Фред Варгас

Адское Воинство

I

От кухни до спальни тянулась дорожка из мелких хлебных крошек, они были и на чистых простынях кровати, где лежала мертвая старуха с открытым ртом. Комиссар Адамберг, неторопливо прохаживаясь вдоль этой дорожки и молча разглядывая ее, задумался: какой Мальчик-с-пальчик, а точнее, какой Людоед мог растерять здесь крошки? Дело было в темной и тесной трехкомнатной квартире на первом этаже, в Восемнадцатом округе Парижа.

Мертвая старуха лежала в спальне. Муж сидел в столовой. Он ждал, не выказывая ни раздражения, ни волнения, только жадно смотрел на газету с начатым кроссвордом, за который он не смел взяться опять, пока в квартире были легавые. Он уже успел рассказать свою короткую историю: они с женой познакомились в страховой компании, где она работала секретаршей, а он бухгалтером, и радостно поженились, не догадываясь, что это продлится пятьдесят девять лет. А прошлой ночью жена умерла. От остановки сердца, уточнил в телефонном разговоре с Адамбергом комиссар Восемнадцатого округа. Он слег с простудой и попросил Адамберга заменить его. Окажи мне эту услугу, там дела на часок, не больше, рутинный утренний вызов.

Адамберг еще раз проследил путь хлебных крошек. Квартира содержалась в идеальном порядке, на спинках кресел висели подголовники, все поверхности из пластика блестели, окна — без единого пятнышка, посуда вымыта. Он заглянул в хлебницу: там лежали маленький багет и завернутая в чистую тряпочку корка, из которой вынули мякиш. Комиссар взял стул, придвинул к креслу, где сидел муж, и уселся рядом.

— Сегодня утром новости не радуют, — сообщил старик, отрываясь от газеты. — Да еще эта жара, от нее у людей характер взыграл. Но тут, на первом этаже, можно сберечь прохладу. Вот почему я оставляю ставни закрытыми. А еще надо побольше пить — так они говорят.

— Вы совсем ничего не заметили?

— Когда я ложился спать, с ней все было нормально. Я проверял ее каждый вечер, поскольку она сердечница. А сегодня утром увидел, что она скончалась.

— У нее в постели хлебные крошки.

— Она это любила. Пожевать чего-нибудь в постели. Съедала перед сном кусочек хлеба или сухарик.

— Мне почему-то кажется, что после еды она всегда аккуратно выбрасывала крошки.

— Можете не сомневаться. Она тут все чистила и драила так, словно видела в этом смысл жизни. Поначалу это было еще терпимо. Но с годами превратилось в помешательство. Она бы нарочно напачкала, лишь бы потом вымыть. Поглядели бы вы на это. С другой стороны, надо же ей было, бедняжке, чем-то себя занять.

— Да, но откуда крошки? Она их вчера не выбросила?

— Ясное дело, нет, ведь хлеб-то принес я. У нее самой не было сил встать. Она, конечно, велела убрать крошки, но лично мне на это начхать. Назавтра она наверняка бы их выкинула. Потому что каждый день вытряхивала простыни. Зачем это надо, никто не знает.

— Значит, вы принесли ей хлеб в постель, а то, что она не съела, потом убрали в хлебницу.

— Нет, в ведро выкинул. Хлеб был черствый, она не могла его есть. Я принес ей сухарик.

— Но хлеб не в ведре, он в хлебнице.

— Знаю.

— Там пустая корка, без мякиша. Она съела весь мякиш?

— Черт возьми, комиссар, конечно нет. С чего бы она стала наедаться хлебным мякишем? Тем более уже зачерствевшим? Вы ведь комиссар?

— Да. Жан-Батист Адамберг, уголовный розыск.

— А почему не наша местная полиция?

— Комиссар лежит с гриппом. Его подчиненные прийти не могут.

— Что, у всех грипп?

— Нет, просто ночью была потасовка. Двое убитых, четверо раненых. Из-за украденного скутера.

— Вот беда-то. Это все жара влияет, от нее тают мозги. А я Тюило Жюльен, пенсионер, бывший бухгалтер в компании «АЛЛБ».

— Хорошо, я записал.

— Она всегда шпыняла меня за то, что у меня фамилия самая простая, а ее девичья фамилия была красивее — Коскэ. В общем, это верно. Я так и подумал, что вы комиссар, все расспрашиваете про эти крошки. Ваш коллега из здешней полиции — он не такой.

— По-вашему, я слишком много внимания уделяю крошкам?

— Да ладно, поступайте, как считаете нужным. Это вам нужно для отчета, надо же там хоть что-нибудь написать. Уж я-то понимаю, в «АЛЛБ» я всю жизнь только и занимался разными счетами и отчетами. Если бы хоть в этих отчетах все было по-честному. Но куда там. У хозяина был девиз, который он повторял на каждом шагу: страховая компания не должна платить, даже если должна платить. Пятьдесят лет жульничества — от этого башка здоровее не становится. Я говорил жене: чем стирать занавески, навела бы чистоту у меня в голове, было бы куда полезнее.

И Жюльен Тюило коротко рассмеялся, чтобы усилить эффект от своей шутки.

— Знаете, я все-таки не понимаю, почему корка оказалась без мякиша.

— Чтобы понять, комиссар, надо быть смекалистым, да-да, смекалистым и хитрым. Таким, как я, Жюльен Тюило, ведь я за тридцать два года шестнадцать раз выигрывал чемпионат по решению кроссвордов максимальной сложности. Получается, что в среднем меня признавали чемпионом каждые два года, и добился я этого исключительно своим умом. Точнее, смекалкой и хитростью. Причем дело это еще и прибыльное, если чемпионат такого высокого уровня. Вот этот кроссворд, — сказал он, указывая на газету, — он для детсадовских ребят. Только приходится часто оттачивать карандаши, и сыплется много стружки. Как же она меня доставала из-за этой стружки. А что это вы зациклились на хлебе?

— Он не выброшен в ведро, я не нахожу, что он такой уж черствый, и мне непонятно, куда делся мякиш.

— Это домашняя тайна, — сказал Тюило, которого, казалось, забавлял этот разговор. — Видите ли, у меня тут два маленьких жильца, Тони и Мари, симпатичная такая парочка, они на удивление душевные и по-настоящему любят друг друга. И все же могу вас заверить, они не по вкусу моей жене. О мертвых не говорят плохо, но она чего только не придумывала, чтобы их извести. А я три года подряд расстраиваю все ее планы! Смекалка и хитрость — вот мой секрет. Куда тебе, моя бедная Люсетта, обставить чемпиона по кроссвордам, так я ей говорил. Ведь мы с этой парочкой объединились в тройственный союз, они знают, что могут рассчитывать на меня, а я знаю, что могу рассчитывать на них. Каждый вечер они заходят меня проведать. А поскольку они умные и очень тактичные, то никогда не появляются раньше, чем Люсетта ляжет спать. Они прекрасно знают, что я их жду. Первым всегда приходит Тони, он крупнее и сильнее.

— Это они съели мякиш? Пока хлеб лежал в ведре?

— Они его обожают.

Адамберг мельком взглянул на кроссворды, которые показались ему не такими уж простыми, и отодвинул газету.

— Кто «они», месье Тюило?

— Я не люблю об этом говорить. Людям такие вещи не по душе, им не понять.

— Они животные? Собаки или кошки?

— Крысы. Тони темнее Мари. Они так любят друг друга, что часто даже отрываются от пищи и трут лапками голову друг другу. Если бы люди не были такими тупицами, то специально приходили бы на это посмотреть. Мари более игривая, чем Тони. После еды она забирается ко мне на плечо и запускает коготки мне в волосы. Причесывает, можно сказать. Таким способом она выражает мне свою признательность. Или любовь? Да разве узнаешь? Но так или иначе, это умиротворяет. А потом, сказав друг другу массу ласковых слов, мы расстаемся до следующего вечера. Они возвращаются в погреб через дыру в стене, за сливной трубой в кухне. Однажды Люсетта замазала дыру цементом. Бедняжка Люсетта. Совсем не умеет разводить цемент.

— Понимаю, — сказал Адамберг.

Старик напомнил ему Феликса, обрезчика на винограднике в восьмистах восьмидесяти километрах отсюда. Феликс приручил ужа, подкармливая его молоком. Однажды какой-то парень убил ужа. И тогда Феликс убил парня. Адамберг вернулся в спальню, где лейтенант Жюстен сидел у изголовья покойницы, дожидаясь, пока придет лечащий врач.

— Загляни в рот, — сказал Адамберг. — Посмотри, нет ли там следов беловатой кашицы, похожей на хлебный мякиш.

— Что-то я не горю желанием.

— А ты все-таки сделай. Думаю, старик задушил ее, затолкав в горло хлебный мякиш. А потом вытащил его и куда-то выбросил.

— Мякиш?

— Да.

Адамберг открыл окно и ставни. Осмотрел совсем маленький дворик, засыпанный птичьими перьями и наполовину заставленный старой рухлядью. Посредине был водосток, прикрытый решеткой. Адамберг заметил, что решетка мокрая, хотя дождя вчера не было.

— Пойди подними решетку. Думаю, он выбросил туда мякиш, а потом слил ведро воды.

— Идиотизм какой-то, — пробурчал Жюстен и посветил фонариком в рот старухи. — Если он и правда это сделал, почему потом не выбросил корку в помойный бак и не вымел крошки?

— Чтобы выбросить корку, ему пришлось бы выйти из дому и показаться на улице в неурочное время. А прямо рядом с домом — терраса кафе, где в душную ночь наверняка полно народу. Его бы увидели. А про горбушку и крошки он сочинил замечательную историю. Настолько необычную, что в нее начинаешь верить. Это чемпион по кроссвордам, у него своеобразный ход мысли.

И Адамберг вернулся на кухню к Тюило, он испытывал горечь, к которой примешивалось нечто вроде восхищения.

— Когда пришли Тони и Мари, вы достали хлеб из ведра?

— Нет, они сами его достают, им это нравится. Тони садится на педаль, крышка поднимается, и Мари вытаскивает из ведра все, что им захочется. Молодцы, верно? Вот уж хитрюги так хитрюги.

— Значит, Мари вытащила хлеб. А потом они вдвоем выели мякиш? Не переставая ласкать друг друга?

— Да.

— Весь мякиш?

— Это крупные крысы, комиссар. И прожорливые.

— А крошки? Почему они не съели крошки?

— Комиссар, мы занимаемся Люсеттой или мы занимаемся крошками?

— Мне непонятно, почему вы завернули хлеб в тряпку после того, как крысы выели из него мякиш. Хотя раньше он у вас лежал в ведре.

Старик вписал несколько букв в клеточки кроссворда.

— Комиссар, вы явно не сильны в кроссвордах. Если бы я выбросил пустую корку в ведро, Люсетта вмиг сообразила бы, что Тони и Мари побывали у нас.

— Вы могли вынести хлеб на помойку.

— Входная дверь скрипит, как недорезанная свинья. Вы разве не заметили?

— Заметил.

— Ну, вот я и завернул хлеб в тряпку. Это избавляет меня от утреннего скандала. Ведь у нас тут каждый день скандалы, от зари до зари. Черт возьми, все пятьдесят лет она бурчит на меня и повсюду возит тряпкой, и под моим стаканом, и под ногами, и под задницей. Словно я уже не имею права пройти по комнате или сесть на стул. Если бы с вами так обращались, вы бы тоже спрятали корку.

— А в хлебнице она ее не увидела бы?

— Нет, конечно. Утром она ест сухарики с изюмом. Наверное, она это делает нарочно, потому что от сухариков бывает уйма крошек. И у нее появляется занятие часа на два. Прослеживаете логику?

В кухню вошел Жюстен и утвердительно кивнул Адамбергу.

— Но вчера, — начал Адамберг с некоторым унынием в голосе, — вчера все было иначе. Вы вынули из хлеба мякиш, две плотные пригоршни, и затолкали ей в рот. Когда вы заметили, что она не дышит, то достали мякиш и выбросили его в водосток во дворе. Меня поразило, что вы выбрали такой способ убийства. Никогда еще не видел, чтобы человека задушили хлебным мякишем.

— Редкая изобретательность, — спокойно подтвердил Тюило.

— Вы, конечно, предвидели, что на мякише найдут частицы ее слюны. И поскольку вы смекалистый и хитрый, то на корке обнаружат также следы от крысиных зубов. Вы оставили им немного мякиша, чтобы ваша история выглядела более убедительной.

— Они обожают забираться внутрь багета, смотреть на это — одно удовольствие. Да, вчера мы с ними приятно провели вечер, что и говорить. Я даже выпил два стакана, пока Мари скребла у меня в голове коготками. Потом вымыл и убрал стакан, чтобы не нарываться. Хотя она была уже мертвая.

— Хотя вы только что ее убили.

— Да, — ответил старик с равнодушным вздохом и заполнил несколько клеточек в кроссворде. — Вчера приходил доктор. И сказал, что она точно протянет еще не один месяц. Это означало, что у меня впереди еще десятки вторников со слоеными пирожками, сотни попреков, тысячи взмахов тряпкой. В восемьдесят шесть лет ты вправе начать жить. Бывают такие вечера. Вечера, когда человек встает и совершает поступок.

Тюило встал и открыл ставни в столовой, впустив внутрь непомерную, изматывающую жару первых дней августа.

— Она еще и окна не хотела открывать. Но я не скажу всего этого, комиссар. Я скажу, что убил ее, желая избавить от страданий. Убил с помощью хлебного мякиша — потому что она его любила, потому что хотел побаловать ее в последний раз. Я все выстроил заранее, вот здесь. — Он стукнул себя по лбу. — И не найдется ни единого доказательства, что я сделал это не из милосердия. А? Из милосердия? И меня оправдают, и через два месяца я вернусь сюда, поставлю себе стакан прямо на стол, не подстилая салфетку, и мы заживем тут втроем, Тони, Мари и я.

— Думаю, так и будет, — произнес Адамберг, медленно поднимаясь с места. — Но если вы вернетесь, месье Тюило, вам не хватит смелости поставить стакан прямо на стол. И возможно, вы достанете из шкафа ту самую салфетку. А потом сметете крошки.

— А зачем я стану это делать?

Адамберг пожал плечами:

— Просто я такое уже видал. Так часто бывает.

— А вы за меня не расстраивайтесь. Я, знаете ли, хитрый.

— Это верно, месье Тюило.

На улице жара загоняла людей в тень, они шли вплотную к фасадам домов, ловя воздух раскрытыми ртами. Но Адамберг перешел на солнечную сторону и зашагал по безлюдным тротуарам на юг. Долгая пешая прогулка поможет ему забыть счастливое — и действительно очень хитрое — лицо чемпиона по кроссвордам. Который, быть может, в будущий вторник купит себе на ужин слоеный пирожок.

II

Он добрался до Конторы через полтора часа, черная футболка вся намокла от пота, а мысли встали на место. Редко случалось, чтобы какое-то впечатление, приятное или неприятное, тревожило ум Адамберга слишком долго. «Поневоле задаешься вопросом: а есть ли у него ум?» — частенько повторяла мать. Он продиктовал отчет для больного гриппом комиссара и зашел в дежурку узнать, какие сообщения были оставлены в его отсутствие. Бригадир Гардон сидел у коммутатора наклонив голову, чтобы уловить ветерок от маленького вентилятора, стоящего на полу. В струйке прохладного воздуха его тонкие волосы развевались, как под колпаком фена в парикмахерской.

— Лейтенант Вейренк ждет вас в кафе, комиссар, — доложил он, не меняя позы.

— В кафе или в пивной?

— В кафе «Партия в кости».

— Вейренк больше не лейтенант, Гардон. Только вечером станет известно, ушел ли он окончательно.

Адамберг секунду разглядывал бригадира, задаваясь вопросом, есть ли у Гардона ум, а если да, чем он мог этот свой ум занять.

Комиссар уселся за столик Вейренка, и они приветствовали друг друга ясной улыбкой и долгим рукопожатием. У Адамберга до сих пор еще по спине иногда пробегала дрожь при воспоминании о том, как Вейренк неожиданно появился в Сербии.[1] Он заказал салат и, неторопливо жуя, стал подробно рассказывать о мадам Люсетте Тюило, месье Жюльене Тюило, о Тони и Мари, об их страстной любви, о корке от багета, о педали мусорного ведра, закрытых ставнях, слоеном пирожке по вторникам. Временами он глядел в окно, которое Люсетта Тюило отмыла бы гораздо тщательнее.

Вейренк заказал два кофе хозяину кафе, толстяку, чья природная ворчливость усиливалась от жары. Его жена, маленькая молчаливая корсиканка, бесшумно появлялась и исчезала с тарелками в руках, словно темнолицая фея.

— Однажды, — сказал Адамберг, кивая на нее, — она задушит его двумя здоровенными пригоршнями хлебного мякиша.

— Очень возможно, — согласился Вейренк.

— А эта женщина все еще ждет там, на улице, — сказал Адамберг, снова взглянув в окно. — Почти час стоит на солнце, в такую нестерпимую жару. Она не знает, что ей делать, как поступить.

Вейренк посмотрел на женщину, которую разглядывал Адамберг: маленькая, худощавая, чисто одетая, блузка в цветочек, в парижских магазинах такую не купишь.

— Почему ты решил, что она ждет именно тебя? Она же не стоит у дверей Конторы, а топчется метрах в десяти. Кто-то назначил ей встречу и не пришел.

— Она ждет меня, Луи, это ясно как день. Кто бы стал назначать встречу на этой улице? И ей страшно. Вот это меня и беспокоит.

— Ей страшно, потому что она не из Парижа.

— Возможно, она приехала в Париж впервые. А это значит, что у нее какая-то серьезная проблема. Кстати, как с твоей проблемой, Вейренк? Ты раздумываешь уже не один месяц, сидя у реки и опустив ноги в воду, но до сих пор ничего не решил.

— Ты мог бы перенести окончательный срок.

— Уже перенес. Сегодня в шесть вечера ты должен подписать бумагу либо не подписать. Либо ты опять становишься легавым, либо нет. Тебе осталось четыре с половиной часа, — без эмоций произнес Адамберг, взглянув на часы, вернее, на одни из двух часов, которые он носил на запястье, никто в точности не знал зачем.

— У меня еще уйма времени, — сказал Вейренк, помешивая ложечкой кофе.

Им обоим, комиссару Адамбергу и бывшему лейтенанту Вейренку де Бильку, уроженцам соседних деревень в Пиренеях, было присуще странное отрешенное спокойствие, которое сбивало людей с толку. У Адамберга оно могло показаться проявлением крайней невнимательности и возмутительного равнодушия. У Вейренка оно выливалось в приступы необъяснимой отчужденности или превращалось в непробиваемое упрямство, иногда тупое, молчаливое, а порой сопровождавшееся вспышками гнева. «Это все старая гора», — говорил Адамберг, не ища другого оправдания. Старая гора не может породить веселые, игривые злаки, какие колышутся среди моря травы на бескрайних равнинах.

— Ну-ка пошли, — торопливо расплачиваясь, сказал Адамберг, — а то мы ее упустим. Смотри, она вот-вот сбежит. На нее напала нерешительность.

— На меня тоже, — сказал Вейренк, заглотнув остаток кофе. — Но мне ты помочь не хочешь.

— Нет.

— Очень хорошо.

Увы! Кругом туман, сомнения в груди…

Кто в нерешимости, тот помощи не жди!

— Мы знаем наше решение задолго до того, как мы его принимаем. На самом деле мы знаем его с самого начала. Вот почему любые советы тут бесполезны. Кроме, пожалуй, напоминания о том, что твои стихотворные упражнения раздражают майора Данглара. Он не одобряет надругательство над поэтическим искусством.

На прощание Адамберг просто махнул рукой хозяину кафе. Говорить не имело смысла, толстяк не любил разговоров, а точнее, не любил притворяться общительным. Он был похож на свое заведение — подчеркнуто простое и непритязательное, почти враждебное к клиентам. Между этим гордым маленьким бистро и роскошным кафе напротив шла ожесточенная борьба. Чем больше «Кафе философов» старалось походить на старую, богатую, чопорную даму, тем беднее выглядела «Партия в кости»: это был непримиримый социальный конфликт. «В один прекрасный день, — цедил сквозь зубы майор Данглар, — дело дойдет до убийства». Он, конечно, не имел в виду маленькую корсиканку, которая рано или поздно затолкает в горло мужу хлебный мякиш.

Выйдя из бистро и вдохнув раскаленный воздух, Адамберг шумно выдохнул, затем осторожно подошел к маленькой женщине, все еще стоявшей в нескольких шагах от входа в Контору. Перед самой дверью сидел голубь, и Адамберг подумал, что, если он спугнет птицу, женщина тоже улетит — подражая ей. Словно она была такой же легкой и подвижной и могла исчезнуть в один миг, как соломинка на ветру. Подойдя ближе, он подумал, что ей, пожалуй, лет шестьдесят пять. Перед поездкой в столицу она побывала у парикмахера, в седых волосах попадались желтые завитки. Когда Адамберг заговорил, голубь не шелохнулся, а женщина обернулась, и комиссар увидел испуганное лицо. Адамберг размеренным голосом спросил, нужна ли ей помощь.

— Спасибо, нет, — ответила она, отводя глаза.

— Наверно, хотите зайти туда? — сказал Адамберг, указывая на старое здание криминальной полиции. — Чтобы поговорить с кем-то из полиции или за чем-нибудь еще? Ведь на этой улице, собственно говоря, больше делать нечего.

— Если полицейские вас не слушают, так и заходить без толку, — сказала она, отступая на несколько шагов. — Не верят они вам, полицейские, вот в чем беда.

— Значит, вы все же направлялись туда? В криминальную полицию?

Она опустила почти прозрачные ресницы.

— Вы в первый раз приехали в Париж?

— Бог ты мой, да. И вечером мне надо вернуться, чтобы они ничего не заподозрили.

— Вы приехали поговорить с кем-то из полиции?

— Да. В общем, да.

— Я полицейский. Я работаю там.

Женщина взглянула на небрежно одетого Адамберга; казалось, она разочарована или не верит его словам.

— Значит, вы должны их знать?

— Да.

— Всех?

— Да.

Женщина открыла большую коричневую сумку с потертыми углами и, достав сложенный вчетверо лист бумаги, бережно развернула его.

— Господин комиссар Адамберг, — старательно прочитала она. — Вы его знаете?

— Да. Вы приехали откуда-то издалека, чтобы встретиться с ним?

— Из Ордебека, — произнесла она с усилием, словно ей было трудно в этом признаться.

— Не знаю, где это.

— Ну, в общем, это около Лизьё.

Нормандка, подумал Адамберг, вероятно, именно поэтому из нее приходится все вытягивать клещами. Когда-то у него были знакомые нормандцы, и он потратил уйму времени, прежде чем приручил этих молчунов. Для них проронить несколько слов — все равно что выложить луидор, причем еще неизвестно, окупится ли такой расход. Продолжая разговор, Адамберг медленно прогуливался, вынуждая женщину следовать за ним.

— В Лизье тоже есть полицейские, — сказал он. — Наверно, они есть даже в Ордебеке. У вас же там есть жандармы, так?

— Они не станут меня слушать. А вот викарий из Лизье, который знаком с кюре из Мениль-Бошана, сказал, что здешний комиссар может меня выслушать. Поездка стоила дорого.

— Речь идет о чем-то важном?

— Ну да, конечно, это важно.

— Речь идет об убийстве? — допытывался Адамберг.

— Может, и об убийстве. Хотя нет. Просто некоторые люди скоро умрут. Я же должна предупредить полицию, верно?

— Некоторые люди скоро умрут? Им угрожали?

Присутствие этого человека немного успокаивало ее. Она была в ужасе от Парижа, а еще больше — от своего решения. Уехать потихоньку, обмануть детей. А вдруг поезд опоздает? И она не успеет на автобус? Этот полицейский разговаривал так мягко, он словно пел. Наверняка он не из их краев. Скорее, он с юга, невысокий, смугловатый, лицо впалое. Ему бы она рассказала свою историю, но викарий дал ей на этот счет строгие указания. Только комиссару Адамбергу, и никому другому. Викарий знает, что говорит, он ведь кузен бывшего руанского прокурора, а уж тот разбирается в полицейских. Викарий назвал ей фамилию Адамберга с большой неохотой, он считал, что об этом вообще не стоит рассказывать, и был уверен, что она не решится поехать в Париж. Но она не могла сидеть в своей норе, когда вокруг происходят события. Мало ли, вдруг с детьми что-то случится.

— Я могу говорить только с тем комиссаром.

— Я и есть тот комиссар.

Казалось, маленькая, хрупкая с виду женщина готова наброситься на него.

— Так почему вы сразу не сказали?

— Но я ведь тоже не знаю, кто вы.

— И не надо вам знать. А то назовешь свою фамилию — и потом ее повторяют все, кому не лень.

— Ну и что тут плохого?

— Неприятности, вот что. Фамилию никто не должен знать.

Патологическая склочница, решил Адамберг. Которую, возможно, в один прекрасный день найдут с двумя комками хлебного мякиша в горле. Но патологическая склочница была до смерти напугана каким-то конкретным фактом, и это обстоятельство настораживало Адамберга. Некоторые люди скоро умрут.

Они развернулись и пошли в сторону Конторы.

— Я только хотел вам помочь. Перед этим я какое-то время наблюдал за вами.

— А тот человек? Он с вами? Он тоже наблюдал за мной?

— Какой человек?

— Вон тот, с необычными волосами, в которых оранжевые пряди. Он с вами?

Адамберг нашел взглядом Вейренка: тот стоял в двадцати метрах от них, опершись спиной о косяк двери в Контору. Он не вошел в здание, он ждал снаружи, рядом с голубем, который тоже не двинулся с места.

— Этому человеку, — сказал Адамберг, — в детстве исполосовали голову ножом. И на местах, где остались шрамы, отросли вот такие волосы, рыжие. Не советую намекать ему на это.

— Я не хотела его обидеть, просто я не очень-то умею разговаривать. В Ордебеке я почти никогда не разговариваю.

— Это не беда.

— А вот дети у меня любят поболтать.

— Понятно.

«Да что такое с этим голубем, черт возьми? — вполголоса произнес Адамберг. — Почему он не улетает?»

Женщина утомила Адамберга своей нерешительностью, он оставил ее в покое и направился к голубю, а Вейренк тяжелым шагом пошел ему навстречу. Очень хорошо, пускай он ею займется, если, конечно, дело того стоит. Он отлично справится. Круглое лицо Вейренка располагало к доверию и становилось еще обаятельнее, когда его изредка освещала улыбка, изящно приподнимавшая губу с одной стороны. Это было явное преимущество, за которое Адамберг когда-то его возненавидел[2] и которое привело их к губительному противостоянию. Сейчас оба почти вытравили из памяти остатки былой вражды. Комиссар обхватил неподвижного голубя и приподнял, а в это время Вейренк размеренно шагал к нему: сзади шла маленькая, невесомая женщина, дыхание которой немного участилось. В сущности, она так старалась не привлекать к себе внимания, что Адамберг, пожалуй, и не заметил бы ее, если бы не цветастая блузка, обрисовывавшая ее фигуру. Быть может, без блузки она становилась невидимкой.

— Какой-то сукин сын связал ему лапы, — сказал комиссар, разглядывая перепачканную птицу.

— Вы и голубями занимаетесь? — без тени иронии спросила женщина. — Я тут видела стаю голубей, от них столько грязи.

— Но это не стая, — резко сказал Адамберг, — это просто голубь, один-единственный. Не совсем то же самое.

— Да, конечно, — согласилась женщина.

А она отзывчивая и в конечном счете сговорчивая. Может, он ошибся и ее не найдут с хлебным мякишем в горле. Может, она вовсе не патологическая склочница. Может, у нее и правда самые настоящие неприятности.

— Вы, значит, голубей любите? — спросила женщина.

Адамберг поднял на нее свои подернутые туманом глаза.

— Нет, — ответил он. — Но я не люблю сукиных детей, которые связывают им лапы.

— Да, конечно.

— Не знаю, есть ли эта игра в ваших краях, но здесь, в Париже, некоторые в нее играют. Поймать птицу и связать ей лапы тонкой веревочкой в три сантиметра длиной. После этого птица почти не может передвигаться, только крошечными шажками, и совсем не может взлететь. Она медленно умирает от голода и жажды. Вот такая вот игра. А я эту игру ненавижу, и я обязательно найду парня, который издевался над голубем.

Адамберг открыл широкую дверь и вошел в Контору, оставив женщину и Вейренка на улице. Женщина пристально разглядывала шевелюру лейтенанта, в которой среди темных, почти черных волос нагло сверкали рыжие пряди.

— Он правда будет возиться с этим голубем? — растерянно спросила женщина. — Но ведь его уже не спасти. У вашего комиссара на рукавах полно блох. Это признак, что у голубя уже нет сил ухаживать за собой.

Адамберг доверил голубя самой выдающейся личности в своей команде, лейтенанту Виолетте Ретанкур, не сомневаясь, что та сумеет выходить птицу. Если Ретанкур с этим не справится, значит не справился бы никто. Великанша недовольно поморщилась; это не предвещало ничего хорошего. Голубь был в ужасном состоянии; пытаясь освободиться от пут, он стер кожу на лапах, и теперь веревка врезалась в мясо. Организм истощен и обезвожен, ну ладно, посмотрим, что можно сделать, заключила Ретанкур. Адамберг покачал головой и на секунду сжал губы, как всякий раз, когда он сталкивался с жестокостью. А этот обрывок веревки был орудием жестокости.

Маленькая женщина вошла вслед за Вейренком и с инстинктивным почтением взглянула на громадную Ретанкур. А та ловко обернула птицу влажной тряпочкой. Чуть позже, сказала она Вейренку, надо будет заняться лапами, попробовать извлечь из них веревку. Оказавшись в широких ладонях Виолетты Ретанкур, голубь не шевелился. Он проявлял полную покорность, как сделал бы любой другой на его месте, проникнутый неясной тревогой и в то же время восхищением.

Женщина, немного успокоенная, зашла в кабинет Адамберга и села на стул. Она была такая хрупкая, что заняла только половину сиденья. Вейренк, усевшись в углу, разглядывал кабинет, который когда-то был ему так знаком. До принятия решения оставалось три с половиной часа. Впрочем, вопреки теории Адамберга, решение было уже принято, но он его еще не знал. Проходя через большую общую комнату, он поймал на себе враждебный взгляд Данглара, который рылся в бумагах. Данглар не любил не только его стихи, но и его самого.

III

Женщина наконец согласилась назвать свою фамилию, и Адамберг записал ее на первом попавшемся листке бумаги: эта небрежность посетительнице не понравилась. Похоже, комиссар вовсе не собирался заниматься ее делом.

— Валентина Вандермот, — повторил комиссар: он с трудом запоминал новые слова, особенно имена собственные. — И вы приехали из Ардебека.

— Из Ордебека. Это в департаменте Кальвадос.

— И у вас трое детей?

— Четверо. Три сына и дочь. Я вдова.

— Что случилось, мадам Вандермот?

Женщина опять открыла сумку и достала номер местной газеты. Слегка подрагивающими руками она развернула газету и положила на стол.

— С этим человеком беда случилась. Он исчез.

— Как его зовут?

— Мишель Эрбье.

— Это ваш друг? Или родственник?

— О нет. Совсем наоборот.

— Как это понять?

Адамберг терпеливо ждал ответа, для которого ей, очевидно, нелегко было подобрать слова.

— Я его ненавижу.

— А-а, очень хорошо, — сказал он и заглянул в газету.

Пока Адамберг вчитывался в коротенькую заметку, женщина бросала беспокойные взгляды, изучая стену то справа, то слева; никакой разумной причины для этого придирчивого осмотра Адамберг подыскать не мог. На женщину опять напал страх. Она боялась всего. Боялась города, боялась людей, боялась, что ее будут осуждать, боялась его. Адамберг все еще не понимал, почему она проделала такой долгий путь, чтобы поговорить с комиссаром полиции о Мишеле Эрбье, если она его ненавидела. Этот человек, пенсионер, страстный охотник, однажды уехал из дому на мопеде — и пропал. Через неделю после исчезновения жандармы решили осмотреть дом. Два морозильника, обычно набитые всевозможной дичью, были пусты, их содержимое валялось на полу. Больше там ничего не обнаружили.

— Я не могу в это вмешиваться, — извиняющимся тоном произнес Адамберг, отдавая ей газету. — Если этот человек исчез, его делом, как вы понимаете, должна заниматься местная жандармерия. И если вы что-то знаете, вам надо говорить с ними.

— Это невозможно, месье комиссар.

— У вас сложные отношения с местной жандармерией?

— То-то и оно. Вот почему викарий назвал мне вашу фамилию. Вот почему я решилась на эту поездку.

— А о чем вы, собственно, собирались мне рассказать, мадам Вандермот?

Женщина пригладила свою цветастую блузку, опустила голову. Когда на нее не смотрели, ей было легче говорить.

— О том, что с ним случилось. Или случится. Он либо уже умер, либо скоро умрет, если мы ничего не предпримем.

— По всей видимости, этот человек просто уехал, раз мопеда нет на месте. Не знаете, он взял с собой вещи?

— Ничего не взял, только одно ружье. У него их много.

— Ну, так он через какое-то время вернется, мадам Вандермот. Вы же знаете, мы не имеем права объявлять в розыск взрослого человека, если он не дает о себе знать всего несколько дней.

— Он не вернется. А если мопеда нет, это ничего не значит. Мопед нарочно забрали, чтобы его никто не искал.

— Вы говорите так потому, что ему угрожали?

— Да.

— У него есть враг?

— Матерь Божья, у него самый страшный враг, какой только может быть, комиссар.

— Вы знаете его имя?

— О господи, это имя, которое мы не должны произносить.

Адамберг вздохнул, не столько из жалости к себе, сколько из сочувствия к ней.

— По-вашему, Мишель Эрбье спасся бегством?

— Нет, он не в курсе. Но он наверняка уже мертв. Понимаете, его схватили.

Адамберг встал и, засунув руки в карманы, прошелся по кабинету.

— Мадам Вандермот, я твердо решил вас выслушать, я даже решил связаться с жандармерией в Ордебеке. Но я буду бессилен, если не пойму, в чем дело. Подождите секундочку.

Он зашел к Данглару, который был чернее тучи и все еще рылся в бумагах. Помимо миллиардов единиц прочей информации, в мозгу Данглара хранились фамилии почти всех начальников и заместителей начальников жандармерий и комиссариатов Франции.

— Данглар, вы не припомните, кто сейчас капитан жандармерии в Ордебеке?

— Это в департаменте Кальвадос?

— Да.

— Его зовут Эмери, Луи-Никола Эмери. Ему дали имя Луи-Никола в честь предка по материнской линии, Луи-Никола Даву, маршала Империи, командующего Третьим корпусом Великой армии Наполеона. Героя сражений под Ульмом, Аустерлицем, Эйлау, Ваграмом, герцога Ауэрштедтского и князя Экмюльского — по названию деревни Экмюль, возле которой он одержал одну из своих славных побед.

— Данглар, меня интересует наш современник, легавый из Ордебека.

— Я о нем и говорю. Его происхождение для него очень много значит, он постоянно всем об этом напоминает. А следовательно, он может быть высокомерным, горделивым, воинственным. Если не считать этого пунктика, он вполне симпатичный человек, проницательный и осторожный сыщик, пожалуй, даже чересчур осторожный. Ему лет сорок с небольшим. На прежнем месте службы — кажется, в пригороде Лиона — он ничем не выделялся. А в Ордебеке о нем вообще забыли. Это очень тихое место.

Адамберг вернулся в кабинет, где женщина опять сверлила взглядом стены.

— Конечно, комиссар, такое трудно понять. Потому что, знаете ли, об этом запрещено говорить. Иначе могут быть ужасные неприятности. Скажите, эти стеллажи у вас хотя бы привинчены к стенам? А то, я смотрю, вы положили тяжелые папки наверх, а легкие вниз. Стеллажи могут не выдержать, упасть на кого-нибудь. Тяжелое надо всегда класть вниз.

Она боится полицейских, боится, что обрушатся книжные полки.

— А почему вы ненавидите Мишеля Эрбье?

— Его все ненавидят, комиссар. Это мерзкая скотина, и он всегда был такой. С ним никто не разговаривает.

— Может быть, этим объясняется его бегство из Ордебека.

Адамберг снова взялся за газету.

— Он холостяк, — произнес комиссар, — он на пенсии, ему шестьдесят четыре года. Почему бы не попытаться начать новую жизнь в другом месте? У него где-нибудь есть родственники?

— Он когда-то был женат. Теперь вдовец.

— Когда овдовел?

— Давно. Больше пятнадцати лет назад.

— Вы его встречаете время от времени?

— Никогда. Он живет не в самом Ордебеке, а малость на отшибе, так что случайно его не встретишь. И это всех устраивает.

— Но ведь соседи забеспокоились, когда он исчез.

— Да, Эбрары. Это хорошие люди. Они видели, как он уехал примерно в шесть вечера. Они, знаете ли, живут по ту сторону дорожки. А его дом в пятидесяти метрах оттуда, в самой гуще Бигарского леса, недалеко от бывшей свалки. Там очень сыро.

— Почему они забеспокоились, если он уехал на мопеде?

— Потому что когда он уезжает, то всегда отдает им ключ от почтового ящика. А в этот раз нет. И они не слышали, как он вернулся. И ящик заполнен доверху, почта чуть не вываливается. Это значит, что Эрбье уезжал ненадолго, но что-то помешало ему вернуться. Жандармы говорят, что искали его по больницам, но его там нет.

— Когда они пришли осмотреть дом, содержимое морозильников было разбросано по всей комнате.

— Да.

— Зачем ему столько мяса? У него собаки?

— Он охотник и всю свою добычу кладет в морозильник. Он бьет много дичи и ни с кем не делится. — Женщина едва заметно вздрогнула. — Бригадир Блерио — он ко мне расположен, в отличие от капитана Эмери, — рассказал, что они там увидели. Это было ужасно, так он сказал. На полу валялась половина туши кабанихи с головой, а еще задние окорока олених, зайчихи, дикие поросята, молодые куропатки. И все это разбросано как попало. И к моменту, когда жандармы вошли туда, все это протухало уже несколько дней. При такой жаре от этой тухлятины может беда случиться.

Страх перед книжными полками и страх перед микробами. Адамберг взглянул на огромные оленьи рога, все еще лежавшие на полу кабинета и покрытые пылью. Кстати, этот великолепный дар он получил от одного нормандца.

— Зайчихи, оленихи. А он наблюдательный, ваш бригадир. Он что, сам охотник?

— Нет-нет. Мы сразу говорим «зайчиха» и «олениха», потому что знаем, какой он, этот Эрбье. Он безжалостный охотник, он просто изверг. Убивает только самок и детенышей, причем целыми выводками. Стреляет даже в беременных самок.

— Откуда вы знаете?

— Об этом все знают. Один раз Эрбье даже судили, когда он убил самку кабана с выводком совсем маленьких поросят. А еще он застрелил оленят. Вот ужас-то. Добычу он приволакивает только по ночам. И точно могу сказать: уже давно никто не охотится вместе с ним. От него отвернулись даже те, кто бьет зверя, чтобы прокормиться. Эрбье исключили из охотничьего союза Ордебека.

— Значит, у него десятки врагов, мадам Вандермот.

— Ну, во всяком случае, к нему никто не ходит.

— Думаете, охотники надумали его убить? Так? Или, может, противники охоты?

— О нет, комиссар. Это был кто-то другой.

После недолгой передышки у женщины начался новый приступ страха. Но боялась она уже не стеллажей с папками. Адамберга сейчас интересовал только этот необоримый ужас, въевшийся в ее душу, а дело Эрбье явно не стоило того, чтобы тащиться сюда из нормандской глуши.

— Если вы ничего не знаете, — устало проговорил он, — или вам запрещено об этом говорить, то я не смогу вам помочь.

В дверном проеме майор Данглар энергично жестикулировал, пытаясь привлечь его внимание. Есть новости о восьмилетней девочке, которая убежала в Версальский лес после того, как разбила бутылку с соком о голову брата своего дедушки. Тот успел добраться до телефона и только потом потерял сознание. Адамберг дал понять Данглару и женщине, что его рабочий день заканчивается. На носу летние каникулы, через три дня в Конторе останется всего треть сотрудников, надо было побыстрее закрывать текущие дела. Женщина поняла, что у нее осталось совсем мало времени. В Париже все надо делать по-быстрому, викарий ее предупреждал, и хотя маленький комиссар был с ней приветлив и терпелив, это ничего не меняет.

— Лина, моя дочь, — быстро проговорила она, — видела Эрбье. Она его видела за две недели и два дня до того, как он исчез. Она рассказала об этом хозяину, на которого работает, и в конце концов об этом узнал весь Ордебек.

Данглар опять разбирал папки с бумагами, на его высоком лбу обозначилась складка — знак недовольства. Майор видел Вейренка в кабинете у Адамберга. Какого черта он там делал? Он подпишет заявление? Вернется на службу? Решение надо было принять сегодня вечером. Данглар остановился у ксерокса и погладил огромного кота, разлегшегося на крышке, как будто прикосновение к мягкой шерсти могло его утешить. Причины его антипатии к Вейренку были постыдными. Какая-то глухая, неотступная, почти женская ревность, упорное нежелание подпускать этого человека к Адамбергу.

— Нам надо будет поторопиться, мадам Вандермот. Ваша дочь видела Эрбье и что-то навело ее на мысль, что он будет убит?

— Да. Он истошно вопил. И, кроме него, там было еще трое. И все это происходило ночью.

— Там была драка? Из-за олених и оленят? Во время какого-то собрания? Праздничного ужина охотников?

— О нет.

— Приходите завтра или послезавтра, — подвел итоги Адамберг, направляясь к двери. — Приходите, когда сможете говорить.

Хмурый Данглар ждал комиссара, сев на угол своего стола.

— Нашли девочку? — спросил Адамберг.

— Ребята обнаружили ее на дереве. Забралась на самую верхушку, как маленький ягуар. Держит в руках песчанку и ни за что не хочет отдавать. Песчанка выглядит отлично.

— Что такое песчанка, Данглар?

— Это такой маленький грызун вроде полевой мыши. Дети их обожают.

— А девочка? В каком она состоянии?

— Примерно в таком, как ваш голубь. Еле живая от голода, жажды и усталости. Сейчас она в больнице. Одна из сестер отказывается входить в палату из-за песчанки, которая юркнула под кровать.

— Девочка объяснила почему?

— Нет.

Данглар отвечал неохотно, думая о чем-то своем. День выдался неподходящий для болтовни.

— Она знает, что брат ее дедушки остался жив?

— Да. От этого известия она вроде бы испытала облегчение и одновременно разочарование. Они жили там вдвоем неизвестно с каких пор, и она ни разу не переступила порог школы. И мы теперь совсем не уверены, что он действительно брат ее дедушки.

— Ладно, отправим группу в Версаль для расследования. Скажите лейтенанту, который займется этим делом, чтобы он не убивал песчанку. Пускай ее посадят в клетку и кормят.

— Это так важно?

— Разумеется. Возможно, этот зверек — единственное, что у нее есть в жизни. Секундочку.

Адамберг торопливо направился в кабинет Ретанкур, которая как раз смачивала голубю лапы водой.

— Вы его продезинфицировали, Ретанкур?

— Не все сразу, — ответила Ретанкур. — Сначала надо было спасти его от обезвоживания.

— Отлично. Веревку не выбрасывайте, я хочу отдать ее в лабораторию. Жюстен уже договорился с экспертом, он сейчас придет.

— Он меня обкакал, — невозмутимо сообщила Ретанкур. — А что от вас нужно этой маленькой женщине? — спросила она, показывая на дверь кабинета.

— Ей нужно сказать мне нечто такое, чего она не хочет говорить. Это воплощенная нерешительность. Она уйдет сама либо ее выставят, когда будут закрывать помещение.

Ретанкур полупрезрительно пожала плечами: нерешительность была абсолютно чужда ее стилю поведения. Вот почему быстротой реакции она далеко превосходила всех остальных сотрудников Конторы, а их было двадцать семь человек.

— А Вейренк? Он тоже никак не может решиться?

— Вейренк решился уже давно. Легавый или учитель: что бы вы предпочли? Учительство — добродетель, которая нас озлобляет. Ловля преступников — порок, который вырабатывает в нас гордыню. А поскольку от добродетели отказаться легче, чем от порока, то выбора у нас нет. Я еду в Версаль, в больницу, пообщаться с так называемым братом дедушки.

— Что будем делать с голубем? Я не могу взять его домой, у моего брата аллергия на птиц.

— Брат живет у вас?

— Да, временно. Его выставили с работы, он украл в гараже ящик болтов и машинное масло.

— Сможете вечером принести его ко мне? В смысле, голубя?

— Смогу, — проворчала Ретанкур.

— Будьте осторожны, по саду бродят кошки.

Рука маленькой женщины робко легла ему на плечо. Адамберг обернулся.

— Той ночью, — медленно проговорила она, — Лина видела, как проехало Адское Воинство.

— Кто?

— Адское Воинство, — негромко повторила женщина. — И с ними был Эрбье. И он кричал. И трое остальных тоже.

— Это такое объединение? Организация, как-то связанная с охотой?

Мадам Вандермот недоверчиво взглянула на Адамберга.

— Адское Воинство, — произнесла она тихо-тихо. — Дикая Охота. Вы что, не слышали об этом?

— Нет, — сказал Адамберг, стойко выдерживая ее изумленный взгляд. — Зайдите в другой раз и объясните мне, что это такое.

— Неужели вы даже названия этого не слышали? «Свита Эллекена»? — прошептала она.

— Нет, к сожалению, — сказал Адамберг, входя вместе с ней в кабинет. — Вейренк, вы слышали про компанию ребят под названием «братское воинство»? — спросил он, засовывая в карманы ключи и телефон.

— Адское, — поправила женщина.

— Да. Дочь мадам Вандермот видела пропавшего в их компании.

— И не только его, — уточнила женщина. — Еще Жана Глайе и Мишеля Мортамбо. Там был и четвертый, но дочка его не узнала.

На лице Вейренка отразилось крайнее удивление, а затем его верхняя губа приподнялась в полуулыбке. Он был похож на человека, которому сделали нежданный подарок.

— Ваша дочь правда это видела?

— Конечно.

— Где именно?

— Там, где оно проезжает в наших краях. На Бонвальской дороге, в Аланском лесу. Оно всегда проезжает там.

— Это напротив дома вашей дочери?

— Нет, она живет в трех с лишним километрах оттуда.

— Она специально пошла туда посмотреть на них?

— Нет, что вы. Лина девушка здравомыслящая, рассудительная. Просто она оказалась там, вот и все.

— Ночью?

— Оно всегда появляется ночью.

Адамберг вывел маленькую женщину из кабинета, предложив ей зайти завтра или позвонить в другой раз, когда у нее оформится более четкое представление обо всем этом. Вейренк, покусывая ручку, остановил его.

— Жан-Батист, — спросил он, — неужели ты не никогда не слышал об этом? Об Адском Воинстве?

Адамберг покачал головой и быстро пригладил пальцами волосы.

— Тогда спроси у Данглара, — не отставал Вейренк. — Эта тема его очень заинтересует.

— Почему?

— Потому что, насколько я знаю, это предвещает какие-то потрясения. Может быть, даже великие потрясения.

На лице Вейренка снова возникла полуулыбка, и вдруг, словно вдохновленный вторжением Адского Воинства, он поставил свою подпись под заявлением.

IV

Душным вечером, когда Адамберг вернулся домой — позже, чем рассчитывал, потому что с братом дедушки пришлось повозиться, — его сосед, старый испанец Лусио, шумно мочился на дерево в маленьком саду.

— Привет, hombre, — сказал старик, не прерывая своего занятия. — Тебя дожидается один из твоих лейтенантов. Такая большая толстая тетка, высокая и широкая, как шкаф. Ее впустил твой мальчишка.

— Это не большая толстая тетка, Лусио, это многоликая богиня.

— Ах, так это она? — сказал Лусио, застегивая ширинку. — Та, о ком ты все время рассказываешь?

— Да, она богиня. Поэтому она и не может быть похожа на других. Скажи, ты не знаешь, что такое Адское Воинство? Слышал когда-нибудь это название?

— Нет, hombre.

Лейтенант Ретанкур и сын Адамберга, Кромс — его настоящее имя было Армель, но комиссар еще не привык его так называть, поскольку познакомился с ним всего полтора месяца назад, — сидели и курили на кухне, склонившись над выложенной ватой корзиной. Они не обернулись, когда вошел Адамберг.

— Ну что, усек? — без церемоний спросила у молодого человека Ретанкур. — Размачиваешь кусочки сухаря, но только маленькие кусочки, и осторожно закладываешь ему в клюв. Потом закапываешь пипеткой несколько капель воды, только не надо вначале давать слишком много. В воду добавишь одну каплю из этого пузырька. Это тонизирующее.

— Живой пока? — поинтересовался Адамберг: странным образом он чувствовал себя чужим на собственной кухне, где хозяйничали могучая женщина и его почти незнакомый двадцативосьмилетний сын.

Ретанкур выпрямилась, уперев руки в боки.

— Не гарантирую, что он переживет эту ночь. Я целый час вытаскивала веревку, которая врезалась ему в лапки до самых костей, наверно, он бился несколько дней, пытаясь освободиться. Но кости целы. Я продезинфицировала раны, повязку надо менять каждое утро. Бинт вот здесь, — сказала она, стукнув по маленькой коробочке, стоявшей на столе. — Я обработала его средством от блох, так что они его беспокоить не будут.

— Спасибо, Ретанкур. Веревка в лаборатории?

— Да. С этим были трудности, ведь экспертам не платят за исследование веревок, которыми связывали лапы голубям. Кстати, он самец. Это сказал Вуазне.

Лейтенант Вуазне мог бы стать видным зоологом, если бы не властный отец, который, не слушая его возражений, определил его в полицию. Вуазне лучше всего разбирался в рыбах, морских и в особенности речных, его стол был завален журналами по ихтиологии. Но он много знал и о других представителях фауны, от насекомых до летучих мышей, включая также антилоп гну, и научные интересы отчасти отвлекали его от исполнения служебных обязанностей. Дивизионный комиссар, обеспокоенный подобным нарушением устава, сделал ему замечание, так же как в свое время лейтенанту Меркаде, который постоянно спал на рабочем месте. А кто в Конторе без отклонений, спрашивал себя Адамберг. Разве что Ретанкур, но ее с такими способностями и энергией тоже нельзя было отнести к нормальным людям.

После ухода лейтенанта Ретанкур Кромс застыл, растерянно опустив руки и не сводя глаз с двери.

