы.

Его качнуло к шоссе, потом обратно, я еле успел подхватить его.

— Вы домой? — спросил я.

— Так точно, не провожать, не надо этого…

Но я всё-таки пошёл с ним, стараясь как мог поддерживать его у локтя. Так мы дошли не говоря ни слова до переезда и перешли на ту половину посёлка. Он сопел, пытался держаться прямо, отдавал честь прохожему, и собаке, и облаку, стоявшему над горизонтом. Потом остановился, пригнул мне голову. Я почувствовал, как он целует меня в затылок.

— Иди, — сказал он, отпуская.

Стало ясно, что он не намерен идти со мной дальше.

— Как там Аринка? — не мог же я совсем не упомянуть о ней. — Передавайте привет.

— Аринушка? Аринушка лежит, спит… Уснула…

Я вспомнил про журавлей.

— Она здорова?

— Она? Аринушка? иди, милый…

— Василь Егорыч, что с ней?!

Он крутил головой, отнекивался, отсылал меня домой… Вдруг его прорвало.

— Игнаха!..

В начале лета на озере она сорвалась с тарзанки. Он ругался, говорил про какие-то жерди, ремни, «Жигули», тряску и пробки, про сволочей, про уколы… Я разобрал только, что у неё что-то серьёзное с позвоночником: страшные боли, временами не может ходить — отнимаются ноги…

— Испугалась чего-то и сорвалась, а меня-то не было — пошёл сушняка набрать на костёр, и на тебе! «Не туда несено, да тут уронено», вот как! Только ведь жить наладились!..

— Это из-за меня, Василь Егорыч. Это я её!..

— Брось, Игнатий… брось, милый, она уж и забыла о тебе. Лежит… Уснула, две ночи без сна… Не хочет она, всё терпит. Хожу, как чума, я же вижу, терпит! Не хочет в больницу от меня ни в какую! Понимаете вы?! Вы думаете, что она ничего… да? А она терпит, доча моя, и всё! не хочет! А вы рады! Бассейны, тренажёры… Вы все гроша её не стоите! Она вас всех вокруг пальца… вот так, вокруг! А ей-то много не надо, не надо, понимаете?! Вы?!! «Всё будет хокей»!!..

На следующий день, с утра я был на улице героев Панфиловцев, у дома Кагорыча и Аринки. Дверь была приоткрыта, но я не решился войти. Вышла строгая женщина с маленьким чемоданчиком, прошла мимо меня к калитке. Василий Егорович появился часа через два. Он был трезвым, посмотрел на меня так, словно я и должен был ждать его на этом месте. Закурил сигарету.

— Сегодня вроде получше, полегше. Но ты не заходи, Игнат, не надо. Бог даст, оклемается, тогда уж. Врач говорит, никаких волнений и раздражителей, а то недолго и до психоза, нервишки у неё ни к чёрту. Вот так… Заснула, книжку ей читал про китов.

— Может быть я могу помочь вам хоть в чём-нибудь? — сказал я.

Я не собирался просто так уходить отсюда.

— А вот и Дымка наша, — он поднял на руки невесть откуда прибежавшую кошку, в которой я с трудом узнал некогда ушастого растрёпанного котёнка. — Где ходила, поганка такая? Мы тут с дочей звали тебя, — говорил он поглаживая её, — что ты мне мурчишь, крыса ты помоечная? Домой тебе нельзя, там Аринушка спит, да. Вот жди теперь, там тебя рыбная котлетка дожидается…

Он пустил её на землю.

— От помощи твоей не откажусь, Игнат. Подожди, пойду посмотрю как она.

Он ушёл в дом и скоро вернулся.

— Спит. Есть одна проблема, Игнатий батькович, надо мне мотнуться в город к одному знакомому, — классный массажист был в своё время, может он чем поможет, подскажет. Хороший мужик, специалист. Заодно в магазин забегу, просит она пшённой каши с изюмом. А то не отойдёшь от неё, если не спит, не пускает никуда, хоть убей. Я уж и так с работы уволился, а дела-то надо делать? Вот в чём затыка-то у меня. Подежуришь? Часа два она проспит, как раз мне хватит, это уж я на всякий случай прошу, так оно поспокойнее, понадежнее. В крайнем случае, проснётся, начнёт звать, ты ей кошку в форточку подкинь, а я ей записку оставлю, лады? Ну всё, тогда вперёд.

Он уже было ушёл, но вернулся, снял пиджак:

— Жарко чего-то… Слушай — это уж на самый крайний случай — если не успокоится, беги к Пальчиковой, её она ещё как-то принимает, тут рядышком, вон домик беленький, лады? Ну всё, марш-марш, аллюр три креста, не скучай, ваше благородие… Ничего, мы прорвёмся, мы такие, шинь, пень — шиварган!..

Я остался дежурить у дома. Поиграл с кошкой, походил по огородику, спас синюю муху из паутины и одного мотылька… Все окна были закрыты и завешены занавесками, кроме одного углового, с отворённой створкой, выходившего к соснам с правой стороны дома. Меня притягивало к этой половине окна, заставленного сеткой от комаров, я знал, что именно там, в этом месте в доме, который когда-то был открыт для меня лежала сейчас Аринка. Время от времени я поглядывал на её окно, единственную попытку подкрасться к нему оборвал хрустнувший под ногой сучок. Да, она сейчас там, она лежит, она не может вставать, не может ходить, бегать, играть как все, и это по моей вине, это из-за меня, из-за моего дурацкого таланта. А если она так и останется калекой, если это теперь на всю жизнь? Я вдруг увидел её, Аринку, горбатой… это было невыносимо! Она стоит согнувшись, волосы падают на её лицо, и беззвучно плачет… Но если бы можно было так: вот я тихо подхожу к ней и становлюсь рядом, и вот, опускается сверху рука и берёт её горб, тяжёлый как ком земли, и кладёт мне на спину. Меня сгибает под тяжестью, трудно дышать, но я разгибаюсь, пробую понемногу двигаться, ходить, ведь мне теперь жить с этим всю свою жизнь, и делаю вывод, что с непривычки неудобно, конечно, но если привыкнуть, то ничего, жить можно, не очень-то он и мешает…

— Папик! — раздался из окна её голос, — Папик, ты здесь?

Я вздрогнул, как от удара током. Она звала Василия Егоровича.

— Папик, ты где? — снова крикнула она тревожно.