— Она произвела на тебя впечатление, верно? — спросил Адамберг. — Это бывает со всеми, кто видит ее в первый раз. И в другие разы тоже.

— Она очень красивая, — сказал Кромс.

Адамберг удивленно взглянул на сына: красота Виолетты Ретанкур явно не бросалась в глаза. Так же, как изящество, обаяние и любезность. Во всех отношениях она являла полную противоположность своему имени, которое в нашем представлении связано с чем-то чарующим, нежным и хрупким. Правда, черты лица у нее были тонкие, но все портили слишком пухлые щеки, мощная нижняя челюсть и бычья шея.

— Может, и красивая, — согласился Адамберг: он не хотел критиковать вкус молодого человека, которого знал так недавно.

Так недавно, что еще не задавался вопросом, умен ли он. А если да, то какой у него ум? Глубокий или поверхностный? Впрочем, было одно обстоятельство, которое успокаивало совесть комиссара. Он знал, что большинство людей и даже он сам редко когда задумываются о своем уме. Но если его не волнует собственный интеллектуальный уровень, надо ли волноваться насчет Кромса? Вейренк уверял Адамберга, что Кромс — способный молодой человек, но комиссар пока что не понял, какие именно у него способности.

— Ты когда-нибудь слышал о братском воинстве? — спросил Адамберг, бережно переставляя корзину с голубем на буфет.

— Чего? — отозвался Кромс, раскладывая столовые приборы — вилку справа, нож слева, по примеру отца.

— Ладно, забудь. Потом спросим об этом у Данглара. Вот одна из тех важных вещей, которые я объяснил твоему брату, когда ему было семь месяцев. И тебе бы объяснил, если бы знал тебя в этом возрасте. Есть три правила, Кромс, запомнишь их — и они всегда тебя выручат: если не можешь довести что-то до конца, обратись к Вейренку. Если не удается что-то сделать, обратись к Ретанкур. А если чего-то не знаешь, обратись к Данглару. Усвой хорошенько эту триаду. Правда, сегодня вечером Данглар будет в особенно мрачном настроении, и я не знаю, сможем ли мы от него чего-нибудь добиться. Вейренк возвращается в Контору, это ему не понравится. Данглар — изысканный цветок, и, как любая диковинка, он болезненно реагирует на дискомфорт.

Адамберг позвонил самому старшему из своих подчиненных, а Кромс между тем подал ужин. Тунец, приготовленный на пару с цуккини и помидорами, рис и фрукты. Кромс попросил у вновь обретенного отца разрешения какое-то время пожить в его доме, и они договорились, что сын за это возьмет на себя приготовление ужина. Условие необременительное, поскольку Адамбергу было, в общем-то, все равно, чем питаться, он мог до бесконечности есть одно и то же блюдо из макарон, так же как в любую погоду носил одну и ту же одежду — пиджак и черные хлопчатобумажные брюки.

— Данглар действительно знает все? — спросил молодой человек, нахмурив брови, кустистые, как у отца: брови Адамберга напоминали козырек, нависший над его затуманенным взглядом.

— Нет, есть очень много такого, чего он не знает. Он не знает, как найти себе жену, но два месяца назад у него появилась подружка, это грандиозное событие. Он не знает, где найти воду, зато моментально обнаруживает белое вино; не знает, как обуздать свои страхи и забыть о вопросах, на которые нельзя ответить сразу: таких вопросов у него целая куча и он без конца носится по этой куче взад-вперед, точно суслик по своей норе. Он не умеет бегать, не умеет смотреть, как идет дождь, как течет река, не умеет махнуть рукой на житейские заботы, более того: создает их себе заранее, чтобы они не застигли его врасплох. Но он знает все то, что на первый взгляд кажется бесполезным. В голове Данглара собраны библиотеки всего мира, и там еще осталось много свободного места. Это что-то колоссальное, небывалое, нечто такое, чего я не в состоянии тебе описать.

— Но если все это на первый взгляд никому не нужно?

— Значит, на второй или на пятый оно обязательно окажется нужным.

— Понятно, — сказал Кромс, похоже удовлетворенный ответом. — А я вот не знаю, что я знаю. Как ты думаешь, что я знаю?

— То же, что и я.

— А именно?

— Не знаю, Кромс.

Адамберг поднял руку, давая понять, что Данглар наконец ответил на звонок.

— Данглар? У вас дома все спят? Можете заскочить ко мне?

— Если вы насчет голубя, то об этом не может быть и речи. На нем полно блох, а у меня с блохами связаны скверные воспоминания. И мне не нравится, как выглядит блошиная голова под микроскопом.

Кромс взглянул на часы отца. Ровно девять. Виолетта велела кормить и поить голубя раз в час. Он размочил кусочки сухаря, набрал воды в пипетку, добавив каплю тонизирующего, и принялся за дело. Голубь сидел с закрытыми глазами, но принимал пищу и воду, которые Кромс вводил ему в клюв. При этом молодой человек осторожно приподнимал голубя, как его учила Виолетта. Эта женщина вызвала у него потрясение. Он даже не представлял себе, что на свете может быть такое существо. Он все еще видел ее большие руки, ловко управлявшиеся с птицей, короткие белокурые волосы, свесившиеся над столом, и завитки на мощном затылке, покрытом светлым пушком.

— За голубем ухаживает Кромс. И блох больше нет. Ретанкур решила эту проблему.

— Так в чем дело?

— Меня кое-что беспокоит, Данглар. Вы обратили внимание на маленькую женщину в цветастой блузке, которая приходила к нам незадолго до конца рабочего дня?

— Ну, предположим. Она почти невесомая, прямо-таки воздушная. Кажется, дунь на нее — и она улетит, как семянка одуванчика.

— Семянка?

— Плод одуванчика, у которого такой крохотный пушистый парашют. Вы в детстве никогда не дули на одуванчик?

— Разумеется. Все когда-то это делали. Только я не знал, что плод одуванчика называется семянка.

— Так он называется.

— Но эта женщина с пушистым парашютом буквально оцепенела от страха.

— Что-то я не заметил.

— Нет, правда, Данглар. Это смертельный ужас в чистом виде, исходящий из потайных глубин души.

— Она сказала вам, что ее пугает?

— Похоже, ей запрещено об этом говорить. Предположительно под страхом смерти. Но кое-что она мне прошептала. Ее дочь видела, как в лесу появилось братское воинство. Вы знаете, что она имела в виду?

— Нет.

Адамберг испытал жестокое разочарование, почти стыд, как если бы провел в присутствии сына неудачный эксперимент и не выполнил своего обещания. Перехватив тревожный взгляд Кромса, он знаком дал ему понять, что опыт еще не закончен.

— А Вейренк как будто знает, что это за история, — продолжал Адамберг, — он посоветовал обратиться к вам.

— Правда? — оживился Данглар: имя Вейренка подействовало на него так, что в кухню, казалось, влетел шмель. — А что вы ему дословно сказали?

— Что дочь этой женщины видела, как ночью появилось братское воинство, и в этой компании Лина — так ее зовут — увидела знакомого охотника и еще троих. Охотник пропал больше недели назад, и маленькая женщина считает, что он умер.

— Где? Где она его видела?

— На дороге, недалеко от своего дома. Это возле Ордебека.

— Ага, — сказал Данглар. Он пришел в возбуждение, как всякий раз, когда кому-то нужны были его познания, как всякий раз, когда у него появлялась возможность нырнуть в сокровищницу своего разума и всласть порезвиться там. — Так это Адское Воинство. Адское, а не братское.

— Прошу прощения.

— Она имела в виду именно это? Свиту Эллекена?

— Да, она произнесла что-то в этом роде.

— Дикую Охоту?

— Да, — сказал Адамберг и с торжествующим видом подмигнул Кромсу, словно рыбак, который подсек огромную рыбу-меч.

— И эта самая Лина видела с ними охотника?

— Совершенно верно. Кажется, он кричал. И трое других тоже. Очевидно, это небезобидная публика — женщина с пушистым парашютом склонна думать, что те четверо в опасности.

— Небезобидная? — Данглар коротко рассмеялся. — Не то слово, комиссар.

— Вот и Вейренк так сказал. Что из-за этих ребят нам грозят большие потрясения.

И снова Адамберг произнес имя Вейренка, произнес умышленно, не для того, чтобы обидеть Данглара, а чтобы помочь ему заново привыкнуть к присутствию лейтенанта с рыжими прядями, притупить у него чувствительность, впрыскивая это имя раз за разом малыми дозами.

— Только душевные потрясения, — понизив голос, сказал Данглар. — Это не катастрофа.

— Вейренк не смог объяснить подробнее. Заходите к нам, выпьем по стаканчику. Кромс тут для вас кое-что приготовил.

Данглар не любил сразу откликаться на просьбы Адамберга просто потому, что он каждый раз соглашался их выполнить и стыдился собственного безволия. Несколько минут ушло на уговоры, майор отказывался, Адамберг же, по опыту знавший, что он сопротивляется только для виду, настаивал.

— Беги, сын, — сказал Адамберг, закончив разговор. — Купи белого вина в угловом магазине. Только не робей, спроси самое лучшее, Данглара нельзя поить скверным вином.

— А я смогу выпить с вами этого вина?

Адамберг смотрел на сына долгим взглядом, не зная, что ответить. Кромс едва знал его, Кромсу было двадцать восемь лет, и он ни у кого не должен был спрашивать разрешения, а уж тем более у него.

— Конечно, — машинально ответил Адамберг. — Если не будешь напиваться, как Данглар, — добавил он, с удивлением осознавая, что этот совет прозвучал совсем по-отцовски. — Деньги возьми на буфете.

И тут оба взглянули на корзину. Большую корзину для клубники, которую Кромс вычистил и превратил в мягкую постель для голубя.

— Как ты его находишь? — спросил Адамберг.

— Он весь дрожит, но дышит, — осторожно ответил сын.

Перед тем как выйти, молодой человек украдкой погладил голубя — легко, едва касаясь, провел пальцем по его перьям. «По крайней мере один талант у него есть, — подумал Адамберг, глядя вслед сыну, — он умеет гладить птиц, даже таких обыкновенных, грязных и уродливых, как эта».

V

— С этим мы быстро управимся, — сказал Данглар, и Адамберг не понял, что он имел в виду, Адское Воинство или вино: его сын принес всего одну бутылку.

Адамберг взял сигарету из пачки Кромса, и, как всегда, этот жест напомнил ему их первую встречу, смертельную угрозу, оказавшуюся блефом.[3] С того дня он опять начал курить, и чаще всего сигареты Кромса. Данглар приступил к первому стакану.

— Полагаю, женщина-одуванчик не захотела говорить об этом с капитаном ордебекских жандармов?

— Она отказывается иметь с ним дело.

— Вполне логично, потому что он бы ее не понял. Вы тоже, комиссар, можете впоследствии выкинуть все это из головы. Что известно о пропавшем охотнике?

— Что это безжалостный убийца, чтобы не сказать хуже, который истребляет самок и детенышей. Его исключили из местного союза охотников, никто не желает ходить с ним на охоту.

— Значит, это мерзкий тип? Жестокий? Кровожадный? — спросил Данглар, отпив вина.

— По-видимому, да.

— Тогда все сходится. Эта Лина живет в самом Ордебеке, так?

— Вроде так.

— Вам никогда не приходилось слышать о городке Ордебек? Там некоторое время жил один великий композитор.

— Речь сейчас не об этом, майор.

— Но это позитивный момент. Остальное куда менее приятно. Значит, Воинство показалось на Бонвальской дороге?

— Женщина упоминала это название, — удивленно ответил Адамберг. — Вы слышали наш разговор?

— Нет, просто это один из наиболее известных гримвельдов, он проходит через Аланский лес. Можете быть уверены, об этом знает каждый житель Ордебека, и они часто обсуждают эту историю, притом что предпочли бы о ней забыть.

— Я не знаю, что такое гримвельд, Данглар. Объясните.

— Так называют дорогу, на которой показывается Свита Эллекена, или Адское Воинство, если этот вариант вам больше по душе, или же Дикая Охота. Лишь немногим мужчинам и женщинам доводится ее видеть. Один такой мужчина очень знаменит, и он тоже видел ее на Бонвальской дороге, как эта Лина. Зовут его Гошлен, и он священник.

Данглар сделал подряд два больших глотка и улыбнулся. Адамберг стряхнул пепел в нетопленый камин и стал ждать. Ехидная улыбка, собравшая складками дряблые щеки майора, не предвещала ничего хорошего, разве что давала понять: Данглар наконец-то очутился в своей стихии.

— Это случилось в начале января, в тысяча девяносто первом году. Ты удачно выбрал вино, Армель. Но нам его не хватит.

— В тысяча каком? — спросил Кромс, который придвинул табурет к камину и со стаканом в руках внимательно слушал майора.

— В конце одиннадцатого века. За пять лет до начала Первого крестового похода.

— Черт, — вполголоса произнес Адамберг, у которого вдруг возникло ощущение, что женщина из Ордебека, этот невесомый одуванчик, одурачила его как малолетку.

— Да, — кивнул Данглар. — Столько усилий — и все впустую, комиссар. Но вы все еще хотите понять, почему эта женщина так напугана? Хотите или нет?

— Может, и хочу.

— Тогда надо выслушать историю Гошлена. И нам понадобится еще одна бутылка, повторил он. — Нас ведь трое.

Кромс вскочил.

— Иду, — сказал он.

Адамберг заметил, что перед тем, как выйти, он опять осторожно провел пальцем по перьям голубя. Машинально комиссар, как и положено отцу, повторил: деньги на буфете.

Семь минут спустя Данглар, обрадованный появлением второй бутылки, вновь наполнил стакан и начал рассказывать историю Гошлена, но вдруг замолчал и уставился на низкий потолок кухни.

— Хотя, пожалуй, хроника Элинана де Фруамона, написанная в начале тринадцатого века, дает об этом более внятное представление. Подождите секунду, мне надо порыться в памяти, не каждый день я обращаюсь к этому тексту.

— Ладно, — растерянно произнес Адамберг.

Когда комиссар понял, что сейчас они погрузятся в пучину Средних веков и бросят Мишеля Эрбье на произвол судьбы, история маленькой женщины и ее непреодолимого страха предстала перед ним в совершенно ином свете, и теперь он не знал, как с этим быть.

Он встал, плеснул вина и заглянул в корзину с голубем. Адское Воинство больше его не интересовало, а поведение невесомой мадам Вандермот он истолковал неверно. Она не нуждалась в нем. Это была просто безобидная сумасшедшая с навязчивой идеей, что на нее вот-вот обрушатся полки с книгами, в том числе и с хрониками XI столетия.

— Собственно, о происшествии рассказывает его дядя Эльбо, — уточнил Данглар, который теперь обращался к молодому человеку.

— Дядя Элинана де Фруамона? — спросил Кромс: он был весь внимание.

— Да, его дядя по отцу. Он рассказывает вот что: «Незадолго до полудня мы с моим слугой приближались к лесу. Он поскакал вперед, чтобы позаботиться о пристанище для меня, и вдруг услыхал в лесу громкий шум, как бы ржание множества коней, звон оружия и крики бесчисленных воинов, бросающихся в атаку. Слуга в испуге повернул коня. Когда я спросил, почему он вернулся, он ответил: ни хлыстом, ни шпорами не мог я принудить лошадь скакать дальше, да и сам я так напуган, что не в состоянии продолжать путь. Воистину я услышал и увидел нечто ужасающее».

Данглар протянул руку к молодому человеку.

— Армель! — (Данглар категорически отказывался называть молодого человека Кромсом и очень осуждал комиссара за то, что он в разговоре с сыном употребляет эту кличку.) — Наполни мой стакан — и ты узнаешь, что увидела эта молодая женщина, Лина, узнаешь, чего она боится по ночам.

Кромс выполнил его просьбу с поспешностью ребенка, который хочет дослушать сказку, и снова уселся с ним рядом. Он рос без отца, и никто не рассказывал ему сказок. Его мать работала в ночную смену уборщицей на рыбозаводе.

— Спасибо, Армель. Далее слуга продолжал: «Весь лес был наводнен душами усопших и демонами. Я слышал, как они кричали: „Аркский прево уже у нас, а вскоре мы схватим и архиепископа Реймского!“ Тогда я сказал: „Начертаем на лбу крест и поедем дальше, с нами ничего не случится“».

— Это уже дядя Эльбо говорит?

— Верно. Затем он продолжает: «Когда мы въехали в лес, тени уже расплывались, но я слышал невнятные голоса, бряцание оружия и ржание коней, однако не мог разглядеть тени и расслышать голоса. Вернувшись домой, мы застали архиепископа при смерти, и он не прожил и двух недель со дня, когда мы услышали голоса. Из чего мы заключили, что он был унесен теми демонами. Ибо мы слышали, как они кричали, что схватят его».

— Это не совпадает с тем, что рассказала мать Лины, — негромко заметил Адамберг. — Она не говорила, что ее дочь слышала голоса или ржание или что она видела тени. Она видела только Мишеля Эрбье и еще троих вместе с людьми из этого Воинства.

— Просто мать не решилась рассказать все. И кроме того, в Ордебеке не нужно излагать подробности. Когда там кто-то говорит: «Я видел, как пронеслось Адское Воинство», все прекрасно понимают, о чем речь. Сейчас я обстоятельнее опишу вам Воинство, которое видела Лина, и вы поймете, как несладко ей приходится по ночам. Одно могу сказать точно, комиссар: в Ордебеке ей живется очень тяжко. Ее, разумеется, все избегают, шарахаются, как от зачумленной. Думаю, мать пришла к нам главным образом для того, чтобы защитить ее.

— А что она видит? — спросил Кромс, не выпуская изо рта сигареты.

— Понимаешь, Армель, Воинство, которое там шумит по ночам, порядком потрепанное. У лошадей и всадников на костях не осталось мяса, у некоторых нет руки или ноги. Это мертвое, полуистлевшее, истошно вопящее, беспощадное Воинство, для которого закрыты небеса. Представь, как оно выглядит.

— Угу, — согласился Кромс, снова наполняя стакан Данглара. — Майор, вы можете сделать перерыв на минутку? Сейчас десять, мне пора заняться голубем. Так мне велели.

— Кто велел?

— Виолетта Ретанкур.

— Выполняй.

Кромс старательно проделал необходимые манипуляции с размоченным сухарем, пузырьком с тонизирующим средством и пипеткой. Он уже научился лучше управляться со всем этим. Закончив кормление, он вернулся встревоженный.

— Ему не стало лучше, — грустно сказал он отцу. — Вот гад этот мальчишка!.

— Увидишь, я его найду, — мягко ответил Адамберг.

— Вы действительно хотите завести дело на парня, который искалечил голубя? — с некоторым удивлением спросил Данглар.

— Естественно, Данглар. Почему бы и нет?

Данглар, дождавшись, когда Кромс приготовится слушать, продолжил рассказ о темном Воинстве. Майора все больше поражало сходство отца с сыном: отсутствующий, без блеска и без цели взгляд, глаза с неразличимым, неуловимым зрачком. Правда, в глазах Адамберга иногда вдруг вспыхивал огонек, словно солнечный блик в бурых водорослях во время отлива.

— Адское Воинство всегда таскает с собой нескольких живых, мужчин или женщин, которые истошно вопят и жалуются, что их терзают демоны и жжет пламя преисподней. И свидетель обычно узнает этих людей. Так, например, Лина узнала охотника и трех его спутников. Пленники умоляют, чтобы какая-нибудь добрая душа исправила совершенное ими зло и тем самым избавила их от адских мук. Так говорит Гошлен.

— Нет, Данглар, — перебил Адамберг, — не надо про Гошлена. Хватит, у нас уже сложилось четкое и целостное представление.

— Но вы же сами просили, чтобы я приехал сюда и рассказал вам про Адское Воинство, — обиделся Данглар.

Адамберг пожал плечами. От этих историй его клонило в сон, и он предпочел бы, чтобы Данглар пересказал их вкратце. Но он знал, что майор просто купается во всем этом, словно в бассейне, наполненном лучшим в мире белым вином. Особенно когда на него смотрит Кромс, смотрит с изумлением и восхищением. И хорошо уже то, что Данглар хотя бы на время забыл о своей затяжной хандре, сейчас он, казалось, был более или менее доволен жизнью.

— У Гошлена сказано следующее, — улыбаясь, продолжал Данглар, вполне сознававший, что Адамбергу надоело его слушать. — «Перед нами показалось огромное скопище людей. Они шли мимо, неся на плечах и на спине домашний скот, одежду, всевозможную утварь и прочее добро, которое обычно тащат с собой разбойники». Прекрасно написано, да? — с лучезарной улыбкой обратился он к Адамбергу.

— Замечательно, — рассеянно согласился Адамберг.

— Идеальное сочетание лаконизма и изящества. Не то что стихи Вейренка, тяжелые, как гири.

— Это не его вина, его бабушка обожала Расина. Когда он был маленький, она каждый день читала ему только Расина, и ничего другого. Потому что спасла эти томики из огня во время пожара в пансионе, где она воспитывалась.

— Лучше бы она спасла учебник хороших манер и натаскала внука по этому предмету.

Адамберг, не отвечая, смотрел на Данглара. Привыкание будет долгим. А в ближайшее время в Конторе предстоит поединок между коллегами, вернее — и в этом была одна из причин их вражды, — между двумя интеллектуалами-тяжеловесами.

— Ну да ладно, — продолжал Данглар. — У Гошлена сказано: «Все они горестно вопили и понуждали друг друга идти быстрее. Священник узнал в этой веренице многих своих соседей, умерших недавно, и услышал, как они жалуются, что терпят страшные мучения за свои дурные дела. А еще он увидел, — и тут мы подходим совсем близко к вашей Лине, — а еще он увидел Ландри. Разбирая тяжбы, Ландри руководствовался лишь собственной прихотью и выносил решение в пользу тех, от кого получал наиболее щедрые дары. Призванный быть слугой справедливости, он служил алчности и обману». И за это Ландри, виконт Ордебекский, был схвачен Адским Воинством. В те времена неправосудный приговор считался таким же тяжким преступлением, как убийство. А сейчас на это никто не обращает внимания.

— Верно, — кивнул Кромс: похоже, он готов был согласиться со всем, что говорил майор.

— Однако, — продолжал Данглар, — несмотря на все меры, которые принял свидетель, вернувшись домой после этого ужасного видения, несмотря на бесчисленные мессы, которые он отслужил, живые люди, увиденные им тогда в плену у всадников, умерли неделю спустя. Или самое позднее — три недели. Обратите внимание, комиссар, это очень важно, если мы хотим разобраться в истории женщины-одуванчика: все, кого «схватило» Воинство, — негодяи, черные души, безжалостные эксплуататоры, судьи-взяточники либо убийцы. И в большинстве случаев их злодеяние не было раскрыто современниками. То есть осталось безнаказанным. Вот почему ими занимается Воинство. Вы не помните точно, когда Лина его видела?

— Больше трех недель назад.

— Ну, тогда сомнений быть не может, — спокойно произнес Данглар, глядя на свой стакан. — Тогда этот человек, конечно же, умер. Ушел со Свитой Эллекена.

— Со свитой? — не понял Кромс.

— С подручными, если тебе так больше нравится. Эллекен — это их хозяин.

Адамберг, заинтересовавшись, снова подошел к камину и оперся спиной о кирпичный столбик. Так, значит, Воинство обличает ненаказанных убийц. До него вдруг дошло, что люди из Ордебека, чьи имена назвала Лина, должно быть, здорово струсили. Что остальные жители городка, должно быть, начали наблюдать за ними, размышлять, прикидывать, взвешивать, в общем, задаваться вопросом, какое преступление они могли совершить. Сколько ни тверди: не верю, не верю, все равно ведь веришь. Мерзкая мысль находит себе лазейку. Она бесшумно продвигается по таинственным закоулкам разума, принюхивается, осматривается. Ее гонят прочь, она затихает, потом возвращается.

— Как умирают те, кого схватили? — спросил он.

— По-разному. От горячки или от руки убийцы. Если их не уносит скоротечная болезнь или несчастный случай, то исполнителем неотвратимого приговора Воинства становится существо из плоти и крови. То есть происходит убийство, но убийство, совершенное по воле Владыки Эллекена. Понимаете?

После двух стаканов вина, выпитых Адамбергом — а это случалось с ним редко, — от его недовольства не осталось и следа. Напротив, ему стало казаться, что пообщаться с женщиной, способной увидеть грозное Воинство, очень занятно, что такая возможность представляется не каждый день. И что реальные последствия такого видения могут быть ужасающими. Он налил себе еще полстакана и стащил сигарету из пачки сына.

— Это местная ордебекская легенда? — спросил он.

Данглар покачал головой:

— Нет. Свита Эллекена бродит по всей Северной Европе. По скандинавским странам, по Фландрии, по северным областям Франции, по Англии. Но всегда по одним и тем же дорогам. По Бонвальской дороге она носится уже тысячу лет.

Адамберг подтащил стул и уселся рядом, вытянув ноги; теперь все трое сидели кружком перед камином.

— При всем при том… — начал он, но вдруг запнулся: он часто обрывал фразу, не умея четко сформулировать мысль, которая позволила бы ее закончить.

Данглар никак не мог привыкнуть к туману, заволакивавшему мозги комиссара, к недостатку последовательности и систематичности в его рассуждениях.

— При всем при том, — подхватил майор, — нельзя исключать, что речь идет всего лишь о несчастной молодой женщине, неуравновешенной и подверженной галлюцинациям. И о ее запуганной матери, поверившей в их реальность настолько, чтобы обратиться за помощью к полиции.

— При всем при том эта женщина предупреждает о скорой смерти нескольких человек. А что, если Мишель Эрбье никуда не уезжал, что, если мы обнаружим его тело?

— Тогда ваша Лина окажется в очень скверной ситуации. Кто поручится, что это не она убила Эрбье? А потом сочинила целую историю, чтобы отвести от себя подозрения?

— То есть как это «отвести подозрения»? — улыбнулся Адамберг. — Неужели вы всерьез полагаете, что полиция будет рассматривать всадников Адского Воинства в качестве подозреваемых? По-вашему, это было бы очень умно с ее стороны — свалить вину на парня, который тысячу лет катается верхом в тех краях? И кого мы будем арестовывать? Командира Эннекена?

— Эллекена. Он — владетельный князь. И быть может, ведет свой род от самого Одина.

Данглар твердой рукой наполнил стакан.

— Забудьте, комиссар. Забудьте о безногих всадниках, а заодно и об этой Лине.

Адамберг тряхнул головой в знак согласия, и Данглар осушил стакан. Когда он ушел, Адамберг прошелся по комнате, глядя в никуда.

— Помнишь, — сказал он Кромсу, — когда ты пришел в первый раз, тут не горела лампочка?

— Она и сейчас не горит.

— А если вкрутить новую?

— Ты же говорил, тебе не важно, горят лампочки или нет.

— Да, говорил. Но рано или поздно наступает момент, когда надо сделать шаг. Рано или поздно наступает момент, когда говоришь себе: я вкручу лампочку; когда говоришь себе: завтра я позвоню капитану жандармов в Ордебеке. И тогда надо просто сделать это.

— Но ведь майор Данглар правду сказал. Она же чокнутая, это ясно. Что ты собираешься делать с ее Адским Воинством?

— Меня беспокоит не Воинство, Кромс. Я не люблю, когда мне сообщают о предстоящих убийствах, кто бы и как бы об этом ни сообщал.

— Понял. Значит, я вкручу лампочку.

— Ты ждешь, когда будет одиннадцать, чтобы покормить голубя?

— Я останусь тут на ночь и буду кормить его каждый час. Буду дремать на стуле.

Кромс дотронулся до голубя кончиками пальцев.

— А он не слишком теплый при такой-то жаре.

VI

В четверть седьмого утра Адамберг проснулся оттого, что кто-то встряхнул его за плечо.

— Он открыл глаза! Иди посмотри. Скорее!

Кромс до сих пор не решил, как обращаться к Адамбергу. «Отец»? Слишком высокопарно. «Папа»? Но он уже не ребенок. «Жан-Батист»? Фамильярно и неуместно. Так что на данном этапе он вообще никак не называл Адамберга, и от пропуска нужного слова в его речи иногда возникали неловкие паузы. Зияющие пустоты. Но эти пустоты были убедительным свидетельством его отсутствия в жизни Адамберга, которое продлилось двадцать восемь лет.

Они спустились по лестнице и вдвоем склонились над корзиной. Да, голубю явно стало лучше. Кромс снял вчерашнюю повязку и продезинфицировал ему лапы, а комиссар тем временем сварил кофе.

— Как мы его назовем? — спросил Кромс, оборачивая лапы голубя тоненьким бинтом. — Если он выживет, надо будет дать ему имя. Нельзя же все время называть его «голубь». Может, назовем Виолеттой, как твою красотку-лейтенантшу?

— Неподходящее имя. Никто не смог бы поймать Ретанкур и связать ей лапы.

— Тогда давай назовем его Эльбо, так звали одного из парней, о которых рассказывал майор. Как думаешь, он заглядывал в эту книгу, перед тем как прийти сюда?

— Наверняка заглядывал.

— Но все равно, как он смог все это запомнить?

— Не пытайся понять, Кромс. Если бы мы с тобой влезли в голову к Данглару и осмотрелись там, думаю, это впечатлило бы нас посильнее, чем самый крутой налет Адского Воинства.

Придя в контору, Адамберг первым делом заглянул в списки личного состава и позвонил капитану Луи-Никола Эмери в жандармерию Ордебека. Он представился и почувствовал, что на другом конце провода возникла заминка. Там перешептывались, о чем-то спрашивали, давали советы, недовольно ворчали, двигали стулья. Неожиданный звонок Адамберга часто вызывал панику у полицейских, каждый наскоро соображал, соединять ли его с начальством или отделаться под каким-нибудь предлогом. Наконец Луи-Никола Эмери взял трубку.

— Слушаю вас, комиссар, — сказал он с некоторой настороженностью.

— Капитан Эмери, я по поводу пропавшего, у которого вывернули на пол весь морозильник.

— Эрбье?

— Да. Есть новости?

— Абсолютно никаких. Мы осмотрели дом и хозяйственные постройки. Он не оставил следов.

Приятный голос, хотя, пожалуй, чересчур громкий и раскатистый; звучит уверенно и благожелательно.

— У вас что, особые причины интересоваться этим делом? — продолжал капитан. — Я был бы удивлен, если бы вы ни с того ни с сего вдруг увлеклись таким рядовым случаем, как исчезновение Эрбье.

— Я не увлекся. Просто мне стало любопытно, что вы собираетесь делать.

— Держаться в рамках закона, комиссар. Никто не подавал заявления с просьбой объявить его в розыск, значит его нельзя считать пропавшим. Эрбье уехал на собственном мопеде, и у меня нет никакого права устраивать за ним погоню. Он свободный человек, — не без пафоса произнес капитан. — Рутинную работу мы выполнили, в аварию на дороге он не попадал, его мопед нигде не был замечен.

— Что вы думаете о его отъезде, капитан?

— В сущности, ничего удивительного тут нет. Эрбье у нас недолюбливали, а многие даже откровенно ненавидели. История с морозильником, возможно, означает, что кто-то пришел к Эрбье и набросился на него с угрозами из-за его охотничьих подвигов, вы в курсе?

— Да. Он убивал самок и детенышей.

— Возможно, угрозы подействовали, Эрбье перепугался и дал деру. Или же у него случился нервный срыв, приступ раскаяния, он сам опустошил свой морозильник, бросил все и уехал.

— Действительно, почему бы и нет?

— Так или иначе, в наших краях у него не осталось ни одного друга. Все располагало к тому, чтобы начать жизнь сначала, на новом месте. Дом ему не принадлежит, он его снимал. А с тех пор, как он вышел на пенсию, платить за аренду становилось все труднее. Но владелец дома ни разу не подавал жалобу, поэтому у меня связаны руки. В общем, Эрбье просто смылся — вот мое мнение.

Эмери был общителен и готов сотрудничать, как и говорил Данглар, и все же Адамбергу казалось, что капитан воспринял его звонок высокомерно-насмешливо.

— Вполне возможно, что так оно и было, капитан. Скажите, Бонвальская дорога — это в ваших местах?

— Да, недалеко.

— Где она начинается и куда ведет?

— Начинается она у деревни Илье, примерно в трех километрах отсюда, потом пересекает часть Аланского леса. После Круа-де-Буа она меняет название.

— По ней кто-нибудь ездит?

— Днем ею можно пользоваться. Но никто не решается выезжать на нее ночью. Есть древние поверья, которые не утратили власть над людьми, вы же знаете, как это бывает.

— Вы ни разу не ходили туда просто так, ради интереса?

— Если это намек, комиссар Адамберг, то я отвечу вам намеком. Мне кажется, что у вас побывал человек из Ордебека.

— Да, капитан.

— Кто именно?

— Я не могу вам сказать. Одна обеспокоенная особа.

— Легко себе представить, о чем шел разговор. О шайке гребаных привидений, которую видела Лина Вандермот, если тут уместно слово «видеть». И в которой она якобы заметила Эрбье.

— Точно, — согласился Адамберг.

— Но вы ведь не попались на удочку, комиссар? Знаете, почему Лина видела с этим гребаным воинством именно Эрбье?

— Нет.

— Потому что она его ненавидит. Он бывший друг ее отца, возможно, единственный друг. Послушайтесь моего совета, комиссар, не связывайтесь с ними. Эта девица — психопатка, она такая с детства, здесь все про это знают. И все от нее шарахаются, от нее самой и всей ее полоумной семейки. Хотя они не виноваты. Скорее достойны сочувствия.

— Местные жители в курсе, что Лина видела Воинство?

— Ну еще бы. Она поделилась впечатлениями со своими родными и с шефом.

— А кто ее шеф?

— Она секретарь в адвокатской фирме «Дешан и Пулен».

— Кто распустил слух о происшествии?

— Все. Последние три недели это главная тема для разговоров. Конечно, здравомыслящие люди потешаются, а недалекие поддались панике. Только этого нам не хватало — чтобы Лина ради собственного развлечения пугала народ. Могу поручиться, что с тех пор никто не ходил по Бонвальской дороге. Даже здравомыслящие люди. А я тем более.

— Почему, капитан?

— Не думайте, будто я боюсь чего бы то ни было, — Адамбергу почудилось, что до него донесся властный голос маршала империи, — но мне совершенно не хочется, чтобы повсюду болтали, будто капитан Эмери верит в Адское Воинство. И, если позволите дать вам совет, комиссару Адамбергу это тоже не к лицу. Так что положите это дело под сукно. Тем не менее буду рад принять вас у себя, если вам по долгу службы доведется заглянуть в Ордебек.

Странный разговор, подумал Адамберг, кладя трубку, какой-то двусмысленный, словно бы принужденный. Эмери посмеялся над ним, хотя и вполне добродушно. Но согласился на его приезд, уже зная, что к комиссару приходил кто-то из Ордебека. Его сдержанность легко было объяснить. Мало радости, когда на подведомственной тебе территории живет одержимая, которой мерещатся призраки.

Контора понемногу наполнялась народом: как правило, Адамберг приходил на службу раньше времени. На секунду массивная фигура Ретанкур заполнила собой дверь и заслонила свет. Адамберг увидел, как она тяжелым шагом направляется к его столу.

— Голубь утром открыл глаза, — сказал он. — Кромс всю ночь его подкармливал.

— Хорошая новость, — только и сказала Ретанкур. Ее трудно было взволновать.

— Если он выживет, его будут звать Эльбо.

— Эль Бо? На каком это языке?

— Нет, «Эльбо» в одно слово. Это старинное имя. Был такой человек, чей-то там дядя или племянник.

— А, вот как, — отозвалась лейтенант, включая компьютер. — Вас хотят видеть Жюстен и Ноэль. Похоже, Момо Фитиль опять взялся за свое, но сейчас ущерб гораздо серьезнее. Машина сгорела дотла, как обычно, но в машине кто-то спал. По предварительным результатам экспертизы, это был пожилой мужчина. То есть мы имеем дело с непредумышленным убийством: на сей раз Момо не отделается шестью месяцами тюрьмы. Они начали расследование, но хотят получить от вас, что называется, программу действий.

Когда Ретанкур произносила последние слова, в ее голосе прозвучало что-то похожее на иронию. Она считала, что у Адамберга не бывает программы действий, а если смотреть шире, его манера вести расследование вообще неприемлема. Этот скрытый методологический конфликт длился с первого дня их совместной работы, но ни Ретанкур, ни Адамберг не делали никаких попыток разрешить его. И тем не менее Адамберг чувствовал к Ретанкур то инстинктивное обожание, какое язычник чувствовал бы к самому высокому дереву в лесу. Единственному дереву, которое может дать надежное убежище.

Комиссар сел за стол рядом с Жюстеном и Ноэлем: они записывали самые последние данные о машине, сгоревшей вместе с пассажиром. Одиннадцатой машине, которую спалил Момо Фитиль.

— Мы оставили Меркаде и Ламара у дома, где живет Момо, в квартале Бют, — рассказывал Ноэль. — Машина сгорела в Пятом округе, на улице Анри Барбюса. Как обычно, это дорогостоящий «мерседес».

— Личность покойного установлена?

— Пока нет. Ни от его документов, ни от номеров автомобиля ничего не осталось. Сейчас ребята обследуют двигатель. Атаки на крупную буржуазию — это специальность Момо Фитиля. Он всегда поджигал машины в этом квартале, и нигде больше.

— Нет, — покачал головой Адамберг. — Это не Момо. Мы зря теряем время.

Вообще-то, пустая трата времени не пугала Адамберга. Он не ведал мучений, которые испытывают нетерпеливые люди, и потому с трудом подстраивался под лихорадочный, дерганый ритм работы своих подчиненных, а они никак не могли привыкнуть к его медленной раскачке. Адамберг не возводил это в принцип, а тем более в теорию, но ему казалось, что как раз в моменты, когда следствие движется еле-еле, совершаются самые важные открытия. Так самые ценные жемчужины порой находят не в открытом море, а в тихих бухточках, в расселинах скал. По крайней мере, он находил их именно там.

— Это точно он, — настаивал Ноэль. — Старик, очевидно, сидел в машине и ждал кого-то. Было темно, он задремал и сполз с сиденья. В лучшем случае Момо Фитиль его не заметил. А в худшем заметил и все равно спалил машину. Вместе с пассажиром.

— Это не Момо.

Адамберг как сейчас видел лицо молодого человека, умное, решительное, с тонкими чертами, затененное шапкой курчавых черных волос. Он сам не знал, почему запомнил Момо, почему ему нравился этот парень. Пока ему докладывали, он позвонил в справочную, чтобы узнать расписание дневных поездов на Ордебек — его машина была в ремонте. Маленькая женщина больше не приходила, и комиссар предположил, что она, не справившись со своей миссией, в тот же день вернулась в Нормандию. Наверно, когда она поняла, что комиссар никогда не слышал об Адском Воинстве, остатки ее мужества развеялись как дым. А ведь мужество у нее все же было — иначе вряд ли бы она решилась беседовать с полицейским о тысячелетней армии демонов.

— Комиссар, он сжег уже десять автомобилей, ему присвоили боевую кличку. В квартале, где он живет, им все восхищаются. И теперь он решил показать, что это для него не предел, что он способен на большее. В его представлении от ненавистных «мерседесов» до тех, кто их водит, всего только шаг.

— Гигантский шаг, Ноэль, и он никогда его не сделает. Я познакомился с ним во время двух его предыдущих задержаний. Момо не подожжет машину, пока не убедится, что она пуста.

В Ордебеке не было железнодорожной станции, придется сойти с поезда в Сернэ и сесть на автобус. Он доберется до места только к пяти часам — довольно-таки долгое путешествие ради короткой пешей прогулки. Летом темнеет поздно, так что он вполне успеет пройти засветло все пять километров Бонвальской дороги. Если бы какой-то неизвестный убийца решил использовать безумие Лины к своей выгоде, то спрятал бы тело именно там. Адамберг смутно понимал, что у него есть обязательства перед маленькой женщиной; он затруднился бы объяснить, в чем они заключаются, однако не мог их не выполнить. И все же не одно лишь чувство долга заставляло его отправиться в путь. Это было спасительное бегство. Он представлял себе запах лесной дороги, густую тень под деревьями, мягкий ковер из опавшей листвы под ногами. Разумеется, он мог бы послать в лес одного из своих бригадиров, мог бы даже убедить капитана Эмери завернуть туда. Но за утро у него созрело решение обследовать лес самому: для этого не было конкретных причин, только ощущение, что несколько жителей Ордебека находятся в большой опасности. Он убрал телефон и сосредоточился на разговоре с лейтенантами.

— Вам надо всерьез заняться стариком, который сгорел в машине, — сказал он. — В этом квартале Пятого округа у Момо такая репутация, что на него можно навесить убийство, имитировав его методы — они ведь у него нехитрые. Все, что нужно убийце, — это бензин и фитиль. Он делает вид, что уходит, и просит старика его подождать, потом тихонько подкрадывается в темноте и поджигает машину. Выясните, кто убитый, хорошо ли он видел и слышал. И разыщите водителя, то есть человека, с которым старик чувствовал себя в безопасности. Это не должно занять много времени.

— Но мы все-таки выясним, есть ли алиби у Момо?

— Выясняйте. Но сначала отправьте на экспертизу остатки бензина, пускай установят октановое число и все прочее. Момо использует топливо для мопеда, которое он сильно разбавляет маслом. Состав этой смеси есть в его досье, можно будет проверить. Сегодня после обеда меня не будет, — добавил он, вставая с места, — я уезжаю на весь вечер.

«Куда?» — спросил его взглядом тощий Жюстен.

— У меня встреча в лесу с группой немолодых всадников. Это не надолго. Передайте остальным. Где Данглар?

— У автомата с напитками, — ответил Жюстен, указывая пальцем на верхний этаж. — Он носил кота к миске, сегодня его очередь.

— А Вейренк?

— В противоположном конце здания, — с ехидной улыбкой произнес Ноэль.

Адамберг действительно обнаружил Вейренка в кабинете, который находился дальше всего от большой общей комнаты. Вейренк стоял, прислонясь спиной к стене.

— Вот, вникаю, — сказал он, кивнув на стопку досье. — Смотрю, что вы тут наворотили в мое отсутствие. Кот вроде бы потолстел, Данглар тоже. Он выглядит лучше.

— А как ему не потолстеть? Он же весь день валяется на ксероксе, рядом со столом Ретанкур.

— Ты говоришь о коте. Но если бы его не носили к миске, он, возможно, решился бы передвигаться.

— Мы пробовали, Луи. Но через четыре дня эксперимент пришлось прекратить, иначе бы он умер с голоду. На самом деле он может передвигаться. Когда Ретанкур нет на месте, он без проблем слезает с пьедестала и устраивается на ее стуле. А что касается Данглара, то он нашел себе новую подружку, когда ездил на конференцию в Лондон.

— Ах вот в чем дело. Но сегодня утром, когда он увидел меня, то в знак протеста весь скукожился. Ты спрашивал его про Адское Воинство?

— Да. Это что-то очень давнишнее.

— Очень, — с улыбкой подтвердил Вейренк. —

За дверью крепкою, с увесистым замком,

Давнишние дела почиют мертвым сном,

Но если двери той посмеешь ты коснуться,

Давнишние дела, на горе нам, проснутся.

— Я и не касаюсь, просто хочу прогуляться по Бонвальской дороге.

— Это гримвельд?

— Да, тот, что возле Ордебека.

— Ты говорил Данглару об этой маленькой экспедиции?

Беседуя с Адамбергом, Вейренк тюкал по клавиатуре компьютера.

— Да, и он весь скукожился в знак протеста. Рассказывать про Адское Воинство доставляло ему огромное удовольствие, но он категорически не желает, чтобы я выслеживал этих ребят.

— Он говорил тебе о «схваченных»?

— Да.

— Так имей в виду — если рассчитываешь найти именно это, — что тела «схваченных» крайне редко остаются лежать на гримвельде. Покойников находят или просто-напросто у них дома, или на месте поединка, или в колодце, а еще возле бывших храмов. Известно ведь, что заброшенные церкви притягивают нечистую силу. Стоит оставить святое место в небрежении, там воцаряется Зло. Иначе говоря, тех, кто был схвачен Адским Воинством, доставляют в логово дьявола.

— Логично.

— Взгляни, — сказал он, указывая на экран компьютера. — Это карта Аланского леса.

— Вот тут, — сказал Адамберг, проводя пальцем по линии на карте, — та самая дорога.

— А вон там — часовня Святого Антония Аланского. А здесь, с другой стороны, ближе к югу, — придорожное распятие. Ты сможешь осмотреть и то и другое. Надень крест, чтобы уберечься.

— У меня в кармане камешек из реки.

— Этого вполне достаточно.

VII

В Нормандии температура была на шесть градусов ниже, и как только Адамберг вышел из здания автовокзала, он затряс головой, чтобы ощутить дуновение свежести на затылке и за ушами: так лошадь мотает мордой, отгоняя слепней. Он обошел Ордебек с севера и через полчаса ступил на Бонвальскую дорогу — ее название было написано от руки на старом деревянном дорожном указателе. Дорога оказалась узкой, а он представлял ее себе широкой, наверное, потому, что рассказ о сотнях всадников в рыцарских доспехах вызывал в воображении величественную аллею под густолиственным сводом из ветвей старых буков. Однако в реальности дорога была куда скромнее: две колеи, разделенные продолговатым, поросшим травой холмиком, а по бокам — сточные канавки, в которых буйно разрослись ежевика, молодые побеги вяза и орешника. Из-за аномальной жары на кустах ежевики было уже много созревших ягод, и Адамберг стал собирать их, продвигаясь по лесной тропе. Он шел медленно, обшаривал взглядом обочины и не спеша поедал ягоды, которые держал в горсти. Вокруг него вились мухи, садились ему на лицо, чтобы высосать пот.

Каждые три минуты он останавливался и пополнял запас ежевики, обдирая старую черную рубашку о колючки. На середине пути он остановился как вкопанный, сообразив, что забыл оставить сообщение Кромсу. Он так долго жил один, что привычка предупреждать о своих отлучках давалась ему с трудом. Он набрал номер Кромса.

— Эльбо встал на ноги, — доложил ему сын. — И сам поклевал зернышки. Только потом он нагадил на стол.

— Это признак, что он возвращается к жизни. Застели стол куском пластика, его полно на чердаке. Я вернусь только вечером, Кромс, я сейчас на Бонвальской дороге.

— И ты их видишь?

— Нет, пока еще слишком светло. Я смотрю, не лежит ли где убитый охотник. По этой дороге три недели никто не ходил, тут полно ежевики, она поспела раньше срока из-за жары. Если позвонит Виолетта, не говори, где я, ей это не понравится.

— Ясное дело, — отозвался Кромс, и Адамберг подумал, что у этого парня более чуткая душа, чем можно подумать, если судить по внешности. Так, по крохам, он накапливал информацию о своем сыне.

— Лампочку на кухне я вкрутил, — добавил Кромс. — На лестнице тоже лампочка перегорела. Вкрутить?

— Да, только не слишком яркую. Не люблю, когда все видно.

— Встретишь Адское Воинство — позвони.

— Это вряд ли. Если они проедут, сотовая связь прервется. От столкновения двух временных пластов.

— Наверняка, — согласился молодой человек перед тем, как закончить разговор.

Адамберг прошел еще восемьсот метров, оглядывая обочины дороги. Он нисколько не сомневался, что Эрбье мертв, это был единственный пункт, в котором его мнение совпадало с мнением мадам Вандермот, женщины-одуванчика. Он вдруг осознал, что уже забыл, как называются летучие семена этого растения.

Впереди на дороге виднелась фигура человека, Адамберг сощурился, стараясь ее разглядеть, и замедлил шаг. На стволе поваленного дерева сидела очень высокая женщина, такая старая и костлявая, что Адамберг подумал: только бы не напугать ее.

— Хэллоу! — приветствовала старуха подошедшего Адамберга.

— Хэллоу! — удивленно отозвался Адамберг.

«Хэллоу», наряду с «йес» и «ноу», было одним из немногих известных ему английских слов.

— Долго же вы шли от вокзала, — заметила она.

— Я собирал ежевику, — объяснил Адамберг, не понимая, как такой уверенный голос может исходить из такого иссохшего тела. Иссохшего, но сохранившего силу. — Вы знаете, кто я?

— Ну, не совсем. Лионель видел, как вы сошли с парижского поезда и сели на автобус. Бернар сказал об этом мне, и наконец я вижу вас здесь. А в теперешние времена и при таких делах вы, скорее всего, должны быть полицейским из города, и никем больше. В воздухе потянуло гнилью. Учтите, однако, что Мишель Эрбье — небольшая потеря.

Старая женщина шумно засопела и провела тыльной стороной ладони под своим большим носом, вытирая каплю.

— Так вы ждали меня?

— Нет, молодой человек, я жду моего пса. Он втюрился в сучку с фермы Лонж, это вон там. Если я не привожу его сюда, чтобы он мог с ней повязаться, у него сдают нервы. Рену, фермер из Лонж, от этого в ярости, мне, говорит, не нужен полный двор приблудных щенков. Но что тут поделаешь? Ничего. А я еще подцепила летний грипп и десять дней не могла приводить его сюда.

— Не боитесь ходить одна по этой дороге?

— А чего мне бояться?

— Адского Воинства, — закинул удочку Адамберг.

— Да бросьте вы, — она покачала головой. — Во-первых, сейчас светло, а во-вторых, я его не вижу. Это дано не всякому.

Прямо над головой долговязой старухи Адамберг увидел огромную спелую ягоду, но не решился побеспокоить ее ради этого. Надо же, подумал он, стоит сделать двадцать шагов по лесу, и в тебе оживает инстинкт собирателя. Ведь если вдуматься, именно процесс собирания нас завораживает. А сама по себе ежевика — не такое уж лакомство.

— Меня зовут Леона, — представилась женщина, снова вытерев рукой под носом. — Но все называют меня Лео.

— Жан-Батист Адамберг, комиссар парижской криминальной полиции. Рад был познакомиться, — вежливо добавил он. — А теперь пойду дальше.

— Если вы ищете Эрбье, то там вы его не найдете. Он лежит распластанный в луже своей черной крови, в двух шагах от часовни Святого Антония.

— Он мертв?

— Да, и давно. Плакать по нему, конечно, не будут, но зрелище малоприятное. Тот, кто это сделал, не церемонился, от лица почти ничего не осталось.

— Его нашли жандармы?

— Нет, молодой человек, это я его нашла. Я часто захожу в часовню, чтобы поставить там цветы, не хочется, чтобы святой Антоний был заброшен. Святой Антоний — защитник животных. У вас есть зверюшка?