От неожиданности и растерянности я не нашёл ничего лучшего, как спрятаться за угол дома. Я не знал что делать, я всё забыл. А она всё звала и звала своего «Папика»; я представил, как дрожат от подступающих слёз её губы…

— Ну Папи-ик!!

— Здесь, здесь я, — сказал я вдруг голосом Василь Егорыча.

— Ну, ну что ты молчишь-то? Ты специально, да?

— Да я тут в огороде копаюсь…

На всякий случай я снял с гвоздика висевший на крыльце пиджак и парусиновую кепку, и одел их.

— А Дымка с тобой? — спросила Аринка.

— Со мной, — ответил я.

— Принеси мне её!

— У меня сапоги грязные, я её через форточку…

— Давай!

Подойдя к соседнему окну, я ткнул форточку внутрь и пропихнул в неё Дымку. И всё успокоилось. Было слышно, как она шутливо разговаривает с Дымкой. Значит ей в самом деле лучше. Но где же Василь Егорыч? Где он застрял? Я ходил по участку, прислушиваясь к её окну. Ему давно бы пора быть здесь. Неужели он снова напился с горя и пристаёт с ним к кому-нибудь из прохожих? А может он стоит где-то рядом, на подходе…

— Доча, ты спишь? — спросил я его голосом.

— Нет, — откликнулась спокойно Аринка.

— Мне тут надо в магазин сходить.

— Ладно, — сказала она, — хотя ты мне сам говорил, что никуда не пойдёшь сегодня.

Я вспомнил о каше.

— Ты же хотела пшённую кашу?

— А это ненадолго?

— Нет, нет, тут же рядом, ты спи.

— Приходи скорее, — сказала она.

Так я и выбежал за калитку, — в его кепке и пиджаке, развевавшемся на мне как хоругвь. На ближних улицах его не было. Я побежал в сторону станции по дорожке идущей параллельно путям. Я посмотрел и увидел Василия Егоровича на противоположной стороне, он шёл торопливо, о чём-то задумавшись. Я видел, как он остановился, видно прикидывал расстояние до переезда, и стал спускаться через кусты к путям, решив сократить дорогу. В руке он держал пакет с продуктами. Он сбежал по протоптанной тропке к рельсам, шагнул из кустов…

— Стой!! Назад!! — крикнул я, увидев бешено мчащийся поезд.

Василий Егорович на мгновение остановился, но посмотрел не в ту сторону!.. В следующую секунду, с оглушительным воем малиново-красный поезд вычеркнул его из вида, перестучав по нему и перемолов его своими колёсами, не сбавляя скорости… Сбегались люди. Но смотреть было не на что, я увидел лишь какие-то комья в чёрных от крови лохмотьях. Под ногами что-то блеснуло, я узнал цепочку и знакомый брелок в виде парашютиста. Это был ключ от дома.

— И никаких документов, — сказал кто-то.

— Поминай как звали…

Кто-то побежал сообщить на станцию; говорили, что это уже третий случай за лето; говорили, что надо бы вызвать милицию, но приедут они или нет, неизвестно, потому что в прошлый раз вместо милиции прислали каких-то студентов…

Я уже ничего не чувствовал. Я действовал автоматически, машинально, как хорошо запрограммированная машина: развернулся и направился в школу; мне было известно, что там идут последние репетиции спектакля для первоклашек. Я понимал, что время у меня в обрез. Дома ждала Аринка, она ждала своего Папика, и это было сейчас самым важным, самым главным моментом в жизни. За кулисы я попал с чёрного хода, здесь никого не было. Со сцены доносились какие-то вопли, хохот, реплики Антона Антоновича. Я прошёл в комнату для реквизита, и на удивление легко, нашёл седую окладистую бородку в которой играл когда-то королевского лесничего, и сразу отметил её поразительное сходство с бородою Василь Егорыча. Я захватил кое-что из грима, нашёл какое-то зеркальце. Оставалось последнее — лысина. Через десять минут я сидел в парикмахерской, и с меня, как скошенная трава, падали на пол мои волнистые пряди. Гримировался я в будке летнего душа, в углу участка за домом. Борода сидела вполне натурально и я удивился нашему сходству с Василь Егорычем. В кармане пиджака нашёл я его очки, в случае чего ими можно будет воспользоваться. Итак всё готово, иди. Я вышел из душа.

— Егорыч, ты что ль? — услышал я женский голос.

— Так точно, — ответил я сходу.

— Я уж испугалась, думала кто залез к вам.

Неизвестно ещё кто из нас напугался.

— Ты куда пропал-то? Аришка звала тебя. И ключа мне не оставил, я уж с ней так, через окошко.

Это наверное и есть Пальчикова, соседка их, догадался я. Пожилая, толстенькая, любопытная. Господи, помилуй.

— Говорит, сегодня ей лучше, — продолжала она из-за штакетника, — но я ей сказала, пусть не встаёт…

— Спасибо тебе. Пойду я, до свиданья.

Как он хоть называл её? По имени? По отчеству?

— Ты какой-то, Егорыч, странный… случилось что?

Ничего не отвечать, скорее домой. Вот крыльцо, вот порог, вот ключ… С Богом. Я вошёл и дверь сама закрылась за мной. Она спала. Я ходил по дому, запоминая что где находится, мне предстояло жить в этом доме, жить вместе с ней, другого выхода я не видел. Получится ли? Справлюсь ли я с этой ролью? Я знал лишь одно: нужно сделать всё, чтобы она не смогла распознать меня, хотя бы до тех пор пока не окрепнет и не встанет на ноги, а там… Там видно будет. Я ходил, вспоминая Василь Егорыча: его привычки, походку, интонации, манеру говорить в хорошем и в плохом настроении, его излюбленные словечки, его обращение с Аринкой… За внешнее сходство я не особенно беспокоился, тем более, учитывая её сильную близорукость. Сложнее всего придётся с соседкой, ну, да как-нибудь справимся. Я был спокоен за своё умение перевоплощаться, я играл короля Лира, и после спектакля все называли меня на «вы», уступали мне место. Что ещё? Что мне нужно ещё? Уменье готовить, стирать, убирать за ней? Уменье быть надёжным, уверенным в себе человеком… Очень хотелось пить, а я всё не мог напиться, всё не мог что-то вспомнить. Скорей бы закончился этот день. Падали по крыше яблоки, вскрикивала во сне Аринка, иногда она просыпалась, подставляла с улыбкой лоб для моей ладони; начинал скрипеть коростель и она засыпала. Но день не кончался, он белел отовсюду окнами, нескончаемыми детскими голосами, ветром берёз, и так продолжалось до тех пор, пока я не закрыл глаза. Наступила ночь, хотя всё ещё падали яблоки, и тогда я вспомнил, наконец, о своём неспящем сейчас отце, о своей неспящей, тревожной матери, они же ничего не знают! Но что было делать, не мог же я взять и бросить Аринку на произвол судьбы. Мне потребуется не меньше часа, чтобы добежать до родного дома, объясниться с родителями, и вернуться назад. Сон её слишком тонок и я боялся, что она может проснуться, что она испугается, оказавшись одна, среди ночи, в пустом безголосом доме; я боялся, что опять случится что-то непоправимое, как бывает всегда, когда тебя нету рядом. Я заметил на полу бумажку. «Ничего не бойся…» прочёл я в ней. Это был обрывок записки Василь Егорыча, по каким-то причинам он порвал её…