— Больной голубь.

— Тогда это очень кстати. Как войдете в часовню, подумайте о вашем голубе. А еще святой Антоний помогает находить потерянные вещи. Я вот стала старая и постоянно теряю то одно, то другое.

— Вам не было страшно? Вы же увидели труп?

— Нет, когда ты этого ждешь, то уже не так страшно. Я ведь знала, что его убили.

— Потому что слышали про Воинство?

— Потому что мне много лет, молодой человек. Здесь даже птица не может снести яйцо так, чтобы я об этом не узнала или не догадалась. Вот, например, вы можете быть уверены, что прошлой ночью на ферме Девенэ лис слопал курицу. У него нет одной лапы и хвост куцый.

— У фермера?

— У лиса, я видела его помет. Но поверьте моему слову, он не пропадет, хоть и трехлапый. В прошлом году в него втюрилась синица. Я такое видела первый раз в жизни. Она жила у него на спине, и ему даже мысль не приходила ее съесть. Правда, с остальными синицами он поступал иначе. В мире есть масса разных деталей, вы замечали это? А поскольку каждая деталь постоянно меняет свою форму и приводит в действие другие детали, все имеет последствия, в том числе и отдаленные. Если бы Эрбье остался жив, он в конце концов убил бы лиса, а заодно и синицу. И это вызвало бы самую настоящую войну на муниципальных выборах. Но я не в курсе, вернулась ли синица к лису в этом году. Вот невезение.

— Жандармы уже прибыли на место преступления? Вы им сообщили?

— А разве я могла сообщить? Мне надо сидеть здесь и ждать моего пса. Если вам это к спеху, позвоните им сами.

— Думаю, это не лучший вариант, — сказал Адамберг после минутной паузы. — Жандармы не любят, когда ребята из Парижа лезут в их дела.

— Зачем вы тогда приехали?

— Потому что ко мне приходила одна здешняя жительница. Вот я и заехал к вам.

— Мамаша Вандермот? Конечно, она боится за своих деток. С другой стороны, лучше бы ей держать язык за зубами. Но эта история так ее изводит, что она не выдержала и поехала просить помощи.

Из кустов с тявканьем выскочил большой пегий пес с длинными обвислыми ушами, подбежал к хозяйке, положил голову на ее длинные худые ноги и закрыл глаза, словно в знак благодарности.

— Хэллоу, Лод, — сказала она, вытирая нос, в то время как пес терся мордой о ее серую юбку. — Видите, какой он довольный.

Лео достала из кармана сахар и засунула в пасть псу. После чего Лод, ошалев от любопытства, завертелся вокруг Адамберга.

— Хватит, хватит, Лод, — сказал Адамберг, похлопывая его по спине.

— Вообще-то, его полное имя Лодырь. С самого детства это лентяй, каких свет не видал. Всегда находятся люди, которые говорят, что он умеет только одно — сношаться с кем ни попадя. А я скажу так: это лучше, чем кусать всех подряд.

Старуха встала, распрямив во весь рост свое костлявое тело, и оперлась на две палки.

— Если вы идете домой, чтобы позвонить жандармам, — спросил Адамберг, — вы позволите мне пойти с вами?

— Почему бы и нет, я люблю компанию. Но топаю я не очень-то быстро, мы доберемся только через полчаса, если пойдем лесом. Раньше, когда еще был жив Эрнест, я переделала ферму в гостиницу. Мы предлагали ночлег и завтрак. Тогда здесь в любое время жили постояльцы, много молодежи. Было весело, оживленно. А двенадцать лет назад мне пришлось все ликвидировать, и теперь в доме стало грустно. Поэтому когда я нахожу себе компанию, то не отказываюсь. Что это за жизнь, если поговорить не с кем.

— Считается, что нормандцы не очень-то разговорчивы, — отважился заметить Адамберг, шагая за старой женщиной, от которой шел легкий запах лесного костра.

— Нельзя сказать, что они неразговорчивы, просто они не любят отвечать на вопросы. А это не одно и то же.

— Как же вы поступаете, если надо о чем-то спросить?

— Как-то выкручиваемся. Вы пойдете со мной в гостиницу? Собака проголодалась.

— Да, пойду. В котором часу будет вечерний поезд?

— Вечерний поезд, молодой человек, ушел четверть часа назад. Правда, есть еще поезд из Лизье, но последний автобус отходит через десять минут, и вы на него точно не успеете.

Адамберг не предвидел, что ему придется заночевать в Нормандии, он взял с собой только немного денег, удостоверение личности и ключи от дома. Адское Воинство поймало его в западню. А старуха, которую это совершенно не беспокоило, бодро пробиралась между деревьями, опираясь на свои палки. Она была похожа на кузнечика, перепрыгивающего через корни.

— В Ордебеке, наверно, есть гостиница?

— Это не гостиница, это свинарник, — заявила старуха своим звучным голосом. — Но в любом случае сейчас там ремонт. У вас, надо думать, есть тут знакомые, которые пустят переночевать.

Нежелание задать вопрос напрямую: Адамберг уже знал эту особенность нормандцев, она создавала ему проблемы, когда он вел расследование в деревне Аронкур.[4] Как и Лео, жители Аронкура вместо вопроса произносили то или иное утверждение, с которым собеседник соглашался либо не соглашался, и таким образом получали ответ.

— Надо думать, вы все же собираетесь где-то заночевать, — продолжала она в том же духе. — Побыстрее, Лод. Ему обязательно надо напи́сать на каждое дерево.

— Мой сосед такой же, — сказал Адамберг, вспомнив Лусио. — Нет, я тут никого не знаю.

— Вы, конечно, можете спать на сеновале. Сейчас у нас аномальная жара, но утром все-таки немножко покапало. А вы, надо думать, родом не из этих мест.

— Я из Беарна.

— Это где-то к востоку отсюда.

— К юго-западу, недалеко от испанской границы.

— Но вы, мне кажется, уже бывали в наших краях.

— У меня есть друзья в аронкурском кафе.

— В Аронкуре? В департаменте Эр? В кафе, которое около вокзала?

— Да. У меня там друзья. Самого близкого зовут Робер.

Лео вдруг остановилась, и Лод воспользовался этим, чтобы пометить еще одно дерево. Затем она снова двинулась в путь и еще метров пятьдесят что-то бормотала себе под нос.

— Этот парнишка, Робер, — мой родственник, — сказала она наконец, все еще не опомнившись от удивления. — Славный парнишка.

— Он подарил мне оленьи рога. Я и сейчас держу их у себя в кабинете.

— Раз он это сделал, значит он вас ценит. Оленьи рога не дарят первому встречному чужаку.

— Надеюсь, что так.

— Мы ведь говорим о Робере Бине?

— Да.

Адамберг прошагал еще сотню метров вслед за старухой. Теперь среди поваленных деревьев проглядывали следы когда-то проходившей здесь дороги.

— Раз вы друг Робера, это другое дело. Можете остановиться «У Лео», если у вас нет других планов. «У Лео» — это значит у меня. Так называлась моя гостиница.

Старая женщина скучала и звала его в гости. Это он понял сразу, но затруднялся с ответом. Впрочем, как он сказал Вейренку, еще до принятия решения мы знаем, каким оно будет. Ему негде было остановиться, а эта грубоватая старуха ему нравилась. Хоть он почувствовал себя словно в западне, будто Лео все подстроила заранее.

Через пять минут он увидел бывшую гостиницу — длинное одноэтажное здание, чудом продержавшееся на своем деревянном каркасе два века, а то и больше. Внутри там все оставалось таким, каким, по-видимому, было несколько десятков лет назад.

— Усаживайтесь на банкетку, — сказала Лео, — сейчас будем звонить Эмери. Он парень не злой, совсем даже наоборот. Иногда он начинает важничать, потому что один его предок был маршалом при Наполеоне. Но вообще-то, мы его любим. Только вот профессия наложила на него свой отпечаток. Если человек привык никому не доверять, если ему постоянно приходится кого-то наказывать, он от этого лучше не становится. С вами, надо думать, происходит то же самое.

— Да, наверное.

Лео подтащила табурет к старомодному телефонному аппарату.

— С другой стороны, — вздохнула она, набирая номер, — полиция — это неизбежное зло. А во время войны это было зло в чистом виде. Можно не сомневаться, что Адское Воинство утащило кое-кого из тогдашних полицейских. Сейчас мы разведем огонь, он освежит воздух. Надо думать, вы умеете топить камин. Дровяной сарай во дворе, как выйдете, налево. Хэллоу, Луи, это Лео.

Когда Адамберг вернулся с охапкой дров, Лео оживленно беседовала с Эмери, и было ясно, что она взяла над ним верх. Решительным жестом она протянула комиссару допотопные наушники.

— Да потому, что я всегда приношу цветы святому Антонию, ты это знаешь. Послушай, Луи, ты же не станешь ко мне цепляться из-за того, что я нашла труп? Если бы ты шевелился, а не сидел на месте, то нашел бы его сам и у меня бы не было проблем.

— Не заводись, Лео, я тебе верю.

— Его мопед тоже там, спрятан в орешнике. По-моему, дело было так: ему назначили встречу, и он сунул свой велик в кусты, чтобы не украли.

— Я еду туда, Лео, а на обратном пути загляну к тебе. Ты ведь еще не ляжешь спать в восемь часов?

— В восемь часов я заканчиваю ужин. И я не люблю, когда меня беспокоят за едой.

— Тогда в полдевятого.

— Нет, я не согласна, у меня гостит родственник из Аронкура. Пускать сюда жандармов в вечер его приезда — это некрасиво. К тому же я устала. В мои годы мне уже не по силам топать через лес.

— Вот я и не могу понять, с чего это ты потопала в часовню.

— Я уже сказала. Чтобы принести цветы.

— Ты всегда говоришь только малую часть того, что знаешь.

— Остальное тебе было бы неинтересно. Ты лучше отправляйся туда поскорее, пока его не обгрызли звери. А если хочешь повидаться со мной, приходи завтра.

Адамберг повесил трубку и стал разжигать огонь.

— Луи-Никола не пойдет мне наперекор, — объяснила Леона, — я спасла ему жизнь, когда он был еще совсем маленький. Этот негодный мальчишка упал в Жанленский пруд, а я вытащила его, ухватив за штаны. Передо мной он не станет изображать из себя маршала Империи.

— Так он здешний?

— Он здесь родился.

— Как же его могли назначить сюда? Полицейским не разрешается служить в родных местах.

— Знаю, молодой человек. Но ему было одиннадцать лет, когда он уехал из Ордебека, и у его родителей здесь не осталось близких знакомых. Он долго жил где-то около Тулона, потом в пригороде Лиона, так что для него сделали исключение. Он здесь никого по-настоящему не знает. И потом, ему покровительствует граф.

— Здешний граф?

— Реми, граф д’Ордебек. Надо думать, вы хотите супу.

— Спасибо, — ответил Адамберг и протянул свою тарелку.

— Это морковный суп. Потом будет мясо в сливочном соусе.

— Эмери говорит, что Лина клиническая психопатка.

— Ничего подобного, — сказала Леона, вливая суп из огромной ложки в свой маленький рот. — Она живая и очень-очень славная девчонка. К тому же она оказалась права: Эрбье на самом деле умер. Луи-Никола быстро его найдет, тут можно не сомневаться.

Адамберг вытер тарелку хлебом, как сделала Лео, и принес на стол сотейник. Жаркое из телятины с фасолью, приготовленное на дровяной плите и аппетитно припахивающее дымком.

— А поскольку Лину с ее братьями тут не очень-то жалуют, — продолжала Лео, размашисто раскладывая жаркое по тарелкам, — то из-за этой находки поднимется большой скандал. Не верьте, что они отвратительные, просто люди всегда боятся непонятного. Поэтому Лина с ее даром и ее чудаковатые братья кажутся им подозрительными.

— И все это из-за Адского Воинства.

— Из-за этого и еще из-за многого другого. Поговаривают, будто у них в доме поселился дьявол. У нас тут, как и повсюду, много пустых голов, которые моментально наполняются чем угодно, в том числе всякими гадостями, дай только волю. Ведь плохое всегда притягивает сильнее. Людям так скучно.

В подтверждение своих слов Леона энергично мотнула подбородком, а затем враз проглотила мясо, которым у нее был набит рот.

— Надо думать, у вас есть собственное мнение насчет Адского Воинства, — сказал Адамберг, подражая ее манере не задавать вопрос напрямую.

— Прежде всего нужно разобраться, на чьей они стороне. В Ордебеке некоторые считают, что Владыка Эллекен — слуга дьявола. А мне не очень-то верится. Я скажу так: если святой человек, как, например, святой Антоний, может спастись от нечистой силы, разве нельзя предположить, что скверным людям это не удастся? Ведь все, кто уходит со Свитой Эллекена, — плохие люди. Вам это известно?

— Да.

— Вот поэтому их и хватают. Одни считают, что у бедняжки Лины бывают видения, что у нее с головой неладно. Врачи ее смотрели, но ничего не нашли. Другие говорят, будто ее брат кладет в омлет сатанинский гриб, от которого у нее галлюцинации. Надо думать, вы знаете, что такое сатанинский гриб. Красноногий боровик.

— Да.

— Вот как, — слегка разочарованно произнесла Леона.

— От него только сильно болит живот, а больше ничего.

Леона унесла грязную посуду в маленькую темную кухню и молча стала мыть, целиком сосредоточившись на этом занятии. Адамберг вытирал тарелки одну за другой.

— Мне-то все равно, — продолжала Леона, вытирая свои большие руки. — Да, Лина видела Воинство, в этом сомневаться не приходится. А уж настоящее или нет — не мне судить. Но теперь, когда Эрбье мертв, остальные представляют для нее опасность. Вот причина, по которой вы здесь.

Старуха, опираясь на палки, вернулась на свое место за столом. Затем вытащила из ящика коробку сигар внушительного размера. Достала одну, провела ею под носом, лизнула кончик и аккуратно зажгла, после чего подтолкнула открытую коробку к Адамбергу.

— Мне их присылает один мой друг, он получает их с Кубы. Я два года прожила на Кубе, четыре в Шотландии, три в Аргентине и пять на Мадагаскаре. Мы с Эрнестом повсюду открывали рестораны, так что повидали немало стран. Мы все готовили на сливках. Будьте так добры, достаньте кальвадос, он в шкафу на нижней полке, и налейте нам по стаканчику. Надо думать, вы не откажетесь выпить со мной.

Адамберг выполнил ее просьбу, ему становилось все уютнее в этой небольшой темноватой гостиной, с сигарой, стаканчиком кальвадоса, пылающим камином, долговязой старой Лео, сморщенной, как печеное яблоко, и псом, который, похрапывая, спал на полу.

— Лео, так зачем я сюда прибыл? Могу я называть вас Лео?

— Чтобы защитить Лину и ее братьев. У меня детей нет, и мне она как дочь. Если еще кто-то умрет, я хочу сказать, кто-то из тех, кого она видела среди Воинства, ей несдобровать. В Ордебеке такое однажды уже случилось, это было незадолго до Революции. Парня звали Франсуа-Бенжамен, и он видел четырех злых людей, которых волокла за собой Свита Эллекена, но смог назвать только три имени. Как и Лина. А через одиннадцать дней двое из троих умерли. Люди очень испугались — они ведь не знали, кто четвертый, — и решили: надо уничтожить того, кто видел Свиту, тогда смертей больше не будет. И Франсуа-Бенжамена закололи вилами, а потом сожгли на рыночной площади.

— И третий человек остался жив?

— Нет, умер. А потом и четвертый, причем умирали они в том порядке, в каком их назвал Франсуа-Бенжамен. Так что зря его подняли на вилы.

Лео отпила кальвадоса, прополоскала рот, шумно и с наслаждением проглотила, затем затянулась сигарой и выпустила дым.

— И я не хочу, чтобы это случилось с Линой. Кто-то скажет: сейчас другое время. А на самом деле ничего не изменилось, просто сейчас это делают по-тихому. Не будут хвататься за вилы, раскладывать костер на площади, но кончится тем же. Можете не сомневаться, любой из местных, у кого совесть нечиста, дрожит как осиновый лист. Они боятся, что их схватят, и боятся, что люди об этом узнают.

— А что у них на совести? Убийство?

— Необязательно. Это может быть присвоение чужой собственности, клевета или неправосудное решение. Если они уничтожат Лину, заставят ее замолчать, то смогут вздохнуть свободно. Потому что в этом случае прервется связь с Воинством. Так у нас говорят. И то же самое говорили двести с лишним лет назад. Какими были, такими остались, комиссар.

— После Франсуа-Бенжамена Лина была первая, кто увидел Воинство?

— Конечно нет, комиссар, — ответила она из облака дыма своим хрипловатым голосом, в котором на сей раз прозвучал упрек, словно она отчитывала нерадивого ученика. — Мы же с вами в Ордебеке. В каждом поколении у здешних обитателей рождается по крайней мере один проводник. Проводник — это тот, кто видит Воинство, посредник между ним и живущими. До того как появилась на свет Лина, проводником был Жильбер. Я слышала, будто он возложил руку на голову Лины, когда ее держали над кропильницей, и таким образом передал малышке свою судьбу. А когда у человека такая судьба, от нее не убежишь, рано или поздно Воинство все равно призовет тебя на гринвельду. Или на гримвельд, как говорят ближе к востоку.

— Но Жильбера не убили? Так?

— Нет, его не убили, — сказала Лео, выпуская огромный клуб дыма. — Но с Линой вся штука в том, что она, как Франсуа-Бенжамен, видела четверых, а назвать смогла только троих — Эрбье, Глайе и Мортамбо. А кто четвертый, она не говорит. Поэтому, если Глайе и Мортамбо тоже умрут, в городе воцарится страх. Поскольку неизвестно, кто следующий, ни один человек не будет чувствовать себя в безопасности. Все переполошились уже тогда, когда она назвала Глайе и Мортамбо.

— Почему?

— Из-за слухов, которые с давних пор ходят об этих двоих. Они плохие люди.

— Чем они занимаются?

— Глайе изготавливает витражи для всех церквей в округе, он большой мастер своего дела, но человек не слишком приятный. Думает, что он намного выше простых крестьян, и не считает нужным это скрывать. Хотя его отец всего-навсего держал скобяную лавку в Шармей-Отоне. И если бы не было простых крестьян, которые ходят на мессу, никто бы не заказывал ему витражи. А Мортамбо держит питомник и магазин и торгует рассадой на дороге в Ливаро, это такой угрюмый тип, молчальник. Само собой, когда о них поползли слухи, у этих двоих начались проблемы. Их стали избегать, в магазине поубавилось покупателей. А когда узнают, что умер Эрбье, будет еще хуже. Вот почему я говорю, что Лине надо бы держать язык за зубами. Но проводники — люди особенные. Они считают своим долгом рассказывать об увиденном, чтобы дать шанс тем, кого на их глазах схватило Воинство. Надо думать, вы знаете, что значит это слово.

— Да.

— Проводники надеются, что эти обреченные сумеют искупить свои грехи и спастись. Вот почему Лина в большой опасности, но вы смогли бы ее защитить.

— Я ничего не могу сделать, Лео, расследование ведет Эмери.

— Но его не волнует судьба Лины. Вся эта история с Адским Воинством вызывает у него только досаду и отвращение. Он воображает, будто люди изменились, будто они теперь здравомыслящие, не то что в прежние времена.

— Первым делом надо найти убийцу Эрбье. Двое других пока живы. Значит, на данный момент Лине ничто не угрожает.

— Может, и так, — сказала Лео и подула на затухающую сигару.

Чтобы попасть в спальню, пришлось выйти из дома: в каждой комнате была единственная дверь, ведущая во двор, и все эти двери пронзительно скрипели. Адамберг вспомнил дверь в квартире Жюльена Тюило, такую скрипучую, что Жюльен не решился ее открыть, хотя это могло бы снять с него подозрения. Одной из своих палок Лео указала комиссару на его спальню.

— Дверь надо приподнимать, чтобы не так скрипела. Спокойной ночи.

— Лео, я не знаю вашей фамилии.

— Полицейские всегда хотят это знать. А вас как зовут?

— Жан-Батист Адамберг.

— Вы не сердитесь, но в вашей комнате целая коллекция старых порнографических книг девятнадцатого века. Их отдал мне один друг, его семья потребовала, чтобы он убрал их из дома. Вы, конечно, можете их посмотреть, только осторожнее переворачивайте страницы, бумага ветхая, вот-вот расползется.

VIII

Утром Адамберг влез в брюки, тихонько вышел во двор и зашлепал босиком по влажной траве. Было полседьмого утра, роса еще не успела испариться. Он прекрасно выспался на старом шерстяном матраце с углублением посредине, зарылся в него, как птица в гнездо. Несколько минут он расхаживал по лужайке, пока не нашел то, что искал: гибкий прутик, который, если его разлохматить на конце, можно было бы использовать вместо зубной щетки. Когда он обдирал кору с прутика, в окне показалась голова Лео.

— Хэллоу, звонил капитан Эмери, он требует вас к себе, и голос у него недовольный. Идемте, а то кофе остынет. Если долго стоять босиком во дворе, можно заболеть.

— Как он узнал, что я здесь? — спросил Адамберг, идя за ней.

— Наверно, не клюнул на байку про родственника. К тому же ему доложили, что на вчерашнем автобусе прибыл пассажир из Парижа. Он сказал, ему не нравится, что какой-то легавый действует у него за спиной, а я этому потворствую. Можно подумать, мы партизаны и сейчас военное время. Знаете, он может устроить вам неприятности.

— Я скажу ему правду. Скажу, я приехал посмотреть, что это за штука такая — гримвельд, — сказал Адамберг, отрезая себе толстый ломоть хлеба.

— Правильно. И что гостиница на ремонте.

— Ага.

— Поскольку вас вызывают в жандармерию, вы не успеете на поезд из Лизье, который отходит в восемь пятьдесят. Следующий, из Сернэ, будет в четырнадцать тридцать пять, но не забудьте, что вам надо еще полчаса на автобус. Как выйдете отсюда, поверните направо, потом еще раз направо, потом пройдите прямо еще восемьсот метров к центру города. Жандармерия — сразу за сквером. Оставьте кружку, я вымою.

Прошагав примерно километр через поля, Адамберг вошел в здание жандармерии, выкрашенное в веселенький желтый цвет, словно какой-нибудь пляжный домик.

— Комиссар Жан-Батист Адамберг, — представился он толстому бригадиру. — Капитан назначил мне встречу.

— Прекрасно, — ответил бригадир, взглянув на Адамберга с сочувствием, как на человека, на месте которого ему не хотелось бы оказаться. — Кабинет — в конце коридора. Дверь открыта.

Адамберг остановился на пороге и несколько секунд наблюдал за капитаном Эмери, который нервно расхаживал по кабинету. Он был очень напряжен, но безупречно элегантен в тщательно подогнанной форме. Красивый мужчина чуть старше сорока, правильные черты лица, густые белокурые волосы без проседи, под форменной рубашкой с погонами — втянутый живот.

— В чем дело? — спросил Эмери, оборачиваясь к Адамбергу. — Кто вам разрешил войти?

— Вы, капитан. Вы вызвали меня сегодня рано утром.

— Адамберг? — спросил Эмери, окинув быстрым взглядом комиссара в измятом костюме, не имевшего возможности побриться и причесаться.

— Извините за щетину, — сказал Адамберг, пожимая ему руку. — Я не рассчитывал заночевать в Ордебеке.

— Присаживайтесь, комиссар, — сказал Эмери и снова посмотрел на Адамберга.

Знаменитое имя, которое одни произносили восторженно, другие злобно, совершенно не вязалось с этим маленьким, невзрачным человечком: все в нем, от смуглого лица до мешковатого черного костюма, казалось капитану неряшливым, нелепым и по меньшей мере неподобающим. Он попытался перехватить его взгляд, но не сумел и сосредоточился на улыбке, столь же любезной, сколь и ускользающей. От растерянности гневная речь, заготовленная заранее, почти что вылетела у него из головы, словно он натолкнулся на препятствие, вернее, на отсутствие всякого препятствия. И теперь не знал, как воздействовать на это пустое место, не знал даже, как вступить с ним в контакт. Разговор начал Адамберг.

— Леона сказала мне, что вы сердитесь, капитан, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Но тут имело место недоразумение. В Париже вчера было тридцать шесть градусов, да еще я задержал старика, который убил жену хлебным мякишем.

— Как это?

— Затолкал ей в горло две компактные пригоршни хлебного мякиша. Поэтому меня соблазнила перспектива освежиться, прогулявшись по гримвельду. Надо думать, вы меня понимаете.

— Может быть.

— Я собрал и съел много ежевики. — Тут Адамберг заметил, что на руках у него еще оставались черные пятна от ягод. — Я не мог предвидеть, что встречу Леону, она сидела на дороге и ждала своего пса. Она тоже не могла предвидеть, что обнаружит в часовне тело Эрбье. Но я решил не посягать на ваши прерогативы, а потому не пошел на место преступления. Поскольку я опоздал на поезд, она предложила приютить меня. Я не ожидал, что буду курить настоящую гаванскую сигару и пить первосортный кальвадос у горящего камина, но именно этим мы и занимались. Очень славная женщина, как выразилась бы она сама, но это еще не все, что можно о ней сказать.

— А вы знаете, почему эта славная женщина курит настоящие кубинские сигары? — спросил Эмери и впервые за все время улыбнулся. — Вы знаете, кто она?

— Она так и не назвала свою фамилию.

— Это меня не удивляет. Лео — это Леона Мари де Вальрэ, графиня д’Ордебек. Чашку кофе, комиссар?

— С удовольствием.

Лео — графиня д’Ордебек. Но живет на старинной, полуразвалившейся ферме, а в свое время держала гостиницу, чтобы заработать на жизнь. Она хлебает суп огромной ложкой, сплевывает табак. Капитан Эмери вернулся с двумя чашками кофе, на сей раз он улыбался искренней, дружелюбной улыбкой, свидетельствовавшей о том, что он, как сказала Лео, «парень не злой, а совсем наоборот», прямой и добросердечный.

— Вы удивлены?

— Да, порядком. Удивительно, что она бедна. По ее словам, у графа д’Ордебека крупное состояние.

— Лео — первая жена графа, но с их свадьбы прошло шестьдесят лет. Вспышка безумной любви, как часто бывает у молодых. Графская семья подняла дикий скандал, они постоянно давили на сына и два года спустя добились развода. Говорят, что эти двое еще долго продолжали встречаться. Потом образумились, и каждый пошел своей дорогой. Но хватит о Лео, — сказал Эмери, и улыбка исчезла с его лица. — Когда вчера вечером вы приехали сюда, вы еще ничего не знали? Я хочу сказать: когда вчера утром вы позвонили мне из Парижа, вы не знали, что Эрбье мертв и что смерть застала его у часовни?

— Нет.

— Ну, допустим. А вы часто так делаете — бросаете вашу Контору, чтобы пошататься по лесу под надуманным предлогом?

— Часто.

Эмери отпил кофе и поднял голову:

— Правда?

— Да. А тут еще этот хлебный мякиш с утра пораньше.

— Интересно, что думают по этому поводу ваши подчиненные?

— Среди моих подчиненных, капитан, есть парень с повышенной сонливостью, который в любой момент может заснуть на рабочем месте; есть зоолог, специалист по рыбам, особенно речным; есть вечно голодная девица, которая внезапно исчезает, чтобы прикупить еды; есть старый журавль, живущий среди сказок и легенд, а также ходячий справочник, подсевший на белое вино. И весь остальной личный состав — в том же роде. Так что с их стороны было бы неразумно придираться ко мне.

— И что, вся эта компания работает?

— Еще как.

— Что вам сказала Лео, когда вы с ней встретились?

— Поздоровалась со мной: она уже знала, что я полицейский и приехал из Парижа.

— Ничего удивительного, у нее нюх в тысячу раз лучше, чем у ее собаки. Хотя она бы обиделась, услышав, как я называю это свойство нюхом. У нее своя теория, что всякие там несущественные детали взаимодействуют друг с другом и это многократно усиливает их последствия. Ну, вроде истории с бабочкой, которая взмахнула крылышками над Нью-Йорком, а потом в Бангкоке случился взрыв. Не помню, где я это слышал.

Адамберг покачал головой: он тоже не помнил.

— Лео верит в эффект бабочки, — продолжал Эмери. — Главное, говорит она, заметить эти крылышки в момент, когда они шевельнутся. А не тогда, когда все взлетит на воздух. И к этому, надо сказать, у нее большие способности. Итак, Лина видит Адское Воинство. Это крылья бабочки. Ее шеф пробалтывается, Лео узнает о случившемся, мать Лины пугается, викарий советует ей обратиться к вам — ведь так все было? — она садится в поезд, завораживает вас своей историей, в Париже тридцать шесть градусов, какую-то женщину задушили хлебным мякишем, вы мечтаете о прохладе гримвельда, Лео поджидает вас на дороге, и вот вы сидите здесь.

— Но это все-таки не взрыв.

— А вот смерть Эрбье — уже взрыв. Сон Лины получил продолжение в реальной действительности. Так сказать, вызвал волка из леса.

— Владыка Эллекен указал на будущих жертв, и какой-то человек посчитал себя вправе убить их. Вы это имели в виду? Что видение Лины побудило убийцу к действию?

— Речь идет не просто о чьем-то видении, а о легенде, которая живет в Ордебеке уже тысячу лет. Могу поспорить, что минимум три четверти местных жителей боятся этой кавалькады живых мертвецов. Каждый из них трясся бы от страха, если бы Эллекен назвал его имя. Но не признается в этом. Уверяю вас, никто не решается выйти на гримвельд ночью, кроме горстки молодых людей, которые таким образом демонстрируют свою храбрость. У нас провести ночь на Бонвальской дороге значит пройти своего рода обряд инициации, доказать, что ты стал мужчиной. Отголосок средневековых обычаев, если хотите. Но верить в легенду настолько, чтобы сделаться палачом при Эллекене — нет, до этого им еще очень далеко. Правда, кое с чем я должен согласиться. Причиной смерти Эрбье действительно стал страх, который люди испытывают перед Воинством. Заметьте, я сказал «смерти», а не «убийства».

— Лео говорит, в него выстрелили из ружья.

Эмери покачал головой. Теперь, когда воинственный настрой капитана почти улетучился и он уже не считал необходимым держаться официально, его поза и выражение лица разительно изменились. Адамберг опять подумал об одуванчике. Вечером, когда он закрыт, на него не хочется смотреть, а днем он выглядит нарядно и приветливо. Правда, если мамаша Вандермот казалась хрупкой, как цветок, о здоровяке-капитане этого никак нельзя было сказать. Адамберг в очередной раз стал вспоминать, как называются семена-парашюты, и прослушал начало ответа.

— …из его собственного ружья системы «дарн», точнее, это не ружье, а обрез. Этот мерзавец получал удовольствие, если мог прикончить самку и детенышей одним выстрелом. В данном случае стреляли с очень близкого расстояния, и вполне возможно, что он направил ствол на себя и выстрелил в лоб.

— А причина?

— Причину мы с вами уже обсудили. Это страх перед Адским Воинством. Связь событий легко проследить. Эрбье слышит о предсказании. Он — черная душа и знает это. Ему становится страшно, психика не выдерживает. Он опорожняет морозильники, тем самым отрекаясь от своих охотничьих подвигов, и сводит счеты с жизнью. Ибо, как гласит легенда, Эллекен не отправляет в ад того, кто покарал себя сам.

— Почему вы сказали, что он направил ствол на себя? Ведь стреляли в упор?

— Нет. С расстояния в десять с небольшим сантиметров.

— Если бы он сделал это сам, то, скорее всего, прижал бы дуло ко лбу.

— Не обязательно. Может быть, перед смертью он хотел увидеть выстрел. Увидеть дуло ружья, направленное ему в лицо. Пока что на прикладе мы обнаружили только его отпечатки.

— Значит, можно также предположить, что кто-то воспользовался пророчеством Лины, чтобы избавиться от Эрбье, имитировав самоубийство.

— Тогда непонятно, зачем понадобилось выбрасывать все из морозильников. У нас тут охотников гораздо больше, чем защитников животных. А все из-за кабанов, от которых огромный вред. Нет, Адамберг, этот поступок свидетельствует о раскаянии, о желании искупить свои грехи.

— А мопед? Зачем он спрятал его в орешнике?

— Он его не прятал. Просто поставил между кустов, чтобы не торчал на виду. Думаю, это было сделано по привычке.

— Но зачем лишать себя жизни в часовне?

— Хороший вопрос. Согласно легенде, тех, кого схватили, часто находят мертвыми вблизи заброшенных церквей. Вы знаете, что значит «схватили»?

— Знаю.

— Они оказываются там, где обитает нечистая сила, то есть там, где властвует Эллекен. Эрбье, желая опередить события, приезжает туда сам и добровольно лишает себя жизни, чтобы избежать грозящего ему наказания.

Адамбергу надоело сидеть, у него затекли ноги.

— Можно я пройдусь по кабинету? Не люблю долго сидеть.

Лицо капитана окончательно посветлело, теперь оно выражало горячую симпатию.

— И я тоже, — произнес он с радостью человека, встретившего родственную душу. — У меня от этого что-то делается в животе, должно быть, на нервной почве, там будто скапливается электричество и образует маленькие шарики, которые перекатываются по желудку. Говорят, мой предок, наполеоновский маршал Даву, был нервным человеком. Мне надо час или два в день ходить, чтобы разрядить эту батарейку. А что, если мы пройдемся по городу и заодно продолжим разговор? Вы не пожалеете, городок у нас красивый.

И капитан повел коллегу по узеньким улочкам, мимо старинных глинобитных стен и низеньких домиков с потемневшими балками, мимо заброшенных амбаров и накренившихся яблонь.

— А вот Лео другого мнения, — сказал Адамберг. — Она уверена, что Эрбье убили.

— Она как-то обосновала свою уверенность?

Адамберг пожал плечами:

— Нет. Очевидно, знает просто потому, что знает, вот и все.

— Вечно с ней так. Она очень хитрая и с годами привыкла думать, будто никогда не ошибается. Конечно, если бы ей отрубили голову, Ордебек лишился бы значительной части мозгов. Но чем старше она становится, тем реже обосновывает свои соображения. Ей приятно, что ее считают всезнайкой, и она стремится поддерживать эту репутацию. Она совсем ничего не сказала?

— Нет. Только то, что невелика потеря. И что она не испугалась, когда нашла труп, потому что уже знала о его смерти. Она больше говорила о лисе и его птице, чем о том, что видела в часовне.

— О синице, которая привязалась к трехлапому лису?

— Да. А еще рассказывала о своем псе, о его любимой сучке с ближней фермы, о святом Антонии, о своей гостинице, о Лине и ее семье, о том, как она вытащила вас из пруда.

— Верно, — улыбнулся Эмери. — Я обязан ей жизнью, и это мое самое раннее воспоминание. Ее называют моей второй матерью, ведь я и в самом деле тогда заново родился. После того дня мои родители души не чаяли в Лео, они наказывали мне, чтобы я всегда любил и почитал ее. Это случилось в разгар зимы, и пока Лео вместе со мной выбиралась из пруда, она промерзла до костей. Говорят, ее три дня знобило. Потом у нее начался плеврит, и все уже думали, что ей конец.

— О плеврите она мне не рассказывала. Как и о том, что была замужем за графом.

— Лео никогда не хвастается, просто незаметно навязывает вам свою точку зрения, но этого достаточно. Никто из здешних жителей не тронул бы ее трехлапого лиса. Никто, кроме Эрбье. Лис угодил в один из его капканов и потерял лапу и хвост. Но Эрбье так и не успел его прикончить.

— Потому что Лео убила его до того, как он убил лиса.

— Она на это вполне способна, — весело заметил Эмери.

— Вы возьмете под охрану человека, которого Лина назвала вторым? Стекольщика?

— Он не стекольщик, он мастер-витражист.

— Да, Лео сказала, что он очень талантливый.

— Глайе мерзкий тип, он никого не боится. Такого не запугаешь Адским Воинством. Но если на него нападет страх, тут, к сожалению, ничего не поделаешь. Нельзя помешать человеку свести счеты с жизнью, когда он действительно этого хочет.

— А вдруг вы ошибаетесь, капитан? Вдруг Эрбье все-таки убили? Тогда могут убить и Глайе. Вот о чем я.

— Вас не переубедишь, Адамберг.

— Вас тоже, капитан. Потому что вы в безвыходной ситуации и версия о самоубийстве для вас — наименьшее зло.

Эмери замедлил шаг, потом остановился и достал пачку сигарет.

— Объясните, комиссар, что вы имеете в виду.

— Об исчезновении Эрбье стало известно еще неделю назад. За это время вы ничего не сделали, разве что послали людей осмотреть его дом.

— Это все, на что я имел право, Адамберг, если бы Эрбье захотел уехать втайне от всех, преследовать его было бы противозаконно.

— Хотя его видели с Адским Воинством?

— Когда жандармерия ведет расследование, то не прислушивается к бреду сумасшедших.

— Нет, прислушивается. Вы допускаете, что Воинство может быть повинно в его смерти, какой бы эта смерть ни была, добровольной или насильственной. Вы знали, что Лина назвала его имя, но вы ничего не сделали. А теперь, когда тело обнаружено, уже слишком поздно искать улики.

— Думаете, мне устроят нагоняй?

— Думаю, да.

Эмери затянулся и выпустил дым со звуком, похожим на вздох, потом оперся на каменную стену, тянувшуюся вдоль улицы.

— Ну хорошо, — согласился он. — Мне устроят нагоняй. А может, и нет. Нельзя же привлечь меня к ответственности за его самоубийство.

— Вот почему вы допускаете только эту версию. Цена ошибки здесь не так велика. А если это убийство, вы по уши в дерьме.

— Нет доказательств, что это было убийство.

— Почему вы не стали искать Эрбье?

— Из-за Вандермотов. Из-за Лины и ее братьев. Мы с ними не очень-то ладим, и я не хотел им подыгрывать. Я здесь представляю порядок, а они — отсутствие здравого смысла. Одно с другим несовместимо. Я несколько раз задерживал Мартена за незаконную охоту по ночам. И его старшего брата, Ипполита. Однажды он взял на мушку компанию охотников, заставил их раздеться, собрал их карабины и бросил всё в реку. Поскольку он не мог заплатить штраф, я посадил его на двадцать дней в кутузку. Они просто мечтают, чтобы меня убрали отсюда. Вот почему я ничего не сделал. Чтобы не попасться в их ловушку.

— Какую ловушку?

— Вполне примитивную. Лина Вандермот заявляет, что у нее было видение, после чего Эрбье исчезает. Он с ними в сговоре. Я начинаю его активно искать, и Вандермоты немедленно подают на меня жалобу, обвиняя в злоупотреблении властью и посягательстве на личную свободу граждан. Лина дипломированный юрист, она знает законы. Предположим, я игнорирую эту жалобу и продолжаю поиски Эрбье. Жалоба доходит до высшего начальства. И тут в один прекрасный день объявляется Эрбье, живой и здоровый, и в свою очередь подает на меня жалобу. В итоге мне светит либо выговор, либо перевод.

— Зачем тогда Лина назвала еще двух заложников Адского Воинства?

— Для правдоподобия. Она притворяется этакой добропорядочной толстушкой, а на самом деле хитра как черт. Воинство часто утаскивает нескольких человек зараз, ей это известно. Вот она и назвала троих, чтобы задурить людям голову. Так я себе представлял ситуацию.

— Но все обернулось иначе.

— Да. — Эмери загасил сигарету о стену и засунул окурок между камней. — Впрочем, теперь это не имеет значения. Эрбье покончил с собой.

— Не думаю.

— Черт возьми, — повысил голос Эмери, — чего ты от меня хочешь? Ты ничего не знаешь обо всей этой истории, о здешних людях. Свалился на нас из своей столицы и отдаешь приказы.

— Это не моя столица. Я беарнец.

— А мне какая разница?

— И это не приказы.

— Я тебе скажу, что будет дальше, Адамберг. Ты сядешь на парижский поезд, я подпишу акт о самоубийстве Эрбье, и через три дня все об этом забудут. Если, конечно, ты не собираешься доконать меня этой версией об убийстве. Не знаю, какой шальной ветер занес ее в твою голову.

Ветер. Мать часто говорила Адамбергу: вечно у тебя ветер в голове, в одно ухо влетает, в другое вылетает, ни одна мысль надолго не задерживается, а сам ты ни минуты не можешь посидеть спокойно. На ветру — как под водой. Все колышется и гнется. Адамберг знал это и боялся самого себя.

— Эмери, я вовсе не собираюсь вставлять тебе палки в колеса. Я только говорю, что на твоем месте взял бы под охрану парня, которого она назвала вторым. Стекольщика.

— Витражиста.

— Да. Возьми его под охрану.

— Если я это сделаю, Адамберг, мне крышка. Неужели ты не понимаешь? Это будет означать, что я не верю в самоубийство Эрбье. А я верю. По-моему, Лине хотелось, чтобы он покончил с собой, и, возможно, она намеренно подтолкнула его к этому. Я мог бы начать расследование, привлечь ее по статье «Доведение до самоубийства». Братья Вандермот наверняка мечтали, чтобы Эрбье провалился в ад. Их папаша и Эрбье — звери, каких свет не видывал, и неизвестно, который из них был страшнее.

Эмери снова зашагал по улице, засунув руки в карманы, что несколько деформировало его элегантный силуэт.

— Они дружили?

— Они были как два пальца одной руки. Говорили, у папаши Вандермота застряла в голове алжирская пуля, и этим обычно объясняли приступы агрессии. А Эрбье был садист, и два приятеля, конечно же, вдохновляли друг друга на новые подвиги. Лина вполне могла отомстить Эрбье, заставив его свести счеты с жизнью. Я уже говорил тебе, она хитрая. Ее братцы — тоже, но у них не все дома.

Они поднялись на самую высокую точку в округе, холм, откуда открывался вид на городок и окрестные поля. Капитан указал на еле заметное пятнышко с восточной стороны.

— Дом Вандермотов, — пояснил он. — Ставни открыты, значит они проснулись. Загляну-ка я к ним, взять показания у Лео можно и позже. Сейчас, когда Лины нет дома, будет легче заставить их разговориться. Особенно того из них, который состоит из глины.

— Из глины?

— Ты правильно понял. Из хрупкой глины. Послушай меня, садись на поезд и забудь о них. В рассказах о Бонвальской дороге правда только то, что она сводит людей с ума.

IX

Оставшись в одиночестве, Адамберг выбрал на каменной ограде место на солнышке и уселся там по-турецки. Он снял ботинки и носки и стал смотреть на разновеликую вереницу бледно-зеленых холмов, протянувшуюся до горизонта, на коров, стоявших на лужайках неподвижно, как статуи, словно кто-то расставил их там в качестве ориентиров. Вполне возможно, Эмери прав, вполне возможно, Эрбье застрелился, когда узнал о явлении черных всадников. Но направить на себя дуло ружья, держа его на расстоянии нескольких сантиметров, — это совершенно неестественно. Все выглядело бы гораздо логичнее и правдоподобнее, если бы он засунул дуло в рот. Разве что он, по версии Эмери, решил искупить свои грехи и погибнуть, как те животные, которым он всегда стрелял в лоб. Вот только был ли Эрбье способен на раскаяние, мог ли ощущать угрызения совести? А главное, мог ли до такой степени бояться Адского Воинства? Да, мог. Черная кавалькада, изувеченная и смердящая, разъедала землю Ордебека уже тысячу лет. И в этой земле открылись бездны, куда любой, даже самый здравомыслящий человек, мог провалиться внезапно и навсегда.

Кромс прислал сообщение: Эльбо впервые самостоятельно попил воды. Адамбергу понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, кто такой Эльбо. Пришли и другие сообщения, из Конторы. Экспертиза подтвердила, что в горле у Люсетты Тюило был хлебный мякиш, однако в желудке покойной его не обнаружили. Таким образом, версию убийства можно было считать доказанной. Девочка, которую после побега из дома поместили в версальскую больницу, выздоравливала, песчанка осталась с ней. Мнимый брат дедушки поправился после травмы, его взяли под стражу. А вот сообщение от Ретанкур, написанное заглавными буквами, было тревожным. Момо Фитиль задержан, улик достаточно, чтобы предъявить обвинение, сгоревший старик опознан, будет большой шум, прошу срочно позвонить.

Адамберг ощутил резкое болезненное покалывание в затылке, возможно, это был один из тех электрических шариков, о которых говорил Эмери. Потирая шею, он набрал номер Данглара. В одиннадцать утра майор должен быть на месте, пока еще не в рабочем состоянии, но на месте.

— Почему вы там задержались? — ворчливо, как всегда по утрам, спросил Данглар.

— Вчера нашли тело охотника.

— Знаю. Но ведь нас это не касается. Уносите ноги, пока этот чертов гримвельд вас не сцапал. У нас тут каждый час новости. А Эмери сам справится.

— Этого-то ему и нужно. Он милейший человек, рад сотрудничать, но ему не терпится, чтобы я уехал. Он полагает, что охотник покончил с собой.

— Отличная версия. И наверняка очень удобная для него.

— Разумеется. Но старушка Лео, у которой я ночевал, уверена, что это убийство. В своем городишке она точно губка в воде. Впитывает в себя все, что происходит вокруг, и так уже восемьдесят восемь лет.

— А если нажать, расскажет?

— На что нажать?

— На эту Лео. Она же губка.

— Нет, она очень осмотрительна. Она не сплетница, Данглар. Она действует, используя эффект бабочки, которая махнет крылышками в Нью-Йорке, а в Бангкоке будет взрыв.

— Это она так сказала?

— Нет, Эмери.

— Он все перепутал. На самом деле вот как: в Бразилии бабочка взмахивает крыльями, и в Техасе начинается торнадо.

— Это что-то меняет, Данглар?

— Да, меняет. Нельзя искажать формулировки, иначе даже самые стройные научные теории в конце концов превратятся в пустую болтовню. Для знания нет ничего вреднее. Сначала приблизительность, потом неточность, и в итоге истина улетучивается, уступая место мракобесию.

У Данглара немного улучшилось настроение, как всякий раз, когда он мог порассуждать, а тем более подискутировать, опираясь на свою эрудицию. Не то чтобы майор любил разглагольствовать с утра до вечера, но долгое молчание не шло ему на пользу, так как легко могло спровоцировать приступ меланхолии. Иногда было достаточно нескольких реплик, чтобы отвлечь Данглара от мрачных раздумий. Адамбергу хотелось поговорить о Момо Фитиле, но он оттягивал начало разговора. Данглар — тоже: это не предвещало ничего хорошего.

— Наверняка история с бабочкой существует в нескольких вариантах.

— Нет, — отрезал Данглар. — Это не басня, а научная теория предсказуемости. Ее выдвинул Эдвард Лоренц в тысяча девятьсот семьдесят втором году, в том виде, в каком я ее процитировал. Бабочка — в Бразилии, а торнадо — в Техасе, других вариантов быть не может.

— Очень хорошо, Данглар, и хватит об этом. Почему решили задержать Момо?

— Его взяли сегодня утром. Горючее, которое было использовано для поджога машины, вроде бы совпадает с его фирменным коктейлем.

— В точности?

— Нет, у него больше масла. Но основа та же: топливо для мопеда. У Момо нет алиби на время пожара, в ту ночь его никто не видел. По его словам, какой-то человек назначил ему встречу в парке, чтобы поговорить о его брате. Момо якобы прождал его там два часа, потом поехал домой.

— Это еще не повод для ареста. Кто решил его задержать?

— Ретанкур.

— Без вашей санкции?

— Ну, почему же. Возле машины обнаружены следы кроссовок, подошвы которых запачканы бензином. Кроссовки утром нашли в квартире Момо, в пластиковом пакете. Насчет этого никаких сомнений, комиссар. Момо имеет глупость утверждать, что это не его обувь. Вообще он защищается крайне неуклюже.

— На пакете и кроссовках есть его отпечатки?

— Пока неизвестно, эксперты работают. Момо говорит, отпечатки наверняка будут, потому что он брал в руки эти кроссовки. Будто бы нашел у себя в шкафу пакет и захотел посмотреть, что там.

— Они его размера?

— Да. Сорок третьего.

— Это еще ничего не доказывает. Сорок третий — самый распространенный размер мужской обуви.

И снова Адамберг провел рукой по затылку, чтобы поймать катавшийся там электрический шарик.

— Но это еще не все, — продолжал Данглар. — Старик не заснул в машине и не сполз с сиденья. Он сидел прямо, когда начался пожар. А значит, поджигатель не мог его не заметить. Так что о непредумышленном убийстве можно забыть.

— Они новые? — спросил Адамберг.

— Кто?

— Кроссовки.

— Новые, а что?

— Скажите, майор, с какой стати Момо, решив поджечь машину, стал бы портить новые кроссовки, а если он это и сделал, то почему не избавился от них немедленно? А руки? Вы проверили, есть ли на них следы бензина?

— Эксперт приедет с минуты на минуту. Нам приказано все бросить и срочно расследовать это дело. Я назову фамилию, и вы сразу поймете, во что мы вляпались. Старик, который сгорел в машине, — это Антуан Клермон-Брассер.

— Ничего себе, — сказал Адамберг после минутной паузы.

— Да, — озабоченно произнес Данглар.

— И Момо случайно убил именно его?

— Почему случайно? Убивая Клермон-Брассера, он поразил капитализм в самое сердце. Может, втайне он всегда мечтал об этом.

Какое-то время Адамберг не прерывал рассуждений майора, он был занят тем, что одной рукой натягивал носки и надевал ботинки.

— Прокуратура еще не в курсе?

— Нет, мы ждем, когда будут результаты экспертизы рук.

— Данглар, что бы ни показала экспертиза, не направляйте ходатайство о предъявлении обвинения. Дождитесь меня.

— Не могу. Если следователь узнает, что мы затянули с ходатайством, а речь идет об убийстве Клермон-Брассера, то через час на нас напустится министр. Помощник префекта уже звонил, интересовался предварительными данными и требовал, чтобы мы взяли убийцу прямо сегодня.

— Кто теперь руководит группой Клермон?

— Две трети акций принадлежали главе семьи. Остальное было поделено между двумя его сыновьями. Это упрощенная версия. Если точнее, отец владел двумя третями в строительном и сталелитейном секторе. У одного из сыновей бо́льшая часть акций в секторе электроники, другой контролирует сферу недвижимости. Но на самом деле старик всем управлял сам и не имел ни малейшего желания подпускать сыновей к рулю. Год назад стали поговаривать, будто старик в последнее время допустил немало оплошностей и Кристиан, старший сын, собирается поместить его под опеку, чтобы не допустить развала фирмы. Тогда старик назло сыновьям решил жениться на своей домработнице, женщине из Кот-д’Ивуар, которая на сорок лет моложе его, уже десять лет спит с ним и всячески его обхаживает. Через месяц должна была состояться свадьба. У нее двое детей, мальчик и девочка, и старик Антуан собирался их усыновить. Возможно, он говорил это не всерьез, но, в принципе, холодная решимость старика иногда бывает разрушительнее, чем страсть юноши.