— Ничего не бойся, — сказал я себе, и стало спокойней.

Я услышал как пошёл дождь, убаюкивающий, мягкий дождь. Она спала с каким-то доверчивым интересом, улыбаясь чему-то во сне. У неё в изголовье спала уютно свернувшись Дымка. Я нацепил кроссовки, взял зонт, торчавший из старого валенка, и вышел из дома. Дождь падал как-то уж через чур торжественно, сверкая каждой каплей в свете фонарей и белой луны, но я летел сломя голову, вытянув перед собой полураскрытый зонт и превратившись в ракету, прорывал остриём тугой мокрый ветер, и едва не проскочил мимо своей калитки. В этот час она была открыта настежь, это значило, что они всё ещё ждали меня.

— Привет, — сказал мне отец, когда я вбежал в свой дом. — Ну и зонтище у тебя, будь здоров, прямо как у старика Галилея, не меньше. Поставь-ка его там к батарее.

— Пришёл! — налетела мама, — Мокрый, лысый, худой!..

— У меня мало времени, — сказал я, глядя отцу в глаза.

— Ну, тогда пойдём чай пить, — сказал он.

— Пойдёмте, пойдёмте, у меня давно всё готово, — говорила мама, ничегошеньки, совершенно ничегошеньки не понимая. Меня поразило их отношение к моему стариковскому виду, они не задали мне ни одного вопроса. Только однажды мама, как бы невзначай, погладила меня по бороде. Я рассказал им всю историю: про озеро, про позвоночник, про поезд, про сильные боли… в общем всю ситуацию.

— Так ты ей теперь как бы вместо Василия Егоровича? — спросила мама.

Но папа всё объяснил:

— Да нет же, мамуль, он для неё и есть Василий Егорыч, понимаешь?

Все замолчали. Надо было прощаться.

— Вот и пришёл твой момент, сынок, — сказал отец. — Не ждал, что так скоро, но видно на то ты родился. Возьми себе всё что нужно.

Мы обнялись, постояли все вместе… Но время, время!

— Зонт забыл! — крикнула мама. — Стой! Нас хоть не забывай…

Дождя не было, но в глазах стояли озёра, и встречный ветер снимал с моих скул слезу за слезой и отправлял их к родительскому порогу.

Аринка лежала точно такой, как была перед моим уходом, Дымка увидев меня подняла голову и зевнула. Я чувствовал, что силы покидают меня, кое-как, на ощупь добрался до своей кровати и тут же заснул. Мне снилась школа, меня вызывал к доске Кагорыч, и папа с мамой подсказывали мне с первой парты…

Житьё

Началась моя новая жизнь, я вставал от мысли «пора», готовил завтрак, сначала с этим были проблемы, но я решил их: Аринке понравились заварные каши в пакетиках, и в общем быт не пугал меня. Труднее всего было с обедом и мытьём посуды. По понедельникам приходила врач, делала уколы, хлопот же никаких с Аринкой не было. Когда ей было хорошо, она расчёсывала волосы, пела или рассказывала мне подробно о своих загадочных снах. Когда ей было плохо, она отворачивалась к стене и лежала не двигаясь, просила только, чтобы я сидел рядом и говорил с ней, и здесь меня здорово выручали пьесы, в которых я когда-то принимал участие. Но переодевалась она сама. Я помогал ей добраться до туалета: доставлял к нему на кресле-качалке и таким же ходом отвозил обратно. Иногда на неё находило какое-то чувство, и она норовила поцеловать мне руку, но я отдёргивал её. Однажды она поймала мою ладонь, прижала к губам, и вдруг сказала:

— У тебя почему-то другие пальцы, как будто детские.

— Это от перемены давления, наверное, — ляпнул я первое, что пришло в голову, — спи давай, сочиняешь всякую ерунду.

Как только она заснула, я незамедлительно занялся своими пальцами: разбил их деревянной толкушкой и долго держал в горячей воде. Первое время было несладко, искры сыпались из глаз, когда приходилось ими что-то делать, зато уж никаких сомнений больше не возникало. Скоро они и сами огрубели до такой степени, что я мог обмениваться с мужиками соседями солидным рукопожатием.

— Папик, ты что не слышишь? — крикнула мне утром Аринка.

Я перестал чистить сковороду и прислушался.

— Василь Егорыч! — донёсся из-за калитки Виталькин голос.

Я ждал его. Всё это время, изо дня в день, я ждал его появления. По нашему уговору с родителями никто не должен был знать в каком я виде и где теперь нахожусь, но он не мог не прийти сюда! Я вытер руки и снял с вешалки плащ.

— Всего на десять минут, — предупредил я вопрос Аринки. — Приду, будем пить чай с «Причудой».

Виталька выглядел супер модно. Мы поздоровались.

— Василь Егорыч, вы случайно не знаете где Игнат? Не могу найти.

— Даже не знаю чем тебе помочь, — сказал я. — Пропал, говоришь? Куда ж это он пропал, твой Гнутый? Мы тут живём себе знать ничего не знаем…

— Василь Егор… Игнат, это ты? — опешил Виталька.

— Тихо, — сказал я своим голосом. — Тихо, и без сюрпризов.

Мы отошли вглубь проулка и стали под липами. Настала очередь друга выслушать всю правду о моём положении.

— Это уже не игра, это жизнь, — сказал он. — Ты хоть понимаешь, во что ты ввязался? Ты обманываешь её и себя, и знаешь что самое ужасное? Самое ужасное, что это никому не нужно, ни-ко-му!