— Вы проверили алиби сыновей?

— Об этом не может быть и речи, — процедил сквозь зубы Данглар. — Они так потрясены, что не в состоянии говорить с полицейскими, нас просили позвонить позже.

— Данглар, кто из экспертов будет работать с нами по этому делу?

— Энцо Лалонд. Классный специалист. Не делайте этого, комиссар. У нас и так земля горит под ногами, да еще с двух сторон.

— Не делать чего?

— Ничего.

Адамберг убрал телефон в карман, потер затылок и протянул руку к холмам, чтобы выбросить электрический шарик и дать ему рассеяться в воздухе. От этого ему вроде бы полегчало. Не завязав шнурков, он быстро спустился по улочкам Ордебека к телефону-автомату, который заприметил еще раньше, когда шел от гостиницы Лео к центру. Будку не было видно с дороги, ее плотно окружали высокие зонтичные соцветия дикой моркови. Он позвонил в лабораторию и попросил к телефону Энцо Лалонда.

— Не волнуйтесь, комиссар, — сразу стал оправдываться Лалонд. — Я буду у вас самое позднее через сорок пять минут. Уже бегу.

— Не бегите. Вас задержали в лаборатории, потом вам никак не удавалось завести машину, и наконец вы попали в пробку или, что предпочтительнее, в аварию. Было бы чудесно, если бы вы разбили фару о столб. Или помяли буфер. В общем, придумайте сами, вы, кажется, сообразительный.

— Что-то не так, комиссар?

— Мне надо выиграть время. Возьмите пробы как можно позже, потом сообщите, что в процессе исследования была допущена ошибка. И завтра все придется начать сначала.

— Комиссар, — помолчав, сказал Лалонд, — вы понимаете, о чем просите?

— Об отсрочке на несколько часов, не больше. Вы выполняете приказ начальника и действуете в интересах следствия. Обвиняемый в любом случае отправится за решетку. Так разве вы не можете дать ему еще один день?

— Не знаю, комиссар.

— Ладно, Лалонд, без обид. Дайте трубку доктору Ромену и забудьте про этот разговор. Ромен сделает все, что нужно, и не будет трястись как осиновый лист.

— Ну хорошо, комиссар, будь по-вашему, — сказал Лалонд после еще одной паузы. — Однако услуга за услугу. Получилось так, что именно мне передали на анализ веревку, которой были связаны лапы у голубя. Я тоже попрошу вас об отсрочке, меня тут завалили работой.

— Согласен. Займитесь этим, когда у вас будет время. Только найдите хоть какую-нибудь зацепку.

— На веревке остались частицы кожи. Этот парень порезал себе пальцы. Может, даже ободрал. Остается пустяк: найти парня с небольшой ранкой на сгибе указательного пальца. Не исключено, правда, что веревка расскажет нам больше. Она необычная.

— Замечательно, вы молодец, — похвалил его Адамберг: он чувствовал, что молодой Энцо Лалонд пытается сгладить неприятное впечатление, которое произвел своей робостью. — Только не звоните мне в Контору, и на мобильный тоже не надо.

— Понял, комиссар. Позвольте вам сказать еще кое-что: я могу представить заключение не сегодня, а завтра. Но подделывать результаты анализа я не буду. И не просите меня об этом. Если парень виновен, я ничего не смогу сделать.

— О подделке я вас не прошу. Вы в любом случае найдете у него на руках следы бензина. Это будет тот же бензин, которым перепачканы кроссовки, поскольку он держал их в руках, а значит, тот же бензин, который нашли на месте преступления. Парня запрут, в этом можете не сомневаться.

И все будут довольны, произнес Адамберг, повесив трубку и полой рубашки стирая с нее свои отпечатки. И жизнь Момо Фитиля покатится к роковому рубежу, неизбежному и предначертанному заранее.

Вдалеке показалась ферма Леоны, Адамберг вдруг остановился, почувствовав тревогу. В прозрачном воздухе до него донесся вой собаки, долгий, тоскливый, полный безмерного отчаяния. Адамберг побежал к дороге.

X

Дверь в столовую была распахнута настежь, Адамберг, обливаясь потом, вбежал в маленькую темную комнату — и замер. Долговязое сухопарое тело Леоны было распростерто на каменном полу, вокруг головы была лужа крови. Возле хозяйки, положив свою большую лапу на ее талию, лежал на боку и тихонько поскуливал Лод. Адамберг чувствовал себя так, будто большой кусок стены, отвалившись, прокатился по нему от шеи до живота и затем упал, стукнув его по ногам.

Опустившись на колени, он потрогал горло Леоны, потом запястья: пульса не было. Леона не упала, ее убили, кто-то хладнокровно размозжил ей голову о каменный пол. Он услышал, как скулит вместе с псом, как стучит кулаком по плитам пола. Тело было еще теплым, значит на Леону напали всего несколько минут назад. Возможно даже, он спугнул убийцу, когда подбегал к дому по дорожке и гравий скрипел у него под ногами. Он открыл заднюю дверь, обвел быстрым взглядом безлюдное пространство вокруг дома, потом побежал к соседям узнавать телефон жандармерии.

Адамберг ждал приезда жандармов, сидя на корточках возле Лео. Как и Лод, он положил руку на ее тело.

— Где Эмери? — спросил он бригадира, который вошел в комнату вместе с какой-то женщиной, очевидно врачом.

— У психов. Сейчас приедет.

— Вызовите «скорую помощь», — скомандовала женщина-врач. — Она жива. Хотя, возможно, жить ей остается считаные секунды. Она в коме.

Адамберг поднял голову.

— Я не услышал пульс, — сказал он.

— Да, пульс очень слабый, — согласилась женщина, на вид лет сорока, привлекательная и с твердым выражением лица.

— Когда это случилось? — спросил бригадир, с явным нетерпением дожидавшийся своего начальника.

— Несколько минут назад, — сказала женщина. — Максимум пять. Она упала и расшиблась.

— Нет, — сказал Адамберг. — Ее ударили головой об пол.

— Вы прикасались к ней? — спросила женщина. — Кто вы вообще?

— Нет, не прикасался. А вообще я полицейский. Осмотрите пса, доктор, он не может встать. Он защищал Лео, и убийца его ударил.

— Уже осмотрела, он не пострадал. Я знаю Лода: если он не хочет вставать, с этим ничего не сделаешь. Он не двинется с места до тех пор, пока не увезут его хозяйку. А может, и потом не встанет.

— Наверно, ей стало плохо, — невпопад предположил толстяк-бригадир, — или она споткнулась о стул. И упала.

Адамберг покачал головой и не стал с ним спорить. На Леону напали, и случилось это потому, что она видела, как бабочка в Бразилии взмахнула крыльями. Когда? По какому поводу? Только в одном Ордебеке ежедневно возникают несколько тысяч неповторимых мелких деталей, несколько тысяч взмахов. И столько же событий неизбежно следуют за этим. Как, например, убийство Мишеля Эрбье. Громадная масса машущих крыльев, и вот два из них затрепетали перед глазами Леоны, наделенной даром видеть или чувствовать этот трепет. Но что это были за крылья? Искать бабочку в городке, где живут две тысячи человек, — все равно что пресловутую иголку в стоге сена. Впрочем, Адамберг никогда не мог понять, почему эта задача считается такой трудной. Ведь стог сена можно сжечь, и иголка сразу найдется.

Перед входом остановилась «скорая помощь», хлопнули дверцы. Адамберг встал и вышел. Когда санитары стали медленно задвигать носилки в машину, он провел тыльной стороной ладони по волосам старой женщины.

— Я еще вернусь, Лео, — сказал он ей. — Я буду здесь. Бригадир, передайте капитану Эмери мою просьбу: чтобы ее охраняли днем и ночью.

— Хорошо, комиссар.

— И чтобы никого не пускали к ней в палату.

— Хорошо, комиссар.

— Этого не понадобится, — холодно заметила женщина-врач, усаживаясь в машину «скорой помощи». — Она не доживет до вечера.

Еще более медленной, чем обычно, походкой Адамберг вернулся в дом, который охранял толстый бригадир. Он подставил руки под кран, чтобы смыть кровь Леоны, и вытер их тряпочкой, которой вчера после ужина вытирал посуду. Сине-белой тряпочкой с рисунком в виде пчелок.

Пес не двинулся с места даже после того, как увезли его хозяйку. Теперь он скулил совсем тихо, издавая на выдохе жалобный звук.

— Заберите пса, — сказал Адамберг бригадиру. — Дайте ему кусочек сахару. Здесь его оставлять нельзя.

В поезде от ботинок Адамберга то и дело отставали засохшие листья и грязь и осыпались на пол буро-черными кусками, а женщина, сидевшая напротив, осуждающе смотрела на него. Адамберг поймал один кусок, повторявший узор его рифленой подошвы, и сунул в карман рубашки. Женщина напротив, подумал он, и не подозревает, что находится рядом с реликвиями, частицами Бонвальской дороги, которую топчут своими копытами кони Адского Воинства. Владыка Эллекен вернется и снова покарает Ордебек, ведь там осталось еще трое из тех, кого он должен утащить в преисподнюю.

XI

С тех пор как Адамберг в последний раз видел Момо Фитиля, прошло два года. Сейчас парню двадцать три: староват, чтобы играть со спичками, но еще слишком молод, чтобы прекратить борьбу. Теперь его щеки затеняла борода, однако этот мужественный аксессуар не прибавлял ему внушительности.

Молодого человека привели в комнату для допросов, где не было ни дневного света, ни вентилятора. Адамберг заглянул в окошечко в перегородке, разделявшей комнату пополам: Момо сидел на стуле сгорбившись и смотрел в пол. Его допрашивали лейтенанты Ноэль и Морель. Ноэль расхаживал вокруг, небрежно играя в йо-йо, которую он отобрал у Момо. Тот был многократным чемпионом по этой игре.

— Кто напустил на него Ноэля? — спросил Адамберг.

— Ноэль только что сменил другого коллегу, — стал оправдываться Данглар.

Допрос начался утром, и майор Данглар еще ничего не сделал, чтобы прервать его. Упорно, час за часом Момо повторял свою версию: он пришел один в парк района Френэ, где ему назначили встречу, но прождал зря, а эти новые кроссовки он нашел у себя в шкафу и вытащил из пакета. Кроссовки были заляпаны бензином, он взялся за них и запачкал руки, вот почему у него на руках бензин. И он в жизни не слышал о Клермон-Брассере, понятия не имеет, кто это такой.

— Вы давали ему еду? — спросил Адамберг.

— Да.

— А пить?

— Две банки кока-колы. Черт возьми, комиссар, о чем это вы? Мы его тут не пытаем.

— Нам звонил сам префект, собственной персоной, — вмешался Данглар. — Надо, чтобы Момо раскололся сегодня же вечером. Это приказ министра внутренних дел.

— Где кроссовки, которые нашли у него в шкафу?

— Здесь, — ответил Данглар, показывая на один из столов. — До сих пор воняют бензином.

Адамберг осмотрел кроссовки, не дотрагиваясь до них, и покачал головой.

— Пропитались до кончиков шнурков, — сказал он.

К Адамбергу и остальным присоединился подошедший быстрым шагом Эсталер, затем Меркаде с телефоном в руке. Если бы Адамберг по какой-то ему одному известной причине не покровительствовал Эсталеру, тот давно бы уже служил не в Конторе, а где-нибудь в маленьком комиссариате за пределами Парижа. Все коллеги были уверены, ну почти уверены, что молодой бригадир не справляется с работой, более того — что он полный идиот. Эсталер глядел на мир широко распахнутыми зелеными глазами, словно старался ничего в нем не упустить, но при этом сплошь и рядом не замечал самого очевидного. Комиссар считал, что он еще в процессе роста, но однажды сможет реализовать свой весьма значительный потенциал. Каждый день этот молодой человек прилагал массу усилий, чтобы узнать и осознать происходящее, но за два года пресловутого роста не наметилось никаких сдвигов. Эсталер повсюду таскался за Адамбергом, не рассуждая, словно путешественник, постоянно сверяющийся с компасом, и одновременно благоговейно поклонялся лейтенанту Ретанкур. То, что эти двое придерживались в своей работе прямо противоположных методологических принципов, повергало Эсталера в глубочайшую растерянность. Адамберг продвигался вперед извилистыми обходными путями, тогда как Ретанкур шла прямо к цели, согласно несложной, но эффективной тактике буйвола, узревшего воду. И нередко молодой бригадир останавливался на распутье, не зная, на какую из этих дорог свернуть. В те минуты, когда душевное смятение Эсталера достигало апогея, он шел варить кофе для всей Конторы. Это он умел делать в совершенстве, поскольку в точности, до мельчайших нюансов помнил, какой кофе предпочитает каждый из его коллег.

— Комиссар, — запыхавшись, выпалил Эсталер, — у экспертов катастрофа!

Молодой человек неожиданно умолк и заглянул в блокнот.

— Пробы, взятые у Момо, непригодны для исследования. В результате непредвиденного инцидента в лаборатории произошло загрязнение образцов.

— Проще говоря, — вмешался Меркаде (который в данный момент, против обыкновения, не спал), — кто-то из лаборантов опрокинул на пробы чашку кофе.

— Чашку чая, — поправил его Эсталер. — Так что Энцо Лалонду придется брать пробы во второй раз, но результаты будут только завтра.

— Вот незадача, — пробурчал Адамберг.

— А поскольку следы бензина на руках могут стереться, префект велел связать Момо руки, чтобы он ни к чему больше не прикасался.

— Префект уже знает о непредвиденном инциденте в лаборатории?

— Он звонит туда раз в час. Парню, который опрокинул кофе, пришлось пережить не самый приятный момент.

— Чашку с чаем, он пролил чай.

— Чай или кофе — это уже не важно, Эсталер, — сказал Адамберг. — Данглар, свяжитесь с префектом и скажите ему, чтобы не наказывал лаборанта: сегодня же вечером, до десяти часов, мы добьемся от Момо признания.

Адамберг вошел в комнату для допросов, держа кончиками пальцев кроссовки, и сделал знак Ноэлю, чтобы тот вышел. Узнав комиссара, Момо улыбнулся, словно у него отлегло от сердца, но Адамберг покачал головой.

— Нет, Момо. Твои подвиги в качестве главаря банды закончились. Ты понимаешь, кого поджег в этот раз? Знаешь, кто это?

— Мне тут сказали. Тип, который строит дома и выплавляет сталь. Клермон.

— И который ими торгует, Мо. По всему миру.

— Да. Который ими торгует.

— Иными словами, ты превратил в головешку одного из столпов национальной экономики. Ни больше ни меньше. Сечешь?

— Это не я, комиссар.

— Я тебя не об этом спрашиваю. Я спрашиваю, сечешь ты или нет?

— Да.

— Что ты сечешь?

— Что это один из столпов национальной экономики, — сказал Момо, и в его голосе послышалось что-то похожее на рыдание.

— В общем, ты нанес ущерб всей нации. Сейчас, когда я с тобой говорю, работа в фирме «Клермон» застопорилась и на европейских биржах вот-вот начнется паника. Понятно тебе? Только не надо рассказывать мне сказки про несостоявшуюся встречу неизвестно с кем, про парк и неизвестно чьи кроссовки у тебя в шкафу. Я хочу знать: ты случайно убил Клермон-Брассара или это было заранее спланированное покушение? Одно дело — убийство по неосторожности, и совсем другое дело — умышленное убийство.

— Ну пожалуйста, комиссар…

— Не двигай руками. Так что, ты заранее спланировал убийство? Хотел, чтобы твое имя осталось в истории? Если да, то тебе это удалось. Натяни перчатки и надень кроссовки. Можешь надеть только одну, этого будет достаточно.

— Они не мои.

— Надень кроссовку, — повысив голос, скомандовал Адамберг.

Ноэль, стоявший за перегородкой и прислушивавшийся к разговору, недовольно пожал плечами:

— Прямо очухаться не дает парню, сейчас доведет его до слез. А еще говорят, это я местный изверг.

— Все правильно, Ноэль, — сказал Меркаде. — Мы ведь получили приказ. Огонь, который зажег Момо, уже подобрался к Дворцу правосудия. Нам нужно признание.

— С каких это пор комиссар так торопится выполнять приказы?

— С тех пор, как на него нажали. Это же нормально, что человек хочет спасти свою шкуру, разве нет?

— Для любого другого человека было бы нормально. Для Адамберга — нет, — сказал Ноэль и направился к выходу.

Адамберг вышел из комнаты для допросов и протянул кроссовки Эсталеру. Подчиненные, в особенности Данглар, смотрели на него отчужденно.

— Продолжайте допрос, Меркаде, мне надо заняться нормандскими делами. Теперь, когда Момо перестал надеяться на меня, он быстро расколется. Принесите туда вентилятор, чтобы у него не так сильно потели руки. И как только лаборант закончит повторное исследование, пришлите мне результат.

— Я думал, вы не считаете его виновным, — не слишком любезным тоном заметил Данглар.

— Да, но сегодня я заглянул в его глаза. Это он, Данглар. Как ни печально, это он. Остается только выяснить, было ли убийство предумышленным.

Данглару многое не нравилось в комиссаре, но больше всего его раздражала эта манера принимать собственные ощущения за неопровержимо доказанные факты. На критику майора Адамберг отвечал, что ощущения — тоже факты, что они вполне материальны и имеют такую же ценность, как лабораторные анализы. Что наш мозг — самая большая на свете лаборатория, вполне способная классифицировать и обрабатывать поступающие данные, такие как, например, чей-то взгляд, и выдавать полноценные научные результаты. Эта псевдологика выводила Данглара из себя.

— Что бы вы ни увидели в его взгляде, комиссар, этого недостаточно. Нам нужно не гадание по глазам, а знание.

— Но мы знаем, Данглар. Знаем, что Мо принес старика в жертву на алтаре своих убеждений. Сегодня в Ордебеке один тип разбил об пол голову старой дамы, как разбивают стакан. И я не в том настроении, чтобы нянчиться с убийцами.

— Но еще утром вы считали, что Момо угодил в подстроенную кем-то ловушку. Вы говорили, что он непременно избавился бы от запачканных кроссовок, а не стал бы держать их у себя в шкафу, ведь это улики, прямо указывающие на него.

— Мо думал, он хитрее всех. Купил пару новеньких кроссовок и положил к себе в шкаф, чтобы мы решили, будто кто-то захотел его подставить. А в итоге подставил себя сам.

— И все это вы увидели в его глазах?

— Скажем, да.

— И какие же доказательства вы там обнаружили?

— Гордыню и жестокость, а в данный момент еще и животный страх.

— И вы все это измерили? Проанализировали?

— Я вам уже сказал, Данглар, — произнес комиссар необычайно мягко, но с ноткой угрозы, — я сейчас не в том настроении, чтобы дискутировать.

— Безобразие, — прошипел Данглар.

Адамберг набрал на мобильном номер ордебекской больницы. И небрежно махнул рукой Данглару, словно выметая его из комнаты.

— Идите к себе, майор, это лучшее, что вы сейчас можете сделать.

Семеро подчиненных комиссара, собравшись вокруг, наблюдали за этой стычкой. На лице Эсталера отразилось глубокое огорчение.

— Остальным рекомендую сделать то же самое во избежание неприятных последствий. Сейчас для допроса Мо мне нужны только двое, Меркаде и Эсталер.

Пятеро полицейских молча разошлись, кто-то из них смотрел на начальника с изумлением, а кто-то с осуждением. Данглар, дрожа от злости, удалился широкими шагами, так быстро, насколько ему позволяла его своеобразная походка, при которой длинные ноги майора казались неустойчивыми, словно две подтаявшие свечи. Он спустился по винтовой лестнице в подвал, вытащил из тайника бутылку белого вина и сделал несколько глотков. Надо же, подумал он, именно сегодня, когда мне удалось продержаться до семи вечера. Он сел на ящик, который в этом подвале заменял ему стул, и заставил себя дышать ровнее, чтобы унять гнев, а главное, чтобы справиться с горьким разочарованием. Данглар был почти в панике. Ведь он всегда так любил Адамберга, так ценил витиеватый, завораживающий ход его мысли, его отрешенность и — да-да! — его мягкость, даже если эта мягкость как-то уж слишком легко ему дается, если она у него какая-то, можно сказать, монотонная. Но со временем успех вскружил голову комиссару, и он подрастерял свои природные достоинства. В его душу проникли самоуверенность и самодовольство и притащили за собой такие чуждые ему качества, как честолюбие, высокомерие, нравственная глухота. Пресловутая апатичность Адамберга повернулась на сто восемьдесят градусов, и все увидели ее оборотную, темную сторону.

Данглар убрал бутылку в тайник, на душе у него было очень скверно. Он слышал, как хлопает входная дверь Конторы, полицейские, согласно расписанию, постепенно расходились по домам в надежде, что завтрашний день будет лучше сегодняшнего. А вот послушный Эсталер остался караулить Момо на пару с Меркаде, который, надо полагать, уже дрыхнет. Лейтенант засыпал на службе регулярно, с промежутком в три с половиной часа. Ясное дело, человек с таким изъяном никогда не решится пойти против начальства.

Данглар неохотно встал; чтобы вытеснить неприятные воспоминания о ссоре с Адамбергом, он старался думать об ужине со своими пятью детьми. Пятеро детей, сказал он себе, поднимаясь по винтовой лестнице, и яростно вцепился в перила. Вот где его настоящая жизнь, а не здесь, с Адамбергом. Подать в отставку и — почему бы и нет? — уехать в Лондон, где живет его любовница, он так редко видится с ней. Словно уже приняв это решение, Данглар ощутил гордость, а затем и прилив сил, столь необходимых его опечаленной душе.

Адамберг, закрывшись в своем кабинете, прислушивался к хлопанью входной двери: его сбитые с толку подчиненные один за другим покидали Контору, где витал дух недовольства и враждебности. Комиссар сделал то, что должен был сделать, ему не в чем было себя упрекнуть. Он действовал грубовато, но не мог иначе: слишком мало оставалось времени. Он не ожидал такой вспышки гнева от Данглара. Старый друг не захотел поддержать его, не последовал за ним, как бывало почти всегда. Это странно, особенно если учесть, что Данглар не сомневался в виновности Момо. Тут его блестящий интеллект дал осечку. Но у майора такое случалось: внезапные приступы волнения нередко затмевали истину, все искажали, не позволяя разглядеть даже очевидное. Однако длилось это всегда недолго.

Около восьми часов он услышал шаркающие шаги Меркаде, который вел к нему Момо. Через час судьба юного поджигателя будет решена, и Адамбергу придется столкнуться с протестами коллег. Единственное, что его действительно беспокоило, — это реакция Ретанкур. Но у него не было выбора. Что бы там ни думали Ретанкур или Данглар, он заглянул в глаза Мо и увидел в них правду, а еще увидел путь, по которому придется пройти. Он встал, чтобы открыть дверь, и по дороге сунул в карман телефон. В ордебекской больнице ему сказали, что Лео еще жива.

— Сядь, — сказал он Мо, который вошел опустив голову, чтобы не было видно его глаз. Адамберг сегодня уже слышал, как он плачет: у парня начинали сдавать нервы.

— Он ничего не сказал, — без выражения произнес Меркаде.

— Скоро мы с этим закончим, — сказал Адамберг и надавил на плечо Момо, чтобы тот побыстрее сел. — Наденьте ему наручники, Меркаде, и можете пойти отдохнуть наверху.

«Наверху» — то есть в маленьком помещении, где стояли автомат с напитками и миска для кота и где Меркаде разложил на полу подушки, чтобы каждые три с половиной часа укладываться поспать. Лейтенант нашел предлог, позволявший ему несколько раз в день бывать там: кота надо было носить к миске. Меркаде взял эту обязанность на себя, и теперь они с котом засыпали рядышком. По мнению Ретанкур, с тех пор, как лейтенант и кот заключили этот союз, сон у Меркаде значительно улучшился, а его сиесты стали короче.

XII

Телефон в квартире капитана Эмери зазвонил посреди ужина. Он раздраженно снял трубку. Капитан вел относительно скромную жизнь, однако время ужина для него было чем-то вроде роскошной оздоровительной интерлюдии, которую он соблюдал с почти маниакальной неуклонностью. В служебной трехкомнатной квартире самая большая комната была отведена под столовую, где на столе всегда красовалась белая скатерть. На этой скатерти сверкали два предмета, уцелевшие от фамильного серебряного сервиза маршала Даву, бонбоньерка и ваза для фруктов, обе с имперскими орлами и монограммой. Когда скатерть становилась несвежей, прислуга Эмери втайне от хозяина переворачивала ее и расстилала изнанкой кверху, чтобы пореже приходилось стирать: эта женщина не испытывала никакого почтения к старому князю Экмюльскому.

Эмери не был дураком. Он сознавал, что постоянные напоминания о маршале скрашивают его, как он считал, унылое существование и повышают самооценку, ибо характер у капитана был совсем не тот, что у его бесстрашного предка. Когда-то он хотел стать военным, как его отец, но ему не хватило храбрости, и в результате из всех родов войск он выбрал жандармерию, а из всех завоеваний — победы над представительницами прекрасного пола. Он очень строго судил себя, но за ужином готов был все простить: этот счастливый час был также и часом снисходительности. Здесь, за столом, он чувствовал себя видным мужчиной и влиятельной личностью, и это ежедневное вливание нарциссизма возвращало ему силы. Все знали, что капитана нельзя беспокоить во время ужина, если только речь не идет о чем-то очень срочном. Вот почему голос бригадира Блерио звучал не очень уверенно.

— Тысячу извинений, капитан, но я подумал, что должен вас проинформировать.

— Насчет Лео?

— Нет, капитан, насчет ее собаки. Сейчас Лод живет у меня. Доктор Шази сказала, что пес серьезно не пострадал, но что в конечном счете комиссар Адамберг был прав.

— Ближе к делу, бригадир, — перебил его Эмери. — У меня ужин стынет.

— С тех пор как я взял Лода к себе, он так и не смог встать на лапы, а сегодня вечером его вырвало кровью. Я отвез его к ветеринару, а тот сказал, что у пса внутренние повреждения. Он считает, что Лода били в живот, и, скорее всего, ногами. Если это так, то Адамберг был прав и на Лео действительно напали.

— Отвяжитесь вы с вашим Адамбергом, мы без него выясним, что там произошло.

— Извините, капитан, просто я только что услышал эту новость от ветеринара.

— Он уверен в поставленном диагнозе?

— Абсолютно уверен. Он даже готов дать письменные показания.

— Вызовите его, пусть придет завтра с утра. Вы узнавали, как там Лео?

— Все еще в коме. Доктор Мерлан рассчитывает, что внутренняя гематома рассосется.

— На самом деле рассчитывает?

— Нет, капитан. На самом деле — нет.

— Вы отужинали, Блерио?

— Да, капитан.

— Тогда зайдите ко мне через полчаса.

Эмери бросил телефон на белоснежную скатерть и мрачно уселся перед тарелкой. К бригадиру Блерио, который был старше по возрасту, капитан относился неоднозначно. Как начальник он его презирал и ни во что не ставил его мнение. Блерио был простой бригадир, толстый, беспрекословно выполняющий приказы и совершенно необразованный. И в то же время благодаря добродушию Блерио — покладистости, как считал Эмери, — его бесконечному терпению, которое можно было принять за глупость, и умению держать язык за зубами ему можно было без всякого риска поверять свои тайны. Эмери то отдавал Блерио команды, как собаке, то держался с ним как с другом, близким другом, в чьи обязанности входило выслушивать его, утешать и подбадривать. Они работали вместе уже шесть лет.

— Дело принимает скверный оборот, Блерио, — сказал капитан, открывая ему дверь.

— Для Леоны? — спросил бригадир, усаживаясь на стул из ампирного гарнитура, на котором сидел обычно.

— Для нас. Для меня. Я просрал начальный этап следствия.

Поскольку маршал Даву славился своей грубоватой речью, так сказать, наследием лихих революционных лет, то Эмери тоже не считал нужным выбирать выражения.

— Если на Лео напали, Блерио, это значит, что Эрбье был убит.

— Почему вы думаете, что тут есть связь, капитан?

— Потому что люди так думают. Пораскинь мозгами.

— А что говорят люди?

— Что Лео многое знала о смерти Эрбье, ведь она многое знает обо всем и обо всех.

— Леона не сплетница.

— Это так, но у нее громадный ум и бездонная память. К счастью, мне она ничего не рассказала. Возможно, это спасло ей жизнь.

Эмери открыл бонбоньерку, в которой лежали леденцы, и подвинул ее к Блерио.

— Нам придется круто, бригадир. С парнем, который разбивает старой даме голову об пол, шутки плохи. Иначе говоря, у нас тут дикий зверь, дьявол во плоти, которому я позволил разгуливать на свободе. Что еще говорят в городе?

— Я же говорил вам, капитан: не знаю.

— Неправда, Блерио. Что говорят обо мне? Что я работал спустя рукава, так?

— Это ненадолго. Поговорят — и забудут.

— Нет, Блерио, на этот раз не забудут. Потому что они правы. Прошло одиннадцать дней с тех пор, как Эрбье исчез, и девять дней с тех пор, как мне сообщили о его смерти. Вначале я ничего не предпринял, потому что думал, это Вандермоты заманивают меня в ловушку. Ты ведь в курсе. Я просто не хотел подставляться. А когда нашли тело, я решил, что он покончил с собой, потому что меня это устраивало. Я ухватился за версию самоубийства и под этим предлогом умыл руки. И если они говорят, что смерть Лео будет на моей совести, то они правы. Ведь сразу после убийства Эрбье у нас был шанс что-то найти по свежим следам.

— Мы не могли предвидеть того, что случилось.

— Ты — нет, а я — да. А теперь у нас нет никаких улик, не за что зацепиться. Так всегда бывает. Хочет человек себя защитить — а в итоге оказывается беззащитным. Вот и учись на моем примере.

Эмери протянул бригадиру сигарету. Некоторое время они курили и молчали.

— А почему вам надо защищаться, капитан? Что конкретно вам угрожает?

— Приедут люди из Генеральной инспекции жандармерии, начнут копать — только и всего.

— Копать под вас?

— Естественно. Ты-то ничем не рискуешь, ты не начальник.

— Вам нужна помощь, капитан. Один в поле не воин.

— А кто мне поможет?

— Граф. У него длинные руки, до Парижа достанут. И еще генеральная инспекция.

— Достань карты, Блерио, сыграем партию-другую, надо же как-то отвлечься.

Блерио сдал карты с неуклюжестью, которой отличались все его движения, и капитану стало немного легче.

— Граф очень привязан к Лео, — заметил Эмери, начиная игру.

— Говорят, это была единственная любовь его жизни.

— И он вправе думать, что я в ответе за то, что с ней случилось. А значит, вправе послать меня к черту.

— Не надо произносить это слово, капитан.

— А что? — коротко рассмеявшись, спросил Эмери. — По-твоему, черт сейчас в Ордебеке?

— Кто его знает. Ведь у нас побывал Владыка Эллекен.

— Ты в него веришь, бедняга.

— Все может быть.

Эмери улыбнулся и выложил карту. Блерио покрыл ее восьмеркой.

— Ты невнимательно играешь. Наверно, задумался о чем-то.

— Это правда, капитан.

XIII

— Комиссар… — опять взмолился Мо.

— Заткнись, — буркнул Адамберг. — У тебя на шее веревка, а времени в обрез.

— Я не убиваю никого и никогда. Только тараканов у себя дома.

— Заткнись! — повелительно взмахнув рукой, повторил Адамберг.

Мо удивленно замолк. В комиссаре произошла какая-то перемена.

— Вот так-то лучше, — сказал Адамберг. — Я уже говорил: сегодня я не в том настроении, чтобы позволять убийцам разгуливать на свободе.

Перед глазами Адамберга снова возникла страшная картина — Лео, лежащая на полу в луже крови, — и он ощутил покалывание в затылке. Поймал на шее электрический шарик и бросил его на пол. Мо, наблюдавшему за комиссаром, показалось, что тот поймал на себе невидимого навозного жука. Инстинктивно он схватился за затылок.

— У тебя тоже шарик?

— Какой шарик?

— Электрический. Если пока его нет, то может появиться.

Мо непонимающе покачал головой.

— В твоем случае, Мо, мы имеем дело с циничным, расчетливым и очень могущественным убийцей. Это прямая противоположность психопату из Ордебека, который ни с того ни с сего набрасывается на людей.

— Не понимаю, о чем вы, — пробормотал Мо.

— Так, не имеет значения. Кто-то очень аккуратно убрал Антуана Клермон-Брассера. Не стану тебе объяснять, почему старый финансист стал кому-то поперек дороги, это долгая история, и тебя она не касается. Тебе надо знать только одно: отвечать за его смерть будешь ты. Так было задумано с самого начала операции. Будешь хорошо себя вести — выйдешь на свободу через двадцать два года, если не попытаешься поджечь свою камеру.

— Двадцать два года?

— Так ведь жертва — Клермон-Брассер, а не какой-нибудь там хозяин бистро. Правосудие, оно не слепое.

— Но если вы знаете, что я тут ни при чем, скажите это им, тогда меня не отправят за решетку.

— И не мечтай, Мо. Клан Клермон-Брассеров ни в коем случае не допустит, чтобы кто-то из его представителей оказался под подозрением. Их даже нельзя вызвать на допрос. Что бы ни произошло, правительство всегда будет их выгораживать. Такие, как ты или я, не просто маленькие люди по сравнению с ними. Ты — ничто, они — все. Вот как можно это сформулировать. И они выбрали тебя козлом отпущения.

— Но ведь доказательств нет, — прошептал Мо. — Не могут же меня осудить без доказательств.

— Могут, могут, не сомневайся. Поэтому давай не будем зря терять время. Я предлагаю тебе два года отсидки вместо двадцати двух. Согласен?

— Каким образом?

— Ты убежишь отсюда и спрячешься. Но учти: если завтра тебя здесь не будет, мне придется давать объяснения.

— Понимаю.

— Ты возьмешь ствол и мобильник у Меркаде — лейтенанта с косым пробором и маленькими ручками, — когда он заснет. Он постоянно засыпает.

— Но он тут не засыпал, комиссар.

— Не надо спорить. Он заснул, ты взял его ствол и телефон и спрятал их под одеждой, где-то сзади, за поясом. А Меркаде ничего не заметил.

— А если он станет утверждать, что ствол все еще при нем?

— Тогда он будет неправ, потому что ствол я у него заберу, равно как и телефон. По этому телефону ты позвонишь одному из твоих сообщников и скажешь, чтобы он ждал тебя снаружи. Ты приставил мне ствол к затылку и приказал, чтобы я снял с тебя наручники и надел их на себя. А потом заставил открыть заднюю дверь. Слушай внимательно: на улице перед воротами стоят двое часовых, справа и слева. Ты выходишь, держа меня на мушке, со свирепым видом. Таким свирепым, что часовые не рискнут тебя остановить. Сможешь?

— Не знаю. Может быть.

— Ладно. Я скажу этим ребятам, чтобы не двигались с места. Ты должен выглядеть так, чтобы каждому стало ясно: ты готов на все. Договорились?

— А если я не буду выглядеть таким решительным?

— Тогда я не поручусь за твою жизнь. Так что постарайся. На углу улицы есть дорожный знак — «парковка запрещена». Когда мы доходим до этого места, ты бьешь меня в подбородок и я падаю на асфальт. А ты бежишь изо всех сил вдоль по улице. Через тридцать метров перед лавкой мясника увидишь припаркованную машину, которая мигнет тебе фарами. Бросай ствол и быстро садись в нее.

— А мобильник?

— Оставишь здесь. Я выведу его из строя.

Приподняв тяжелые веки, Мо изумленно глядел на Адамберга.

— Почему вы это делаете? Люди скажут, что вы спасовали перед сопляком из уличной шайки.

— Что обо мне скажут, это мое дело.

— Вас будут подозревать.

— Не будут, если ты хорошо сыграешь свою роль.

— А это не ловушка?

— Два года тюрьмы или даже восемь месяцев, если будешь стойко держаться. Когда я найду дорожку, по которой смогу добраться до настоящего убийцы, тебе все же придется отвечать за вооруженное нападение на комиссара полиции и за побег. Два года. Ничего лучше предложить не могу. Берешь?

— Да, — выдохнул Мо.

— Но хочу тебя предупредить: они могли окружить себя такой неприступной стеной, что мне вообще не удастся поймать убийцу. В этом случае тебе придется убежать подальше, за океан.

Адамберг взглянул на часы. Если Меркаде сегодня не отступил от своего обычного расписания, то он сейчас спит. Адамберг открыл дверь и позвал Эсталера.

— Посторожи этого типа, я скоро вернусь.

— Он сказал что-нибудь?

— Вот-вот скажет. Ты тут глаз с него не спускай, я на тебя рассчитываю.

Эсталер улыбнулся. Он любил, когда комиссар упоминал о его глазах. Однажды Адамберг уже заверил молодого бригадира, что у него удивительно зоркие глаза и он видит буквально все.

Адамберг стал неслышно подниматься по лестнице, напоминая себе, что с восьмой ступеньки надо шагнуть сразу на десятую: на девятой все спотыкались. Ламар и Морель дежурят у входа, малейший шорох — и все пропало. Наконец он вошел в комнату, где стоял автомат с напитками: Меркаде, как всегда, спал на разложенных на полу подушках вместе с котом, который устроился у него на ногах. Перед тем как улечься, лейтенант услужливо отстегнул кобуру, и сейчас его «магнум» мог взять кто угодно. Адамберг почесал кота за ухом и быстро вытащил из кобуры пистолет. А вот с телефоном пришлось повозиться, он лежал в переднем кармане брюк. Через две минуты комиссар отпустил Эсталера и снова заперся в комнате для допросов вдвоем с Мо.

— Где я спрячусь? — спросил Мо.

— Там, где полицейским никогда не придет в голову тебя искать. В доме полицейского.

— Где?

— У меня.

— Спасибо, — сказал Мо.

— Да, вот так, придется обойтись подручными средствами. У меня было слишком мало времени, чтобы подыскать другое укрытие.

Адамберг послал сообщение Кромсу, а тот в ответ доложил, что Эльбо раскрыл крылья и готов взлететь.

— Пора, — сказал Адамберг и встал.

Он надел наручники, Мо приставил к его затылку дуло «магнума», и они пошли. Комиссар отпер две решетчатые двери, выходившие в большой двор, где стояли автомобили Конторы. Когда они направились к воротам, Мо положил руку на плечо Адамберга.

— Комиссар, — сказал он, — я не нахожу слов…

— Отложи это на потом, сейчас тебе надо сосредоточиться.

— Богом клянусь, я назову вашим именем моего первенца.

— Пошевеливайся, черт тебя дери, — процедил сквозь зубы Адамберг.

— И еще, комиссар…

— Что? Твоя йо-йо?

— Нет. Моя мама.

— Ее предупредят.

XIV

После ужина Данглар вымыл посуду и растянулся на старом коричневом диване, поставив нас столик перед собой стакан белого вина, а дети в это время доделывали уроки. Пятеро детей, они подрастают, скоро они разлетятся кто куда, но сегодня вечером об этом лучше не думать. Самый младший был не родной сын Данглара, и его синие глаза постоянно заставляли майора задумываться о том, кто же отец этого мальчика. Он единственный пока еще оставался несмышленым ребенком, и Данглар не торопился выводить его из этого состояния. Вернувшись с работы, майор не смог скрыть свое подавленное настроение, и старший из близнецов стал допытываться, в чем дело. Данглар не выдержал и рассказал о сцене, которая произошла между ним и Адамбергом, и о том, как комиссар стремительно скатывается к посредственности. На лице мальчика, а затем и на лице его брата-близнеца отразилось сомнение, и эти две недоверчивые физиономии, схожие как две капли воды, все еще стояли перед глазами майора, бередили его растревоженную душу.

Он услышал, как одна из девочек-близняшек повторяет домашнее задание по Вольтеру, великому насмешнику, издевавшемуся над простаками, которых так легко ввести в заблуждение, заставить поверить в ложь. Он вдруг приподнялся, опершись на локоть. Неприятный эпизод в Конторе — это всего лишь инсценировка. Заблуждение, ложь. Он почувствовал, как его разум, снова оказавшись на верном пути, заработал на предельной скорости. Он встал и резким движением отодвинул полный стакан. Если он не ошибся, то Адамберг сейчас экстренно нуждается в нем.

Через двадцать минут Данглар, запыхавшись, вошел в Контору. Он не заметил ничего необычного, парни из ночной бригады дремали под струей свежего воздуха от вентиляторов, которые они оставили включенными. Он дошел до кабинета Адамберга, увидел распахнутые решетчатые двери и побежал через двор к воротам так быстро, как только мог. На темной улице два бригадира вели под руки Адамберга. Комиссара, по-видимому, сильно ударили по голове, он с трудом передвигался. Данглар подошел к ним.

— Поймайте мне этого гада, — приказал бригадирам Адамберг. — Он запрыгнул в какую-то тачку и смылся. Я пришлю вам подкрепление.

Данглар, не проронив ни слова, помог Адамбергу дойти до кабинета и по дороге запер обе решетчатые двери. Комиссар не захотел садиться, он медленно осел на пол, между двумя комплектами оленьих рогов, и прислонился головой к стене.

— Врача? — сухо спросил Данглар.

Адамберг покачал головой.

— Тогда воды. Раненым это необходимо.

Данглар объявил тревогу, вызвал подкрепление, велел прочесать территорию вокруг Конторы, оповестить дорожную полицию, вокзалы и аэропорты и вернулся со стаканом воды, пустым стаканом и бутылкой белого вина.

— Как ему удалось с вами справиться? — спросил он, подавая комиссару стакан воды и откупоривая бутылку.

— Он взял ствол Меркаде. Что я мог сделать? — ответил Адамберг. Он залпом выпил воду и протянул стакан к бутылке, которую принес Данглар.

— Вино в вашем случае пить не рекомендуется.

— В вашем тоже, Данглар.

— В общем, вы дали себя поиметь, как желторотый птенец?

— В общем, да.

Один из бригадиров, стоявших у ворот, постучал и сразу же вошел. И протянул комиссару «магнум», продев мизинец в дужку над спусковым крючком.

— Лежал в водосточном желобе, — пояснил он.

— А телефон? Не нашли?

— Нет, комиссар. Мясник — он задержался после закрытия, чтобы проверить счета, — говорит, что какая-то машина, припаркованная у его лавки, вдруг рванула с места и укатила. Перед этим в нее сел мужчина.

— Мо, — выдохнул Данглар.

— Да, — подтвердил бригадир. — По описанию — он.

— Мясник запомнил номер машины? — спросил Адамберг, не выказывая ни малейшей тревоги.

— Нет. Он не выходил из лавки. Что нам делать дальше?

— Писать рапорт. Будем писать рапорт. Это всегда правильный ответ на такой вопрос.

Когда дверь за бригадиром закрылась, Данглар налил комиссару полстакана вина.

— Вы в состоянии шока, — участливо сказал он, — поэтому больше я вам налить не могу.

Адамберг нащупал в кармане рубашки помятую сигарету, украденную у Кромса, и неторопливо закурил, стараясь избегать взгляда Данглара, — казалось, этот взгляд ввинчивался ему в голову, словно очень тонкое и длинное сверло. Какого черта тут делал Данглар в такое позднее время? Мо ударил комиссара по-настоящему, подбородок сильно болел и, наверно, покраснел. Вот и хорошо. Потрогав подбородок, он нащупал ссадину, на пальцах осталась кровь. Очень хорошо, все идет по плану. Если бы только не Данглар с его сверлом; этого и боялся комиссар. Он знал, что от Данглара нельзя долго скрывать правду.

— Расскажите, как это произошло, — попросил Данглар.

— Да тут и рассказывать нечего. Он вдруг прямо озверел, упер мне в затылок ствол, и я ничего не смог сделать. А потом он убежал по поперечной улице.

— Как ему удалось связаться с сообщником?

— По телефону Меркаде. Он при мне послал сообщение. Как нам быть с рапортом? Мы же не можем написать, что Меркаде спал на службе!

— И правда, что написать в рапорте? — с расстановкой, упирая на каждое слово, произнес Данглар.

— Мы сдвинем время. Напишем, что Мо находился в комнате для допросов до девяти вечера. Если выяснится, что полицейский задремал, задержавшись на работе, его не станут наказывать. Думаю, коллеги проявят солидарность.

— С кем? — спросил Данглар. — С Меркаде или с вами?

— Что я, по-вашему, должен был сделать, Данглар? Нарваться на пулю?

— Неужели все было настолько серьезно?

— Да, настолько. Мо просто взбесился.

— Ну конечно, — произнес Данглар и отпил глоток вина.

В слишком проницательном взгляде майора Адамберг прочел свое поражение.

— Давайте начистоту, — сказал он.

— Давайте, — согласился Данглар.

— Но теперь уже поздно. Вы пришли слишком поздно, представление окончено. Я боялся, что вы догадаетесь, когда еще оставалось время. А вы замешкались, — разочарованно добавил Адамберг.

— Верно. Вы три часа водили меня за нос.

— Ровно столько, сколько мне было нужно.

— Вы псих, Адамберг.

Адамберг прополоскал рот вином из своего стакана.

— Это мне не мешает, — сказал он и проглотил вино.

— Но вы потянете за собой на дно и меня.

— Нет. Вы же не обязаны были догадываться. У вас и сейчас еще есть возможность притвориться идиотом. Выбор за вами, майор. Выходите из игры или оставайтесь.

— Я останусь, если вы приведете мне хоть какой-нибудь довод в его защиту. Кроме его взгляда.

— Об этом не может быть и речи. Если вы остаетесь, то без всяких условий.

— А иначе?..

— А иначе жизнь показалась бы вам пресной.

Данглар подавил в себе желание взбунтоваться, только стиснул стакан. Впрочем, подумал он, сейчас его гнев не так силен, как в тот момент, когда ему показалось, что вечно витавший в облаках Адамберг бесславно рухнул на землю. Некоторое время он размышлял, вполне сознавая, что делает это для виду.

— Ладно, — сказал он наконец.

Чтобы объявить о капитуляции, он подобрал самое короткое слово из всех возможных.

— Помните кроссовки, которые нашли у Мо в шкафу? Помните шнурки от них?

— Помню. Это кроссовки его размера. Что дальше?

— Я говорю о шнурках, Данглар. Концы шнурков вымокли в бензине на длину в несколько сантиметров.

— Ну и что?

— Это подростковые кроссовки, с удлиненными шнурками.

— Знаю, у моих ребят такие.

— И как ваши ребята завязывают шнурки на таких кроссовках? Подумайте хорошенько, Данглар.

— Обхватывают ими щиколотку сзади, а потом завязывают спереди.

— Вот именно. Когда-то было модно ходить с развязанными шнурками, а теперь, наоборот, они очень длинные, и их обматывают вокруг ноги, а уж потом делают узел спереди. Так поступают все, кроме разве что какого-нибудь старика, который давно сошел с дистанции, а теперь влез в эти кроссовки, но не знает, как они крепятся к ногам.

— Черт возьми!

— Да. Старик, который давно сошел с дистанции, которому, предположим, лет пятьдесят или шестьдесят, — предположим, один из сыновей Клермон-Брассера — купил подростковые кроссовки. Затянул на них шнурки и просто завязал спереди, как делали в его время. Поэтому концы шнурков тащились по земле и вымокли в бензине. Помните, я велел Мо надеть кроссовки?

— Помню.

— Он завязал шнурки по-своему, обмотал вокруг ноги и стянул узлом спереди. Если бы Мо поджег машину, бензин, конечно, остался бы у него на подошвах. Но не на концах шнурков.

Данглар налил себе вина в только что опустевший стакан.

— Это и есть ваш довод?

— Да, и он дорогого стоит.

— Вы правы. Но ведь вы начали разыгрывать перед нами комедию раньше, чем он надел кроссовки. Вы все знали уже тогда.

— Мо не убийца. Я с самого начала не хотел, чтобы он угодил в мышеловку.

— Кого из сыновей Клермон-Брассера вы подозреваете?

— Кристиана. Он уже в двадцать лет был законченным хладнокровным негодяем.

— Вам будут чинить препятствия. Где бы ни скрывался Мо, его поймают. Это их единственный шанс. Кто приехал за ним на машине?

Адамберг допил вино из стакана и ничего не ответил.

— Яблоко от яблони недалеко падает, — подытожил Данглар и тяжело поднялся с места.

— У нас уже живет один больной голубь, приютим и второго.

— Вы не сможете долго держать его у себя.

— Я и не планирую.

— Замечательно. И как мы будем вести себя дальше?

— Как обычно, — сказал Адамберг, выпутываясь из оленьих рогов. — Первым делом надо составить рапорт. У вас к этому особый талант, Данглар.

В эту минуту зазвонил его мобильник: определившийся номер был ему незнаком. Адамберг взглянул на циферблаты своих часов, которые в среднем показывали двадцать два ноль пять, и нахмурился. Данглар уже принялся сочинять лживый рапорт, с беспокойством думая о том, что из-за своей привычки поддерживать Адамберга в любой ситуации он вслед за комиссаром преступил границы дозволенного.

— Адамберг, — осторожно произнес комиссар.

— Это Луи-Никола Эмери, — глухим голосом сообщил капитан. — Я тебя разбудил?

— Нет. У меня только что сбежал подозреваемый.

— Отлично, — сказал невпопад Эмери.

— Лео умерла?

— Нет, она пока держится. А я вот нет. Адамберг, у меня забирают дела.

— Официально?

— Пока нет. Меня предупредил один коллега из Генеральной инспекции. Приказ будет подписан завтра. Стервятники, сукины дети!

— Мы ведь с вами это предвидели, Эмери. Вас отстраняют от должности или переводят в другой город?

— Временно отстраняют, в ожидании рапорта.

— Ну да, рапорта.

— Стервятники, сукины дети, — повторил капитан.

— А зачем звонишь?

— Лучше сдохнуть, чем видеть, как капитан из Лизьё возьмет расследование на себя. Даже святая Тереза[5] не задумываясь отдала бы его на растерзание Адскому Воинству.

— Секунду, Эмери.

Адамберг прикрыл трубку рукой и спросил у Данглара:

— Данглар, кто у нас капитан жандармерии в Лизьё?