Я хотел улыбнуться, но он был очень взволнованный, даже злой.

— Ради чего всё это, объясни мне.

— Так надо.

— Ты думаешь она будет благодарить тебя, когда всё откроется: «Спасибо тебе, Игнашечка, что ты так талантливо надул меня!» да? А когда-нибудь, всё обязательно откроется, и ты знаешь об этом не хуже меня. Сколько это продлится, год? два? десять?

— Не знаю.

— Вот именно, ты не знаешь чем всё это кончится и для тебя, и для неё, для всех!

— Не ори.

— Слушай, я всё понимаю, ты хотел как лучше, чтобы искупить вину, чтобы она не оказалась одна и всё такое, но давай прикинем, как можно выбраться из этого, чтобы все остались довольны, я помогу тебе, ты вспомни, как мы с тобой выпутывались из любых ситуаций, ну? — он толкнул меня в плечо.

— Я подумаю, если когда-нибудь станет действительно невмоготу, я позову тебя.

Виталька сильно изменился за это лето, стал взрослее и жёстче.

— Ну как там в Кении? — спросил я.

— Да мы не только в Кении были. Классно! Я там одного слона завалил из карабина, лично!

— Мы там три фильма сняли, я тебе фотки принесу, посмотришь…

— Ну, ты крутой стал. Вит, я тебя очень прошу, не появляйся здесь часто, она может заподозрить, лады?

— Понятно. Как она там?

— Таких болей нет, как раньше. Скучновато ей дома-то, была бы коляска инвалидная… Хотя, мы уже упражнения делаем, врачиха говорит, если заниматься постоянно, то за полгода или год можно встать на ноги.

— Ох, не твоё это дело. Можешь обижаться на меня, Гнаха, но ты дурак!

— Мы же договорились.

— Ладно.

— Мне пора уже, — сказал я.

Мы попрощались.

— Как же я то теперь, Игнат?! — крикнул он в спину.

Я махнул рукой и пошёл к дому.

Осень окончательно вызолотила всё вокруг, повисла тоскливая благодать. Пальчикова принесла нам четыре велка капусты, посидела с Аринкой пока я ходил в магазин, а вечером принесла ещё в ведре кабачков и банку варенья.

— Посмотри, каковские у меня уродились, — похвасталась она, — а ты сам виноват, сам свои загубил, по упрямству своему и по глупости. Вообще, Егорыч, как хочешь, но ты в этом году совсем огород запустил.

Что мне было ответить.

— Не правда, — защищала меня Аринка, — это всё из-за погоды!

Беда с этой Пальчиковой, уходя, вдруг задержалась на пороге и говорит:

— Что-то с тобой не то, Егорыч, с тела спал, как всё равно с болезни, а глаза молодые вон. Уж ты не влюбился в кого?

Тут уж я не сдержался:

— Всё, Пальчикова! ты уже достала меня своими дурацкими намёками, ясно?!

За лысиной я следил, постоянно подбривая её отцовской электробритвой, которую он дал мне. Я старался проделывать это ранним утром, когда Аринка спала. Утро было моей любимой порой. Первым делом кормил голодную Дымку, и топил печь, благо, что Василь Егорыч научил меня обращаться с ней. А потом, как обычно, шёл в её комнату, так было заведено. Так было всегда. Я не помню ни одного утра, чтобы я не стоял у её изголовья, любуясь ею, — то, чего я не мог позволить себе среди дня, и вставал на колени шепотом прося у неё прощения. Наконец она просыпалась и начинался день я поражался её терпению, никакие боли, никакие болезни и неприятности не могли омрачить её жажды жить в этом доме, о котором она столько мечтала, в доме, который сделался для неё родным: всё что угодно, но лишь бы был этот мир, этот посёлок, этот сад за окном, эти её светлые комнаты, её верная Дымка, её любимые задачки по математике, и эти неизменные вечера, словно специально придуманные для чего-нибудь интересного, для чая с баранками, для разговоров друг с другом обо всём на свете… И в центре всего этого был её обожаемый Папик. И утром и перед сном я слышал от неё одно и то же:

— Папик, ты меня любишь?

— Ну, конечно, — отвечал я, но чего мне это стоило!

— Дай, поцелую, — просила она.

Я наклонялся и она обнимала меня, целовала мои глаза, мои щёки…

Каждый день она делала упражнения по восстановлению двигательного аппарата. В это время я уходил на кухню или в свою комнату, она не хотела показывать, с каким трудом даётся ей каждое упражнение. После завтрака начинались наши занятия по школьной программе, на что уходил чуть ли не целый день, не считая обеда и позднего ужина. Куда ни глянешь — всюду взъерошенные учебники и тетрадки, какие-то карты, линейки, таблицы… В конце концов мне надоел этот каменный век. Улучив возможность я встретился с отцом и притащил компьютер.

— Вот, — сказал я, — это тебе от министерства образования.

Потом появилась и обучающая программа по всем основным предметам, включая даже черчение, но самое главное, с приложением ста задач повышенной сложности по математике для Аринки. Мой интерес к урокам выглядел вполне естественно с точки зрения контроля над ученицей, а посему не вызывал подозрений; я старался не отставать от неё. Я ложился спать, вспоминая про завтрашние дела и сон обрывал меня на какой-нибудь мысли о предстоящей рубке капусты или о ремонте насоса… Вечерами при ясном небе мы настраивали телескоп, уходили земные дела и заботы и всё растворялось в звёздах. Телескоп был устроен так, что в него можно было одновременно смотреть вдвоём, поэтому мы любили обмениваться впечатлениями. Собственно говоря, мы наблюдали не столько саму комету или звезду, сколько её сияние, стоило только как следует всмотреться в него и в нём открывалось нечто такое, что всякий раз вызывало в нас изумление. Аринка была уверена, что перед нами не звёзды, а ангелы.

— А этот зеленовато-палевый, смотри, смотри, они же все разные, видишь?…

— Может быть, — говорил я, приходя в себя от волнения.

Когда же небо затягивалось облаками мы затевали чаепитие с разговорами.

— Угадай, что мне хочется, очень-очень, уже третий день, — вздохнула Аринка.

— Арбуза или жареной картошки, — прикинул я.

— Нет, — сказала она, — блинов! Папик, напеки мне блинов, а? ты умеешь? Ты ещё ни разу не пёк блинов.

— Блинов-то, да запросто.

— Правда? Я просто умираю без блинов, я такая несчастная.

Сказано — сделано, с утра принялся за дело. Поваренной книги в доме не было, но я помнил как мама замешивала тесто, наливала его ковшиком на сковородку, а там успевай переворачивать, да в стопку накладывать. Развёл дрожжи, засыпал муку, размешал. Накрыл, поставил поближе к печке. Но время шло, а тесто не поднималось, оно оставалось подозрительно жидким. Добавил муки — стало густым и вязким невпроворот. Снова разбавил… в общем пришлось выбросить, всё равно пересолил. В принципе можно и без дрожжей. Замешал на молоке, добавил яиц, консистенция вроде бы подходящая. Стал жарить на электроплите.

— Папик, у тебя скоро? — подала голос Аринка.

— Скоро, скоро… — отвечал я, отдирая намертво приклеенный блин к сковородке.

Тесто не растекалось как надо, принимало ужасные формы, морщилось, приходилось разглаживать его, доливать и распределять по поверхности. Где-то с двадцатой попытки удалось выпечь блин, с первого взгляда, можно сказать, почти классический. Но успех оказался временным. Я решил применить новый метод, я не терял надежды; я успевал убирать со стола, кормить Дымку, замешивать новую порцию и бодро откликаться Аринке; я рассчитывал хотя бы на десять нормальных блинов. За окнами уже темнело, что-то начало получаться, и в этот самый момент в тесто упала с полки банка с перцем-горошком, когда я потянулся за новой бутылкой растительного масла. Выбрать горошек из теста оказалось невозможным; на сковородке загорелся блин, я рванулся спасать, поскользнулся на тесте, упал, что-то посыпалось, грохнуло… Было больно, ужасно обидно и стыдно, я сидел на полу заляпанный тестом, всё было в дыму и чаду, кроме того, муки больше не было. Мне хотелось выть! выть и плакать от горя, от злости! От несправедливости и бессилия!

— Пап-и-и-ик! — долетело из комнаты Аринки.

Господи! помоги мне сейчас, именно сейчас, как никогда!

— Всё готово, — отвечал я ломая пальцы, — сейчас только за сметаной схожу и будем пировать!

— Не надо за сметаной, я так буду!

— Ну, как же без сметаны, я быстро, туда и обратно.

Руки тряслись, я накинул куртку и выскочил пулей на улицу. Через десять минут я уже летел из магазина, с пятью пачками замороженных блинчиков с грибами, — других не было. А через полчаса они, очищенные от начинки, аккуратно расправленные и подогретые на свежем масле, лежали в большой стеклянной тарелке, пересыпанные сахарным песком.

— Кушать подано! — объявил я входя в её комнату.

— Какие красивые, — сказала она. — Ты знаешь, мне ещё никогда…

Она вдруг замолчала.

— Что с тобой, доча?

— Ничего. Мне так хорошо сейчас…

— Ты ешь, ешь.

— Ты не представляешь себе, как мне сейчас хорошо!

— Ешь, моя девочка…

Я отошёл к окну, делая вид, что смотрю на улицу, на самом деле я ничего не видел, кроме дрожащего, расплывавшегося пятна…

Бытие

Прошли дожди, финансы были на исходе, но принесли пенсию, я расписался где полагалось, и всё прошло гладко и без вопросов, ведь у меня было время потренироваться в подписи. Накупили конфет, макаронов, сосисок. Вечером она заявила мне:

— Папик, я больше не могу так… Мне надо помыться, я хочу в ванную!

Помыться так помыться, что тут такого. Я нагрел и набрал воды, я ни о чём не думал, когда доставал бельё, полотенце, когда помогал ей перебираться в кресло-качалку, и даже когда привёз её в ванную. Я поддерживал её, когда она скинула с себя рубашку, она быстро повернулась ко мне и сказала:

— Только ты не смотри, ладно?

— Мм… — выдавил я.

Всё вспыхнуло во мне, она обхватила меня за шею, я приподнял её на руках и опустил в воду. Всё её тело, со всеми её девичьими запретными местами открылось мне. Кровь ударила в голову, движения мои становились судорожными, кое-как я помыл ей плечи и спину…

— Всё, Папик, спасибо, дальше я сама, ты иди.

Я весь горел от новых переживаний. Среди ночи я вставал и выходил на крыльцо, но жар от увиденного не отпускал меня до утра.

С утра пораньше нас разбудила Пальчикова:

— Егорыч, дрова привезли! Вставай, будешь брать?

Можно было и не брать, дров как будто хватало, но мало ли, впереди зима.

— Буду, буду. Иду!

— Давай, а то уедут, берёзовые сухие! Я себе тоже взяла!

Поднялся, честно говоря, с трудом. Но было ещё что-то за всеми хлопотами, хождениями, переговорами, ощущение того, что жизнь поворачивается как-то совсем по-другому, я чувствовал это; и какой-то звук, которому поначалу не придавал значения, занимаясь делами, пока не понял, что он здесь неспроста. Это был короткий тоскующий звук, он повторялся монотонно и грустно, как несмазанные качели, что-то слышалось в нём. Я дал себе тишины и услышал в нём что-то вроде: день-не-простой… день-не-простой…

— Этот день может оказаться для тебя непростым, — сказал я себе.

Не успели позавтракать, как ввалились пожарники, они ходили по участку, плюясь и ругаясь под ярким солнцем. Выяснилось, что они уже третий час ищут «героев Челюскинцев, 29». Пальчикова бросилась объяснять им дорогу. Я заметил между ними Борьку-Цимеса и он снова поздоровался со мной, как и несколько дней назад у аптеки.

— Как там Ариночка ваша, поправляется? — поинтересовался он.

— Спасибо, помаленьку, — ответил я.

Интересно, что за отношения были у него с Василь Егорычем? Я не знал что они знакомы, и что он может знать об Аринке.

— У них там машина в проулке застряла, — вернулась от пожарников Пальчикова, которая так с утра и крутилась у нас и сыпала новостями. — А на той стороне понагнали каких-то негров с саблями, говорят будут фильм про Чечню снимать…

Ей явно не хотелось уходить от нас и я решил воспользоваться этим, чтобы отнести наконец в прачечную скопившееся бельё, а заодно и сдать в химчистку дублёнку.

— Вот охота тебе, Егорыч, деньги тратить, что ж я, разве б не обстирала вас?

Я поцеловал перед уходом Аринку, как было заведено.

— Не хулиганьте тут без меня.

— Иди, иди, без тебя управимся, — заверила Пальчикова.