— Доминик Барфон. Редкая сволочь.

— Что ты хочешь предпринять, Эмери? — спросил Адамберг, вернувшись к разговору.

— Хочу, чтобы этим делом занялся ты. Ведь оно, в конце концов, твое.

— Мое?

— Оно было твоим с самого начала, а по сути, даже еще раньше. С момента, когда ты вышел на Бонвальскую дорогу, не имея об этом деле ни малейшего представления.

— Я просто вышел подышать воздухом. И поесть ежевики.

— Рассказывай сказки кому-нибудь другому. Дело это твое, — не сдавался Эмери. — Если ты им займешься, я смогу втихаря помогать тебе и ты не станешь мне пакостить. А тот сукин сын из Лизьё меня в порошок сотрет.

— Ты из-за него хочешь, чтобы я занялся этим делом?

— Из-за него и еще потому, что дело это — твое, и ничье больше. Адское Воинство встало на твоем пути.

— Не впадай в истерику, Эмери.

— Но это правда. Он скачет в твою сторону.

— Кто «он»?

— Владыка Эллекен.

— Ты ни капельки не веришь во все это. Ты трясешься за свою шкуру.

— Да.

— Извини, Эмери, но ты ведь знаешь, что я не могу взяться за это расследование. Нужен хоть какой-нибудь предлог, а у меня его нет.

— Предлог не понадобится. Мы пустим в ход связи. С моей стороны поможет граф Ордебек. А ты найди кого-нибудь со своей.

— Зачем? Чтобы нарваться на неприятности с легавыми из Лизьё? Мне хватает своих неприятностей, Эмери.

— Но тебя не отстраняют.

— Что ты об этом знаешь? Я же тебе сказал: у меня сбежал подозреваемый. Из моего собственного кабинета, прихватив ствол одного из моих подчиненных.

— Это лишний повод к тому, чтобы добиться успеха в другом деле.

А ведь он прав, подумал Адамберг. Но кто же осмелится выступить против Владыки Адского Воинства?

— Твой сбежавший подозреваемый проходит по делу Клермон-Брассера? — спросил Эмери.

— Точно. Сам видишь, мой корабль дал течь, и надо срочно вычерпывать воду.

— Хочешь пообщаться с наследниками Клермон-Брассера?

— Еще как хочу. Но к ним не подберешься.

— Это ты не подберешься. А граф д’Ордебек — запросто. Знаешь, кому он продал свои сталеплавильные заводы? Антуану Клермону. В пятидесятые годы они вместе служили в Африке и порезвились там как следует. С графом мы друзья. Когда Лео поймала меня за штаны и вытащила из пруда, она еще была его женой.

— Забудь о Клермон-Брассерах. Мы нашли поджигателя.

— Это хорошо, но иногда хочется подчистить все вокруг, чтобы глубже понять суть дела. Просто так, из профессиональной гигиены, не ставя себе никаких конкретных целей.

Адамберг отнял от уха телефон и скрестил руки. При этом он задел пальцем комочек земли, который положил в карман рубашки, когда был в Ордебеке, то есть в полдень — менее двенадцати часов назад.

— Дай мне подумать, — сказал он.

— Но думай быстро.

— Я никогда не умел думать быстро, Эмери.

Медленно тоже, добавил про себя Данглар. Устроить побег Мо было просто безумием.

— Опять Ордебек, да? — спросил Данглар. — Вам мало, что прямо с утра на вас напустится все правительство в полном составе, вы хотите побороться еще и с Адским Воинством?

— Праправнук маршала Даву только что сложил оружие. Крепость можно взять без боя. Это произведет впечатление, не так ли?

— С каких пор для вас важно произвести впечатление?

Адамберг промолчал и начал прибираться у себя на столе.

— С тех пор, как я обещал Лео вернуться, — произнес он наконец.

— Она в коме, ей наплевать, она даже не помнит, кто вы.

— А я о ней помню.

В сущности, размышлял Адамберг, шагая домой пешком, Эмери, возможно, не так уж неправ, говоря, что это его расследование. Он сделал крюк, чтобы выйти на берег Сены, и выбросил в воду телефон Меркаде.

XV

В два часа ночи Данглар закончил рапорт. В половине седьмого утра Адамбергу позвонил генеральный секретарь начальника управления префектуры, затем сам начальник управления, потом секретарь министра и, наконец, в четверть десятого министр внутренних дел собственной персоной. В этот момент в кухню вошел Мо в слишком просторной футболке, которую ему одолжил Кромс: своим появлением он робко давал понять, что проголодался. Кромс с голубем, усевшимся у него на предплечье, встал, чтобы подогреть кофе. Ставни на окнах, выходивших в сад, были закрыты, а на балконную дверь с внутренней стороны Кромс приколол кнопками кусок ткани с аляповатым узором в цветочек — чтобы солнце не припекало, объяснил он Лусио. Мо было строго-настрого наказано не подходить к окнам на втором этаже. Адамберг сначала сделал молодым людям знак молчать, а затем, уже не таким властным жестом, попросил их выйти за дверь.

— Нет, господин министр, у него нет никаких шансов. Да, мы еще вчера вечером, в девять сорок, оповестили все жандармерии страны. Да, и все контрольно-пропускные пункты на границе. Не думаю, что это было бы целесообразно, господин министр, ведь лейтенант Меркаде ни в чем не виноват.

— Полетят головы, комиссар Адамберг, должны полететь, вы сами прекрасно это понимаете, не так ли? Клермон-Брассеры в ярости оттого, что ваши службы работают спустя рукава. И я разделяю их возмущение, комиссар. Оказывается, вы держите у себя в Конторе больного сотрудника? В элитном подразделении, которое призвано быть примером для всех?

— Больного, господин министр?

— Страдающего патологической сонливостью. Горе-полицейского, который позволил вытащить у себя пистолет. Заснуть на допросе задержанного — это, по-вашему, нормально? А я вам скажу, что это упущение, комиссар Адамберг, и притом колоссального масштаба.

— Вас неверно проинформировали, господин министр. Среди моих подчиненных лейтенант Меркаде — один из самых выносливых. Но накануне он спал всего два часа, вечером у него была сверхурочная работа, а температура в комнате для допросов достигала тридцати пяти градусов.

— Кто вместе с ним охранял задержанного?

— Бригадир Эсталер.

— Он хороший полицейский?

— Замечательный.

— Тогда почему он вышел из комнаты? В рапорте не приводится никаких объяснений по этому поводу.

— Он пошел за прохладительными напитками.

— Упущение, прискорбнейшее упущение! Полетят головы. Если вы хотели, чтобы задержанный Мохаммед Иссам Бенатман заговорил, последнее, что следовало делать, — это угощать его прохладительными напитками.

— Напитки предназначались для полицейских, господин министр.

— Надо было позвать кого-то из коллег. Упущение, непростительное упущение. Нельзя оставаться наедине с задержанным. Это относится и к вам, комиссар: вы привели его в свой кабинет, не вызвав никого из помощников. И вдобавок вы оказались не в состоянии обезоружить двадцатилетнего бандита. Громадное упущение.

— Вы совершенно правы, господин министр.

На пластиковую скатерть упало несколько капель кофе, и Адамберг, окунув в них палец, рассеянно выводил извилистые дорожки между кучками помета Эльбо. На мгновение он задумался о том, почему экскременты этой птицы так трудно отмыть. Это была химическая загадка, которую вряд ли смог бы разгадать даже Данглар: он был не силен в естественных науках.

— Кристиан Клермон-Брассер требует, чтобы вас немедленно уволили, вместе с вашими некомпетентными сотрудниками, и я почти что готов это сделать. Однако мы здесь пришли к выводу, что вы нам еще понадобитесь. Даю вам неделю, Адамберг, неделю, и ни днем больше.

Адамберг присоединился к своим подчиненным, собравшимся в большом конференц-зале, который, следуя научному определению Данглара, прозвали залом церковных соборов. Перед тем как уйти из дому, Адамберг потер ссадину на подбородке жесткой губкой для посуды, и на коже выступили красные полосы. «Здорово получилось!» — заметил Кромс, для пущей убедительности намазав рану красновато-коричневым меркурохромом.

Адамбергу было неприятно отправлять людей на бесполезные поиски Мо, который в это время преспокойно сидел на его собственной кухне, но ситуация не оставляла ему выбора. Он дал им задания, и каждый стал молча изучать свой путевой лист. Его взгляд скользнул по лицам девятнадцати полицейских; все были потрясены тем, что случилось, и только одна Ретанкур, похоже, втайне наслаждалась необычной ситуацией: это его несколько встревожило. А увидев, в каком отчаянии Меркаде, он снова ощутил покалывание в затылке от невидимого электрического шарика. Этот шарик прицепился к Адамбергу во время беседы с капитаном Эмери, и раньше или позже его следовало вернуть капитану.

— Неделю? — повторил бригадир Ламар. — Как прикажете это понимать? Если он засел где-то в лесной чаще, пройдут месяцы, прежде чем мы его найдем.

— Это касается только меня, — пояснил Адамберг, умолчав об угрозе, нависшей над Меркаде и Эсталером. — Если мне не удастся найти Мо, то вместо меня руководителем Конторы, по-видимому, назначат майора Данглара, и вы продолжите поиски.

— Не помню, чтобы я заснул в комнате для допросов, — еле слышно произнес несчастный Меркаде. — Знаю, вина лежит целиком на мне. Но я не помню, как это произошло. Если я стал засыпать, сам того не сознавая, мне больше нельзя служить в полиции.

— Мы все виноваты, Меркаде. Вы заснули, Эсталер вышел из комнаты для допросов, никому не пришло в голову обыскать Мо, а я остался с ним в кабинете один на один.

— Даже если мы за эту неделю найдем Мо, они все равно вас выгонят — в назидание другим, — сказал Ноэль.

— Очень может быть. Но у нас еще остается один запасной вариант. А если и он не сработает, у меня еще остается моя гора. В общем, все не так страшно. Сейчас главное вот что: днем к нам могут нагрянуть с инспекцией. Надо организовать видимость порядка на максимальном уровне. Вы, Меркаде, идите спать, чтобы полностью проснуться к их приходу. И не забудьте спрятать подушки. Вам, Вуазне, надо убрать со стола журналы по ихтиологии, а вам, Фруасси, изъять из шкафов продуктовые запасы. Вы, Данглар, сложите ваши акварели в ящик и очистите тайники в подвале, а вы, Ретанкур, перенесите кота и кошачьи миски в чью-нибудь машину. Что еще? Нельзя упускать из виду ни одной мелочи.

— А веревка? — спросил Морель.

— Какая веревка?

— Которой были спутаны лапы у голубя. Нам прислали ее из лаборатории, и она лежит на столе вместе с экспертным заключением, среди других образцов. Если они начнут задавать вопросы, разговор об этой птице будет совсем некстати.

— Веревку я заберу, — сказал Адамберг, глядя на Фруасси: ее лицо выражало глубокую тоску, как всякий раз, когда ей приходилось избавляться от продуктовых запасов в шкафу. — А знаете, в этой трудной ситуации я могу порадовать вас хорошей новостью. Дивизионный комиссар Брезийон — за нас. Хоть с этой стороны не надо ждать неприятностей.

— А почему он за нас? — спросил Мордан.

— Молодые Клермон-Брассеры подорвали бизнес его отца — импорт минеральной руды из Боливии. Это была наглая хищническая афера, которую он не простил им до сих пор. Он хочет только одного: чтобы, как он выразился, «эти собаки оказались на скамье подсудимых».

— При чем тут скамья подсудимых? — спросила Ретанкур. — В данном случае семья Клермон вне подозрений.

— Я просто хотел, чтобы вы поняли направление мыслей дивизионного комиссара.

И опять он увидел в глазах Ретанкур что-то похожее на иронию — или ему так показалось.

— Приступайте к делу, — сказал Адамберг, вставая и одновременно бросая на пол электрический шарик. — Приведите в порядок служебные помещения. А вы, Меркаде, останьтесь, пойдете со мной.

Сидя напротив Адамберга, Меркаде нервно разминал свои крошечные ручки. Честный, совестливый, к тому же легкоранимый парень, по милости Адамберга оказавшийся на грани депрессии и готовый возненавидеть самого себя.

— Я бы хотел, чтобы меня уволили прямо сейчас, — с достоинством произнес Меркаде, потирая круги под глазами. — Ведь этот тип мог вас убить. Если я сам не замечаю, как засыпаю, мне лучше уйти. На меня и раньше не очень-то можно было положиться, а теперь я стал опасным, неуправляемым.

— Лейтенант, — сказал Адамберг, наклонившись над столом, — я сказал, что вы заснули. Но вы не спали. Мо не забирал у вас ствол.

— Это благородно, комиссар, что вы все еще пытаетесь мне помочь. Но когда я проснулся там, наверху, у меня больше не было ни ствола, ни телефона. Они были у Мо.

— Они были у него, потому что это я ему их дал. Я ему их дал, потому что я забрал их у вас. Там, наверху, где автомат с напитками. Теперь понимаете?

— Нет, — ответил Меркаде, оторопело глядя на начальника.

— Это я их взял. Меркаде, мне надо было устроить Мо побег, пока его не отправили в камеру предварительного заключения. Мо никогда никого не убивал. У меня не было другого выхода, пришлось вас подставить.

— Мо не угрожал вам оружием?

— Нет.

— Вы сами открыли ему решетки?

— Да.

— Черт подери.

Адамберг откинулся назад в кресле, дожидаясь, когда Меркаде усвоит услышанное: обычно этот процесс не занимал у лейтенанта много времени.

— Ладно, — сказал приободрившийся Меркаде. — Уж лучше так, чем жить с мыслью, что ты отключился в комнате с автоматом. И если Мо не убивал старика, это было единственное, что вы могли сделать.

— Но я никому не мог об этом сказать, Меркаде. Один только Данглар догадался. В итоге вас, меня и Эсталера через неделю наверняка уволят. А я ведь не спрашивал вашего согласия.

— Это было единственное, что вы могли сделать, — повторил Меркаде. — По крайней мере, от моей сонливости будет какая-то польза.

— Без всякого сомнения. Если бы вчера вас не было в Конторе, не представляю, что бы я смог придумать.

Взмах крыльев бабочки. У Меркаде слипаются глаза, а Мо бежит в Техас.

— Так вы поэтому оставили меня вчера после работы?

— Да.

— Отлично. А то я не мог понять почему.

— Но теперь нам крышка, лейтенант.

— Разве что вы поймаете кого-то из сыновей Клермона.

— Вы так видите ситуацию? — спросил Адамберг.

— В общем, да. Мо — совсем молодой парнишка; если бы он надел те кроссовки, то сначала обернул бы шнурки вокруг ноги, а потом завязал бы их спереди. Я не понял, почему концы шнурков намокли в бензине.

— Молодец.

— Вы тоже обратили на это внимание?

— Да. А почему вы сразу заподозрили сыновей Клермона?

— Представьте, сколько бы они потеряли, если бы старик женился на прислуге и усыновил ее детей. Говорят, Клермоны-младшие не унаследовали от старика его дьявольского делового чутья и пустились в рискованные операции. Особенно Кристиан. Он азартный биржевой игрок, он прямо свихнулся на этом и за день спускал сумму, равную ежедневной выручке от нефтяной скважины.

Меркаде вздохнул и покачал головой.

— И мы не знаем даже, сам ли старик в тот вечер вел машину, — добавил он, вставая.

— Лейтенант, — остановил его Адамберг, — нам придется хранить молчание. Молчание, которое продлится всю жизнь.

— Я живу один, комиссар.

После того как за Меркаде закрылась дверь, Адамберг прошелся по кабинету и придвинул оленьи рога к стене. Брезийон ненавидит «этих собак» Клермон-Брассеров. А что, если дивизионному комиссару придется по душе идея Эмери — подобраться к ним с помощью графа д’Ордебека? Тогда есть надежда, что Адамбергу передадут нормандское дело. А значит, он поборется с Адским Воинством. Эта перспектива необъяснимо привлекала его: казалось, с самого дна его души поднимается что-то давнее, прочно забытое. Он вспомнил, как однажды вечером увидел очень молодого человека: тот стоял на мосту, перегнувшись через перила, и неотрывно смотрел на бурлящую воду реки, которая в этом месте падала с большой высоты. Парень снял шапку и держал ее в руке; он объяснил Адамбергу, что испытывает неодолимое искушение броситься в воду, хотя это отнюдь не входит в его планы. И он не понимал, почему ему так хочется совершить столь нежелательный для него поступок. Наконец, не выпуская из рук шапки, он убежал так быстро, словно боялся, что его притянет обратно магнитом. Теперь эта глупая история с шапкой и мостом уже не казалась Адамбергу такой загадочной. Всадники на черных конях пронеслись у него в мозгу, неслышно и настойчиво призывая на встречу с ними. И комиссару вдруг совершенно расхотелось заниматься политическими и финансовыми делами клана Клермон, такими обыденными и прозаичными. Если бы перед глазами у него не маячила физиономия Мо, которого эти великаны решили растоптать, он бы, кажется, бросил расследование. Секреты Клермонов были слишком предсказуемы, до отвращения прагматичны, и от этого гибель старого промышленника выглядела еще ужаснее. А вот ордебекская тайна манила, словно далекая нестройная музыка, сотканная из несбыточных надежд и иллюзий: так притягивает вода, бурлящая под мостом.

В такой тяжелый день ему нельзя было надолго отлучаться из Конторы; поэтому он решил съездить к Брезийону на одной из машин, припаркованных во дворе. Только у второго светофора он понял, что взял машину, в которой Ретанкур спрятала кота и кошачьи миски. Он сбросил скорость, чтобы не пролилась вода, предназначенная для кота. Если Пушок на целый день останется без питья, Ретанкур ни за что ему этого не простит.

Брезийон встретил его улыбкой, как долгожданного гостя, и заговорщически похлопал по плечу. Впрочем, несмотря на такой непривычно теплый прием, разговор он начал с традиционной фразы:

— Вы знаете, Адамберг, что я не слишком одобряю ваши методы. Вы часто действуете неофициально, не поставив в известность ни начальство, ни ваших сотрудников, не собрав фактический материал, позволяющий разработать план расследования. Однако в деле, которым мы с вами будем заниматься совместно, эти методы могут оказаться полезными, поскольку на сей раз нам предстоит найти некую потайную лазейку.

Пропустив первую фразу мимо ушей, Адамберг предоставил дивизионному комиссару превосходный фактический материал — шнурки от кроссовок, неправильно завязанные поджигателем. Но вклиниться в нескончаемый монолог Брезийона было нелегко.

— Да, интересно, — сказал он, большим пальцем вдавливая окурок в пепельницу — все знали этот его властный жест. — Но перед тем как мы продолжим беседу, вам бы лучше выключить мобильник. Его поставили на прослушку после бегства подозреваемого, когда вы не проявили должного рвения в поисках этого самого Мохаммеда. Иначе говоря, типа, которого выбрали козлом отпущения, — добавил он после того, как Адамберг выключил свой телефон. — Тут мы с вами одного мнения, да? Я с самого начала не верил, что этот ничем не примечательный молодой человек мог случайно сжечь одного из столпов нашей финансовой олигархии. Вам дали неделю, я это знаю, и мне кажется, что вы не уложитесь в такой короткий срок. Во-первых, вы работаете медленно, а во-вторых, вам будут чинить препятствия. Тем не менее я готов оказать вам любую помощь, какая возможна в рамках закона, если вы попытаетесь атаковать этих братьев-разбойников. Но, разумеется, я, как и вы, буду настаивать на виновности Мохаммеда, и если против семьи Клермон будут официально предприняты какие бы то ни было действия, я не смогу одобрить этот вопиющий произвол. Идите другим путем.

XVI

В пять часов вечера Адамберг вернулся на работу с котом, которого он внес, перекинув через руку, словно толстое махровое полотенце, а затем водворил на обычное место — нагретую крышку ксерокса. За два часа до этого в Конторе, как и ожидалось, побывали инспекторы, без церемоний и без объяснений обшарили все помещения, но не нашли к чему придраться и удалились. Между тем стали поступать первые сводки от жандармерии и полиции: Момо как в воду канул. Целые бригады полицейских проверяли квартиры тех, кто, согласно полученной информации, имел контакты с беглым преступником. Масштабная операция должна была развернуться вечером: предстояло прочесать все дома в квартале Бют, где жил Момо и где статистика сожженных автомобилей, естественно, была выше, чем в целом по городу. Три ближайших комиссариата обещали прислать подкрепление, чтобы оцепить квартал.

Адамберг поманил к себе Вейренка, Мореля и Ноэля и уселся боком на письменный стол Ретанкур.

— Вот вам адрес сыновей Клермон-Брассера. Одного зовут Кристиан, другого Кристоф. Имена, говорящие о христианских добродетелях.

— Чего не скажешь об их репутации, — заметила Ретанкур.

— Отец требовал от них слишком многого.

Достоинства детей своих он презирает:

Своим подобием он сделать их мечтает…

Ах! Воли, твердости он в детях не взрастил,

Но их достоинства навеки загубил, —

прокомментировал Вейренк. — Так вы надеетесь, что Клермоны распахнут перед нами двери?

— Нет, не надеюсь. Но я хочу, чтобы вы не спускали с них глаз ни днем ни ночью. Их резиденция состоит из двух больших особняков, расположенных на общем земельном участке. Вы будете постоянно менять машину и внешний облик, а тебе, Вейренк, придется покрасить волосы.

— Ноэль не очень-то подходит для слежки, — произнес Морель. — Его видно издалека.

— Вот и хорошо. И потом, Ноэль злой, въедливый; если он почует, что взял след, то уже не отстанет. Это тоже полезно.

— Спасибо, — без всякой иронии отозвался Ноэль, который воспринимал свои пороки как преимущества.

— Вот фотографии, — сказал Адамберг и раздал подчиненным несколько снимков. — Братья довольно-таки схожи между собой, хотя один толстый, а другой поджарый. Старшему шестьдесят, младшему пятьдесят восемь. Поджарый — это старший, Кристиан, которого мы будем называть Крис-Один. У него пышная седеющая шевелюра, всегда чуть длиннее, чем надо бы. Он элегантный, остроумный, душа общества, носит немыслимо дорогие костюмы. Младший — невысокий, толстенький человечек, более сдержанный, чем брат, пожалуй, даже чопорный и почти совсем лысый. Это Кристоф, которого мы будем называть Крис-Два. Сгоревший «мерседес» принадлежал ему. Он светский человек и в то же время работяга. Но это не значит, что один из братьев лучше другого. Мы все еще не знаем, что они делали в тот вечер, когда погиб их отец, и не знаем, кто тогда был за рулем «мерседеса».

— Что происходит? — спросила Ретанкур. — Момо уже не подозреваемый?

Адамберг быстро взглянул на нее: опять это странное выражение лица, недоверчивое, насмешливое и непроницаемое.

— Мы его разыскиваем, лейтенант, на это сейчас брошены все силы, а вечером еще пришлют подкрепление. Но у нас тут проблема со шнурками от кроссовок.

— Когда это пришло вам в голову? — спросил Ноэль после того, как Адамберг рассказал о неправильно завязанных шнурках.

— Сегодня ночью, — непринужденно солгал Адамберг.

— Тогда зачем вы вчера вечером велели ему надеть кроссовки?

— Чтобы проверить, подходят ли они по размеру.

— Понятно, — сказала Ретанкур, вложив в это слово весь свой скептицизм.

— Это не снимает подозрений с Мо, — пояснил Адамберг. — Но вызывает тревогу.

— Еще бы, — подхватил Ноэль. — Если один из Крисов сжег папашу и решил повесить убийство на Момо, корабль расследования начнет сильно качать.

— В корабле уже пробоина, — констатировал Вейренк. —

Едва успели мы на палубу взойти,

Как встретился нам риф подводный на пути.

После недавнего возвращения в Контору Вейренк постоянно импровизировал такие вот вирши. Но никто уже не обращал на них внимания, они стали восприниматься как привычный шумовой фон, вроде храпа Меркаде или мяуканья кота.

— Если это сделал один из Крисов, — уточнил Адамберг, — хотя мы не говорили ничего подобного, мы так не думаем, то на его костюме должны были остаться следы от паров бензина.

— Потому что бензиновые пары тяжелее воздуха, — кивнул Вейренк.

— Тогда следы должны быть и на сумке с запачканными кроссовками, которую он подбросил в шкаф, — сказал Морель.

— А может, и на ручке двери, за которую он взялся, когда пришел домой, — добавил Ноэль.

— Или на ключе.

— Но ведь он мог вытереть и ручку, и ключ, — возразил Вейренк.

— Надо проверить, не выбрасывал ли один из них какой-нибудь костюм. Еще он мог сдать его в чистку.

— В общем и целом, комиссар, — сказала Ретанкур, — вы поручаете нам следить за обоими Крисами, как если бы это были убийцы, и одновременно просите нас не считать их таковыми.

— Вот именно, — улыбаясь, кивнул Адамберг. — Убийство совершил Мо, и мы его разыскиваем. Но вы прилипнете к обоим Крисам, как осенние мухи, и не отстанете от них.

— Просто так, из благородных побуждений, — сказала Ретанкур.

— Благородные побуждения — штука полезная. Они возвышают душу, а это очень важно в определенные моменты, например сегодня вечером, когда произойдет зачистка квартала Бют, в которой не будет ничего возвышенного. Ретанкур и Ноэль займутся старшим братом, Кристианом, или Крисом-Один. Морель и Вейренк — младшим, Кристофом, или Крисом-Два. И давайте соблюдать этот код, мой телефон прослушивается.

— Нам понадобятся две группы для ночного дежурства.

— Возьмете Фруасси, она установит разнонаправленные микрофоны, Ламара, Мордана и Жюстена. Машины должны стоять на порядочном расстоянии от особняка. Там есть охрана.

— А если нас заметят?

Адамберг несколько секунд подумал, потом безнадежно покачал головой.

— Значит, нас не заметят, — подытожил Вейренк.

XVII

Когда Адамберг возвращался к себе через сад, его остановил сосед Лусио.

— Привет, hombre, — сказал он.

— Привет, Лусио.

— Глоток хорошего пива тебе не повредит. В такую-то жару.

— Не сейчас, Лусио.

— И при всех твоих неприятностях.

— А у меня неприятности?

— Безусловно, hombre.

Адамберг всегда серьезно относился к заявлениям Лусио, поэтому он остался в саду и подождал, пока старый испанец принесет холодное пиво. Лусио регулярно мочился на ствол бука, и Адамбергу казалось, что именно из-за этого сохнет трава вокруг дерева. Или, возможно, тут была виновата жара.

Старик откупорил две бутылки пива — маленьких бутылочек он не признавал — и протянул одну из них Адамбергу.

— Два парня что-то вынюхивают, — между двумя глотками произнес Лусио.

— Здесь?

— Да. С невинным видом. Просто гуляют по улице, вот и все. Но чем невиннее у кого-то вид, тем виноватее он кажется. Ищейки, не иначе. Любители всюду совать свой нос. Ищейки никогда не ходят, глядя вперед или себе под ноги, как все люди. Они шарят глазами по сторонам, точно туристы в историческом центре. Но наша улица не в историческом центре, верно, hombre?

— Верно.

— Это ищейки, и их интересует твой дом.

— Хотят сориентироваться на местности.

— А еще следят, когда уходит и возвращается твой сын, наверно, чтобы знать, в какое время никого не бывает дома.

— Любители всюду совать свой нос, — пробормотал Адамберг. — Парни, которым однажды затолкают в горло хлебный мякиш.

— Ты хочешь затолкать им в горло хлебный мякиш? Зачем?

Адамберг развел руками.

— Ну так вот что я тебе скажу, hombre. Если ищейки пытаются залезть к тебе в дом, значит у тебя неприятности.

Адамберг дунул на горлышко бутылки, чтобы получился негромкий свист — с маленькой бутылочкой так не получится, справедливо утверждал Лусио, — и уселся на старый деревянный ящик, который его сосед поставил под буком.

— Ты сделал какую-то глупость, hombre?

— Нет.

— С кем-то поссорился?

— Вторгся на запретную территорию.

— Очень неразумно, amigo. Если вдруг надо будет спрятать что-нибудь или кого-нибудь в надежном месте, ты знаешь, где мой запасной ключ.

— Да. Под ведром со щебенкой, за сараем.

— Ты бы лучше положил его в карман прямо сейчас. Хотя тебе виднее, hombre.

На пластиковой скатерти, запачканной Эльбо, были поставлены три прибора. Кромс и Момо ждали Адамберга к ужину. Кромс приготовил лапшу с тунцом в томатном соусе, это был вариант риса с тунцом и томатами, который он подавал на ужин несколько дней назад. Надо попросить его внести в меню хоть какое-то разнообразие, подумал Адамберг. Но тут же отказался от этой мысли: не стоило из-за надоевшего тунца критиковать сына, которого он так мало знает. Притом в присутствии Момо, которого он знает еще меньше. Кромс накрошил немного рыбы на скатерть рядом со своей тарелкой, и Эльбо принялся жадно клевать эти крошки.

— А ему гораздо лучше.

— Да, — согласился Кромс.

Адамберг никогда не испытывал неловкости, если в компании, где он находился, вдруг наступало молчание. У него не возникало инстинктивной потребности сказать что-нибудь, все равно что, лишь бы заполнить паузу. Как он говорил, тихий ангел может летать туда-сюда сколько вздумается, ему это не мешает. Сын, по-видимому, унаследовал от него это свойство, а Мо был слишком напуган, чтобы предложить тему для разговора. Но на Мо пролетающий тихий ангел действовал гнетуще.

— Вы дьяболист? — робко спросил он комиссара.

Адамберг непонимающе взглянул на молодого человека. Он с трудом пережевывал то, что было у него во рту. Тунец, приготовленный на пару, — самая жесткая и сухая еда на свете: вот о чем он думал, когда Мо обратился к нему со своим вопросом.

— Я не понял, Мо.

— Вы любите играть в дьяболо?

Адамберг добавил себе в тарелку томатного соуса. Немного подумав, он решил, что у молодежи в том квартале, где жил Мо, «быть дьяболистом» или «играть в дьяболо», вероятно, означает «вести игру с дьяволом».

— Иногда приходится, — ответил он.

— Но вы не профессиональный игрок?

Адамберг перестал жевать и выпил глоток воды.

— Кажется, мы говорим о разных вещах. Что ты называешь «дьяболо»?

— Это такая игра, — покраснев, объяснил Момо. — Два маленьких конуса из резины, соединенные вершинами, посередине намотана веревочка, концы которой прикреплены к двум палкам, — объяснил он и показал, как игрок, взяв в руки палки, крутит и подбрасывает на веревке этот двойной конус.

— А, вот что такое дьяболо, — сказал Адамберг. — Нет, я в эту игру не играю. И в йо-йо тоже.

Мо снова уткнулся в свою тарелку, разочарованный этой безуспешной попыткой завязать разговор и лихорадочно подыскивая другую тему.

— Это и в самом деле важно для вас? В смысле, этот голубь.

— Тебе они ведь тоже спутали ноги, Мо.

— Кто «они»?

— Сильные мира сего. Которые решили тобой заняться.

Адамберг встал, отвернул краешек занавески, прикрепленной к двери, и выглянул наружу. Он увидел сад в свете наступающих сумерек и Лусио, который сидел на ящике из-под фруктов и читал газету.

— Нам надо пораскинуть мозгами, — сказал он и принялся расхаживать вокруг стола. — Сегодня тут крутились две ищейки. Не беспокойся, Мо, немного времени у нас есть, эти ребята пришли не за тобой.

— Легавые?

— Вряд ли, скорее летучий отряд из министерства. Они хотят выяснить, какие у меня планы насчет семейства Клермон-Брассер. Есть одна проблема со шнурками от кроссовок, которая их беспокоит. Я потом тебе объясню, о чем речь. Это их единственное уязвимое место. Твое исчезновение напугало их до смерти.

— А что им здесь надо? — спросил Кромс.

— Узнать, не спрятаны ли у меня здесь документы, доказывающие, что против Клермон-Брассеров ведется неофициальное расследование. Иными словами, им надо проникнуть в дом в наше отсутствие. Мо больше не может здесь оставаться.

— Надо увезти его сегодня вечером?

— На всех дорогах полицейские кордоны, Кромс. Нам надо пораскинуть мозгами, — повторил он.

Кромс, нахмурив брови, затянулся сигаретой.

— Если они наблюдают за домом с улицы, мы не сможем посадить Мо в машину.

Адамберг, все еще прохаживаясь вокруг стола, подумал, что его сын, оказывается, способен действовать быстро и принимать прагматичные решения.

— Мы пойдем к Лусио, через заднюю калитку в его половине сада можно выйти на соседнюю улицу.

Внезапно Адамберг остановился и прислушался: в саду зашуршала трава. И в ту же минуту кто-то постучал в дверь. Мо уже успел выскочить из-за стола с тарелкой в руках и отойти назад, к лестнице.

— Это я, Ретанкур, — послышался звучный голос лейтенанта. — Можно войти, комиссар?

Вытянув большой палец, Адамберг показал Мо, где находится погреб, а затем открыл дверь. Дом был старый, и Ретанкур пришлось наклониться, чтобы не стукнуться головой о притолоку. Когда она вошла, кухня показалась маленькой и тесной.

— Я по важному делу, — сказала Ретанкур.

— Вы ужинали, Виолетта? — спросил Кромс: он словно расцвел при виде Ретанкур.

— Не имеет значения.

— Сейчас разогрею, — сказал Кромс, бросаясь к плите.

Голубь, семенивший по столу, направился к Ретанкур и остановился сантиметрах в десяти от ее руки.

— Смотрите-ка, он меня помнит! И вроде бы выздоровел.

— Да, но он не летает.

— И непонятно, в чем причина — в физическом состоянии или в психике, — очень серьезно произнес Кромс. — Я тут провел эксперимент: вынес его в сад, думал, он взлетит, а он знай себе клюет крошки, как будто забыл, что может оторваться от земли.

— Ну так вот, — сказала Ретанкур, усаживаясь на стул, который выглядел надежнее остальных. — Я внесла изменения в ваш план слежки за братьями Клермон.

— Он вам не понравился?

— Нет. Он слишком традиционный, слишком затянутый, слишком рискованный и без надежды на успех.

— Не исключено, — признал Адамберг: действительно, со вчерашнего дня ему приходилось принимать быстрые и, возможно, не вполне взвешенные решения. — Вы придумали что-то свое?

— Да. Проникнуть к ним в дом. Я не вижу другого выхода.

— Это тоже вполне традиционно, — заметил Адамберг, — и в данном случае неосуществимо. Дом Клермонов — неприступная крепость.

Кромс поставил перед Ретанкур тарелку разогретой лапши с тунцом. Адамберг предположил, что лейтенант в два счета умнет несъедобную рыбу и ничего не заметит.

— У тебя не найдется вина, чтобы это запить? Не беспокойся, я знаю, где погреб, сама спущусь.

— Нет-нет, я вам принесу, — поспешил возразить Кромс.

— Да, практически неприступная, но я пошла ва-банк.

Адамберг неприметно вздрогнул.

— Надо было посоветоваться со мной, лейтенант, — сказал он.

— Вы сказали, что ваш телефон прослушивается, — сказала Ретанкур, без труда проглотив огромный кусок рыбы. — Кстати, я вам принесла новый телефон, которым еще не пользовались, и СИМ-карту. Она принадлежала скупщику краденого из Ла Гарен по кличке Носатый, но это уже не важно, он умер. А еще у меня для вас личное сообщение, его доставили в Контору сегодня вечером. От дивизионного комиссара.

— Что вы сделали, Ретанкур?

— Ничего особенного. Пришла в резиденцию Клермонов и сказала швейцару: я по поводу работы, мне стало известно, что здесь есть вакансия. Должно быть, я произвела на швейцара благоприятное впечатление, раз он не выставил меня сию же минуту.

— Наверное, — согласился Адамберг. — А он не спросил, от кого вы узнали про вакансию?

— Спросил, конечно. Я ответила, что от Клары де Вердье, и сказала, что Клара — подруга дочери Кристофа Клермона.

— Они все это проверят, Ретанкур.

— Возможно, — сказала Ретанкур, наливая себе вина из бутылки, которую открыл для нее Кромс. — Знаешь, Кромс, у тебя получился очень вкусный ужин. Пускай проверяют, это чистая правда. И вакансия у них действительно есть. В таких больших резиденциях столько персонала, что одно местечко всегда найдется. Тем более что Кристиан, он же Крис-Один, как говорят, безжалостен к своим служащим. Они у него надолго не задерживаются. А эта самая Клара де Вердье была подружкой моего брата Брюно, и я однажды ее выручила, когда она проходила по делу о вооруженном ограблении. Я с ней договорилась, если ее спросят, она все подтвердит.

— Ясное дело, — ошеломленно произнес Адамберг.

Он одним из первых в Конторе убедился, что экстраординарная воля к действию и решимость, присущие Ретанкур, позволяют ей выполнить любую задачу, достичь любой цели и преодолеть любые препятствия, однако, сталкиваясь с этим на практике, всякий раз испытывал изумление и восхищение.

— Таким образом, — продолжала Ретанкур, подбирая соус кусочком хлеба, — если вы не против, я приступаю к работе завтра.

— Расскажите подробнее, лейтенант. Швейцар впустил вас в дом?

— Конечно. Меня принял старший секретарь Криса-Один, мерзкий тип, вроде маленького диктатора, и сначала он не хотел давать мне это место.

— А что там придется делать?

— Вести домашнюю бухгалтерию с помощью компьютера. В общем, я надавила на него, стала расписывать ему, какой я замечательный специалист, и он в конце концов решил меня взять.

— Наверно, у него не было другого выхода, — негромко произнес Адамберг.

— Скорее всего.

Ретанкур допила вино и со стуком поставила стакан на стол.

— А скатерть не очень-то чистая, — заметила она.

— Это голубь напачкал. Кромс чистит ее, как может, но все бесполезно, помет разъедает пластик. И что за едкую дрянь содержат эти птичьи какашки?

— Должно быть, кислоту или что-то в этом роде. Ну, что вы решили? Иду я к ним работать или нет?

Среди ночи Адамберг проснулся и спустился в кухню. Он забыл о записке дивизионного комиссара, которую принесла Ретанкур. Записка так и осталась лежать на столе. Он вскрыл ее, улыбнулся и сжег листок в камине. Брезийон поручал ему ордебекское дело.

Теперь его противник — Адское Воинство.

В половине седьмого он разбудил Кромса и Мо.

— Владыка Эллекен оказал нам помощь, — сказал он, и Кромсу показалось, что это прозвучало как слова священника в церкви.

— И Виолетта тоже, — добавил Кромс.

— Да, и Виолетта, но она это делает всегда. Мне передали ордебекское дело. В течение дня вам надо будет уехать, готовьтесь. Наведите чистоту в доме, вымойте ванную жавелевой водой, выстирайте белье, на котором спал Мо, вытрите все поверхности, на которых могли остаться его пальчики. Мы увезем его в моей служебной машине и спрячем. Кромс, забери мою собственную машину из гаража и купи клетку для Эльбо. Деньги возьмешь на буфете.

— Отпечатки Мо останутся на голубиных перьях. Эльбо не любит, когда я протираю его тряпкой.

— Не надо его протирать.

— Но ведь он едет с нами, разве нет?

— Куда ты, туда и он. Если ты не против. Ты будешь нужен мне там, чтобы кормить Мо в его убежище.

Кромс кивнул в знак согласия.

— Я еще не знаю, как ты поедешь, со мной или один, на моей собственной машине.

— Тебе надо пораскинуть мозгами?

— Да, причем быстро.

— Не простое дело, — сказал Кромс, в полной мере осознав трудность такой задачи.

XVIII

И снова вся Контора собралась в зале церковных соборов, под вентиляторами, которые работали на полную мощность. Было воскресенье, но министр своим приказом отменил все выходные и отпуска до тех пор, пока не поймают Мохаммеда. Данглар в порядке исключения пришел на работу с раннего утра; поэтому он выглядел как несчастный человек, сломленный жизнью и даже не попытавшийся оказать ей сопротивление. Все знали, что лицо у него прояснеет только к полудню. Адамберг успел сделать вид, будто изучил рапорт о зачистке квартала Бют. Эта масштабная операция продолжалась до двух часов двадцати минут утра и не дала никаких результатов.

— Где Виолетта? — спросил Эсталер, подавая коллегам первый утренний кофе.

— В резиденции Клермон-Брассеров, она нанялась туда на работу, чтобы внедриться.

Ноэль восхищенно присвистнул.

— Но никто из нас не должен об этом говорить, не должен пытаться вступить с ней в контакт. Для всех она в Тулоне, на двухнедельных курсах по информатике.

— Как ей удалось к ним пробраться? — спросил Ноэль.

— Она поставила перед собой цель и нашла средства для ее достижения.

— Какой вдохновляющий пример, — кисло заметил Вуазне. — Вот бы и нам найти средства для достижения наших целей.

— И не мечтайте, Вуазне, — отозвался Адамберг. — Ретанкур ни для кого не может быть примером, она наделена способностями, каких не бывает у обычных людей.

— Это точно, — серьезным тоном произнес Меркаде.

— Таким образом, слежка за братьями Клермон отменяется. Переключимся на другое.

— А поиски Мо? Мы их продолжим? — спросил Морель.

— Разумеется, да, это наша основная задача, но нескольких человек я снимаю с поисков. Мы с ними поедем в Нормандию. Нам передали ордебекское дело.

Данглар встрепенулся, и лицо его помрачнело.

— Так вы это сделали, комиссар?

— Не я. Капитан Эмери попал в отчаянное положение. Он решил, что там сначала произошло самоубийство, потом несчастный случай. А оказалось, это были два преступления. Его отстранили от дела.

— А почему дело передали нам? — спросил Жюстен.

— Потому что я был в тех краях, когда нашли первую жертву и когда было совершено нападение на вторую. Потому что капитан Эмери настоял на этом. И еще потому, что там, быть может, мы найдем подземный ход, ведущий в крепость Клермон-Брассеров.

Адамберг говорил неправду. Он не верил, что граф д’Ордебек как-то связан с могущественным кланом. Эмери наверняка сочинил эту историю, чтобы у него появился повод заняться ордебекским делом. Он отправлялся туда потому, что искушение побороться с Адским Воинством становилось у него почти непреодолимым. И еще потому, что в этой глуши легко будет спрятать Мо.

— Не понимаю, при чем тут Клермоны, — сказал Мордан.

— Там живет один старый граф, который может открыть нам доступ к ним. Он вел дела с Антуаном Клермоном.

— Ну, предположим, — сказал Морель. — А что там происходит? О чем идет речь?

— Там совершено убийство мужчины и попытка убийства пожилой женщины. Говорят, она не выживет. И объявлено о трех следующих смертях.

— Объявлено?

— Да. Потому что все эти преступления прямо связаны с одной вонючей бандой, это очень давнишняя история.

— А из кого состоит банда?

— Из вооруженных покойников. Они разъезжают там уже много столетий подряд и прихватывают с собой живых людей, у которых на совести преступления.

— Замечательно, — сказал Ноэль. — Значит, они в каком-то смысле выполняют нашу работу.

— Да, но слишком усердно: они убивают тех, кого забрали. Данглар, объясните вкратце, что такое Адское Воинство.

— Я не хочу, чтобы мы ввязывались в это дело, — пробурчал Данглар. — У вас тут, очевидно, есть какой-то личный интерес. Но я этого категорически не одобряю.

Данглар протестующе замахал руками, хотя ему самому было непонятно, откуда у него такое отвращение к ордебекскому делу. После того как он, сидя за столом с Адамбергом и Кромсом, подробно и с удовольствием описал им Воинство Эллекена, грозная кавалькада дважды являлась ему во сне. И эти сновидения отнюдь не доставили ему удовольствия: в них он смутно предчувствовал свою неизбежную гибель и всеми силами старался развеять это предчувствие.

— Вы хотя бы объясните почему, — сказал Адамберг, пристально вглядываясь в его лицо: в желании майора уклониться от необычного расследования он распознал подавленный страх. Данглар был последовательным атеистом, не признавал никакой мистики, и все же суеверие могло прокрасться в его душу по тем извилистым ходам, которые проделали в ней никогда не унимавшиеся тревожные мысли.

Майор, словно бы приободрившись, пожал плечами, а затем, как обычно в таких случаях, встал, чтобы рассказать коллегам из Конторы средневековое предание.

— Только побыстрее, Данглар, — попросил Адамберг, — не надо сейчас цитировать источники.

Но Данглар не внял этой просьбе: его доклад занял сорок минут, зато старинная легенда отвлекла его товарищей от унылой действительности, то есть от дела Клермон-Брассеров. Одна только Фруасси отлучалась на несколько минут, чтобы перекусить сухариками с паштетом. Остальные понимающе переглянулись. Все знали, что у нее в продуктовом тайнике появились деликатесные паштеты, в частности паштет с вешенками: кое-кто был бы не прочь их отведать. Но когда Фруасси вернулась и снова села на свое место, все коллеги слушали Данглара затаив дыхание. Особенно их впечатлило описание Свиты Эллекена, которая, по словам очевидцев, являла собой «огромляющее», то есть, объяснил Данглар, как громом поражавшее, зрелище.

— Это Лина убила охотника? — спросил Ламар. — Она будет казнить всех, кого узнала в своем видении?

— Она как бы выполняет приказ? — подхватил Жюстен.

— Не исключено, — вмешался Адамберг. — Жители Ордебека говорят, что в семье Вандермотов одни психи. Но в Ордебеке все в той или иной мере находятся под влиянием Воинства. Слишком давно эта компания обосновалась в тамошних краях, и не в первый раз люди становятся ее жертвами. Никто из тех, кто знает легенду, не чувствует себя в безопасности, а многие всерьез боятся Эллекена с его Воинством. Если человек, которого Лина назвала вторым, тоже умрет, в городке начнется паника. Но наибольший страх связан с четвертой жертвой, чье имя не было названо.

— Ага, и многим может прийти в голову, что речь идет именно о них, — заметил Мордан, делая пометки в блокноте.

— Тем, кто чувствует за собой какую-то вину?

— Нет, тем, кто знает, что за ними есть вина, — уточнил Адамберг. — Жуликам, негодяям, убийцам, которые не вызвали подозрений и не понесли наказания и которых визит Эллекена может напугать куда сильнее, чем полицейская облава. Потому что в Ордебеке Владыка Эллекен считается всеведущим и всевидящим.

— А о полиции думают прямо противоположное, — ввернул Ноэль.

— Предположим, — сказал Жюстен, любивший разложить все по полочкам, — предположим, некто боится, что именно он окажется четвертой жертвой, указанной этим самым Эллекеном. Четвертым «схваченным», как вы это назвали. Но какой ему интерес убивать остальных «схваченных»?

— Сейчас объясню, — ответил Данглар. — Есть одна маргинальная традиция, не получившая единодушной поддержки. Это поверье гласит: тот, кто исполнит волю Эллекена, имеет шанс получить от него прощение.

— В награду за услуги, — заметил Мордан, собиратель всевозможных легенд и сказок, аккуратно занося в блокнот подробности этой прежде неизвестной ему истории.

— Коллаборационистам всегда платят, — сказал Ноэль.

— Да, логика примерно такая, — согласился Данглар. — Но этот вариант появился недавно, в начале девятнадцатого века. Впрочем, есть и другая, не менее опасная гипотеза: какой-нибудь человек, отнюдь не считая себя четвертым «схваченным», а просто веря в обвинения Эллекена, может покарать виновных «для вящего торжества правосудия».

— Что могла знать Лео?

— Об этом можно только гадать. Когда она обнаружила тело Эрбье, с ней никого не было.

— Какой у нас план? — спросил Жюстен. — Мы, наверно, разделимся на группы?

— Плана у нас нет. С некоторых пор у меня нет времени на то, чтобы составлять планы.

Раньше тоже не было, про себя добавил Данглар: отвращение к операции в Ордебеке делало его еще более раздражительным, чем обычно.

— Я поеду с Дангларом, если он согласится, и в случае необходимости вызову кого-то из вас по телефону.

— Значит, мы пока будем искать Мо.

— Значит, так. Найдите мне этого типа. Постоянно поддерживайте связь с другими полицейскими подразделениями страны.

Закончив совещание, Адамберг позвал Данглара к себе в кабинет.

— Когда вы увидите, в каком состоянии Лео, — сказал он, — вам очень сильно захочется встать поперек дороги Адскому Воинству. Точнее, тому сумасшедшему, который исполняет желания Владыки Эллекена.

— Это неразумно, — покачав головой, ответил Данглар. — Чтобы Контора работала, кто-то должен остаться здесь за главного.

— Чего вы боитесь, Данглар?

— Я не боюсь.

— Неправда.

— Ну хорошо, — согласился Данглар. — У меня ощущение, что там, в Ордебеке, я сложу голову. Вот и все. Это будет мое последнее дело.

— Черт возьми, Данглар, почему?

— Мне это дважды приснилось. И чаще всего в этих снах я видел трехногого коня.

Данглара передернуло от омерзения.

— Сядьте, пожалуйста, — сказал Адамберг и тихонько потянул майора за рукав.

— На коне — черный всадник, — продолжал Данглар, — он наносит мне удар, я падаю, я убит, и это все. Я знаю, комиссар, мы с вами не верим в сны.

— Тогда в чем дело?

— В том, что я все это начал. Если бы я не рассказал вам тогда об Адском Воинстве, вы бы ничего не узнали, называли бы его «братским воинством» и эта история не имела бы продолжения. Но я открыл ящик Пандоры — для собственного удовольствия, для развлечения. Мне захотелось бросить вызов Эллекену. И теперь он, господин Ордебека, требует моей головы. Он не терпит легкомысленного отношения к своей особе.

— Ну еще бы. Надо думать, легкомыслие ему глубоко чуждо.

— Не шутите над этим, комиссар.

— Но ведь вы сейчас говорили не всерьез. Или не вполне всерьез. Верно?

Данглар вяло пожал плечами:

— Ну конечно нет. Но я встаю и ложусь с этой мыслью.

— Впервые вижу, чтобы вы боялись не самого себя, а чего-то другого. Получается, у вас теперь два врага. Это слишком много, Данглар.

— И что вы мне посоветуете?

— Давайте после обеда поедем в Ордебек. Там поужинаем в ресторане. С хорошим вином. Идет?

— А если я там сдохну?

— Значит, судьба такая.

Данглар неожиданно улыбнулся и взглянул на комиссара просветленным взглядом. «Значит, судьба такая». Эти слова мгновенно успокоили его, Адамберг как будто нажал на клавишу, которая заблокировала его страхи.

— В котором часу? — спросил он.