День прошёл в беготне. Ближняя прачечная была закрыта, пришлось бежать в городок, но там уже образовалась очередь. Дублёнку в химчистку не принимали, и чтобы не таскаться с ней, я отнёс её домой, а когда вернулся, сказали, что заказов на сегодня принимать больше не будут, потому что у них «всего две машины и те перегружены». Кто бы мне сказал ещё с месяц назад, что я, вместо того, чтобы придя из школы, усвистеть с Виталькой на мотоцикле по какой-нибудь головоломной трассе, или вместо того, чтобы испытывать с пацанами наш суперавтолёт, — буду бегать высунув язык по прачечным и химчисткам! Разве мог я даже в шутку допустить такое?! Но я не любил проигрывать. Оставалась последняя прачечная, за городским стадионом, до которой надо было ехать двумя автобусами, и в этой чистой и тихой прачечной всё оказалось легко и просто: у меня с улыбкой приняли заказ и выписали квитанцию… Я стоял в автобусе с пустою сумкою на плече, впервые за этот день у меня поднялось настроение, поэтому я решил сойти не доезжая до поворота на станцию, чтобы прогуляться по знакомым местам, чтобы пройти где-то поблизости, где-то совсем-совсем рядышком с родительским домом. Сойдя с автобуса, я перебежал через дорогу, прошёл немноголюдный пятачок у торговых палаток, вернее почти прошёл…

— Привет, полковник! — чья-то рука удержала меня за плечо.

Я увидел весёлого краснолицего мужика в распахнутой куртке.

— Что, не узнал? — подмигивал он.

— Привет, — ответил я.

— Узна-а-ал, узнал капитана Салько…

— Узнал, — сказал я.

— Ещё б тебе не узнать меня, сволочь! Бороду отпустил… Гляньте на него бобрики, это тот самый и есть полковник, о котором я вам рассказывал! Сам в руки сунулся, нате вам, полюбуйтеся!

Он обращался к двум парням с одинаковой стрижкой и выражением лиц. Они молча жевали.

— Вот он, бобрики мои, живой и здоровый, на хорошей пенсии надо же, а? Какие чистые глаза! Эта сволочь и накатала на меня рапорт о том, что я списанные стволы реализовывал, и ещё кой-чего со склада, и весьма успешно, господа, и кстати, кормил этим свою многодетную семью и родителей, слышишь, падла? и ещё пару непосредственных начальников! Какой бизнес был, бобрики, вам и не снилось! Ты хоть понимаешь, какая ты сволочь?! Что из-за таких как ты невозможно нормально жить! Ну что смотришь, полковник, думал забуду за столько лет? Думал прощу, да? Такое, гнида, не прощается, не-ет… Нет, родной, из-за таких сволочей как ты, у людей не хватает нормальной свободы, ты понял полковник?! Нормальной свободы нету!!

Он готов был взорваться, но неожиданно переменил тон и заговорил со мной почти по-дружески:

— Ждал я этой встречи, полковник, знаешь как ждал?! Слыхал ты в этих краях живёшь, вот думаю, может подвезёт мне… стоим тут с ребятками, дела обсуждаем под хорошую закусочку, глядь, а вот и ты, прямо-таки волшебно, можно сказать, исполнение желаний! Ты ведь не торопишься? куда тебе торопиться-то, сумочка я вижу пустая, уж ты часом не бутылочки ли сдавать ездил? Думал небось, что жизнь вот так и пройдёт потихоньку, иудушка? А как же должок-то? Бобрики, вы гляньте, он не понимает…

Бобрики уже вплотную смотрели на меня, продолжая жевательные движения. А я слушал красно-багрового капитана Салько и представлял себе его глупейшую физиономию, когда у него на глазах я преспокойно отклею бороду и усы и его заклятый полковник превратится в обыкновенного бритоголового пацана.

— Нет, вы видите, он не врубился, он усмехается, как вам такой нонсенс? Этот недоумок смеётся надо мной! Смеётся!!

Не знаю почему, но я не делал никаких попыток чтобы защитить себя, позвать на помощь или спасаться бегством, и моментально получил удар в живот и в челюсть… как будто во мне разом погасили свет и выкачали весь воздух… Полное ощущение того, что ты умер. Но первое, что я услышал, открыв глаза, был мой собственный хрип, вбирающий воздух…

— На колени! — орал Салько. — На колени! проси, гнида, прощения!..

Ну почему я не сорву с себя бороду? Почему не бегу? Не спасаюсь? Не знаю! Но я почему-то упорно остаюсь полковником, остаюсь Василь Егорычем! И никуда не хочу бежать!!

— Убью! на колени..!

Меня сбили с ног. Бобрики дружно работали по мне ногами… Помню ноги людей, они толпились и обходили нас… помню острую боль в груди, но крикнуть не успел, мне влепили ботинком в рот… было несколько вспышек, потом погрузился в бурю и мрак…

Потом был звон, кто-то раскачивал меня как колокол и я звенел. Но я не хотел звенеть, я хотел тишины, а вместо тишины слышался чей-то голос:

— … он без сознания… Отец, ты живой? Вроде живой…

Кому это он говорит? Кто отец? Где отец?!

— Очнулся. Да, отец, вид у тебя шикарный… За что ж тебя так раскрасили? поди ещё и бесплатно?

Это я отец. Ну да, отец, полковник, Василь Егорыч… Значит живой.

— Вставай отец, лето кончилось. Давай помогу.

Кто-то пахнущий пивом помог мне подняться. Тошнота и полный рот крови. Я сплюнул и сразу обнаружил отсутствие одного из передних зубов. Рядом кто-то шевелился, два тела, стоящие на коленях и упёртые лбами в бетонный забор. Я с удивлением узнал в них «бобриков». Они мычали.

— Эти ещё долго не встанут, — сказал мой пахнущий пивом ангел, — а тот кабан красномордый сбежал, как заяц. Тебе бы умыться, отец, тут колонка недалеко.

— Я знаю. Спасибо тебе…

— Сам-то дойдёшь?

— Дойду. Спасибо тебе, спасибо большое!

— Да ладно. Живи долго.

С каждым шагом я приходил в себя. Наступившая темнота помогала мне скрывать свою внешность и стыд перед встречными. Голова почти не болела, болело в груди и в правом боку. Свернув на знакомую улицу я вышел прямо к колонке, стоявшей в круге от фонаря. Умываясь, я обнаружил, что борода в нескольких местах отстала от кожи, клейкий слой её забился грязью и кровью. Я снял её и стал промывать под струёй воды.

— Василий Егорыч, что с вами?

Я поднял голову, это был Цимес. Он стоял вылупив глаза, совершенно огорошенный от увиденного.

— Что это с вами Василий Ег… — запнулся он. — Так это ты, Гнутый? Это ты-ы?!..

— Нет, это не я. Ну, чего уставился? Вали отсюда!

— Гнутый! Гнутый… Ну, ты даёшь!

Я отмыл бороду, но ей надо было ещё просохнуть, а вообще это был провал.

— Не понял, а где же Василий Егорыч-то? — домогался Цимес. — Это он значит куда-то делся, а может и помер, а ты значит заместо его, да?

— Да пошёл ты.

— Нет, погоди, постой… И ты, значит, живёшь за него с Аринкой… и никто не знает, что она это та, которую ты спасал. Но я-то знаю! Я помню, Гнутый, я всё помню. Значит ты для виду, как бы для всех нас ты — Василий Егорыч, а сам со своей Аринкой… Ну, вы молодцы, ребята, убрали старика, чтоб не мешал, и живёте себе потихоньку, ай-яй-яй…

— Замолчи, гад! — я нагнулся и схватил попавшуюся под руку палку.

Он отпрыгнул в сторону, но уходить и не думал.

— Ну, ты попался, Гнутый… на все сто попался! Я тебе всё припомню, артист поганый! На этот раз ты точно влип, по самую ботву, и все об этом узнают, Гнутый, все — по телевиденью, по радио, в газетах, на каждом углу! Все увидят, какой ты герой, герой-любовник!

— Иди, докладывай! Давай, беги скорей! Шавка…

Я шёл петляя по улицам, кипя от злости, но он не отставал. Куда я иду? Всё бессмысленно, всё потеряно! всё рухнуло! Что теперь будет с Аринкой, с моей девочкой? Как же я буду без неё? Как она будет без своего Папика? без меня? без наших вечеров, без наших разговоров, шуток…

— Нет, ну «сладкая парочка»! — блажил он сзади, — и какой скандал, вау! ну супер!..

— Ну, тогда уж и я кое-что открою про тебя пацанам! — вырвалось у меня.

Я сказал это просто так, со злости, абсолютно ничего не имея ввиду. Но он сразу замолк. Борода моя высохла, что с ней делать? Зачем же я иду туда? Я остановился, глядя на огни посёлка за переездом, куда же всё-таки мне идти? Кто мне скажет?!

— Слышь, Игнат? — он стоял в трёх шагах от меня, не решаясь подойти ближе.

— Чего тебе ещё? Ну, чего?!

— Я придумал, — сказал он покусывая губу, — я буду доить тебя.

— Чего, чего?

— Будешь отстёгивать мне за то, что я знаю про тебя. Тысячи полторы, раз в месяц в конвертике… и никто ничего не узнает.

— А на что мы жить будем? Мы же на пенсию его живём, недоумок.

— А родители на что?

— Всё, свободен.

— Ну, хорошо, — он покосился на палку, — пусть будет тысяча, согласен?

Боль в груди не унималась ни на минуту. Я посмотрел на бороду и сказал:

— Согласен.

— Всё забываю спросить, кто это вас так отделал, Василий Егорыч?

— Не твоё собачье дело.

— Окей. Так я приду завтра? часика в три? нет, с утра, к девяти?

— Чёрт с тобой.

Он больше не шёл за мной.

Я подходил к нашему дому, даже не пытаясь осознать всего, что случилось со мной сегодня. Светились окна, но на крыльце было темно, кто-то опять вывернул лампочку. Я знал, что она ждёт меня, и нечего думать о том, что будет дальше, я просто должен сейчас быть там, вместе с ней. Я нацепил свою бороду, подвигал бровями, прокашлялся, снова почувствовал себя Василь Егорычем, и позвонил. Пальчикова запричитала уже с порога:

— Ой! ой! Егорыч, да что ж это? Да как же это с тобой!

— Было дело.

— Ой, страх какой!..

— А ну цыц! Ещё раз ойкнешь, ноги твоей здесь больше не будет, ясно? — сказал я глухо. — Ты что, хочешь чтоб ей опять плохо стало? чтоб девчонка опять от приступов мучилась день и ночь?

— Всё, Егорыч, я поняла, я молчу.

— Иди, скажи ей, сейчас умоюсь и прийду. Будем чай пить.

— Егорыч, может тебе помочь, перевязать, помазать, а то ведь…

— Сам сделаю. Иди к ней, и чтоб весело всё!

Я прошёл в свою комнату и сел перед зеркалом. Картина Ван Гога. Губу, конечно, разнесло, нос распух, правда не сильно, на лбу косая царапина, под глазом тоже некоторая аномалия. Самое печальное, что нету зуба, но именно на него я возлагал теперь все свои надежды. Поправил бороду, кое-где помазал подгримировал, надел на кончик носа очки. Получилось более менее, осенил себя крестным знамением и вошёл к Аринке.

— Привет. Ну как ты тут у меня?

— Папик, ну где ты был так долго! — она протянула мне руки. — Что у тебя такое?

— Щас, несу чайник, — подхватилась Пальчикова и побежала на кухню.

— Что у тебя с лицом? — спросила Аринка дрогнувшим голосом, — тебя избили?!

Мне удалось рассмеяться.

— Нет, доча. Хуже! — сказал я.

— Как это, хуже? — удивилась она.

— Сейчас расскажу. Если б ты знала, куда я сегодня попал! Самое жуткое место на свете, врагу не пожелаю, сущая пытка, да ещё с приключениями.

— Папик, не пугай меня, где ты был?

— Не догадалась? Ладно, объясняю для непонятливых. Иду я из прачечной мимо поликлиники и думаю: время есть, надо решаться, а то уж какой день зуб ноет, как бы хуже не стало…

— Ты был у зубного врача! — обрадовалась Аринка.

— Лучше бы я там не был.

— Что больно, да?! — ужаснулась она.

— Главное, сначала сказал мне «будем лечить», а потом вижу с клещами в рот лезет, я его за руку: не договаривались! передний зуб всё-таки!

— А вот и чаёк, — подоспела Пальчикова.

Появились бутерброды, конфеты с печеньем.

— Говорит, корень гнилой, надо удалять, а я не могу, не готов. А он как сожмёт! Да как прихватит вместе с губой! Я как заору!..