Адамберг взглянул на циферблаты своих часов:

— Встретимся у меня дома часа через два. Попросите у Фруасси два новых мобильника и узнайте название хорошего ресторана в Ордебеке.

Когда комиссар вернулся, в доме все блестело, клетка для голубя стояла на столе, сумки были почти собраны. Кромс укладывал в сумку Мо сигареты, книги, карандаши, журналы с кроссвордами. А Мо только наблюдал: можно было подумать, что резиновые перчатки на руках мешают ему двигаться. Адамберг знал, что человеку, объявленному в розыск, чувствующему себя загнанным зверем, уже в первые дни самые простые движения даются с трудом. Через месяц он почти перестает ходить, боясь, что его шаги могут услышать, а через три месяца боится дышать.

— Я еще купил ему новую йо-йо, — объяснил он. — Правда, не такого качества, как его старая, но у меня не было времени искать другую. Пока я ходил за покупками, на кухне вместо меня сидел Лусио со своим радио. Ты не знаешь, зачем он все время носит с собой это радио? Оно так трещит, что ни одного слова разобрать нельзя.

— Ему приятно слушать человеческие голоса, но не хочется слышать то, что они говорят.

— Где я буду жить? — робко спросил Мо.

— В лачуге, сложенной наполовину из бетонных плит, наполовину из досок. Она находится на окраине городка, и ее хозяина недавно убили. После этого жандармерия опечатала двери: лучшего укрытия ты для себя не найдешь.

— А как же печати? — удивился Кромс.

— Снимем, потом восстановим. Я тебе покажу, как это делается. В любом случае можно не бояться, что туда нагрянут жандармы: сейчас у них нет для этого никаких причин.

— Почему убили хозяина? — спросил Мо.

— На него набросился один вонючий амбал из местных по имени Эллекен. Не бойся, против тебя этот тип ничего не имеет. Кромс, зачем ты купил цветные карандаши?

— Ну, может, ему захочется порисовать.

— Понятно. Тебе захочется порисовать, Мо?

— Нет, не думаю.

— Понятно, — повторил Адамберг. — Итак, Мо едет со мной, в багажнике моей служебной машины. Поездка займет около двух часов, там будет очень жарко. Но я снабжу тебя водой. Выдержишь?

— Да.

— Ты услышишь голос еще одного человека, майора Данглара. Не бойся, он знает правду о твоем побеге. Я ему не говорил, он сам догадался. Данглар пока еще не в курсе, что ты едешь со мной, но это ненадолго. Он умнейший человек, мигом все схватывает, почти обо всем догадывается — даже о зловещих планах Владыки Эллекена. Я оставлю тебя в пустом доме перед тем, как въехать в Ордебек. Ты, Кромс, поедешь за нами на другой машине, с остальным багажом. Поскольку ты умеешь обращаться с фотоаппаратом, мы скажем, что ты — внештатный фотограф-стажер, а еще работаешь на одну группу фрилансеров, которая поручила тебе сделать серию снимков в окрестностях Ордебека. Для одного, предположим, шведского журнала. Надо же как-то оправдать твои отлучки. А может, ты придумаешь что-нибудь получше?

— Нет, — коротко ответил Кромс.

— Что будешь снимать?

— Пейзажи? Церкви?

— Слишком банально. Найди что-нибудь другое. Какой-нибудь сюжет, для которого необходимы прогулки в поле или в лесу — на случай, если тебя там увидят. Ты же будешь ходить к Мо.

— Цветы? — спросил Мо.

— Гниющие листья? — предложил Кромс.

Адамберг переставил сумки поближе к двери.

— Зачем тебе снимать гниющие листья?

— Ты же сам сказал: я должен что-то снимать.

— Но почему именно гниющие листья?

— Потому что это интересно. Знаешь, сколько всего происходит в куче гниющих листьев? На каких-нибудь десяти квадратных сантиметрах одного слоя? Сколько там насекомых, червей, личинок, выделяющихся газов, грибных спор, птичьего помета, корней, микроорганизмов, семян? Я готовлю фоторепортаж о жизни, которая бурлит в гниющих листьях. Для «Свенска Дагбладет».

— Свенска… чего?

— Это такая шведская газета. Ты ведь об этом говорил?

— Да, — ответил Адамберг, глядя на циферблаты своих часов. — Возьмите сумки и идите к Лусио. Я поставлю машину за его домом и, как только придет Данглар, дам сигнал к отъезду.

— А я рад, что мы туда едем, — сказал Кромс с наивностью, характерной для его манеры изъясняться.

— Обязательно скажи Данглару. Он этому совсем не рад.

Через двадцать минут Адамберг выезжал из Парижа по автостраде, ведущей на запад, справа от него, обмахиваясь картой Франции, сидел майор, а в багажнике, скрючившись, лежал Мо, которому под голову подсунули подушку.

Прошло еще сорок пять минут, и комиссар позвонил Эмери.

— Я только сейчас выезжаю, — сказал он. — Не жди меня раньше чем через два часа.

— Рад, что ты приедешь. Этот сукин сын из Лизьё корчится от злобы.

— Я собираюсь остановиться в гостинице Лео. Не возражаешь?

— Нет.

— Вот и отлично, я ее предупрежу.

— Она тебя не услышит.

— Все равно предупрежу.

Адамберг убрал телефон в карман и нажал на педаль акселератора.

— Нам необходимо ехать на такой скорости? — спросил Данглар. — Мы ведь не обещали, что прибудем минута в минуту.

— Мы едем быстро из-за жары.

— Зачем вы солгали Эмери о времени приезда?

— Вы задаете слишком много вопросов, майор.

XIX

Когда до Ордебека оставалось пять километров, они въехали в деревню Шарни-ла-Вьей, и тут Адамберг сбросил скорость.

— Знаете, Данглар, — сказал он, — перед тем как нырнуть с головой в ордебекское дело, мне надо кое-что уладить. Подождите меня здесь, через полчаса я вас заберу. Согласны?

Данглар покачал головой:

— Вы хотите, чтобы я ничего не знал и остался чистеньким.

— Вроде того.

— Очень мило, что вы обо мне так заботитесь. Но вы уже впутали меня в ваши махинации, когда заставили написать фальшивый рапорт. Обратного пути нет.

— Никто не просил вас совать нос в это дело.

— Но ведь это моя работа — вас подстраховывать.

— Вы мне не ответили, Данглар. Высадить вас здесь?

— Нет. Я поеду с вами.

— Вам может не понравиться то, что будет потом.

— Мне уже не нравится Ордебек.

— Вы неправы, там чудесно. Когда подъезжаешь, видишь большую церковь на вершине холма и маленький городок у его подножия, старинные домики, построенные из деревянных балок и глины: вы будете в восторге. А вокруг — поля, переливающиеся всеми возможными оттенками зеленого цвета, и на этой зелени выделяются коровы, которые стоят совершенно неподвижно. Я не видел, чтобы хоть одна корова шевельнулась. Тут какая-то загадка.

— Просто надо подольше на них смотреть.

— Да, наверное.

Ориентирами Адамбергу служили места, которые описала ему мадам Вандермот, — дом ее соседей Эбраров, роща Бигар, бывшая свалка. Он проехал не останавливаясь мимо почтового ящика Эрбье, а через сто метров свернул на ухабистую проселочную дорогу.

— Мы войдем через заднюю дверь, со стороны рощи.

— Куда?

— В дом первой жертвы, охотника Эрбье. Входим быстро и без шума.

Дальше Адамберг ехал по заросшей, едва заметной тропе, пока наконец не остановился под густыми деревьями. Выйдя, он быстро обошел машину и открыл багажник.

— Все в порядке, Мо. Теперь сможешь отдышаться. Дом в тридцати метрах отсюда, надо пройти через рощу.

Увидев, как молодой человек вылезает из багажника, Данглар молча покачал головой. Он думал, что Мо где-то на пути в Пиренеи или перебрался за границу по фальшивому паспорту — ведь Адамберг зашел слишком далеко. Но дело обстояло еще хуже. Таскать его с собой — это безумие.

Адамберг снял печати, занес вещи Мо и быстро осмотрел дом. Две комнаты — одна просторная и светлая, другая маленькая, почти чистая — и кухня, из окна которой открывался вид на зеленые луга с пятью или шестью коровами.

— А тут хорошо, — сказал Мо, до этого только раз в жизни, притом совсем недолго, видевший сельскую местность и никогда не видевший моря. — Видно деревья, небо, поля. Черт! — сказал он вдруг. — Это коровы, да? Вон там? — добавил он, ткнув пальцем в стекло.

— Отойди от окна, Мо. Да, это коровы.

— Черт!

— Ты что, никогда их не видел?

— Живых — никогда.

— У тебя будет уйма времени, чтобы смотреть на них, ты даже успеешь разглядеть, как они двигаются. Только не подходи к окнам ближе чем на метр. Зажигать свет вечером, естественно, нельзя. Курить будешь, сидя на полу, — огонек сигареты видно с очень большого расстояния. Можешь есть горячее, плита через окно не просматривается. Можешь помыться, воду в доме не перекрыли. Скоро приедет Кромс, он привезет тебе еду.

Мо прошелся по своему новому жилищу; казалось, мысль, что он будет сидеть тут взаперти, не слишком его пугала, он то и дело с интересом поглядывал в окно.

— Я еще никогда не встречал такого парня, как Кромс, — сказал Мо. — Парня, который купил бы мне цветные карандаши. Мне только мама их покупала. Но ведь это вы его воспитали, комиссар, неудивительно, что он такой.

Адамберг счел несвоевременным объяснять Мо, что узнал о существовании сына всего несколько недель назад и что долгие годы ничего не хотел знать о его матери, не потрудившись до конца прочесть письмо, которое она ему написала. Нет, не надо слишком рано разрушать иллюзии Мо.

— Да, он прекрасно воспитан, — подтвердил Данглар, который относился к отцовству с величайшей серьезностью и находил, что Адамберг — никудышный отец.

— Я восстановлю печати на дверях. Мобильником пользуйся только в крайнем случае. Даже если будешь подыхать со скуки, никому не звони, прояви волю — телефоны всех твоих знакомых прослушиваются.

— Все будет нормально, комиссар. Тут столько увидеть можно. Даже коров. Я их насчитал как минимум двенадцать. В тюрьме нас было десять человек в камере без окон. Смотреть одному на коров и быков — это прямо чудо какое-то.

— Быков здесь нет, Мо, их содержат отдельно и подпускают к коровам только для случки. Так что здесь одни коровы.

— Понятно.

Убедившись, что в роще никого нет, Адамберг попрощался с Мо, бесшумно открыл дверь и вышел. Затем достал из сумки клеевой пистолет и аккуратно восстановил печати. Данглар с встревоженным видом оглядывался кругом.

— Ох, как мне это не нравится, — пробормотал он.

— Поговорим позже, Данглар.

Выехав на шоссе, Адамберг позвонил Эмери и сказал, что скоро будет в Ордебеке.

— Сначала заеду в больницу, — сказал он.

— Она тебя не узнает, Адамберг. Могу я пригласить вас на ужин?

Адамберг взглянул на Данглара, который отрицательно покачал головой. В трудные периоды своей жизни (а сейчас период был особенно трудный, поскольку никаких конкретных трудностей не было) Данглар спасался тем, что намечал себе на каждый день маленькие радости — выбор нового костюма, покупку старинной книги или изысканный ужин в ресторане. Обычно каждый приступ депрессии проделывал опасные дыры в его бюджете. Лишить Данглара ужина в «Бегущем кабане», ужина, меню которого он выбрал с величайшей тщательностью, было бы все равно что лишить его давно обещанного подарка.

— Я обещал сыну поужинать с ним в «Бегущем кабане». Присоединяйтесь к нам, Эмери.

— Это прекрасное заведение, но, увы, я не смогу, — сухо ответил Эмери. — Я надеялся принять вас у себя дома.

— В другой раз, Эмери.

— Кажется, я задел его за живое, — удивленно сказал Адамберг, закончив разговор. Комиссар еще не знал, что капитан страдал неврозом, который, подобно пуповине, соединял его с ампирной столовой в его доме.

Как и было предусмотрено планом, Адамберг и Кромс встретились перед входом в больницу. Молодой человек уже купил все необходимое, и Адамберг, обняв его, сунул ему в сумку клеевой пистолет, печать и план дома Эрбье.

— Как там, в доме? — спросил Кромс.

— Чисто. Жандармы убрали протухшую дичь.

— А как мне быть с малышом?

— Он уже там, ждет тебя.

— Я не о Мо, я о голубе. Он несколько часов провел в машине, и ему там не нравится.

— Возьми его с собой, — секунду подумав, распорядился Адамберг. — Пусть Мо ухаживает за голубем, ему будет не так одиноко, будет с кем поговорить. Конечно, он может смотреть на коров, но в этих краях они неподвижные.

— Майор был с тобой, когда ты выпустил Мо из багажника?

— Да.

— И как он к этому отнесся?

— Не очень хорошо. Он все еще уверен, что я затеял нечто преступное и безумное.

— Да? Но твоя затея, наоборот, очень разумная, — сказал Кромс и понес в машину сумки с покупками.

XX

— Сейчас она кажется совсем маленькой, верно? — тихо спросил Адамберг у Данглара, завороженно разглядывая изменившееся лицо Леоны. — А на самом деле она очень высокая. Если бы она не горбилась, то была бы выше меня.

Он сел на краешек кровати и положил обе ладони на щеки Лео.

— Лео, я вернулся. Я, комиссар из Парижа. Мы с вами вместе ужинали. На ужин был суп из телятины, а потом мы у камина выпили по рюмке кальвадоса и выкурили по сигаре.

— Она больше не может двигаться, — сказал вошедший врач.

— Кто ее навещает? — спросил Адамберг.

— Лина Вандермот и капитан. Но она ни на что не реагирует. Лежит как овощ. Хотя с медицинской точки зрения должна бы подавать признаки жизни. Она вышла из комы, внутренняя гематома благополучно рассосалась, сердце работает удовлетворительно, особенно если учесть, что она много лет курила сигары. Технически она в состоянии открыть глаза и говорить с нами. Но ничего этого не происходит, и, что еще хуже, у нее слишком низкая температура. Такое впечатление, что неисправная машина перешла на аварийный режим работы. Но я не могу найти неисправность.

— Она может долго оставаться в этом режиме?

— Нет. В таком возрасте без движения, без пищи она долго не протянет. Это дело нескольких дней.

Врач неодобрительно взглянул на ладони Адамберга, которые он положил на щеки Лео.

— Не трясите ей голову, — сказал он.

— Лео, — повторил Адамберг, — это я. Я приехал и останусь здесь. Хочу устроиться в вашей гостинице, вместе с несколькими коллегами. Вы разрешите? В доме все останется как было.

Адамберг взял с тумбочки гребенку и начал осторожно причесывать Лео, не снимая другой руки с ее лица. Данглар сел на единственный стул в палате, приготовившись к долгому ожиданию. Было ясно, что Адамберг так легко не отступится от старой дамы. Врач, пожав плечами, вышел, но через полтора часа вернулся: его поразило упорство, с которым заезжий полицейский старался привести Леону в сознание. Данглар тоже наблюдал за Адамбергом. Комиссар непрерывно разговаривал с больной, его лицо озарилось, как будто он проглотил фонарь, который теперь светился под его смуглой кожей. Данглар знал: такое лицо бывает у Адамберга в редкие для него минуты предельной сосредоточенности.

Не оборачиваясь, Адамберг протянул руку к врачу, прося его не вмешиваться. Щека Леоны, на которой лежала его ладонь, была все такой же холодной, но губы шевельнулись. Он сделал Данглару знак подойти. Губы шевельнулись опять, а потом послышался какой-то звук.

— Вы слышали «хэллоу», Данглар? Она сказала «хэллоу», верно?

— Да, что-то похожее.

— Она так здоровается. Хэллоу, Лео. Это я.

— Хэллоу, — еще раз, уже более отчетливо, сказала женщина.

Адамберг осторожно взял ее руку в свою и слегка встряхнул.

— Хэллоу. Я вас слышу, Лео.

— Лод.

— С Лодом все в порядке, он живет у бригадира Блерио.

— Лод.

— С ним все в порядке. Он вас ждет.

— Сахар.

— Да, бригадир каждый день дает ему сахар, — уверенно сказал Адамберг, хотя не знал, так ли это.

— Хэллоу, — повторила женщина.

Но это было все. Губы опять сомкнулись, и Адамберг понял, что больше у нее нет сил.

— Примите мои комплименты, — сказал врач.

— Не за что, — машинально ответил Адамберг. — Вы сможете мне позвонить, если она проявит хоть малейшее желание общаться?

— Оставьте вашу карточку, но не тешьте себя напрасными надеждами. Возможно, это был последний проблеск жизни.

— Не надо хоронить ее раньше времени, доктор, — сказал Адамберг, направляясь к двери. — Что вы так торопитесь?

— Я геронтолог, я в этом разбираюсь, — поджав губы, ответил врач.

Адамберг прочел на беджике имя и фамилию врача — Жак Мерлан — и попрощался с ним. До машины он шагал молча и позволил Данглару сесть за руль.

— Куда едем? — спросил Данглар, включив зажигание.

— Не нравится мне этот доктор.

— Его можно понять. Кому захочется жить с фамилией Мерлан?

— Ему очень подходит эта фамилия. Холодный, как рыба.

— Вы не сказали, куда ехать, — напомнил Данглар, петляя наугад по узким улочкам городка.

— Вы ее видели, Данглар. Словно кто-то взял яйцо и с размаху бросил на пол.

— Да, вы мне уже это говорили.

— Едем к ней, в бывшую гостиницу. Поверните направо.

— Странно, что она говорит «хэллоу» вместо «здравствуйте».

— Это по-английски.

— Я знаю, — мягко сказал Данглар.

Ордебекские жандармы не любили тянуть с уборкой: закончив работу на месте преступления, они сразу же привели дом Лео в полный порядок. Пол в зале был вымыт, а если кое-где и осталась еще кровь, ее впитали в себя красновато-коричневые каменные плиты. Адамберг устроился в комнате, где он ночевал в первый приезд, а Данглар выбрал себе комнату в противоположном конце здания. Распаковав свой небольшой багаж, майор подошел к окну и стал наблюдать за Адамбергом. Тот сидел по-турецки посреди двора под наклонно растущей яблоней, расслабленно опустив руки и как будто не собираясь двигаться с места. Время от времени он ловил у себя на затылке какое-то назойливое насекомое.

Незадолго до восьми, когда солнце уже клонилось к закату, Данглар подошел к комиссару и остановился; его тень накрыла ноги Адамберга.

— Пора, — сказал он.

— К «Синему кабану», — отозвался Адамберг, подняв голову.

— Он не синий. Ресторан называется «Бегущий кабан».

— А кабаны бегают? — спросил Адамберг, протянув руку Данглару, чтобы тот помог ему встать.

— Кажется, они развивают скорость до тридцати пяти километров в час. Но я мало знаю о кабанах. Знаю только, что они не потеют.

— И как же они без этого обходятся? — равнодушно спросил Адамберг, отряхивая брюки.

— Валяются в жидкой грязи, чтобы охладиться.

— Пожалуй, именно так я представляю себе нашего убийцу. Зверь весом в двести кило, который, вывалявшись в грязи, не потеет. Он разделывается с жертвой не моргнув глазом.

XXI

Данглар подошел к зарезервированному им круглому столику и, довольный, за него уселся. Этот первый ужин в Ордебеке, в старом ресторане, под низкими балками потолка, заставил его на время забыть о мрачных предчувствиях. Точно в назначенное время к ним присоединился Кромс, он едва заметно подмигнул, давая понять, что в лесном домике все в порядке. К ужину еще ждали Эмери: Адамберг повторил приглашение, и на сей раз капитан не стал упрямиться.

— Малышу очень понравилось, что я принес ему малыша, — негромким, спокойным голосом сказал Кромс Адамбергу. — Когда я уходил, они оживленно общались. Эльбо прямо в восторге от игры в йо-йо. Если катушка падает на пол, он начинает клевать ее изо всех сил.

— Мне кажется, Эльбо понемногу забывает свою птичью природу. С нами будет ужинать капитан Эмери. Это такой мужественный блондин в безупречно пригнанной форме. Называй его «капитан».

— Хорошо.

— Эмери — потомок маршала Даву, соратника Наполеона, который умер непобежденным. Для него это очень важно. На эту тему нельзя шутить.

— Я и не собирался.

— Вот они. Толстяк с темными волосами — это бригадир Блерио.

— Буду называть его «бригадир».

— Правильно.

Когда подали закуски, Кромс начал есть первым, как делал сам Адамберг до тех пор, пока Данглар не научил его элементарным правилам хорошего тона. А еще Кромс слишком шумно жевал, надо будет сделать ему внушение. В Париже Адамберг этого не замечал. Но сегодня, в этой чопорной компании, ему казалось, что жует только его сын.

— Как там Лод? — поинтересовался Адамберг у бригадира Блерио. — Лео сегодня удалось поговорить со мной. Она беспокоится о своем псе.

— Поговорить? — удивился Эмери.

— Да. Я просидел возле нее почти два часа, и она заговорила. А врач по фамилии Сазан или что-то в этом роде как будто даже не обрадовался. Наверно, он не одобряет мой метод.

— Его фамилия Мерлан, — едва слышно уточнил Данглар.

— И вы, черт возьми, только сейчас мне об этом сообщаете? — вскипел Эмери. — Что она сказала?

— Да почти ничего. Несколько раз поздоровалась со мной. Потом произнесла «Лод» и «сахар». Вот и все. Я заверил ее, что бригадир дает Лоду сахар каждый день.

— А я так и делаю, — заверил Блерио, — хотя считаю это неправильным. Но каждый день в восемнадцать ноль-ноль Лод делает стойку перед столом, где стоит сахарница. У него срабатывают биологические часы, как у наркомана.

— Ну и ладно. Иначе бы получилось, что я соврал Лео, а это нехорошо. Теперь, когда она заговорила, — продолжал Адамберг, повернувшись к Эмери, — не помешало бы поставить охрану у ее палаты.

— Черт возьми, Адамберг, вы знаете, сколько у меня людей? Полтора человека. Блерио и один парень, который помимо Ордебека служит еще в Сен-Венане. Его во всех смыслах нельзя считать целым. Он полухитрец, полутупица, полутихоня, полусклочник, полугрязнуля, получистюля. Что, по-вашему, можно сделать с такой командой?

— Например, установить в палате камеру наблюдения, — предложил бригадир.

— Две камеры, — сказал Данглар. — Одну, чтобы снимала каждого входящего, другую возле кровати Лео.

— Замечательно, — сказал Эмери. — Только техников придется вызывать из Лизьё, и приедут они не раньше чем завтра после трех часов.

— А для охраны двух «схваченных», — добавил Адамберг, — стекольщика и владельца питомника, можно вызвать двух человек из Парижа. Сначала надо заняться стекольщиком.

— Я говорил с Глайе, — покачав головой, ответил Эмери. — Он категорически отказывается от какой бы то ни было защиты. Я знаю этого типа, для него будет большим позором, если люди подумают, будто он испугался бредовых россказней Лины Вандермот. Заставить его нельзя, он не подчинится.

— Он такой смелый?

— Он скорее необуздан, драчлив, при этом прекрасно воспитан, талантлив и начисто лишен совести. Витражи у него замечательные, тут ничего не скажешь. Но личность неприятная, как я вам уже говорил, и скоро вы сами в этом убедитесь. Учтите, я говорю так не потому, что он гомосексуалист.

— В Ордебеке это знают?

— А он и не думает скрывать, его дружок живет здесь и работает в местной газете. Полная противоположность Глайе, милейший человек, все его любят.

— Они живут вместе? — допытывался Данглар.

— Нет. Глайе живет с Мортамбо, владельцем питомника.

— Две следующие жертвы Воинства живут под одной крышей?

— Да, уже много лет. Они кузены и с самой юности неразлейвода. Но Мортамбо не гомосексуалист.

— Эрбье тоже был гомосексуалистом? — продолжал Данглар.

— Думаете, мы имеем дело с убийцей-гомофобом?

— Этого нельзя исключать.

— Эрбье точно не был гомосексуалистом. Он был по-скотски грубый самец, почти насильник. И потом, не забудьте: имена «схваченных» назвала Лина Вандермот. У меня нет ни малейших оснований думать, будто Лина что-то имеет против гомосексуалистов. Она — как бы это выразиться? — в сексуальном плане ведет довольно-таки свободную жизнь.

— Роскошная грудь, — сказал бригадир. — Прямо съесть хочется.

— Хватит, Блерио, — одернул его Эмери. — Такие комментарии не помогут нам продвинуться вперед.

— Нам все пригодится, — заметил Адамберг, который, подобно своему сыну, забыл о хороших манерах и макал хлеб в соус. — Послушайте, Эмери. Принято считать, что те, кого видели с Воинством, — очень плохие люди. Есть ли основания так думать о стекольщике и его кузене?

— Безусловно. Это общеизвестный факт.

— А что им ставят в вину?

— Были у нас две истории, в которых многое остается невыясненным. Обоими случаями занимался я, но расследование ничего не дало. Я был в бешенстве. А что, если кофе мы выпьем в другом месте? У них тут есть маленький зал, где мне в виде исключения разрешается курить.

Когда все встали из-за стола, капитан взглянул на Кромса — парень был плохо одет, в слишком длинной старой футболке, — словно пытаясь понять, что здесь делает сын Адамберга.

— Твой парень работает с тобой? — спросил он по дороге в маленький зал. — Он хочет стать полицейским, да?

— Нет, он готовит репортаж о прогнивших листках, вот и приехал. Для одной шведской газеты.

— О прогнивших листках? То есть о продажной прессе?

— Нет, о других. Которые в лесу.

На помощь комиссару пришел Данглар:

— Имеется в виду микросреда, возникающая в процессе разложения растительной массы.

— Ах вот оно что, — сказал Эмери, выбирая для себя стул с прямой спинкой, в то время как остальные четверо устроились на диванах.

Кромс предложил присутствующим сигареты, а Данглар заказал еще бутылку вина. За обедом он страдал оттого, что на столе было всего две бутылки на пятерых.

— Два человека из окружения Глайе и Мортамбо погибли при странных обстоятельствах, — сказал Эмери, наполняя бокалы. — Семь лет назад коллега Глайе упал с лесов в лувренской церкви. Они оба стояли на высоте в двадцать метров, реставрировали витражи главного нефа. Четыре года назад мать Мортамбо умерла в подсобке при магазине. Она встала на табуретку, пошатнулась и ухватилась за металлическую этажерку, которая рухнула на нее вместе с цветами в горшках и многокилограммовыми ящиками с грунтом. И там и там типичный несчастный случай, не подкопаешься. И причина смерти одна и та же: падение. По каждому из этих происшествий я открыл уголовное дело.

— Основанное на чем? — спросил Данглар, с видимым облегчением опустошая очередной бокал.

— Вообще-то, на том, что Глайе и Мортамбо — подонки, каждый в своем роде. Две помойные крысы, и это видно за километр.

— Помойные крысы бывают очень даже симпатичные, — заметил Адамберг. — Тони и Мари, например.

— Кто это?

— Две влюбленные крысы, но давайте лучше о них забудем, — сказал Адамберг, тряхнув головой.

— Но эти двое совсем не симпатичные, Адамберг. Они душу продадут за деньги и успех, и я уверен, что они уже это сделали.

— Продали душу Владыке Эллекену, — сказал Данглар.

— Почему бы и нет, майор? И знаете, не один я здесь так думаю. Когда в Бюиссоне сгорела ферма и мы собирали деньги для погорельцев, эти не дали ни гроша. Вот они какие. Для них жители Ордебека — серое мужичье, недостойное их просвещенного внимания.

— На каком основании вы открыли дело по первому несчастному случаю?

— На том основании, что Глайе был непосредственно заинтересован в устранении коллеги. Коротышка Тетар — так его звали — был гораздо моложе Глайе, но достиг больших высот в своем искусстве. Муниципальные власти нашего региона уже дали ему несколько хороших заказов. Было ясно, что этот парнишка скоро вытеснит Глайе с позиций. За месяц до несчастного случая муниципалитет Кутанса — вы знаете Кутанский собор?..

— Да, — уверенно ответил Данглар.

— Так вот, в Кутансе решили отреставрировать один из витражей в трансепте собора и в качестве реставратора пригласили Тетара. Это могло многое изменить. Если бы молодой мастер успешно справился с работой, перед ним открылись бы блестящие перспективы. А Глайе оказался бы не у дел и был бы страшно унижен. Но Тетар упал с лесов. И муниципалитет Кутанса вынужден был передать заказ Глайе.

— Само собой, — пробормотал Адамберг. — Что показал осмотр лесов?

— Леса были собраны неправильно: эксперты обнаружили, что доски неплотно пригнаны к металлическим трубам, в креплениях есть зазоры. Глайе и Тетар работали над разными витражами, а значит, стояли на разных досках. Глайе достаточно было ослабить один-два каната и сдвинуть одну из досок — он мог сделать это ночью, на время ремонта ему дали ключ от церкви — так, чтобы она оказалась на краю трубы, в положении неустойчивого равновесия. И дело было сделано.

— А улик никаких.

— Увы! — с горечью произнес Эмери. — Мы даже не смогли обвинить Глайе в халатности, потому что за сооружение лесов отвечал Тетар вместе с одним своим кузеном. В случае Мортамбо тоже не нашлось никаких улик. Когда мать упала с табуретки на складе, его там не было, он был в магазине, принимал товар. Но чтобы выдернуть у человека из-под ног табуретку, совсем не обязательно находиться в том же помещении. Это можно сделать и на расстоянии: привязать к ножке веревку и дернуть за нее. Услышав грохот, Мортамбо с помощником бросились на склад. Но веревки на ножке не было.

Эмери выразительно посмотрел на Адамберга, как бы предлагая ему найти разгадку.

— Он не завязывал узла, — сказал Адамберг, — просто обернул веревку вокруг ножки. Так что потом ему было достаточно потянуть за любой конец веревки с того места, где он стоял, чтобы подтащить ее к себе целиком. Если веревка гладкая, это занимает максимум несколько секунд.

— Точно. И следов не остается.

— Ну, не все же забывают убрать хлебный мякиш.

Эмери налил себе еще чашку кофе: он понял, что многие фразы, произнесенные Адамбергом, лучше оставлять без ответа. До личного знакомства с комиссаром Эмери слышал о нем много лестного; сейчас, конечно, рано было делать выводы, но казалось очевидным, что систему, которой он придерживается в своей работе, нельзя назвать нормальной. Или же он сам ненормальный. Но так или иначе, Адамберг — спокойный человек, который, как и рассчитывал Эмери, не будет выталкивать его на обочину, расследуя это дело.

— Мортамбо не ладил с матерью?

— Насколько мне известно, конфликта между ними не было. Более того, он во всем ее слушался. Правда, мать возмущалась, что Мортамбо живет вместе со своим кузеном: она знала, что Глайе гомосексуалист, и ей было стыдно перед людьми. Она без конца пилила сына, требовала, чтобы он вернулся домой, угрожала в противном случае лишить части наследства. Во время этих сцен Мортамбо признавал, что она права, он не хотел с ней ссориться, однако ничего не менял в своей жизни. Поэтому выяснение отношений повторялось снова и снова. Мортамбо нуждался в деньгах, ему хотелось стать хозяином магазина, хотелось свободы. По-видимому, он решил, что мать зажилась на этом свете, и мне кажется, что Глайе уговорил его перейти к действию. Такая женщина, как мать Мортамбо, могла прожить сто лет и все это время заниматься магазином. В ее упорстве было что-то маниакальное, однако это шло на пользу делу. Говорят, что после ее смерти товар в питомнике стал хуже. Фуксии, которые теперь продает Мортамбо, гибнут в первую же зиму. А ведь для того, чтобы загубить фуксию, надо очень постараться. Люди говорят, Мортамбо небрежно черенкует.

— Тогда понятно, — сказал Адамберг, который никогда в жизни не черенковал.

— Я, как мог, пытался прижать их, устраивал изнурительные допросы, не давал спать и все такое прочее. Глайе сидел, задрав нос, презрительно ухмылялся и ждал, когда от него отстанут. А Мортамбо даже не счел нужным притворяться, что сожалеет о смерти матери. Он стал единственным владельцем питомника, имеющего несколько филиалов, — это очень крупное предприятие. Он флегматик, неуклюжий и добродушный, не реагирует ни на провокации, ни на угрозы. Я ничего не добился. И все-таки я считаю этих двоих убийцами, самыми корыстными и циничными, какими только могут быть убийцы. И если бы Владыка Эллекен существовал на самом деле, он уводил бы с собой именно таких людей.

— Как они отнеслись к угрозе со стороны Адского Воинства?

— Так же, как к полицейскому расследованию. Им на это плевать, по их мнению, Лина — истеричка и психопатка. Или даже убийца.

— Быть может, и тут они недалеки от истины, — сказал Данглар, у которого слипались глаза.

— Вы познакомитесь с ее семьей. Не удивляйтесь, три брата Лины тоже не в себе. Я тебе уже говорил, Адамберг. Это не их вина. Отец поступил с ними как зверь. Но если не хочешь неприятностей, никогда не приближайся к Антонену внезапно.

— Он опасен?

— Наоборот. Когда ты подойдешь, он испугается и вся семья сомкнется вокруг него. Он уверен, что его тело наполовину состоит из глины.

— Да, ты об этом рассказывал.

— Из хрупкой глины. Антонен думает, что он разобьется, если его слишком сильно толкнут. В общем, полный псих. А в остальном он производит впечатление нормального человека.

— Он работает?

— Выполняет какие-то мелкие работы на компьютере, не выходя из комнаты. И не удивляйся, если ты не поймешь ни слова из того, что говорит старший брат, Ипполит, которого все называют Иппо, а в последнее время стали сравнивать с гиппопотамом. Он и правда напоминает это животное, если не размером, то по крайней мере весом. Когда на него находит блажь, он говорит слова шиворот-навыворот.

— Переставляет слоги?

— Нет, просто выговаривает каждое слово задом наперед.

Секунду Эмери размышлял; потом, очевидно решив, что иначе его не поймут, достал из портфеля лист бумаги и карандаш.

— Предположим, он хочет сказать «Все в порядке, комиссар?». А получается вот что. — И Эмери старательно, буква за буквой, вывел на бумаге: «Есв в екдяроп, рассимок?»

Потом он передал листок Адамбергу, который изумленно уставился на эту тарабарщину. Данглар оживился: ему предложили новую интеллектуальную игру.

— Но ведь надо быть гением, чтобы делать такие вещи, — нахмурившись, произнес Адамберг.

— Он и есть гений. В этой семье все гении, каждый в своем роде. Поэтому их здесь все уважают, но никто с ними не дружит. Как если бы они были сверхъестественными существами. Некоторые считают, что надо бы от них избавиться, другие утверждают, что их не стоит трогать — слишком опасно. Ипполит при всех своих талантах никогда не пробовал найти работу. Он занимается домом, огородом, плодовым садом и птичьим двором. Эта семья почти всем себя обеспечивает самостоятельно.

— А третий брат?

— Мартен при встрече не производит такого сильного впечатления, как двое других, но внешность обманчива. Он худой и длинный, словно чернявая креветка, с большими руками и ногами. Он ловит по лугам и лесам всяких букашек — кузнечиков, гусениц, бабочек, муравьев, — чтобы их жрать. Это омерзительно.

— Сырыми ест?

— Нет, он их готовит. Как основное блюдо или как приправу. Ужас. Но у него есть своя небольшая клиентура в нашей округе: они покупают варенье из муравьев, которое считается целебным.

— И вся семья этим лакомится?

— Да, особенно Антонен. Собственно, ради него Мартен и стал ловить насекомых — чтобы сделать его глину не такой хрупкой. «Оге унилг», на языке Ипполита.

— А Лина? Помимо того, что она видит Адское Воинство?

— Других необычных свойств у нее нет, если не считать того, что она сразу понимает перевернутые слова своего брата Иппо. Правда, понимать их менее трудно, чем переворачивать, но все же для этого требуются очень мощные мозги.

— Они пускают к себе гостей?

— Они очень радушно принимают тех, кто решается к ним прийти. Они общительные, веселые, даже Антонен. Но те, кто их боится, говорят, что эта сердечность — всего лишь уловка, чтобы заманивать людей, и что, если к ним пойдешь, обратно не вернешься. Меня в этой семейке не любят, по каким причинам, я тебе объяснил, а еще за то, что я считаю их психами, но если ты не будешь называть мою фамилию, все пройдет гладко.

— Кто из родителей был умный? Отец или мать?

— Ни тот ни другая. Если не ошибаюсь, мать ты уже видел, она приезжала в Париж. Вполне заурядная особа. Живет себе тихо, получает пенсию — это большое подспорье для семьи. Если хочешь доставить ей удовольствие, принеси букет цветов. Она обожает цветы, потому что этот зверь, этот палач, ее супруг, никогда ей их не дарил. Она их высушивает, подвесив головками вниз.

— Почему ты называешь его палачом?

Эмери скривился и встал.

— Ты пойди погляди на них. Но только перед этим, — сказал он, улыбнувшись, — пройдись по Бонвальской дороге, подбери там комочек земли и положи в карман. У нас говорят, что это помогает против колдовства Лины. Не забывай: эта девушка — дверь в стене, которая отделяет мир живых от мира мертвых. А с комочком земли в кармане ты будешь в безопасности. Но все не так просто: не подходи к ней ближе чем на метр; говорят, она чует — в смысле, унюхивает, — что у тебя в кармане земля с той дороги. И ей это не нравится.

Идя к машине рядом с Дангларом, Адамберг нащупал комочек земли в кармане брюк и спросил себя, какой добрый дух подсказал ему эту мысль — взять землю с Бонвальской дороги? А еще — почему он носит эту землю с собой?

XXII

Адамберг стоял на узкой старой улочке перед адвокатской конторой «Дешан и Пулен» и ждал. Улочка находилась недалеко от самой высокой точки Ордебека. В этом городке, с какой высоты ни глянь, отовсюду, наверно, увидишь одно и то же: неподвижных, как статуи, коров в тени яблонь. У Адамберга была назначена встреча с Линой, она должна была выйти с минуты на минуту, и он не успеет увидеть, как одна из коров хоть чуть-чуть пошевелится.

Он не стал торопить события и вызывать Лину Вандермот в жандармерию. Решил, что лучше будет пригласить ее поужинать в «Синем кабане», под низким балочным потолком, где можно поговорить по-дружески. Ее голос по телефону звучал приветливо, в нем не чувствовалось ни страха, ни замешательства. Разглядывая коров, Адамберг старался подавить в себе желание увидеть грудь Лины, о которой с таким наивным восторгом упомянул бригадир Блерио. И заодно старался отогнать назойливую мысль о том, что если эта женщина так сексуально раскованна, значит с ней нетрудно будет переспать. Здешняя жандармерия с ее исключительно мужским контингентом наводила на него тоску. Но если он переспит с женщиной, которая возглавляет список подозреваемых, вряд ли это кому-то понравится. На его новый мобильник пришло сообщение, и он перешел на другую сторону улицы, в тень, чтобы его прочесть. Наконец-то Ретанкур подала голос. Беспокойство о Ретанкур, которая в полном одиночестве нырнула в океанскую впадину, называемую «резиденция Клермон-Брассеров», долго изводило его накануне вечером, пока он наконец не заснул на старом шерстяном матрасе. В этих темных глубинах обитало множество хищных рыб, и Ретанкур бесстрашно касалась их шершавой кожи. Но двуногие хищники гораздо опаснее морских, чье простое название — акулы — почему-то вдруг выпало у него из памяти. «Вечер преступления: Кр.-1 + Кр.-2 + отец были на банкете ФВИ (Федерация ветеранов Индокитая). Много пили: выяснить. За рулем „мерседеса“ был Кр.-2, он же позвонил в полицию. Кр.-1 уехал раньше один на своей машине. Узнал позже. Костюмы Кр.-1 и Кр.-2 в чистку не сдавались. Осмотрела: в полном порядке, бензином не пахнут. Один костюм Кр.-1 почищен, но в тот вечер не надевался. Прилагаю фото костюмов с того вечера + фото братьев. Оба неприятные, как и персонал».

Адамберг рассмотрел фото синего костюма в мелкую полоску, который был на Кристиане, и куртки яхтсмена, которая была на Кристофе. Кстати, яхта у него наверняка есть. У хищников иногда бывают яхты, где они могут отдохнуть после долгих блужданий в море, после того как сожрут парочку кальмаров. Еще были фото Кристиана в ракурсе три четверти, очень элегантный господин, почему-то на сей раз с коротко остриженными волосами, и Кристофа, непривлекательного толстяка.

Мэтр Дешан вышел из конторы раньше своей помощницы. Он внимательно огляделся перед тем, как пересечь узенькую улочку и подойти к Адамбергу. Походка у него была быстрая, вид жеманный: именно таким его и представил себе Адамберг, когда утром услышал его голос по телефону.

— Комиссар Адамберг, — сказал Дешан, пожимая ему руку, — вы приехали помочь нам. Это меня радует чрезвычайно. Я волнуюсь за Каролину чрезвычайно.

— Каролину?

— Лину, если вам так больше нравится. Но здесь, в бюро, мы называем ее Каролиной.

— А сама Лина волнуется? — спросил комиссар.

— Если и волнуется, то не подает виду. Конечно, эта история ей не в радость, но не думаю, чтобы она в полной мере осознавала, чем все это может обернуться для нее и ее семьи. Изгнание из города, месть, — одному Богу известно, что против них затевается. Это чрезвычайно тревожная ситуация. Я слышал, вчера вы совершили чудо: заставили Леону заговорить.

— Да.

— Вас не затруднит сообщить, что она вам сказала?

— Нет, не затруднит. «Хэллоу», «Лод» и «сахар».

— Это как-нибудь поможет вашему расследованию?

— Никак.

Адамбергу показалось, что коротышка-адвокат вздохнул с облегчением, возможно, потому, что Леона не назвала имя Лины.

— Как вы думаете, сможет она еще заговорить?

— Доктор сказал, она не выживет. Это Лина? — спросил он, увидев, что дверь конторы открывается изнутри.

— Да. Будьте с ней поделикатнее, прошу вас. Знаете, это ведь непросто — содержать семью из пяти человек на свои полторы ставки и жалкую мамину пенсию. Им трудно живется чрезвычайно. Простите, — спохватился он, — я сам не понимаю, зачем я вам это говорю. Не думайте, будто я на что-то намекаю, — добавил адвокат, сразу же распрощался и ушел — это было похоже на бегство.

Адамберг пожал руку Лине.

— Спасибо, что согласились встретиться, — сказал он с профессиональной любезностью.

Лину нельзя было назвать красавицей. Верхняя часть туловища слишком широкая, а ноги слишком тонкие, выпирающий живот, сутуловатая спина, слегка торчащие зубы. Но, как правильно сказал бригадир, грудь у нее была такая, что хотелось съесть, да и многое другое выглядело привлекательно: нежная кожа, округлые руки, приятное лицо с высокими, чуть покрасневшими скулами — очень нормандское лицо. И все это усыпано мелкими золотистыми веснушками.

— Я не знаю такого ресторана — «Синий кабан», — сказала Лина.

— Он напротив цветочного рынка, в двух шагах отсюда. Там не очень дорого, а кормят чудесно.

— Напротив рынка? Так это «Бегущий кабан».

— Верно, «бегущий».

— А не «синий».

— Нет, не «синий».

Идя рядом с ней по узким улочкам, Адамберг понял, что съесть ее ему хочется даже сильнее, чем переспать с ней. Эта женщина вызывала у него какой-то непомерный, бешеный аппетит, она напоминала ему огромный кусок пирога, который он съел в детстве, когда был в гостях у тетушки в Эльзасе, — мягкого, теплого, истекающего медом. В ресторане он выбрал столик у окна, пытаясь представить себе, как он сможет допрашивать кусок теплого пирога с медом: именно мед напоминали цветом волосы Лины, упругими завитками падавшие на плечи. Плечи он разглядеть не мог, потому что Лина была закутана в длинную синюю шелковую шаль: странная одежда для жаркого летнего дня. Адамберг не придумал заранее, с чего начать, он хотел сперва увидеть Лину, а потом сымпровизировать что-нибудь подходящее. Но сейчас, когда Лина сидела перед ним, сияя золотистым пушком на щеках, он не мог поверить, что эта женщина общается с черными призраками Адского Воинства, что именно ей дано видеть ужас и рассказывать об увиденном. И все же это было так. Они сделали заказ и стали ждать, молча поедая хлеб, который держали кончиками пальцев. Адамберг краем глаза взглянул на нее. Ее лицо было все таким же спокойным и приветливым, но она, по-видимому, не стремилась чем-то ему помочь. Он — страж порядка, она — возмутительница спокойствия; он подозревает ее, а она знает, что ее считают сумасшедшей, — таковы исходные данные.

— Наверно, дождь будет, — сказал он наконец.

— Да, на западе собираются тучи. Скорее всего, ночью польет дождь.

— Или еще сегодня вечером. И все это из-за вас, мадемуазель Вандермот.

— Зовите меня Лина.

— И все это из-за вас, Лина. Я говорю не о дожде, а о буре, которая бушует над Ордебеком. И ведь никто не знает, когда эта буря прекратится, сколько еще жизней она унесет и не обрушится ли она в конце концов на вас.

— Нет, это не из-за меня, — возразила Лина, плотнее закутываясь в шаль. — Это из-за Свиты Эллекена. Она прошла здесь, и я ее видела. Что я, по-вашему, могла сделать? Там было четверо «схваченных», значит будет четыре смерти.

— Но ведь рассказали об этом вы.

— Кто видит Воинство, должен рассказать об этом. Должен. Вам это не понять. Откуда вы родом?

— Из Беарна.

— Тогда вам, конечно, не понять. Воинство бродит по северным равнинам. Те, кого с ним видели, могут попытаться спастись.

— Вы о «схваченных»?

— Да. Вот почему об этом надо рассказывать. Редко бывает, чтобы «схваченный» спасся, и все же такое случается. Глайе и Мортамбо не заслуживают того, чтобы остаться в живых, но у них еще есть шанс на спасение. Нельзя отнимать у них этот шанс.

— У вас есть личная причина их ненавидеть?

Лина дождалась, пока им принесут еду, прежде чем ответить. Она явно была голодна или, по крайней мере, хотела есть: Адамберг видел, как жадно она смотрела на свою тарелку. Было бы нелогично, подумал Адамберг, если бы такая аппетитная женщина оказалась равнодушной к еде.

— Личной причины нет, — сказала она и тут же принялась есть. — Но мы знаем, что оба они — убийцы. Все стараются их избегать, и я не удивилась, когда увидела их в плену у Свиты.

— Так же, как Эрбье?

— Эрбье был чудовищем. Он всегда был готов стрелять в какое-нибудь живое существо. Но он был не в своем уме. А Глайе и Мортамбо — в своем уме, они убивают ради выгоды. Наверно, они хуже, чем Эрбье.

Адамбергу пришлось есть быстрее, чем обычно, чтобы угнаться за Линой. Он не хотел сидеть перед ней, не съев и половины того, что было у него в тарелке.

— Говорят, чтобы увидеть Адское Воинство, тоже надо быть не в своем уме. Или уметь лгать.

— Думайте что хотите. Я его вижу и ничего не могу с этим поделать. Вижу, как оно едет по дороге, как сама я стою на этой дороге, хотя моя комната в трех километрах оттуда.

Затем Лина стала старательно и сосредоточенно подбирать с тарелки сливочный соус, обмакивая в него кусочки картофеля. Эта жадность производила неприятное впечатление.

— Кто-то мог бы сказать, что это было видение, — сказал Адамберг. — Видение, в котором вы сделали действующими лицами ненавистных вам людей. Эрбье, Глайе и Мортамбо.

— Знаете, я ведь показывалась врачам, — сказала Лина, медленно и с наслаждением пережевывая то, что было у нее во рту. — Меня два года обследовали в больнице Лизьё, я проходила разные физиологические и психиатрические тесты. Они заинтересовались моим случаем, видно, усмотрели тут какую-то связь со святой Терезой. Вы ищете разумное объяснение. Я тоже хотела его найти. Но его нет. Врачи не обнаружили у меня недостатка лития или других веществ, из-за нехватки которых люди видят Деву Марию или слышат голоса. Они сказали, что я человек уравновешенный, предсказуемый, более того: очень рассудительный. В общем, не дали никакого заключения и отпустили меня на все четыре стороны.

— А какое они должны были дать заключение, Лина? Что Адское Воинство существует, что оно показывается на Бонвальской дороге и вы его видите?

— Я не могу утверждать, что оно существует, комиссар. Но уверена, что я его вижу. С незапамятных времен в Ордебеке были люди, которые видели Воинство. Может быть, там, на дороге, клубится какое-то старое облако или марево — в общем, какая-то странность, зависшее воспоминание, сквозь которое я прохожу, как сквозь туман.

— Какой он из себя, Владыка Эллекен?

— Очень красивый, — быстро ответила Лина. — Лицо суровое и блистающее, грязные белокурые волосы свисают до железных наплечников. Но смотреть на него страшно. Потому что, — тихо и боязливо добавила она, — кожа у него не в порядке.

Лина не стала продолжать и быстро доела то, что оставалось у нее на тарелке, в то время как Адамберг успел съесть только половину. Потом она откинулась на спинку стула: сытость была ей к лицу, она выглядела более свежей и раскованной, чем до ужина.

— Вкусно было? — спросил Адамберг.

— Потрясающе, — наивно ответила она. — Я никогда здесь не была. Мы не можем себе это позволить.

— Сейчас закажем еще сыр и десерты, — сказал Адамберг: он хотел, чтобы Лина полностью расслабилась.

— Только сначала доешьте, — вежливо предложила она. — Вы не очень-то быстро едите. А говорят, полицейским все приходится делать в спешке.

— Я ничего не умею делать в спешке. Я даже бегаю медленно.

— Вот вам доказательство, — сказала она вдруг. — До того как впервые увидеть Воинство, я никогда прежде о нем не слышала.

— Но ведь говорят, что в Ордебеке о Воинстве знают все, даже те, кому о нем никто не рассказывал. Похоже, у вас об этом узнают с рождения, с первого вдоха, впитывают это знание с молоком матери.

— Только не в нашей семье. Мои родители всегда жили обособленно. Вам, наверно, уже говорили, что с моим отцом никто не дружил.

— Да.

— И это правда. Когда я рассказала матери, что видела, — а я при этом громко плакала и кричала, — она решила, что я больна, что у меня, как это еще называли в ее время, нервное расстройство. Сама она никогда не слышала о Свите Эллекена, отец — тоже. Ведь он часто возвращался с охоты поздно вечером как раз по Бонвальской дороге. А все, кто знает про Адское Воинство, никогда не выходят на Бонвальскую дорогу с наступлением темноты. Даже те, кто в это не верит, стараются ее избегать.

— Когда с вами это случилось впервые?

— В одиннадцать лет. Через два дня после того, как отцу разрубили голову топором. Я возьму «Плавучий остров», — сказала она официантке, — и пусть сверху будет побольше миндальной крошки.

— Топором? — озадаченно спросил Адамберг. — Вашего отца убили топором?

— Разрубили пополам, как свинью, — сказала Лина и невозмутимо продемонстрировала, как это было, стукнув ребром ладони по столу. — Один удар по голове, другой по грудине.

Адамберг отметил это неестественное спокойствие и подумал, что пирог с медом, пожалуй, не такой уж мягкий.

— Потом мне долго снились кошмары, доктор прописал успокоительное. Не из-за того, что отца разрубили пополам, а из-за того, что я панически боялась опять увидеть всадников. Знаете, они ведь прогнившие, как лицо у Владыки Эллекена. Искалеченные, — пояснила она, слегка вздрогнув. — У всадников не хватает рук и ног, у коней конечностей, от свиты страшный шум, но самое ужасное — крики тех, кого они схватили. Потом мне повезло, я восемь лет их не видела и решила, что этого больше не будет, что тогда, в детстве, у меня было «нервное расстройство». Но в девятнадцать лет это случилось опять. Сами понимаете, комиссар, эта история не из веселых, не из тех, какие выдумывают, чтобы похвастаться. Это несчастье, я два раза пыталась покончить с собой. Но один психиатр в Кане научил меня с этим жить. Жить с мыслью, что я могу увидеть Адское Воинство. Эта мысль тяготит меня, раздражает, но не препятствует нормальному существованию. Как вы думаете, можно попросить еще миндаля?

— Конечно можно, — сказал Адамберг и знаком подозвал официантку.

— Но это будет не слишком дорого?

— Счет оплатит полиция.

Лина рассмеялась, помешивая ложечкой свой кофе:

— А еще говорят, полиция не любит миндальничать!

Адамберг непонимающе уставился на нее.

— Раз полиция оплатит миндаль, который я съем, значит она со мной миндальничает. То есть проявляет ко мне снисхождение. Это я так пошутила.

— Ах да, конечно, — улыбнулся Адамберг. — Извините, до меня не сразу дошло. Мы могли бы сейчас продолжить разговор о вашем отце? Известно, кто его убил?

— Нет. Убийцу так и не нашли.

— Но кого-нибудь подозревали?

— Конечно.

— Кого?

— Меня, — с улыбкой сказала Лина. — Когда он заорал, я побежала наверх и увидела, что он лежит у себя в комнате, весь в крови. Мой брат Иппо, ему тогда было только восемь лет, увидел меня с топором в руках и сказал об этом жандармам. Он не хотел ничего плохого, просто ему задавали вопросы, а он отвечал.

— Как у вас в руках оказался топор?

— Подобрала с пола. Жандармы подумали, что я вытерла ручку, потому что не нашли там никаких отпечатков, кроме моих. Но в конце концов, когда за меня вступились Лео и граф, они оставили меня в покое. Окно в комнате было открыто, и убийце ничего не стоило сбежать. Моего отца не любили, так же как Эрбье. Каждый раз, когда он впадал в ярость, люди говорили, что это пуля ворочается у него в голове. В детстве я не понимала, что это значит.

— Я тоже не понимаю. Что там ворочалось?

— Пуля. Моя мать уверяет, что, когда выходила за него замуж, еще до войны в Алжире, он был, в общем-то, славный парень. А потом ему в голову попала пуля, и врачи не сумели ее вынуть. Его признали негодным к строевой службе, перевели в спецподразделение. Там ему доводилось пытать людей. Я вас на минутку оставлю, выйду покурить.

Адамберг последовал за ней и вытащил из кармана наполовину расплющенную сигарету. Сейчас он совсем близко видел ее медовые волосы, слишком густые для нормандки. Видел и веснушки на плечах, когда с них соскользнула шаль, но Лина тут же водворила ее на место.

— Он вас бил?

— А ваш отец вас бил?

— Нет. Он был сапожник.

— При чем тут это?

— Ни при чем.

— Меня он никогда не трогал. А вот моих братьев бил смертным боем. Когда Антонен был еще младенцем, он схватил его за ногу и сбросил с лестницы. Просто так. Четырнадцать переломов. Антонен год пролежал в больнице, весь загипсованный. А Мартен плохо ел. Он потихоньку сбрасывал еду в полую металлическую ножку стола. Однажды отец это заметил. Он заставил Мартена вытащить остатки из ножки стола рыболовным крючком, а потом съесть. Еда, конечно, была протухшая. Вот так он с ними обращался.

— А старший? Иппо?

— С ним было еще хуже.

Лина докурила сигарету и аккуратно столкнула окурок в водосточный желоб. В кармане у Адамберга завибрировал новый мобильник, тот, что предназначался для секретных переговоров. «Приеду вечером, пришли адрес. ЛВБ».

Вейренк. Вейренк, который приедет и прямо у него на глазах слопает его медовый пирог, обставит его в два счета благодаря своему нежному лицу и девичьему ротику.

«Не надо, все в порядке», — ответил Адамберг.

«Не все в порядке. Пришли адрес».

«По телефону нельзя?»

«Черт, пришли адрес».

Адамберг вернулся за стол и скрепя сердце отправил Вейренку адрес гостиницы Лео. У него вдруг испортилось настроение. На западе собираются тучи, вечером польет дождь.

— У вас проблемы?

— Коллега должен приехать, — ответил Адамберг, убирая телефон в карман.

— Поэтому мы все время проводили у Лео. — Лина продолжала свой рассказ, как бы не заметив долгой паузы. — Это она нас воспитала, она и граф. Говорят, Лео не выживет, машина не работает. Кажется, это вы тогда ее нашли. А теперь она с вами немного поговорила.

— Минутку, — перебил ее Адамберг, властно подняв руку.

Он достал из кармана ручку и записал на бумажной салфетке «машина». Это слово он уже слышал, его произнес врач с рыбьей фамилией. От этого слова у него перед глазами повис туман, в котором была скрыта какая-то мысль, но какая именно, он пока не знал. Положив салфетку в карман, он снова поднял глаза на Лину — глаза человека, который только что проснулся.

— Вы увидели вашего отца вместе с Адским Воинством? Когда вам было одиннадцать лет?

— Да, они вели одного «схваченного», мужчину. Но там был огонь и густой дым, он выл, судорожно вцепившись в лицо. Я не уверена, что это был отец. Но предполагаю, что да. Во всяком случае, я узнала его носки.

— А во второй раз они тоже вели «схваченного»?

— Это была старая женщина. Мы все ее знали, она по ночам бросала булыжники в ставни чужих домов. Она бормотала сквозь зубы проклятия, это была одна из тех старух, которых боятся все дети в округе.

— Ее обвиняли в убийстве?

— Не знаю. Вряд ли. Правда, муж у нее умер относительно рано, возможно, не без ее помощи.

— Она умерла?

— Да, через девять дней после того, как я ее видела с Воинством, мирно умерла в своей постели. Потом Свита Эллекена долго не появлялась, и вот месяц назад — опять.

— А четвертый «схваченный»? Вы заметили, мужчина это или женщина?

— Кажется, мужчина, но я не уверена. Понимаете, на него упал один из коней, и у него горели волосы. Я не могла как следует разглядеть его.

Она положила руку на свой округлый живот, словно желая определить на ощупь качество обеда, съеденного так быстро.

Было уже половина пятого утра, когда Адамберг пешком добрался до гостиницы Лео. Он ощущал во всем теле некое оцепенение, результат борьбы с обуревавшими его желаниями. Время от времени он доставал из кармана салфетку, смотрел на слово «машина» и убирал салфетку в карман. Это слово ничего ему не говорило. Если в нем и была заключена какая-то мысль, она таилась на большой глубине, застряв в расселине между скалами, скрытая огромными букетами водорослей. Рано или поздно она выскользнет из расселины и, покачиваясь, всплывет на поверхность. Адамберг умел размышлять только так. Выждать, закинуть сеть, а потом посмотреть, что в ней.

На кухне Данглар, засучив рукава, готовил завтрак и при этом рассуждал, а стоявший рядом Кромс ловил каждое его слово.

— Очень редко бывает, — говорил Данглар, — чтобы мизинец на ноге у человека был красивой формы. Обычно он деформированный, искривленный, скрюченный, не говоря уже о ногте, который не дорастает до нормального размера. С этой стороны уже подрумянилось, можешь перевернуть.

Адамберг, опершись о притолоку двери, наблюдал за тем, как его сын выполняет указания Данглара.

— Это из-за тесной обуви? — спросил Кромс.

— Нет, это результат эволюции. В наши дни человек ходит все меньше и меньше, вот палец и атрофировался, а через некоторое время исчезнет совсем. Еще двести-триста тысяч лет — и от него останется только кусочек ногтя, вырастающий прямо из стопы. Как у лошади. Ну и обувь, конечно, делает свое дело.

— Это как с зубами мудрости. У них больше нет места, чтобы расти.

— Совершенно верно. Мизинец — это, если хочешь, зуб мудрости для стопы.

— Или зуб мудрости — это мизинец для челюсти.

— Да, но такое определение слишком сложно для восприятия.

Адамберг вошел в кухню, налил себе кофе.

— Ну и как это было? — спросил Данглар.

— Я купался в ее лучах.

— Смертоносных?

— Нет, золотых. Она малость полновата, зубы выпирают, но я купался в ее лучах.

— Опасная процедура, — неодобрительно заметил Данглар.

— По-моему, я никогда не рассказывал вам об эльзасском пироге с медом, который я в детстве ел у одной моей тетки. Так вот, представьте себе этот пирог, только ростом метр шестьдесят пять.

— Не забывайте, эта Вандермот — клиническая психопатка.

— Может быть. Хотя она не производит такого впечатления. Уверенная в себе, но по-детски ранимая, словоохотливая, но лишнего не скажет.

— А вот пальцы на ногах у нее, скорее всего, уродливые.

— Деформированные, — уточнил Кромс.

— Это мне все равно.

— Если дело зашло так далеко, — пробурчал Данглар, — вы уже не в состоянии вести расследование. Ужинайте и отдыхайте, а я вас сменю.

— Нет, у меня в семь часов встреча с ее братьями. Майор, сегодня вечером приедет Вейренк.

Данглар не спеша налил полстакана воды в сковороду, где жарил нарезанного на кусочки цыпленка, накрыл ее крышкой и убавил огонь.

— Больше ничего не делай, через час он будет готов, — сказал он Кромсу и только затем обернулся к Адамбергу. — Вейренк нам тут не нужен, зачем вы его вызвали?

— Он сам себя вызвал, а с какой целью — неясно. Как по-вашему, Данглар, зачем женщине кутать плечи в шаль, когда на улице такая жара?

— На случай дождя, — предположил Кромс. — На западе собираются тучи.

— Чтобы скрыть какой-то изъян, — сказал Данглар. — Скажем, прыщ. Или дьявольскую метку.

— Это мне все равно.

— Кто видит Адское Воинство, комиссар, не может быть благостным и светлым. Это всегда темное, вредоносное существо. Помните об этом, комиссар, даже когда купаетесь в ее лучах.

Не отвечая, Адамберг в очередной раз вынул из кармана бумажную салфетку.

— Что это? — спросил Данглар.

— Тут одно слово, которое мне ничего не говорит. «Машина».

— Кто его написал?

— Я сам, Данглар.

Кромс покачал головой, словно ему было все понятно.

XXIII

Лина провела Адамберга в большую комнату, где его ждали трое мужчин, стоявших по одну сторону длинного стола и настороженно смотревших на него. Комиссар попросил Данглара пойти с ним, чтобы майор убедился: золотые лучи действительно существуют. Он сразу определил, кто из троих Мартен, средний брат, которого заставили съесть тухлятину, накопившуюся в ножке стола. Мартен был длинный, тощий и смуглый парень, похожий на сухую ветку. А это старший, Ипполит, блондин лет сорока, его широкое лицо напоминало лицо Лины, но от этого лица не исходило сияние. Ипполит был высокий, очень крепкого сложения; он протянул Адамбергу большую деформированную руку. Третий брат, переместившись на конец стола, боязливо смотрел, как они приближаются. Он был похож на Мартена, такой же чернявый и худой, только сложен более пропорционально, и стоял, скрестив руки на впалом животе, как будто хотел защитить это уязвимое место. Это был самый младший, Антонен, «сделанный из глины». На вид лет тридцать пять, беспокойные глаза кажутся слишком большими для узкого изможденного лица. В углу комнаты, почти незаметная в своем кресле, сидела мать, которая лишь слегка кивнула Адамбергу и Данглару в знак приветствия. Сейчас на ней была не блузка в цветочек, а старая серая кофточка с длинными рукавами.

— Если бы пришел Эмери, мы бы его не впустили, — объяснил Мартен, который своими быстрыми, резкими движениями напоминал большого кузнечика. — Но вы — другое дело. Мы ждали вас к аперитиву.

— Очень славно с вашей стороны, — сказал Данглар.

— Да, мы славные ребята, — согласился Ипполит, самый спокойный из братьев, расставляя стаканы на столе. — Кто из вас Адамберг?

— Я, — ответил Адамберг, усаживаясь на ветхий стул, ножки которого были для надежности обвязаны веревкой. — А это мой помощник, майор Данглар.

Позже он заметил, что все стулья были обвязаны веревкой — наверно, в семье опасались, что под Антоненом развалится стул и он упадет. Очевидно, с той же целью дверные рамы изнутри обили резиновыми валиками. Большой, скупо обставленный дом вызывал ощущение бедности, кое-где отвалились куски штукатурки, у мебели отклеилась фанеровка, из-под дверей тянуло сквозняком, стены были почти голые. В комнате слышалось какое-то непрерывное потрескивание, и Адамберг машинально поднес палец к уху, подумав, что у него опять начался шум в ушах, который так мучил его раньше. Мартен бросился к закрытой плетеной корзинке.

— Я их вынесу во двор, — сказал он. — С непривычки они очень раздражают.

— Это сверчки, — тихо пояснила Лина. — Их там штук тридцать.

— И Мартен правда собирается съесть их сегодня вечером?

— Китайцы их едят, — сказал Ипполит, — а китайцы всегда были намного хитрее нас. Сегодня Мартен запечет их в тесте, с мясным фаршем, яйцом и петрушкой. Но мне больше нравится, когда он кладет их в пирожки.

— Мясо сверчков укрепляет глину, — добавил Антонен. — Солнечный свет тоже, но тут есть риск пересыхания.

— Да, Эмери говорил мне об этом. И давно у вас эти проблемы с глиной?

— С шести лет.

— Страдают только мышцы или нервы и сухожилия тоже?

— Нет, у меня затронуты только отдельные участки костей, но мышцы, которые крепятся к этим глиняным участкам, функционируют не в полную силу. Поэтому я ослаблен физически.

— Понимаю.

Ипполит откупорил бутылку портвейна и разлил вино по простым стаканам, то ли потускневшим от времени, то ли плохо вымытым. Один стакан он подал матери, которая так и сидела в своем углу.

— Ос менемерв отэ тедйорп, — сказал он, улыбнувшись от уха до уха.

— Со временем пройдет, — перевела Лина.

— Как вы это делаете? — поинтересовался Данглар. — Переставляете буквы в словах?

— Просто надо мысленно прочесть слово задом наперед. Как ваши имя и фамилия?

— Адриен Данглар.

— Неирда Ралгнад. Звучит красиво. Ралгнад. Видите, это совсем не трудно.

Впервые Данглар столкнулся с интеллектом более мощным, чем его собственный, или, во всяком случае, несоизмеримо более развитым в какой-то одной области. Майор был повержен и впал в уныние, правда ненадолго. Дар Ипполита словно бы зачеркивал его традиционную культуру, которая теперь казалась ему выдохшейся, омертвевшей. Он залпом выпил портвейн. Вино было с резким вкусом, явно из самых дешевых.

— Чего вы ждете от нас, комиссар? — спросил Ипполит со своей широкой улыбкой. В этой приветливой, даже веселой улыбке было, как ни странно, что-то жутковатое. Возможно, просто потому, что у Ипполита до сих пор сохранилось несколько молочных зубов и из-за этого клыки выглядели длиннее обычного. — Чтобы мы сказали, где каждый из нас был в тот вечер, когда убили Эрбье? Кстати, какого числа это случилось?

— Двадцать седьмого июня.

— В котором часу?

— Точно неизвестно, тело нашли гораздо позже. Соседи видели, как он уехал в шесть вечера. От его дома до часовни ехать минут пятнадцать. Последние тридцать метров ему пришлось идти пешком и катить свой мопед. Убийца ждал его в часовне, значит преступление произошло примерно в четверть седьмого. И мне действительно нужно знать, где вы были в это время.

Три брата и сестра переглянулись с таким видом, будто им задали идиотский вопрос.

— А что это даст? — спросил Мартен. — Предположим, мы вам соврем, и как вы тогда поступите?

— Если вы мне соврете, я буду считать вас подозреваемыми. Это неизбежно.

— А как вы узнаете, что мы соврали?

— Я же легавый, я каждый день сталкиваюсь с ложью. Волей-неволей приходится ее распознавать, и с годами начинаешь это делать легко и быстро.

— И как вы распознаете ложь?

— По выражению глаз, по частому морганию, по напряженным движениям, по звенящему голосу, по торопливой речи. В общем, это как если бы человек вместо нормальной походки вдруг стал прихрамывать.

— Например, если я не смотрю вам прямо в глаза, это значит, что я вру? — поинтересовался Ипполит.

— Или наоборот, — улыбнулся Адамберг. — Двадцать седьмого июля был вторник. Антонен, мне бы хотелось начать с вас.

— Ладно, — сказал молодой человек, плотнее скрестив руки на животе. — Я почти не выхожу из дому. Потому что мне опасно ходить по улице, вот что я имею в виду. Я работаю дома, в Сети, на несколько сайтов, которые продают подержанные вещи и антиквариат. Не очень-то выгодная работа, но все же работа. Во вторник я никогда не выхожу на улицу, потому что по вторникам у нас рынок и на улицах толкотня до самого вечера.

— Он не выходил во вторник, — резко сказал Ипполит, наполняя единственный опустевший стакан на столе — стакан Данглара. — И я тоже. Есв иледис амод, отэ ончот.

— Он говорит, все сидели дома, это точно, — перевела Лина. — Но ты ошибаешься, Иппо. Я допоздна оставалась в конторе, заканчивала одно досье. Мы готовили материалы для апелляции, которые надо было сдать тридцатого июня. Я вернулась, чтобы приготовить ужин. А после обеда ко мне заходил Мартен, приносил мед. При нем были корзинки.

— Верно, — подтвердил Мартен, сцепил свои длинные пальцы и потянул их так, чтобы они хрустнули. — Я пошел на промысел в лес и оставался там до семи вечера. Позже там нечего делать, козявки расползаются по своим норкам.

— Онрев, — согласился Иппо.

— После ужина, если по телевизору ничего нет, мы часто играем в домино или в кости. Это интересно, — простодушно добавил он. — Но в тот вечер Лина не смогла играть с нами, она занималась этим своим досье.

— Адгок ано ен теарги с иман, отэ ен кат онсеретни.

— Хватит, Иппо, — быстро сказала Лина. — Комиссар здесь не для того, чтобы развлекаться с тобой.

Адамберг посмотрел на всех пятерых, на мать, занявшую глухую оборону в кресле, на лучезарную сестру, которая одна связывала своих родных с окружающим миром и давала им средства к существованию, и трех братьев, гениальных идиотов.

— Как комиссару известно, — сказал Ипполит, — Эрбье прикончили потому, что он был мразью. И еще он был лучшим другом нашего отца. Он умер потому, что Свита решила его схватить. Если бы мы захотели его убить, то могли бы сделать это гораздо раньше. Одного я не понимаю: почему нашего отца Владыка Эллекен схватил тридцать один год назад, а Эрбье — много лет спустя. Но мы не вправе обсуждать планы Эллекена.

— Лина мне сказала, что убийцу вашего отца так и не нашли. И даже вы, Иппо, не представляете, кто мог его убить? Ведь это вы вошли в комнату и увидели Лину с топором в руке?

— Убийца, — сказал Ипполит, чертя своей уродливой рукой круг в воздухе, — появился ниоткуда, из клубящейся тьмы. Мы никогда не узнаем его имя, так же как имена убийц Эрбье и трех остальных «схваченных».

— Они умрут?

— Не сомневайтесь, — сказал, вставая, Мартен. — Прошу прощения, но сейчас надо делать массаж Антонену. Мы это делаем ровно в половине седьмого. Если пропустить время, массаж не подействует. Но вы говорите, мы будем одновременно вас слушать.

Мартен достал из холодильника миску с какой-то желтоватой мазью, а Антонен осторожно снял рубашку.

— Тут главные ингредиенты — сок чистотела и муравьиная кислота, — объяснил Мартен. — Немножко пощипывает кожу. Зато хорошо впитывается в глину и не дает ей пересыхать.

Мартен стал бережно натирать мазью костлявую грудь брата. По взглядам сестры и двух братьев, которые перехватил Адамберг, было ясно: никто из них не верил, что Антонен наполовину состоит из глины. Но они делали вид, будто верят, чтобы успокоить брата, чтобы помочь ему. Ведь он разбился на мелкие кусочки, когда в младенчестве отец сбросил его с лестницы.

— Мы славные ребята, — повторил Ипполит, потирая свои длинные кудрявые белокурые волосы, нуждавшиеся в мытье. — Но мы не станем оплакивать ни отца, ни тех негодяев, которых Лина видела со Свитой. Вы обратили внимание, какие у меня руки, комиссар?

— Да.

— Я родился шестипалым. На обеих руках было по лишнему мизинцу.

— Ипполит у нас уникум, — сказал, улыбаясь, Антонен.

— Такое случается, хоть и нечасто, — сказал Мартен, который теперь массировал левое предплечье брата, накладывая мазь на определенные участки.

— По шесть пальцев на каждой руке — знак дьявола, — продолжал Ипполит, улыбаясь еще шире. — Так всегда говорили у нас в городе. Как будто можно верить в такую чушь.

— Но вы же верите в Воинство, — заметил Данглар, жестом попросив у него разрешения налить себе еще капельку портвейна, который был просто-таки ужасной гадостью.

— Мы знаем, что Лина видит Воинство, это совсем другое дело. Она его видит, она правда его видит. Но мы не верим в знаки дьявола и прочую чушь.

— Однако верите в то, что мертвецы скачут на конях по Бонвальской дороге.

— Майор Данглар, — сказал Ипполит, — если мертвые возвращаются, это не значит, что их послал Бог или дьявол. Кроме того, их Владыка — Эллекен. А не дьявол.

— Верно, — поддержал его Адамберг: он не хотел, чтобы Данглар затевал спор о Воинстве, которое видела Лина.

Уже несколько минут комиссар едва прислушивался к разговору. Он был занят тем, что безуспешно пытался прочесть собственную фамилию задом наперед.

— Отец очень стыдился моих шестипалых рук. Надевал на меня рукавицы, просил меня есть, поставив тарелку на колени, чтобы не класть руки на стол. Ему было противно на них смотреть, он считал позором для себя, что заделал такого сына.

И снова лица братьев осветились улыбкой, словно эта печальная история с лишними пальцами казалась им очень забавной.

— Рассказывай, — попросил Антонен, обрадованный тем, что сможет еще раз послушать такую замечательную историю.

— Однажды вечером, когда мне было восемь лет, я положил на стол руки без рукавиц, и отец жутко разозлился, это было пострашнее, чем гнев Эллекена. Он схватился за топор, тот самый, которым впоследствии его разрубили пополам.

— Это у него пуля повернулась в голове, — вдруг вмешалась мать, и голос ее прозвучал жалобно.

— Да, мама, конечно, это из-за пули, — с некоторым раздражением перебил ее Ипполит. — Он поймал меня за правую руку и отрубил шестой палец. Лина говорит, я упал в обморок, мама страшно закричала, весь стол залило кровью, и мама набросилась на него. Потом он взял левую руку и отхватил другой палец.

— Это пуля повернулась.

— Со страшной силой повернулась, мама, — сказал Мартен.

— Мама взяла меня на руки и побежала в больницу. Я бы истек кровью по дороге, если бы нас не увидел граф. Он ехал мимо, возвращался с шикарной вечеринки, очень шикарной, верно я говорю?

— Очень шикарной, — подтвердил Антонен, надевая рубашку. — Он взял с собой маму и Иппо и понесся на предельной скорости, вся его чудесная машина была в крови. Граф добрый, вот что я хочу сказать, и Свита никогда его не схватит. Он каждый день возил маму в больницу к Иппо.

— Доктор зашил ему руку кое-как, — с обидой произнес Мартен. — Сейчас, если удаляют шестой палец, это почти незаметно. Но Мерлан — он тогда уже там работал — не врач, а придурок. Он изуродовал ему руки.

— Ничего, Мартен, переживу, — сказал Ипполит.

— Мы к Мерлану не ходим; если надо к доктору, ездим в Лизьё.

— Некоторые люди, — продолжал Мартен, — удаляют у себя шестой палец, а потом жалеют об этом всю жизнь. Они уверяют, что вместе с этим пальцем утратили самих себя. А вот Иппо говорит, что совсем не страдает. В Марселе одна девушка забрала свои пальцы из больничной помойки и хранит дома в баночке. Представляете? Мы думаем, что мама сделала то же самое, только не хочет нам говорить.

— Идиот, — коротко сказала мать.

Мартен вытер руки тряпкой и повернулся к Ипполиту все с той же ободряющей улыбкой.

— Расскажи, что было дальше, — попросил он.

— Ну пожалуйста, — настаивал Антонен.

— Может быть, и не стоит, — предостерегающе заметила Лина.

— Угребмада, онжомзов, ен ястиварноп. Все-таки он полицейский.

— Он говорит, вам, возможно, не понравится, — перевела Лина.

— Гребмада — это моя фамилия?

— Да.

— Похоже на сербский язык. Кажется, меня там называли как-то вроде этого.

— У Иппо раньше была собака, — сказал Антонен. — Его собственная, и ничья больше. Они никогда не расставались, я даже ревновал Иппо к этому псу. Его звали Шарик.

— Он его так замечательно выдрессировал.

— Рассказывай, Иппо.

— Однажды, через два месяца после того, как отец отрубил мне пальцы, он наказал меня — поставил в угол. Это было в тот вечер, когда он заставил Мартена съесть все, что накопилось в ножке стола, и я заступился за Мартена. Я знаю, мама, это пуля тогда повернулась.

— Да, мой дорогой, повернулась.

— Много раз повернулась вокруг своей оси, мама.

— Иппо забился в угол, — продолжала рассказ Лина, — обнял Шарика и прижался к нему лицом. А потом шепнул что-то ему на ухо, пес вскочил как бешеный, прыгнул на отца и вцепился ему в горло.

— Я хотел, чтобы Шарик его убил, — спокойно объяснил Ипполит. — Я приказал ему это сделать. Но Лина сделала мне знак, чтобы я его отозвал, и я дал ему команду, что все отменяется. Потом я дал ему съесть то, что оставалось в ножке стола.

— Шарику это не повредило, — прокомментировал Антонен, — а у Мартена четыре дня были рези в желудке.

— А потом, — более мрачным тоном продолжал Ипполит, — отец вышел из больницы, где ему зашили горло, взял ружье и застрелил Шарика, пока мы были в школе. А труп положил перед дверью, чтобы мы увидели его издалека, когда придем домой. И после этого граф решил забрать меня к себе. Он считал, что оставаться дома для меня небезопасно, и я несколько недель прожил у него в замке. Он даже купил мне щенка. Но с его сыном мы не поладили.

— Сын у него придурок, — сообщил Мартен.

— Ценагоп, тов но отк, — подтвердил Ипполит.

— Поганец, вот он кто, — сдержанным тоном перевела Лина.

— «Ценагоп» — очень удачное определение, — сказал Данглар с видом довольного интеллектуала.

— Из-за этого ценагопа мне пришлось вернуться домой, и мама спрятала меня под кроватью Лины. Я жил дома инкогнито, и мама не знала, как выбраться из этой передряги. Но Эллекен нашел выход, он разрубил отца надвое. И сразу после этого Лина в первый раз увидела всадников.

— Адское Воинство?

— Да.

— Как это звучит задом наперед?

Ипполит замотал головой.

— Нет. Мы не имеем права произносить имя Воинства задом наперед.

— Понимаю, — сказал Адамберг. — Через сколько дней после вашего возвращения из замка погиб ваш отец?

— Через тринадцать дней.

— Его ударили топором по голове.

— И по грудной кости, — весело добавил Ипполит.

— Зверь умер, — сказал Мартен.

— Это все пуля, — пробормотала мать.

— На самом деле, — подытожил Ипполит, — Лина не должна была говорить мне, чтобы я отозвал собаку. И все уладилось бы в тот же вечер.

— Не надо сердиться на нее за это, — сказал Антонен, осторожно пожимая плечами. — Лина очень славная, вот и все.

— Все мы славные ребята, — ответил Ипполит и покачал головой.

Когда Лина встала, чтобы попрощаться с ними, ее шаль соскользнула с плеч, и она негромко вскрикнула. Данглар галантным жестом поднял шаль и накинул ей на плечи.

— Что вы об этом думаете, майор? — спросил Адамберг, медленно шагая по дороге, ведущей к гостинице Лео.

— Возможно, это семейка убийц, — важно произнес Данглар, — очень сплоченная и наглухо отгородившаяся от остального мира. Все они безумные, одержимые, глубоко несчастные, сверходаренные и невероятно симпатичные.

— Я говорю об излучении. Вы ведь его ощутили? И это еще при том, учтите, что в присутствии братьев она старается держаться в тени.

— Ощутил, — едва разжимая губы, проговорил Данглар. — Мед у нее на груди и все такое прочее. Но это вредное излучение. То ли инфракрасное, то ли ультрафиолетовое, а может, свет черного солнца.

— Вы это говорите из-за Камиллы. Но Камилла теперь целует меня только в щеки. Легкие торопливые поцелуи, которыми она дает понять, что мы никогда больше не будем спать вместе. Это безжалостно с ее стороны, Данглар.

— Это ничтожное наказание, если вспомнить, как вы себя вели.

— Ну и что мне теперь делать, майор? Сидеть под яблоней и до скончания века ждать, когда вернется Камилла?

— Необязательно под яблоней.

— И не замечать сказочную грудь этой женщины?

— Верно, сказочную, — согласился Данглар.

— Секунду, — сказал Адамберг, остановившись посреди дороги. — Сообщение от Ретанкур. Наш броненосец погрузился в акулистую пропасть.

— Бездну, — поправил его Данглар, наклонившись к экрану телефона. — Нет такого слова — «акулистый». И потом, броненосцы не погружаются, они плавают на поверхности.

«Кр.-1 в вечер убийства вернулся очень поздно, не зная о случившемся. Реакция — естественная, могла бы подтвердить его непричастность. Но был нервозен».

«В каком смысле неврозен?» — спросил Адамберг у Ретанкур.

— Нервозен.

— Отвяжитесь, Данглар.

«Уволил горничную».

«За что?»

«Долго объяснять, не стоит».

«Объясните все же».

«Кр.-1, когда вернулся, дал лабрадору сахар».

— Что это за люди, Данглар, зачем они дают собакам сахар?

— Чтобы собаки их любили. Продолжайте.

«Лабрадор не ест. Горн. уводит пса, чтобы дать сахар. Опять не ест. Горн. ругает сахар. Кр.-1 ее увольняет в тот же вечер. Значит, нервозен».

«Потому что горн. не смогла заставить пса съесть сахар?»

«Не имеет значения. Уже сказала. Конец связи».

Навстречу им спешил Кромс с двумя фотоаппаратами через плечо.

— Заходил граф, он хочет видеть тебя после ужина, в десять вечера.

— Что-то срочное?

— Он не сказал, он вроде как распорядился.

— Какое впечатление он производит?

— Сразу видно, что граф. Немолодой, ухоженный, лысый, одет в старый синий рабочий халат. Майор, ваш цыпленок готов.

— А ты добавил сливки и пряные травы?

— Да, в последний момент, как вы сказали. Я уже отнес ужин малышу, он был в восторге. Он весь день рисовал коров цветными карандашами.

— Ну и как он рисует? Хорошо?

— Не очень. Но ведь корову нарисовать трудно. Труднее, чем лошадь.

— Быстро съедаем цыпленка, Данглар, и уходим.

XXIV

Уже стемнело, когда Адамберг остановил машину перед воротами графского замка на вершине холма, смотревшего на город Ордебек. Данглар с необычным для него проворством вытащил свое длинное туловище из машины, встал возле ворот и взялся руками за решетку. Адамберг увидел у него на лице чистый восторг: такого состояния души, без примеси меланхолии, Данглар достигал крайне редко. Комиссар мельком взглянул на большой замок из светлого камня, который для его помощника был, вероятно, чем-то вроде пирога с медом.

— Я же говорил, здешние места вам понравятся. Он старый, этот замок?

— О первых владетелях Ордебека сообщается в хрониках начала одиннадцатого столетия. Однако самым прославленным из них стал граф де Вальрэ, который в тысяча четыреста двадцать восьмом году отличился в Орлеанской битве, когда присоединился к французским войскам под началом графа Дюнуа, иначе говоря, Жана, незаконного сына герцога Людовика Орлеанского.

— Хорошо, Данглар, а замок?

— Я вам про замок и рассказываю. Сын графа де Вальрэ, Анри, построил его после окончания Столетней войны, в конце пятнадцатого века. К этой эпохе относятся левое крыло, которое вы сейчас видите, и Западная башня. Но жилое здание было основательно перестроено в семнадцатом веке, а широкие низкие порталы появились в восемнадцатом.

— Может, позвоним, Данглар?

— Тут по крайней мере три или четыре собаки, слышите, как они воют? Интересно, что творится в голове у людей, которые заводят себе столько собак.

— И кормят их сахаром, — добавил Адамберг и дернул за звонок.

Реми Франсуа де Вальрэ, граф д’Ордебек, принял их запросто в библиотеке. На нем все еще был синий полотняный халат, в котором он походил на сельскохозяйственного рабочего. Но Данглар отметил, что каждый из трех гравированных бокалов, уже расставленных на столе, стоил больше его месячной зарплаты. А напиток, которым их собирались угостить, даже если судить только по его цвету, стоил как билет на поезд от Парижа до Ордебека. Никакого сравнения с портвейном Вандермотов в простых дешевых стаканах: Данглар до сих пор чувствовал, как у него внутри все горит от этого пойла. В шкафах, по-видимому, было не меньше тысячи книг, а на стенах между ними висело штук сорок картин, от вида которых майор Данглар пришел в изумление. В общем, обстановка, какую ожидаешь увидеть в доме еще не обнищавшего аристократа, — если бы не странный беспорядок, противоречивший торжественному убранству комнаты. Здесь были резиновые сапоги, мешки с семенами, упаковки с лекарствами, пластиковые мешки, болты, ящики с гвоздями и множество бумаг, валяющихся на полу, на столах и на полках.

— Господа, — сказал граф, отложив трость и протягивая им руку, — спасибо, что выполнили мою просьбу и пришли.

Да, он был граф. Об этом свидетельствовали тон его голоса, повелительные жесты, властный взгляд и, наконец, то, что он чувствовал себя вправе показываться людям в крестьянской одежде. Но при этом каждый без труда распознал бы в нем старого нормандца, живущего в деревне, краснолицего, с грязноватыми ногтями, с веселым и одновременно непроницаемым взглядом, словно смотрящим в собственную душу. Он разлил вино по бокалам одной рукой — другой он опирался на трость — и жестом указал посетителям на стулья, предлагая им сесть.

— Надеюсь, вам понравится кальвадос, это тот же самый, что я даю Лео. Входи, Дени. Позвольте представить вам моего сына. Дени, это господа из парижского уголовного розыска.

— Я не собирался тебе мешать, — сказал Дени без улыбки, небрежно махнув рукой в знак приветствия.

Белоснежные руки с ухоженными ногтями, коренастое располневшее тело, седые, зачесанные назад волосы.

Так вот он, пресловутый «ценагоп», из-за которого юному Ипполиту пришлось раньше времени покинуть надежное убежище в замке. В самом деле, подумал Адамберг, есть в его лице что-то «ценагопское»: отвислые щеки, тонкие губы, бегающие глаза смотрят презрительно или, во всяком случае, указывают вам ваше место. Он налил себе кальвадоса скорее из вежливости, чем из желания остаться с гостями. Весь его вид говорил о том, что ему нет дела до гостей и до отца, в сущности, тоже.

— Я просто зашел сообщить, что машина Маризы будет готова завтра. Надо сказать Жоржу, чтобы он проверил, все ли там в порядке, сам я завтра весь день буду в аукционном зале.

— Ты не нашел Жоржа?

— Нет, не нашел, видимо, этот скот мертвецки пьян и дрыхнет на конюшне. Я не пойду его искать под брюхом у лошадей.

— Ладно, я этим займусь.

— Спасибо, — сказал Дени и поставил бокал на стол.

— Я тебя не прогоняю.

— Но мне нужно идти. Оставляю тебя с твоими гостями.

Услышав, как за Дени закрылась дверь, граф слегка поморщился.

— Извините, господа, — сказал он. — У меня не особенно теплые отношения с пасынком. Вдобавок он знает, о чем я собираюсь говорить с вами, и этот разговор ему не нравится. Речь пойдет о Лео.

— Я очень люблю Лео, — не задумываясь, сказал Адамберг.

— Охотно верю. И это при том, что вы с ней знакомы всего несколько часов. Вы нашли ее после покушения, вы сумели сделать так, что она заговорила. Если бы не это, доктор Мерлан, вероятно, распорядился бы отключить ее от систем жизнеобеспечения.

— Мы с ним немного повздорили.

— Это меня не удивляет. Временами он превращается в ценагопа, но он не всегда такой.

— Вам нравятся словечки Ипполита, граф? — спросил Данглар.

— Называйте меня Вальрэ, так будет удобнее для нас всех. Я знаю Иппо с колыбели. И я считаю, что это меткое словечко.

— С какого возраста он начал переворачивать слова?

— С тринадцати лет. Он необыкновенный человек. Впрочем, о его сестре и братьях можно сказать то же самое. Лина вся светится каким-то внутренним светом.

— Это не укрылось от внимания комиссара, — сказал Данглар, которого великолепный замок, а затем превосходный кальвадос привели в блаженно-умиротворенное состояние.

— А вы этого не заметили? — удивился Вальрэ.

— Заметил, — признался Данглар.

— Ладно. Как вам кальвадос?

— Потрясающий.

Граф обмакнул в свой бокал кусок сахара и без всяких церемоний начал его сосать. Адамбергу стало не по себе: ему вдруг показалось, что на него со всех сторон сыплются куски сахара.

— Мы с Лео всегда пили этот кальвадос вдвоем. Вам следует знать, что я когда-то был страстно влюблен в эту женщину. Я женился на ней, но моя семья, в которой, поверьте, очень много ценагопов, взяла надо мной верх. Я был молод, слаб, я уступил, и через два года мы развелись. Это покажется вам странным, — продолжал он, — и мало чем мне поможет, но если Лео выживет после того, как на нее напал подлый убийца, я женюсь на ней снова. Я так решил, и, если она не будет против, мы вступим в брак. И тут мне нужна ваша помощь, комиссар.

— Чтобы поймать преступника.

— Нет, чтобы вернуть Лео к жизни. Не думайте, что у меня внезапный приступ старческого слабоумия. Я мечтаю об этом уже год. Я надеялся, что пасынок сумеет меня понять, пытался повлиять на него, но все было напрасно. Придется обойтись без его согласия.

Граф не без труда встал, опираясь на трость, подошел к громадному каменному камину и бросил туда два здоровенных полена. У старика еще хватало сил, по крайней мере, для того, чтобы решиться на этот неслыханный брак между двумя людьми, которым пошел девятый десяток и которые впервые поженились более шестидесяти лет назад.

— Вы не находите такой брак скандальным? — сказал он, возвращаясь за стол.

— Ни капельки, — ответил Адамберг. — Я с удовольствием приду на вашу свадьбу, если вы меня пригласите.

— Вы там будете, комиссар, если сумеете вернуть ее к жизни. За час до того, как Лео убили, она мне звонила. Она была в восторге от вечера, который провела с вами, а я ее мнению доверяю. Сама судьба привела вас к ней, если вы простите мне такое суеверие. Мы тут все, знаете ли, фаталисты, поскольку живем у Бонвальской дороги. Ведь это вам, вам одному удалось сделать так, чтобы она заговорила.

— Она сказала только три слова.

— Я знаю какие. Сколько времени вы просидели около нее?

— Часа два, по-моему.

— Два часа говорили с ней, причесывали ее, гладили ей щеки. Я это знаю. И прошу вас быть возле нее десять часов в день, пятнадцать, если потребуется. Пока вы не добьетесь ее возвращения. Вы сможете, комиссар Адамберг.

Граф умолк и медленно обвел взглядом стены.

— И если все получится, я подарю вам это, — сказал он, небрежно ткнув тростью в сторону небольшой картины, висевшей у двери. — Она просто создана для вас.

Данглар вскочил с места и впился глазами в картину. Горделивый всадник, красующийся на фоне гор.

— Подойдите ближе, майор Данглар, — сказал Вальрэ. — Вам знакомы эти места, Адамберг?

— По-моему, это пик Гург-Блан.

— Совершенно верно. Он не так далеко от вашей родины, если не ошибаюсь?

— Вы хорошо осведомлены.

— Разумеется. Когда мне нужна информация, я, как правило, ее получаю. Это остаток, и, надо сказать, весьма ценный, моих аристократических привилегий. В частности, мне известно, что вы враждебно настроены к группе Клермон-Брассер.

— Это не так, граф. Никто не настроен враждебно к Клермонам. Ни я, ни кто-либо другой.

— Конец шестнадцатого века, правильно? — спросил Данглар, наклонившись к картине. — Школа Франсуа Клуэ? — добавил он уже не так уверенно.

— Да, или, как хотелось бы верить, сам Клуэ, на время забывший о своих обязанностях придворного портретиста. Но у нас нет документальных данных о том, что он побывал в Пиренеях. Правда, в тысяча пятьсот семидесятом году он написал портрет Жанны д’Альбре, королевы Наваррской, и для этого, возможно, ездил в По.

Потрясенный Данглар молча вернулся за стол и сел на свое место, перед пустым бокалом. Картина была редкостью, она стоила целое состояние, а Адамберг, казалось, этого не сознавал.

— Налейте себе сами, майор. Мне не очень-то легко двигаться. Заодно налейте и мне. Нечасто в мой дом входит такая светлая надежда.

Адамберг не смотрел ни на картину, ни на Данглара, ни на графа. Он думал о слове «машина», которое вдруг выплыло из окружавшей его непроницаемой тьмы и натолкнулось на доктора Мерлана, затем на молодого человека с глиняными костями и, наконец, на пальцы Мартена, намазывающие мазью предплечья брата.

— Не могу, — сказал он. — У меня нет таких способностей.

— Есть, — возразил граф, постукивая тростью по натертому паркету: он заметил, что взгляд Адамберга, с самого начала показавшийся ему рассеянным, теперь и вовсе устремлен неизвестно куда.

— Не могу, — повторил Адамберг голосом, словно доносившимся издалека. — Мне надо вести расследование.

— Я поговорю с вашим начальством. Вы не должны бросать Лео.

— И не собираюсь.

— Тогда как же?

— Я сам не могу, но кто-то другой может. Лео жива, Лео в сознании, просто у нее внутри очень многое разладилось. Я знаю человека, который исправляет такие неполадки, не имеющие точного названия.

— Это шарлатан? — спросил граф, нахмурив седые брови.

— Это ученый. Но в своей научной практике он проявляет сверхчеловеческие способности. Он восстанавливает разомкнутый контур, снабжает мозг кислородом, заставляет работать омертвевшие легкие. Он знает все о том, как функционирует человеческая машина. Он мастер своего дела. Это наш последний шанс, граф.

— Для вас — Вальрэ.

— Это наш последний шанс, Вальрэ. Он приведет ее в порядок. Если это вообще возможно.

— Как он лечит? Лекарствами?

— Нет. Руками.

— Что-то вроде магнетизера?

— Нет. Он заменяет неисправные предохранители, высвобождает защемленные органы, нажимает на рычаги, прочищает фильтры — в общем, запускает мотор.[6]

— Так приведите его, — сказал граф.

Покачав головой, Адамберг прошелся по комнате, старый паркет скрипел у него под ногами.

— Это невозможно, — сказал он наконец.

— Он за границей?

— Он в тюрьме.

— Черт возьми!

— Нам нужно получить постановление о временном освобождении в связи с особыми обстоятельствами.

— Кто должен подписать такое постановление?

— Судья, который ведает исполнением наказаний. В нашем случае это старый судья по фамилии де Варнье, упрямый как осел, он даже слышать не захочет о временном освобождении. Если сказать ему: надо выпустить из тюрьмы Флери заключенного, который один только может вернуть к жизни старую женщину в Ордебеке, он просто не поверит, что для такой цели необходимы такие средства.

— Раймон де Варнье?

— Да, — ответил Адамберг, продолжая расхаживать по библиотеке и не удостаивая взглядом произведение одного из учеников Франсуа Клуэ.

— Тогда все будет в порядке, это мой друг.

Адамберг обернулся к графу, который торжествующе улыбался.

— Раймон де Варнье ни в чем не сможет мне отказать. Ваш специалист приедет сюда.

— Нужно какое-то веское и правдоподобное основание.

— С каких пор наши судьи в этом нуждаются? Еще при Людовике Святом они научились пренебрегать такими мелочами. Дайте мне записку с фамилией врача и местом его заключения. Завтра рано утром я позвоню Варнье, и, будем надеяться, уже вечером этот человек будет здесь.

Адамберг посмотрел на Данглара, тот одобрительно кивнул. Адамберг сердился на себя за то, что так поздно разгадал мучившую его загадку. Когда доктор Мерлан бестактно сравнил Лео с неисправной машиной, ему надо было сразу же вспомнить о враче-заключенном, который пользовался той же терминологией. А может быть, он даже вспомнил о нем, но только бессознательно. И когда Лина во второй раз за день произнесла слово «машина», это не помогло. Правда, после этого Адамберг все же записал загадочное слово на салфетке. Граф протянул ему блокнот, и он занес туда необходимые сведения.

— Есть еще одна проблема, — сказал он, отдавая графу блокнот. — Если меня уволят, они больше не выпустят нашего доктора из тюрьмы. Но для того чтобы вернуть Лео к жизни, ему понадобится несколько сеансов. А меня в ближайшие четыре дня вполне могут уволить.

— Я знаю.

— Знаете обо всем?

— О многих вещах, которые вас касаются. Я волнуюсь за Лео и за семью Вандермот. Как только вы приехали, я навел о вас справки. Поэтому я знаю, что вас уволят, если вы не поймаете убийцу Антуана Клермон-Брассера, который сбежал из комиссариата и, что еще хуже, из вашего собственного кабинета, то есть прямо у вас из-под носа.

— Точно.

— Кроме того, есть подозрения насчет вас, комиссар. Вы знали об этом?

— Нет.

— Ну так вот, вам надо быть начеку. Некоторым господам из министерства очень хочется начать расследование против вас. Они недалеки от мысли, что вы сами позволили этому молодому человеку сбежать.

— Бред какой-то.

— Разумеется, — улыбнулся Вальрэ. — Но найти его на данный момент не удалось. А вы тем временем суетесь в дела семьи Клермон.

— Доступ к их делам закрыт, Вальрэ. Поэтому я не могу в них соваться.

— И тем не менее вы собирались допросить сыновей Антуана — Кристиана и Кристофа.

— Но мне запретили. На этом все кончилось.

— И вы недовольны.

Граф положил остаток сахара на блюдце, облизал пальцы и вытер их о синий халат.

— А что вы, собственно, хотели бы узнать? О Клермонах?

— Как минимум мне надо знать, что происходило на приеме в вечер убийства. В каком настроении были эти двое?

— В спокойном и даже очень веселом — насколько это возможно для Кристофа. Шампанское, притом самой лучшей марки, лилось рекой.

— Откуда вы знаете?

— Я тоже там был.

Граф взял еще кусок сахара и аккуратно обмакнул его в свой бокал с кальвадосом.

— Существует весьма узкий круг, в котором промышленники с давних пор ищут общества аристократов, и наоборот. Близкое знакомство, а нередко и брачные союзы укрепляют могущество тех и других. Я принадлежу к обеим группировкам, к аристократам и к предпринимателям.

— Я знаю, что вы продали ваши сталелитейные заводы Антуану Клермону.

— Это наш общий друг Эмери вам сказал?

— Да.

— Антуан был хищником. Но он был птицей высокого полета и в чем-то даже вызывал восхищение. О его сыновьях этого не скажешь. Но если вы вбили себе в голову, что один из них сжег отца, то вы глубоко ошибаетесь.

— Антуан хотел жениться на своей служанке.

— Да, на Розе, — подтвердил граф, посасывая сахар. — Думаю, он пустил этот слух для того, чтобы позлить семью. Я советовал ему быть осторожнее. Но он впадал в бешенство, когда видел по глазам сыновей, что они с нетерпением ждут его смерти. В последнее время он пал духом, был бесконечно обижен и готов пойти на крайности.

— Его хотели взять под опеку?

— Да, и особенно на этом настаивал Кристиан. Но у них вряд ли что-то получилось, Антуан был в здравом уме, и это было нетрудно доказать.

— И тут вдруг удачное совпадение: некий молодой человек поджигает «мерседес», где в одиночестве сидит Антуан и кого-то ждет.

— Понимаю, это вас смущает. Хотите знать, почему Антуан был в машине один?

— Очень хочу. А еще мне интересно, почему их шофера не было за рулем, когда они возвращались домой.

— Потому что шофера перед этим пригласили на кухню, и, по мнению Кристофа, он был слишком пьян, чтобы вести машину. Кристоф вышел вдвоем с отцом, и они пешком добрались до улицы Анри Барбюса, где был припаркован «мерседес». Сев за руль, Кристоф обнаружил, что потерял мобильник. Попросил отца подождать и пошел обратно. Мобильник он нашел на тротуаре, на улице Валь-де-Грас. А потом, завернув за угол, увидел, что «мерседес» горит. Послушайте меня, Адамберг. Кристоф был как минимум в пятистах метрах от машины, его видели два свидетеля. Он закричал и побежал к машине, свидетели бежали вместе с ним. Это Кристоф вызвал полицию.