Рассказ прошёл на ура. С каждой подробностью он становился всё правдивее и смешнее. Я не жалел красок, описывал как мы боролись за зуб, как сбежались на помощь медсёстры; я показывал как падал с кресла, как мы опрокинули столик с мединструментом, как потеряли мой зуб… Мне надо было чтобы они поверили в самые невероятные причины моих ран и ушибов, и мне удалось добиться этого, поскольку Пальчикова в конце рассказа умирала со смеху, а Аринка смеялась так заразительно, и так искренно, как наверное ещё не смеялась в жизни. Наше веселье то затихало, то возникало вновь, так мы сидели допоздна и всё не могли успокоиться…

Завет

Я не сплю уже четвёртую ночь. Всё болит. Я не стал другим, но я очень многое передумал за это время и ни о чём не жалею, просто сейчас мне по-настоящему худо: у меня начинается жар, видно я серьёзно успел простудиться на днях. Я чувствую как обметало губы, как всё муторней кружится голова, как в груди пульсирует боль, отзываясь огнём во всём теле. Нельзя погружаться в болезнь, нельзя сдаваться ей, чтобы не было хуже. Лучше о чём-нибудь вспомнить… Аринка спит. В ногах у неё, как всегда, свернулась колечком Дымка, что-то она на ушко жаловалась, надо будет посмотреть в чём дело, может быть клещ… Я пытаюсь приподняться, чтобы не так гудела голова, но сил почему-то нет. Да, Аринка спит. Это хорошо. Она стала намного спокойней спать, уже не кричит по ночам. Я очень рад за неё, потому что заметно, как ей становится лучше, я даже знаю, что она вставала на ноги и пробовала ходить, хоть она и скрывает это от меня, — готовит сюрприз ко дню рождения своего Папика… Папик это я, не смотря на то что лежу сейчас без бороды и без грима. Последнее время подбородок и щёки сильно чешутся в этих местах, какое-то раздражение, наверное. Через неделю у меня — как у Папика — день рождения… Только б не заболеть, не свалиться. Мне кажется к утру я всё-таки буду в форме, всё будет нормально, у меня уже так бывало: прогорю, пропотею за ночь, а встаю как огурчик… Всё будет нормально, посидим, отмети. Пальчикова припрётся, это уж как пить дать. Ох, эта Пальчикова, что мне с ней делать! Её, оказывается, Лидой зовут. Позавчера опять засиделась у нас, уже и Аринка уснула и у меня от зевоты скулы выворачивает, а она всё чего-то рассказывает, вино откуда-то у неё взялось. Я выпил рюмку, ещё больше спать захотел, а ей всё нипочём. Сидим у меня на диване, вдруг привалилась ко мне и говорит: «Ты бы хоть обнял бы меня разок»… Я сначала не понял зачем, а потом о, как мне весело стало остановиться не могу! Ушла, обиделась на меня тётя Лида. Чего я только не знаю теперь в этой жизни… Какая ужасная тишина. Всё спит, а мне так плохо, что хочется услышать хоть какой-нибудь звук, любой, самый обыкновенный, вроде скрипа или капели… Электрички не ходят, ветра нет. Вчера выпал снег. Вот так не заметили как въехали в зиму… Потом будем ждать Рождества, будем сидеть у ёлки, только бы ничто не помешало нам, Господи! Хочется быть со всеми вместе, с Аринкой и с родителями… Но как? Если бы это было возможно, как было бы хорошо! Может когда-нибудь всё так и будет… Я не знаю, чем всё это кончится… Иногда мне кажется, что Аринка догадывается, что это я. Она однажды сказала мне: «Папик, ты стал немножко другим». Я испугался, стал шутить, а она говорит: «Ты перестал храпеть по ночам и ругаться, но самое главное, ты бросил курить, это из-за меня, да?» Бывают минуты, когда я смотрю на неё, и мне хочется целовать её руки, хочется во всём перед ней признаться, только бы она простила меня. Аринка, прости меня, пожалуйста!.. Я чувствую, как пульсируя расширяется моя голова… как набухают мои глаза, как они выплывают из моих глазниц, как будто две огромные водянистые рыбины… они висят под потолком в этой комнате… Что происходит со мной?! Я уже занимаю собой всю комнату, я огромен, я очень огромен… больше комнаты, больше дома… я занимаю собой небо и землю, во мне ходят люди, я вижу много людей: вот разбегаются по магазинам…; вот поют и ставят палатки…; вот стоят со свечами…; вот роют землю, готовясь к войне… Во мне необъятная, невиданная никем страна… мне тревожно, мне радостно, что я вижу её такой красивой, такой нарядной и светлой, мне хочется крикнуть: «Посмотрите на неё, вы же ничего не видите! Вы ходите по ней и не видите какая она красивая! Она же не мёртвая, она живая!».. Вижу бежит ко мне Виталька, бежит, бежит, никак не добежит… я знаю, что он что-то придумал, чтобы помочь нам с Аринкой, он не обиделся, не предал меня, мой верный Виталька!.. Во мне всё слышно: слышно как кричат поезда, как плачут дети, как стучат молотками… я слышу, как гуляет по рощам ветер, разгоняя туман на окраинах… Я слышу Голос, который оглашает меня как колокол, отдаётся в моей груди, затмевая все звуки:

— Как ты посмел играть чужую жизнь?

«У меня не было выбора» — ответил я.

— Тебе не вынести той ноши, что ты понёс.

«Я не знал об этом».

— А если б знал? — спросил он тише.

«Я не хотел бы знать».

— Чего ты хочешь?

«Чего хочу… чего хочу…»

Я не успел ответить. Я заснул легко, беспамятно, как будто навсегда… Мне снилось, что я вижу перед собой Аринку, что она рассматривает меня, прищурясь. Но как же я мог забыться?! Как не услышал, что она проснулась?! Ведь я совсем без грима!..

— Ты ищешь бороду? — говорит она, — она здесь, на месте, с ней ничего не случилось. Не беспокойся, ты её обязательно наденешь, когда выспишься.

Я чувствую на лице её руку.

— Спи, — говорит она, — я всё знаю, Игнат.

Но как же так? Что это значит?

— Спи, спи, — слышится мне во сне или наяву…

— Ничего не бойся.

КОНЕЦ

Content

Максим Леонидович Яковлев
Ничего не бойся

Первоначальное

Терминатор

Цимес

Аринка

Весна

Школа

Озеро

Житьё

Бытие

Завет