— Это он вам рассказал?

— Нет, его жена. Мы с ней в очень хороших отношениях: именно я когда-то познакомил ее с ее будущим мужем. Кристоф был потрясен, вне себя от ужаса. Даже если отношения между ним и Антуаном оставляли желать лучшего, мало радости смотреть, как твой отец горит заживо.

— Понимаю, — сказал Адамберг. — А Кристиан?

— Кристиан ушел с приема раньше их, он сильно набрался и хотел спать.

— Но ведь домой, говорят, он пришел очень поздно.

Прежде чем ответить, граф почесал свою лысину.

— Не будет ничего страшного, если я скажу вам, что у Кристиана есть другая женщина, даже несколько женщин, и что такие официальные приемы — прекрасный предлог для позднего возвращения. Повторяю, оба брата весь вечер были в отличном настроении. Кристиан танцевал, замечательно изображал барона де Сальвена, и даже Кристоф, которого, вообще-то, трудно рассмешить, в какие-то моменты веселился от души.

— Одним словом, вечер прошел в теплой, дружественной обстановке.

— Вот именно. Ах да, на каминной полке лежит конверт с фотографиями, сделанными на этом приеме, их мне прислала жена Кристофа. Она не понимает, что в моем возрасте неприятно смотреть на собственные фотографии. Возьмите посмотрите, это поможет вам понять, какая там была обстановка.

Адамберг достал из конверта фотографии и взглянул на них. Действительно, ни один из братьев не походил на мрачного злодея, который собирается спалить заживо собственного папашу.

— Да, вижу, — сказал Адамберг, передавая ему конверт.

— Оставьте их у себя, если они могут рассеять ваши предубеждения. И побыстрее найдите беглеца. Кстати, мне нетрудно будет попросить братьев Клермон, чтобы они выхлопотали вам отсрочку.

— Считаю это необходимым, — сказал вдруг Данглар, который все это время ходил от картины к картине, словно оса, переползающая от одной капли варенья к другой. — Мы пока не обнаружили никаких следов Мо.

— Рано или поздно ему понадобятся деньги, — пожав плечами, заметил Адамберг. — Когда он сбежал, у него в кармане не было ни гроша. Друзья вначале ему что-то подкинут, но их помощь будет недолгой.

— Помощь никогда не бывает долгой, — процедил сквозь зубы Данглар, — а подлость бывает бесконечной. Именно этот закон природы обычно помогает нам ловить беглецов. Разумеется, если министерство не тычет дубинкой нам в спину. Это парализует все наши усилия.

— Я вас понял, — сказал граф, вставая. — Мы отведем от вас министерскую дубинку.

Как просто он это сказал — словно речь идет о том, чтобы отодвинуть стул, мешающий пройти, подумал Данглар, сын рабочего из Пикардии. Можно не сомневаться: граф сумеет выполнить обещанное.

XXV

Перед дверью гостиницы Лео их ждали Вейренк и Кромс. Вечер был теплый, тучи в конце концов унеслись, чтобы пролиться дождем где-то далеко отсюда. Вейренк и Кромс вынесли на улицу стулья и курили, сидя в темноте. Вейренк внешне казался спокойным, но Адамберга это не могло обмануть. Лицо лейтенанта с классически правильными чертами, округлое, налитое, уютное, мягко прорисованный овал, на котором не было ни единого бугорка, — это лицо сейчас превратилось в плотный сгусток энергии и решимости. Данглар быстро пожал руку лейтенанту и зашел в дом. Был уже второй час ночи.

— Можно погулять по полям, — предложил Вейренк. — Оставь телефоны здесь.

— Хочешь увидеть, как двигаются коровы? — сказал Адамберг, беря у него сигарету. — Знаешь, здесь коровы совсем не такие, как у нас, они почти неподвижные.

Вейренк сделал знак Кромсу, чтобы тот шел с ними, и заговорил, только когда они отошли достаточно далеко от дома.

— Был звонок из министерства, — сказал он, остановившись у живой изгороди. — Звонок, который мне не понравился.

— Что конкретно тебе не понравилось?

— Агрессивный тон. Им непонятно, почему Мо до сих пор в бегах. Он без денег, повсюду есть его фотографии — куда он мог деться? Вот что они говорят.

— Ну, агрессивно они вели себя с самого начала. Видно, на этот раз тон был не просто агрессивный. Что же тебя в нем насторожило?

— Ирония, ехидство. Парень, который со мной говорил, звезд с неба не хватает. Если подобные люди знают какой-то секрет, их так распирает от гордости, что они не в состоянии это скрыть.

— Какой, например, секрет?

— Например, что-то про тебя. Я не знаю в точности, как объяснить это ехидство, этот едва сдерживаемый восторг, но у меня четкое ощущение, что им примерещились какие-то гадости.

Адамберг протянул руку за зажигалкой.

— Гадости, которые примерещились и тебе?

— Это не имеет значения. Единственное, что я знаю, — твой сын приехал сюда вместе с тобой и Дангларом, но на другой машине. Они, как ты догадываешься, тоже это знают.

— Кромс готовит фоторепортаж о гниющих листьях для одного шведского журнала.

— Да, это очень интересно.

— Если Кромсу подвернулась возможность заработать, он ее не упустит. Что поделаешь, он такой.

— Нет, Жан-Батист, Армель не такой. И еще: я не видел в доме голубя. Что вы с ним сделали?

— Ничего. Он улетел.

— Очень хорошо. И все-таки почему Кромс приехал на другой машине? В твоем багажнике не хватило места для трех сумок?

— К чему ты клонишь, Луи?

— Пытаюсь объяснить тебе, что им что-то примерещилось.

— А именно?

— Что Мо как сквозь землю провалился. И это наводит на размышления. Что слишком много голубей улетело от хозяев. Думаю, Данглар в курсе дела. Он совершенно не умеет притворяться. С тех пор как сбежал Мо, у него вид взволнованной курицы, которая высиживает страусиное яйцо.

— Тебе слишком много всего мерещится. Неужели я, по-твоему, способен на такую глупость?

— Вполне способен. Но я не сказал, что это глупость.

— Договаривай, Луи.

— Думаю, скоро они явятся сюда. Я не знаю, где ты спрятал Мо, но считаю, что ему сегодня же надо перебраться в другое место. Желательно куда-нибудь подальше.

— Но как? Если ты, я или Данглар уедем из Ордебека, для них это будет сигналом к действию. Нас тут же сцапают.

— А твой сын? — спросил Вейренк, глядя на молодого человека.

— По-твоему, я стану впутывать его в эту историю?

— Уже впутал.

— Пока против него нет никаких весомых улик. А вот если его прихватят за рулем машины, в которой будет сидеть Мо, он сразу угодит в каталажку. Похоже, твои ощущения тебя не обманывают, а раз так, нам придется сдать Мо. Отвезем его километров за сто от города, и пусть он даст себя арестовать.

— Ты же сам говорил: если только он попадет в лапы следователей, ему крышка, там все решено заранее.

— Тогда что ты предлагаешь?

— Кромс должен вывезти его сегодня. Ночью на дорогах гораздо меньше патрулей, а из тех, что есть, большинство никуда не годится. Устают люди.

— Согласен, — сказал Кромс. — Все нормально, — остановил он Адамберга, который рванулся к нему. — Я вывезу парня. Куда ехать, Луи?

— Ты знаешь Пиренеи не хуже нас, а стало быть, знаешь, как по горным дорогам пробраться в Испанию. Поезжай в Гранаду.

— А там?

— Там ты затаишься до следующего приказа. Я тебе принес адреса нескольких отелей. А еще — комплект номерных знаков, водительские права, деньги, два удостоверения личности, кредитную карту. Когда будете далеко отсюда, остановитесь где-нибудь на обочине, и пусть Мо подстрижет волосы, как положено хорошему мальчику.

— Вот доказательство, что это не он поджег «мерседес», — сказал Кромс. — Когда его арестовали, волосы у него были длинные.

— И что? — спросил Адамберг.

— А ты знаешь, почему его прозвали Момо Фитиль?

— Потому что он использует фитиль, когда поджигает машины. Чтоб интереснее было.

— Нет. Его так прозвали потому, что при каждом поджоге вспыхнувший огонь опаляет ему волосы. И чтобы скрыть это, ему после каждого раза приходится стричься совсем коротко.

— Ладно, Армель, — сказал Вейренк, — сейчас нам не до этого. Где ты его спрятал, Жан-Батист? Далеко отсюда?

— В трех километрах, — сказал несколько ошарашенный Адамберг. — Если ехать через рощу, то в двух.

— Едем туда. Пока ребята будут собираться, мы поменяем знаки на машине и сотрем отпечатки.

— Надо же. Именно сейчас, когда он только-только научился рисовать, — посетовал Кромс.

— Да, именно сейчас, когда выяснилось, что братья Клермон вроде бы ни при чем, — сказал Адамберг и раздавил каблуком окурок.

— А малыш? — спросил вдруг встревоженный Кромс. — Что с ним будет?

— Ты увезешь его в Гранаду. Мы же договорились.

— Нет, я про Эльбо. Что с ним будет?

— Голубь останется с нами. Нельзя брать его с собой, тебя мигом опознают.

— Ему еще какое-то время надо будет дезинфицировать лапы. Раз в три дня. Обещай мне, что не забудешь об этом, обещай, что будешь о нем заботиться.

В четыре утра Адамберг и Вейренк смотрели вслед удаляющимся задним фарам машины, а у их ног стояла клетка, в которой ворковал голубь. Адамберг дал сыну с собой полный термос кофе.

— Надеюсь, ты не зря заставил его уехать, — тихо сказал Адамберг. — Надеюсь, ты не отправил его навстречу гибели. Им ведь придется гнать машину всю ночь и весь день. Они будут без сил.

— Беспокоишься за Армеля?

— Да.

— У него все получится.

Ты дерзкий замысел в душе своей лелеешь,

Но как осуществить его, не разумеешь,

Ведь столько на пути препятствий и помех…

Исполнись мужества — и ждет тебя успех!

— Как они догадались насчет Мо?

— Ты слишком скоро провернул дело. Без единой ошибки, но слишком уж скоро.

— У меня не было времени. И выбора тоже.

— Знаю. Но ты зря затеял это втайне от всех.

Ты все взял на себя, решил: «Управлюсь сам!» —

И не доверился испытанным друзьям,

Которые не раз тебя спасали прежде…

Одумайся! Пойми: в них вся твоя надежда!

Надо было позвонить мне.

XXVI

Граф принялся за дело. Переговоры заняли у него весь вечер и продолжились на рассвете. Достигнутый результат убедительно доказывал силу его привязанности к старой Леоне: уже в половине двенадцатого врача тайно доставили в ордебекскую больницу. Вальрэ разбудил старика-судью в шесть утра, повелительным тоном объяснил, что от него требуется, и через три часа ворота тюрьмы Флери распахнулись, чтобы пропустить кортеж автомобилей, увозивший заключенного в Нормандию.

Две машины без отличительных знаков встали на парковку для медицинского персонала, где их не могли видеть случайные прохожие. Врача сопровождали четверо конвойных, по два с каждой стороны, он был в наручниках. При виде его здорового, более того, жизнерадостного лица Адамбергу стало немного легче. Он беспокоился: Кромс не давал о себе знать, да еще Ретанкур упорно молчала. Впервые за все время у него закралась мысль, что Ретанкур, его боевая торпеда, прошла мимо цели либо по каким-то причинам не сработала. Возможно, это подтверждало гипотезу графа. Если Ретанкур ничего не нашла, значит находить было нечего. Помимо одного-единственного факта, за который ухватился комиссар, — позднего возвращения Кристиана домой, — братья Клермон не дали никаких поводов для подозрений.

Врач своей раскачивающейся походкой двинулся к Адамбергу. Он был опрятен, прилично одет. В тюрьме он не потерял ни грамма веса, скорее, даже наоборот, поправился.

— Спасибо за прогулку, Адамберг, — сказал он, пожимая руку комиссару. — Выезд на природу всегда освежает. Пожалуйста, не называйте меня здесь моим настоящим именем, я хочу, чтобы оно осталось незапятнанным.

— Как же мне вас называть? Доктор Эльбо — это вас устроит?

— Вполне. А как насчет шума в ушах? Он вас еще донимает? Я ведь успел провести с вами только два сеанса.

— Все прошло, доктор. Бывает, правда, легкий свист в левом ухе, но очень редко.

— Ну, это безделица. Я избавлю вас от нее еще до того, как вернусь обратно с этими господами. А что там с котенком?

— После вашего ухода маленькая Шарм вовсю начала сосать мамино молоко. А как вам в тюрьме? За все время, что вы там, у меня не было возможности съездить повидаться с вами. Извините.

— Что вам сказать, мой друг? У меня нет ни минуты свободной. Я лечу директора — его мучают застарелые боли в спине, лечу заключенных — у кого-то депрессивная соматизация, а у кого-то пышным цветом расцвели детские психотравмы, — должен признать, попадаются интереснейшие случаи, и надзирателей — среди них много наркозависимых, и многие страдают от постоянно сдерживаемого стремления к насилию. Я поставил условие: буду принимать только пять человек в день, и ни одним больше. Конечно, денег я с них не беру, не имею на это права, но они находят способы отблагодарить меня. Удобная камера, смягчение режима, приличная еда и сколько хочешь книг, — в общем, мне не на что жаловаться. У меня такой обширный материал для наблюдения, что я решил написать фундаментальное исследование о психическом травматизме в тюрьмах. Но расскажите мне о вашей больной. Что произошло? Каков диагноз?

Минут пятнадцать Адамберг разговаривал с врачом в подвале больницы, а затем поднялся с ним наверх, где в коридоре, перед палатой Лео, их ждали капитан Эмери, доктор Мерлан, граф де Вальрэ и Лина Вандермот. Комиссар представил им доктора Поля Эльбо, с которого один из охранников почтительно и заботливо снял наручники.

— Этого охранника я вернул к жизни, — прошептал врач на ухо Адамбергу. — Он стал импотентом. Бедный парень был просто раздавлен. Теперь он по утрам приносит мне кофе в постель. А кто эта женщина, такая полненькая, аппетитная?

— Лина Вандермот. Это она заварила кашу. Первое нападение — на ее совести.

— Она кого-то убила? — спросил врач и бросил на Лину удивленный и неодобрительный взгляд, как будто забыл, что он сам убийца.

— Пока неизвестно. Но у нее было страшное видение, о котором она рассказала жителям Ордебека. С этого все и началось.

— Что же ей привиделось?

— Есть местная легенда про некое Адское Воинство, которое много веков подряд носится по дорогам, то ли живое, то ли мертвое, и забирает с собой плохих людей.

— Свита Эллекена? — оживился врач.

— Она самая. Вы о ней слышали?

— А кто о ней не слышал, мой друг? Стало быть, Владыка скачет на коне где-то поблизости?

— В трех километрах отсюда.

— Великолепный контекст, — произнес врач, удовлетворенно потирая руки. Адамберг вспомнил этот жест: вот так же он радовался, когда выбрал для гостя прекрасное вино. — А старая дама была среди «схваченных»?

— Нет, мы думаем, она что-то знала.

Когда врач подошел к кровати и взглянул на Леону, все еще такую же неестественно бледную и холодную, улыбка сразу исчезла с его лица, а комиссар стряхнул у себя с затылка вновь образовавшийся там электрический шарик.

— Шея болит? — тихо спросил врач, не отводя глаз от Леоны, как будто он продумывал план действий.

— Ерунда. Просто шарик электричества, он время от времени образуется на этом месте.

— Так не бывает, — пренебрежительно произнес врач. — Но этим мы займемся потом, случай вашей старушки гораздо серьезнее.

Он попросил четверых охранников отойти к стене и соблюдать полную тишину. Мерлан очень натурально изображал на лице недоверие и насмешку — в общем, вел себя как типичный ценагоп. Эмери стоял едва ли не навытяжку, словно на параде перед императором. Граф, которому разрешили сесть, сцепил руки, чтобы они не дрожали. Лина стояла за его стулом. Адамберг почувствовал, как у него в кармане завибрировал телефон, тот, что использовался для секретных разговоров. Он сжал телефон в руке и краем глаза взглянул на сообщение: «Они здесь. Обыскивают дом Лео. ЛВБ». Незаметно для остальных он показал сообщение Данглару.

Пускай обыскивают, сказал он про себя и с огромной благодарностью подумал о Вейренке.

Врач положил свои громадные ручищи на голову Леоны и долго словно бы во что-то вслушивался, потом положил руки ей на шею и, наконец, на грудь. Затем молча подошел к кровати с другой стороны, взял в руки тощие ступни больной и несколько минут с небольшими перерывами ощупывал и разминал ей пальцы. После этого он подошел к Адамбергу.

— Тут все умерло, Адамберг, полностью. Предохранители полетели, контуры разомкнуты, среднестенная и церебральная фасции заблокированы, мозг не получает нужного количества кислорода, в дыхательной системе декомпрессия, пищеварительная система не действует. Сколько ей лет?

— Восемьдесят восемь.

— Ясно. Мне надо провести первоначальный сеанс лечения, это займет примерно сорок пять минут. Потом следующий, более короткий, где-то в пять часов. Это возможно, Рене? — спросил он у старшего охранника.

Старший охранник, он же бывший импотент, утвердительно тряхнул головой. Он смотрел на врача с благоговением.

— Если лечение поможет, недели через две мне надо будет приехать опять, чтобы стабилизировать результат.

— Нет проблем, — звенящим от напряжения голосом заверил его граф.

— А сейчас, если вы не против, я хотел бы остаться наедине с больной. Доктор Мерлан может остаться, но при условии, что он отбросит иронию, пусть и безмолвную. В противном случае я и его попрошу выйти.

Четверо охранников посовещались, посмотрели на графа — в его взгляде был приказ, на Эмери — в его взгляде было сомнение, и в итоге старший охранник Рене дал свое согласие:

— Мы будем за дверью, доктор.

— Разумеется, Рене. Хотя в палате, как я полагаю, есть две видеокамеры.

— Точно, — подтвердил Эмери. — Мера предосторожности.

— Так что вылететь отсюда через окно я не смогу. Впрочем, у меня нет такого желания, случай исключительно интересный. У нее всё в рабочем состоянии, но ничего не работает. Это, несомненно, результат страха, который она испытала и который, воздействуя на инстинкт самосохранения, парализовал все жизненные функции. Она не хочет снова пережить момент нападения, снова оказаться лицом к лицу с нападавшим. Из этого, комиссар, вы можете сделать вывод, что она знает, кто на нее напал, и это знание для нее невыносимо. Вот почему она убежала так далеко. Слишком далеко.

Два охранника заняли пост перед дверью палаты, двое других спустились во двор и встали под окном. Граф, прихрамывая и опираясь на трость, вышел в коридор и поманил к себе Адамберга.

— Он что, будет лечить ее одними пальцами?

— Да, Вальрэ, я же вам говорил.

— О господи!

Граф взглянул на часы.

— Прошло только семь минут, Вальрэ.

— А вы не могли бы зайти туда на минутку и посмотреть, что происходит?

— Когда доктор Эльбо занимается трудным случаем, он расходует колоссальную энергию и от напряжения весь обливается потом. Ему нельзя мешать.

— Понятно. Вы не хотите спросить, удалось ли мне отвести от вас дубинку?

— Какую дубинку?

— Которой министерство тычет вам в затылок.

— Ну, рассказывайте.

— Нелегко было уговорить сыновей Антуана. Но дело сделано. Вам дают еще неделю на поиски беглеца.

— Спасибо, Вальрэ.

— Правда, начальник секретариата министра, как мне показалось, вел себя странно. Когда он сказал, что согласен на отсрочку, то добавил: «Если мы не найдем его сегодня». Он говорил об этом Мохаммеде. Вроде бы в шутку. У них есть какая-то новая информация?

Адамберг опять ощутил на шее электрический шарик, но сейчас он давил, было почти больно. Нет, это не шарик, врач сказал, так не бывает.

— Я не в курсе, — ответил он.

— Они что, ведут параллельное расследование? За вашей спиной?

— Понятия не имею, Вальрэ.

К этому моменту спецгруппа из министерства уже успела обшарить все места, где он побывал с самого приезда в Ордебек. Гостиницу Лео, дом Вандермотов — Адамберг горячо надеялся, что Ипполит все время отвечал им своими перевернутыми словечками, жандармерию — Адамберг горячо надеялся, что Лод набросился на них. Вряд ли они заглянули в дом Эрбье, но, вообще-то, опустевшее жилье всегда притягивает полицейских ищеек. Он стал вспоминать, как вместе с Вейренком заметал следы. Отпечатки стерты, посуда вымыта очень горячей водой, постельное белье снято и отдано Кромсу и Мо, чтобы те выбросили его не раньше, чем отъедут от Ордебека километров на сто, печати на дверях восстановлены. Вот только помет Эльбо: как они ни старались, отскрести его полностью не удалось. Он спрашивал у Вейренка, почему птичий помет так трудно отчистить, но Вейренк знал об этом не больше его.

XXVII

Кромс и Мо вели машину по очереди: когда один сидел за рулем, другой отсыпался. У Мо теперь были совсем короткие волосы, очки и усы, нельзя сказать, что его внешность радикально изменилась, но, по крайней мере, он стал похож на фотографию, которую Вейренк наклеил на удостоверение личности. Мо был в восторге от этого фальшивого удостоверения, без конца вертел его в руках, разглядывал со всех сторон и думал, что полицейские здорово навострились в подделке документов, а его дружки из квартала Бют по сравнению с ними — жалкие любители. Кромс выбирал только бесплатные дороги, и первый полицейский пост они встретили на автостраде, огибавшей Сомюр.

— Притворись, что спишь, Мо, — негромко сказал он. — Когда они меня остановят, я тебя разбужу, ты спросонок будешь долго рыться в сумке и наконец достанешь удостоверение. Веди себя как парень, который не понимает, что происходит, который вообще мало что понимает. Думай о чем-нибудь простом, например об Эльбо, и полностью сосредоточься на этой мысли.

— Или о коровах, — нервным голосом ответил Мо.

— Можешь и о коровах, но, главное, не разговаривай. Только сонно кивай головой.

Два жандарма не торопясь подошли к машине: они явно изнывали от скуки и обрадовались, что смогут наконец хоть чем-то заняться. Один, тяжело ступая, с фонариком в руке обошел вокруг машины, другой посветил в лицо водителю и пассажиру и попросил предъявить документы.

— А номера-то у вас совсем новенькие, — сказал он.

— Да, — согласился Кромс, — я навесил их только две недели назад.

— Машине уже семь лет, а номера новые?

— Когда живешь в Париже, так получается, — объяснил Кромс. — То в передний буфер въедут, то в задний. Номера помялись, и я их заменил.

— Зачем? На них не было видно цифр?

— Нет, цифры было видно. Но вы же знаете, бригадир, как ведут себя люди в этом городе: если у тебя помятые номера, каждый считает, что он вправе въехать в тебя, когда будет парковаться.

— Вы не парижанин?

— Я из Пиренеев.

— Там все же лучше, чем в столице, — сказал с неким подобием улыбки жандарм, возвращая документы.

Несколько минут они ехали молча, пока бешено бьющееся сердце не вернулось к нормальному ритму.

— А ты показал класс, — выговорил наконец Мо. — Я даже не ожидал от тебя.

— Надо остановиться и обработать номера, чтобы не выглядели такими новыми. Просто несколько раз пнуть их ногой, этого будет достаточно.

— И чуть-чуть намазать сажей из выхлопной трубы.

— Заодно и перекусим. Слушай, переложи удостоверение в карман брюк. Пусть у него обомнутся края. А то у нас все такое новое, словно мы только вчера родились.

В одиннадцать утра они благополучно проехали через второй пост, возле Ангулема. В четыре часа дня Кромс остановился на горной дороге, недалеко от Ларена.

— Сейчас пора отдохнуть, Мо. Но недолго. Часок, не больше. У нас впереди граница.

— Мы уже на границе?

— Да, почти что. Мы попадем в Испанию через перевал Сок. И знаешь, что мы тогда сделаем? Мы поедем в маленькую гостиницу «Ущелье дикого коня» и пообедаем там по-королевски. А переночуем в Бердуне. Завтра нам ехать в Гранаду, это двенадцать часов пути.

— Переночуем и приведем себя в порядок. У меня такое ощущение, что от нас воняет.

— Конечно воняет. А на двух вонючих парней обязательно обратят внимание.

— Твоего отца наверняка уволят. Из-за меня. Как думаешь, ему трудно будет это пережить?

— Не могу сказать, — ответил Кромс, несколько раз глотнув воды из бутылки. — Я мало его знаю.

— То есть как? — ошарашенно спросил Мо, ухватившись за бутылку.

— Он меня нашел всего два месяца назад.

— Нашел? Ты найденыш? Надо же. А ведь ты на него похож.

— Нет, я имел в виду, что он меня нашел, когда мне было уже двадцать восемь лет. А до этого он даже не знал о моем существовании.

— Надо же, — повторил Мо, растирая щеки. — А у меня с моим отцом вышло наоборот. Он знал о моем существовании, но ни разу не пробовал меня найти.

— Мой тоже не пробовал. Я к нему заявился сам. Знаешь, я думаю, отношения с отцом у каждого непростые.

— А я думаю, что нам сейчас надо часок поспать.

Мо показалось, что он услышал в голосе Кромса надтреснутые нотки. Возможно, причиной тут был разговор об отце или просто сказывалась усталость. Он свернулся калачиком, стараясь улечься поудобнее, Кромс сделал то же самое.

— Кромс!

— Да?

— Знаешь, а я все же смогу отблагодарить твоего отца за то, что он для меня сделал. Правда, это мизерная благодарность.

— Поможешь найти убийцу Клермона?

— Нет, помогу найти того, кто связал лапы Эльбо.

— Того сукина сына?

— Да.

— Это была бы далеко не мизерная благодарность. Но ты не сможешь его найти.

— У вас дома на буфете стояла корзинка. В ней были перья. Это корзинка, в которой привезли Эльбо?

— Да, а в чем дело? — спросил Кромс, приподнявшись на локте.

— В корзине лежала веревка. Это та самая, которой были связаны лапы Эльбо?

— Да, отец сохранил ее, чтобы отдать на экспертизу. А что?

— А то, что это веревка для игры в дьяболо.

Кромс выпрямился на сиденье, закурил, дал сигарету Мо и открыл окно.

— Откуда ты знаешь, Мо?

— В игре используется специальная веревка, ведь она должна легко наматываться на катушку. Обычная веревка быстро стирается или перекручивается, и тогда катушка начинает вертеться, как волчок.

— Это такая же веревка, которая используется для игры в йо-йо?

— Нет, другая. В дьяболо веревка наматывается на середину катушки, на нее приходится большая нагрузка, поэтому, чтобы она не так быстро снашивалась, ее делают из особо прочных нейлоновых волокон.

— Ладно, а дальше что?

— Такая веревка не продается на каждом углу. Ее можно купить только у продавца дьяболо. А их в Париже не так уж много.

— Ну предположим, — секунду поразмышляв, сказал Кромс. — Но даже если установить наблюдение за магазином, разве это поможет нам узнать, кто мучил голубя?

— Есть способ узнать, — настаивал Мо. — Понимаешь, веревка не из тех, какими пользуются профессиональные игроки. В ней не чувствуется душа хозяина.

— Душа хозяина? — озадаченно спросил Кромс.

— Ну, его личность, его окружение. Профессионалы покупают более дорогие веревки, которые продаются мотками по десять или по двадцать пять метров. Но такая вот веревка не продается отдельно, а только в комплекте, вместе с катушкой и палками.

— Ну хорошо, и что из этого?

— Веревка на вид совсем новая. Люди, которые работают с твоим отцом, смогут рассмотреть ее в лупу?

— Да, и даже под микроскопом, — ответил Кромс. — А почему так важно, что она новая?

— Зачем этому сукину сыну было портить новенькую веревку от своего дьяболо? Он что, не мог взять вместо нее обыкновенный тонкий шпагат?

— Хочешь сказать, он взял эту веревку, потому что она была у него дома и просто попалась под руку?

— Вот именно. У его отца магазин, в котором продают дьяболо. И когда ему понадобилась веревка, он отмотал кусок от большого рулона, причем выбрал самую дешевую. Значит, его отец занимается оптовой или мелкооптовой торговлей и продает веревку тем, кто делает наборы для игры. А таких оптовиков в Париже немного, может, даже один-единственный. И живет он, скорее всего, поблизости от комиссариата, поскольку Эльбо со спутанными ногами не мог упрыгать далеко.

Кромс курил и, полузакрыв глаза, разглядывал Мо.

— Ты долго думал над этим? — спросил он.

— Надо же было чем-то занять время, пока я сидел один в пустом доме. Считаешь, это все ерунда?

— Я считаю, что, как только мы сможем подключиться к Интернету, у нас будет адрес этого магазина и фамилия этого сукина сына.

— Но мы не можем подключиться.

— Нет, мы в бегах, и, возможно, на годы. Если только ты не найдешь подонка, который спутал ноги тебе.

— Вряд ли. Ведь борьба будет неравная. В распоряжении Клермонов — вся страна.

— И не одна, а несколько.

XXVIII

Люди, стоявшие в больничном коридоре, волновались так, что были не в состоянии разговаривать друг с другом, хотя бы из простой вежливости. У Лины началась нервная дрожь, и ее шаль, как вчера за обедом, соскользнула на пол. Данглар оказался проворнее Адамберга. На своих неуклюжих длинных ногах он мигом очутился за спиной Лины и снова надел шаль ей на плечи.

Еще один облученный, подумал Адамберг. Эмери, нахмурив светлые брови, тоже видел эту сцену и, казалось, не одобрял ее. Она тут всех облучила, сделал вывод Адамберг. Вертит всеми как хочет, рассказывает что хочет, заманивает в ловушку кого хочет.

После этой маленькой паузы все взгляды снова устремились на дверь палаты в ожидании, когда повернется дверная ручка: так зрители на громкой премьере с нетерпением ждут, когда поднимется занавес. И все замерли, боясь шелохнуться, неподвижные, точно коровы на лугах Нормандии.

— Мотор завелся и гудит, — просто сказал доктор, выходя из палаты.

Он достал из кармана большой белый носовой платок и неторопливо вытер вспотевший лоб. Другой рукой он придерживал дверь.

— Вы можете войти, — сказал он графу, — но не произносите ни слова. Не пытайтесь сейчас втянуть ее в разговор. Это можно будет сделать через две недели, не раньше. Примерно столько времени ей понадобится, чтобы осмыслить и принять происшедшее. И ни в коем случае не надо торопить события, иначе она вернется в прежнее состояние, между небом и землей. Если каждый из вас пообещает хранить молчание, я дам вам взглянуть на нее.

Все одновременно кивнули.

— Но кто будет следить за тем, чтобы вы не нарушили запрет? — строго осведомился Доктор Эльбо.

— Я, — ответил Мерлан: до этого момента он стоял за широкой спиной Эльбо, слегка сгорбившись от растерянности, и оставался незамеченным.

— Ловлю вас на слове, дорогой коллега. Вы будете присутствовать при каждом посещении больной либо распорядитесь, чтобы за каждым посетителем приглядывал кто-то из персонала. В противном случае, если будет рецидив, я возложу всю ответственность на вас.

— Можете на меня положиться. Я врач и не допущу, чтобы кто-то испортил вашу работу.

Доктор Эльбо кивнул и позволил графу войти в палату. Граф вошел, опираясь дрожащей рукой на руку Данглара. При виде больной он замер и раскрыл от изумления рот. Щеки Лео порозовели, дыхание стало ровным; она приветствовала его улыбкой и живым, осмысленным взглядом. Граф тронул кончиками пальцев руки старой женщины, которые вновь налились теплом. Он обернулся к доктору, чтобы выразить ему свою благодарность или свое благоговейное обожание, но вдруг зашатался, и Данглар с трудом удержал его.

— Э-э, — поморщился Доктор Эльбо, — да у него шок. И поражение блуждающего нерва. Посадите его на стул, снимите рубашку. Посмотрите, ноги не посинели?

Вальрэ опустился на стул. Данглару с большим трудом удалось снять с него рубашку. Граф отталкивал Данглара изо всех сил, он был в смятении и, видимо, считал, что для него постыдно и неприемлемо сидеть полуголым в больничной палате.

— Он терпеть не может раздеваться, — пояснил доктор Мерлан. — Как-то раз устроил нам такой же цирк у себя дома. К счастью, там был я.

— Ему часто бывает плохо? — спросил Адамберг.

— Нет, последний раз это было примерно год назад. От сильного стресса. В сущности, у него тогда не было ничего серьезного. Просто он испугался. А почему вы меня об этом спрашиваете, комиссар?

— Он так расстраивается из-за Лео.

— Не волнуйтесь, комиссар. Это крепкий орешек. Лео провозится с ним еще долгие годы.

XXIX

Капитан Эмери вошел в палату и тронул Адамберга за плечо. Судя по его лицу, он был потрясен.

— Мортамбо только что обнаружил своего кузена Глайе убитым. Зверски убитым.

— Когда его убили?

— По-видимому, ночью. Судебно-медицинский эксперт пока не приехал, он в пути. Но ты не знаешь самого страшного. Глайе раскроили голову топором. Преступник опять применил орудие, которым воспользовался много лет назад.

— Ты говоришь об убийстве Вандермота-старшего?

— О чем же еще? Ведь с этого убийства начались все наши беды. Кто сеет жестокость, пожнет скотство.

— Когда убили Вандермота, тебя здесь еще не было.

— Это ничего не меняет. Ты мне другое скажи: почему тогда никого не арестовали за его убийство? Может, потому, что не хотели никого арестовывать?

— Кто конкретно не хотел?

— Знаешь, Адамберг, — мрачно сказал Эмери, глядя, как Данглар выводит из палаты полуодетого Вальрэ, — у нас тут свои понятия о законе: закон — это то, чего желает граф Вальрэ д’Ордебек. Он — хозяин жизни, причем не только на своих родовых землях, но, представь себе, и за их пределами.

Адамберг вспомнил приказы, которые получил вчера в замке, и промолчал.

— Смотри, — продолжал Эмери. — Графу нужен твой заключенный, чтобы вылечить Лео? Заключенного привозят прямо сюда. Тебе нужна отсрочка в расследовании? Граф сказал слово — и тебе ее дают.

— Откуда ты знаешь?

— От него самого. Он любит показать, как далеко простирается его власть.

— И кого, по-твоему, он выгораживал?

— Мы всегда считали, что Вандермота убил кто-то из его детей. Вспомни: после убийства люди видели, как Лина держала топор и вытирала с него кровь.

— Она этого и не скрывает.

— А какой ей смысл скрывать, если это зафиксировано в материалах следствия? Но она могла вытирать топор, чтобы снять подозрения с Иппо. Ты знаешь, что с ним сделал отец?

— Отрубил пальцы.

— Да. Топором. Но Вальрэ мог и сам подстроить убийство этого изверга, чтобы защитить от него детей. Предположим, что Эрбье узнал об этом. Предположим, он стал шантажировать Вальрэ.

— Тридцать лет спустя?

— Может быть, он начал шантажировать его еще тогда.

— А Глайе?

— Глайе вообще ни при чем, это инсценировка.

— То есть ты предполагаешь, что Лина и Вальрэ в сговоре. И она заявила, будто видела Адское Воинство, чтобы дать графу возможность избавиться от Эрбье. Что все остальное — упоминание о Глайе, Мортамбо и так далее — это просто прикрытие, уловка, чтобы пустить тебя по ложному следу и заставить искать какого-то маньяка, который верит в Воинство и исполняет волю его Владыки.

— Выглядит логично, разве нет?

— Да, Эмери, логично. Но я думаю, что маньяк, который всерьез опасается Адского Воинства, все-таки существует. Либо это один из «схваченных», который пытается таким образом спасти свою шкуру, либо потенциальный «схваченный», который надеется умилостивить Эллекена, став его слугой.

— Почему ты так думаешь?

— Не могу объяснить. Думаю — и все.

— Тогда я тебе объясню. Потому что ты не отсюда и не знаешь местных жителей. Скажи, что тебе обещал Вальрэ за то, чтобы ты поднял Лео с больничной койки? Наверно, какое-нибудь произведение искусства? Ну, так не рассчитывай на это. Он раздает такие обещания направо и налево. А почему он хочет во что бы то ни стало спасти Лео? Ты не задавал себе этот вопрос?

— Потому что он привязан к ней, Эмери, ты же знаешь.

— А может, чтобы узнать, что ей известно?

— Черт возьми, Эмери, он же сейчас чуть сознание не потерял. Он хочет жениться на ней, если она выживет.

— Это будет очень кстати. Показания жены на следствии и в суде ничего не стоят.

— Определяйся, Эмери. Либо ты подозреваешь Вальрэ, либо детей Вандермота.

— Вандермоты, Вальрэ, Лео — это все одна команда. Папаша Вандермот и Эрбье — дьявольская ипостась. Граф и дети Вандермота — ипостась невинности. Соедини одно с другим — и получится зловредное, неуправляемое отродье с примесью глины.

XXX

— Убийство было совершено вчера около полуночи, — заявила судебно-медицинский эксперт Шази. — Жертву дважды ударили топором. Хотя и одного удара вполне хватило бы.

Глайе, полностью одетый, лежал в своем кабинете, голова его была рассечена в двух местах. Поток крови залил письменный стол и ковер, эскизы, которые он разложил на полу, были покрыты кровавыми пятнами. Под одним из таких пятен виднелся лик Мадонны.

— Мерзкое зрелище, — сказал Эмери, указывая на эскизы. — Дева Мария, сплошь покрытая кровью, — добавил он с отвращением, словно запачканный эскиз ужасал его больше, чем вид человека с размозженной головой.

— Владыка Эллекен показал свою силу, — пробормотал Адамберг. — И лик Мадонны не смог его остановить.

— Ясное дело, нет, — хмуро сказал Эмери. — Глайе выполнял заказ для церкви в Сент-Обене. А он всегда работал допоздна. Преступник — или преступница, пока мы этого не знаем — вошел беспрепятственно, Глайе принял его здесь. Если он принес топор с собой, на нем должен был быть непромокаемый плащ. В такую жару это выглядело бы странно.

— А помнишь, вчера собирался дождь? На западе небо было затянуто тучами.

Из другой комнаты до них доносились рыдания Мортамбо. Он скорее вскрикивал, чем плакал, как бывает у мужчин, чьи слезы текут нелегко.

— Свою мать он так не оплакивал, — недобрым голосом заметил Эмери.

— Ты в курсе, где он был вчера?

— Он с позавчерашнего дня был в Кане, у него там крупный заказ на саженцы грушевых деревьев. И масса людей сможет это подтвердить. Он вернулся только сегодня, поздним утром.

— А известно, где он был в полночь?

— В одном тамошнем кабаке, который называется «Вверх дном». Он провел ночь со шлюхами и пьяницами, и теперь ему совестно. Когда он перестанет хныкать, бригадир возьмет у него показания.

— Возьми себя в руки, Эмери, от злости толку нет. Когда приедут эксперты?

— Они едут из Лизьё, им нужно время на сборы плюс время на дорогу. Прикинь, сколько это получится. Ну почему Глайе не послушал моего совета, почему этот подонок не согласился на постоянную охрану?

— Возьми себя в руки, Эмери. Ты сожалеешь о его смерти?

— Нет. Пусть его заберет Эллекен, так ему и надо. Я вот о чем думаю: из тех, кто был схвачен Воинством, убиты уже двое. Ты представляешь, что теперь будет?

— В городе начнется паника.

— Судьба Мортамбо никого не волнует, но ведь намечена еще и четвертая жертва, чье имя остается неизвестным. Мы можем дать охрану Мортамбо, но не сможем защитить каждого жителя Ордебека. Если бы я хотел узнать, у кого из них совесть нечиста, то сейчас для этого был бы самый подходящий момент. Надо просто наблюдать за людьми, подмечать, кто трясется, как овечий хвост, а кто совершенно спокоен. И составлять список правонарушителей.

— Я отойду на минутку, — сказал Адамберг, убирая телефон в карман, — приехал Данглар, надо его встретить.

— Он что, сам дверь не найдет?

— Я не хочу, чтобы он видел Глайе.

— Почему?

— Он не выносит вида крови.

— И работает в полиции?

— Успокойся, Эмери.

— Хорош бы он был на поле боя.

— Хорош или плох, какая разница, он же не потомок маршала. Все его предки вкалывали на шахте. Это тоже опасная работа, но славы она не приносит.

Перед домом Глайе уже собралась небольшая толпа. Люди знали, что он был одним из тех, кого схватил Владыка Эллекен. Увидев у дома машину жандармерии, они сразу всё поняли. За толпой неподвижно стоял Данглар.

— Я привез Антонена, — сказал он Адамбергу. — Парень хочет вам что-то сказать, вам и Эмери. Но он боится идти через толпу в одиночку, надо освободить ему проход.

— Мы впустим его в дом через заднюю дверь, — ответил Адамберг, мягко взяв Антонена за руку.

Еще вчера, наблюдая за тем, как Мартен делает Антонену массаж, комиссар сделал вывод, что кисть руки у него крепкая, а вот запястье — из хрупкой глины. Поэтому держать его за руку надо было очень осторожно.

— Как себя чувствует граф? — спросил Адамберг.

— Он снова на ногах, а главное, снова одет. Он в ярости оттого, что в больнице с него сняли рубашку. Доктор Мерлан полностью изменил свою позицию, он услужливо предоставил один из кабинетов в распоряжение коллеги Эльбо, который обедает со своими охранниками и ведет с ними долгие беседы. Мерлан ходит за ним по пятам и производит впечатление человека, чьи прежние стойкие убеждения развеяны ураганом. А как выглядит картина убийства Глайе?

— Так, что вам на это лучше не смотреть.

Адамберг и Данглар, прикрывая Антонена с двух сторон, повели его вокруг дома к задней двери. Навстречу им, опустив голову, как обессилевший бык, тащился Мортамбо, которого бригадир Блерио любезно провожал до машины. Блерио знаком попросил комиссара остановиться.

— Капитан сердит на вас из-за того, что случилось с Глайе, — прошептал Блерио. — Он говорит — извините меня, — что вы ни черта не делали. Я сказал вам об этом, потому что хотел предупредить: капитан иногда может быть очень злым.

— Я заметил.

— Не обращайте внимания, это у него быстро проходит.

Антонен осторожно сел на стул в кухне Глайе и опустил руки на колени.

— Лина сейчас на работе, Иппо уехал покупать дрова, а Мартен в лесу, — сообщил он. — Вот я и решил пойти к вам.

— Мы вас слушаем, — мягко сказал Адамберг.

Эмери сел в стороне от них, давая понять, что это не его расследование и что Адамберг, при всей своей блестящей репутации, преуспел тут не больше, чем он.

— Говорят, Глайе убили.

— Это правда.

— Вы знаете, что Лина видела его со Свитой и слышала, как он молил о пощаде?

— Да. С ним там были Мортамбо и еще кто-то четвертый, безымянный.

— Я вот что хотел вам сказать: когда Свита убивает, она это делает по-своему. В смысле, никогда не пользуется современным оружием, ружьем или там револьвером. Потому что Эллекену незнакомо это оружие. Эллекен для него слишком стар.

— Но ведь Эрбье застрелили из ружья.

— Да, но, может быть, это не Эллекен с ним расправился.

— А вот с Глайе было так, как вы сказали, — согласился Адамберг. — Его убили не из ружья.

— Значит, топором?

— Откуда вы знаете?

— Потому что наш топор исчез. Вот это я и хотел вам сказать.

— Надо же, — усмехнулся Эмери. — Ты, такой хрупкий, добрался сюда, чтобы сообщить нам, что было орудием преступления. Очень мило с твоей стороны, Антонен.

— Мама сказала, это может вам помочь.

— А ты не боишься, что вам это может, наоборот, повредить? Или ты думаешь, мы его найдем, и решил предупредить нас заранее, чтобы избежать подозрений?

— Успокойся, Эмери, — резко сказал Адамберг. — Когда вы обнаружили, что топор исчез?

— Утром, но это было до того, как я узнал про Глайе. Сам я топором не пользуюсь, мне нельзя. Но я заметил, что его нет на обычном месте. Он у нас всегда во дворе, на куче дров, торчит из полена.

— То есть кто угодно может его взять?

— Да, но никто этого не делает.

— У вашего топора есть какие-то особенности, по которым его можно опознать?

— Иппо вырезал на рукоятке букву «В».

— Вы думаете, кто-то нарочно взял ваш топор, чтобы подозрение пало на вас?

— Может, и так, но я хочу сказать, это была бы не очень хитрая уловка. Если бы мы захотели убить Глайе, мы бы не стали брать наш топор, верно?

— Наоборот, это была бы исключительно хитрая уловка, — перебил его Эмери. — Взять для убийства свой топор — на такую грубую оплошность вы, конечно же, неспособны. Ведь вы, Вандермоты, самые сообразительные люди в Ордебеке.

Антонен пожал плечами:

— Ты нас не любишь, Эмери, и твое мнение меня не интересует. Вот твой предок, он знал, что делать на поле боя, даже когда у противника было численное преимущество.

— Не трогай мою семью, Антонен.

— Почему бы и нет? Ты же мою трогаешь. А скажи, что ты от него унаследовал? Ты кидаешься напрямик через поле за первым же мелькнувшим зайцем. И никогда не смотришь, что творится вокруг, никогда не пытаешься понять, что думают другие. И, кроме того, тебя отстранили от расследования. Я говорю не с тобой, а с комиссаром, который приехал из Парижа.

— И правильно делаешь, — с хищной улыбкой ответил Эмери. — Сам видишь, с момента своего приезда он добился прямо-таки блестящих успехов.

— Неудивительно. Ведь когда пытаешься понять, что думают другие, на это уходит много времени.

Антонен умолк и на его тонком лице появилось сосредоточенное выражение: он услышал какой-то шум. В дом вошла группа экспертов, прибывшая из Лизьё.

— Антонен, Данглар проводит вас домой, — вставая, сказал Адамберг. — Спасибо, что зашли к нам. Эмери, давай встретимся вечером, за ужином, если не возражаешь. Я не люблю дискуссий. Не потому, что я всегда прав, просто они меня утомляют, даже когда для них действительно есть повод.

— Хорошо, — секунду подумав, ответил Эмери. — Ужинаем у меня?

— У тебя. Сейчас тебе предстоит работать с экспертами, так что я пойду. Мортамбо надо задержать и под этим предлогом не выпускать из камеры как можно дольше. У вас он хоть будет в безопасности.

— Куда ты сейчас? Обедать? Или навестить кого-то?

— Пройтись. Мне надо пройтись.

— В каком смысле? Пойти что-то выяснить?

— Нет, просто пройтись. Знаешь, доктор Эльбо заверил меня, что электрических шариков не бывает.

— Тогда что же это такое?

— Вечером поговорим.

Нахмуренное, сердитое лицо капитана мигом разгладилось. Бригадир Блерио сказал правду: характер у Эмери был отходчивый. Приятное и, в сущности, редкое свойство.

XXXI

Волнение в Ордебеке заметно усилится, думал Адамберг, но тревога и упорное желание понять, что происходит, обернутся в душах людей скорее паническим страхом перед Адским Воинством, чем злобой на парижского комиссара, который не смог предотвратить очередное убийство. Ибо кто из здешних жителей поверит, что какой-то смертный в силах остановить карающую десницу Эллекена? Тем не менее Адамберг свернул на безлюдную тропу, чтобы уклониться от ненужных расспросов, хоть и знал, что нормандцы предпочитают ни о чем не спрашивать напрямую.

Он пошел по проселку, огибавшему Ордебек, мимо пруда, над которым повисли стрекозы, потом круто свернул в рощу Птит-Аланд и под палящим солнцем направился к Бонвальской дороге. После недавних событий никто, конечно, не сунется в это про́клятое место, поэтому риск нежданной встречи равен нулю. Ему бы следовало уже не один раз прогуляться по Бонвальской дороге. Ведь если Лео что-то увидела и что-то поняла, это могло произойти только там. Но ему сперва надо было вызволять Мо, потом внедрять Ретанкур в дом Клермон-Брассеров, спасать Лео, получать указания от графа, — в общем, он не сумел попасть туда вовремя. Или, возможно, тут сыграл свою роль некий фатализм, заставивший его винить во всем Владыку Эллекена, вместо того чтобы искать убийцу из плоти и крови, зарубившего свою жертву топором. От Кромса не было вестей. Впрочем, сын четко выполнял его же собственные инструкции: ни в коем случае не связываться с ним. Ведь к этому моменту, а тем более после приезда в Ордебек спецотряда из министерства его второй, секретный мобильник наверняка уже засекли и взяли на прослушку. Надо срочно предупредить Ретанкур, чтобы больше не выходила на связь. Кто знает, что может случиться с «кротом», который тайком пробрался в громадную нору Клермон-Брассеров.

На краю проселочной дороги стояла одинокая ферма. Собака, охранявшая ферму, молчала, вероятно устав лаять. Здесь есть телефон, который уж точно не прослушивается. Адамберг несколько раз дернул за старый звонок, громко позвал хозяев. Никто не ответил. Он толкнул незапертую дверь и вошел. Телефон был в прихожей, на низеньком столике, среди вороха писем, зонтов и вымазанных грязью сапог. Адамберг снял трубку, чтобы позвонить Ретанкур.

И тут же положил ее, ощутив неясную тревогу. Что-то твердое оттягивало задний карман брюк: это был увесистый конверт с фотографиями, который ему вчера дал граф. Он вышел из дома, обогнул сеновал и стал медленно перебирать фотографии, еще не понимая, что за сигнал они ему посылают. Кристиан, изображающий неизвестно кого, в кругу смеющихся зрителей. Невзрачный Кристоф с улыбкой на лице, с золотой булавкой в виде подковы на галстуке и бокалами в обеих руках, блюда, украшенные цветочными гирляндами, декольтированные платья, драгоценности, перстни с печаткой, врезающиеся в старческие пальцы, официанты во фраках. Богатый материал для зоолога, который изучает поведение альфа-самцов, но ничего интересного для сыщика, который преследует отцеубийцу. На мгновение Адамберг отвлекся — по бледно-голубому небу, на западе затянутому тучами, выстроившись идеально четким клином, пролетала утиная стая, — потом убрал фотографии в конверт, погладил кобылу, которая встряхивала челкой, падавшей ей на глаза, и взглянул на циферблаты своих часов. Если бы с Кромсом что-то случилось, он бы уже об этом знал. Сейчас они подъезжают к Гранаде, зона активных поисков осталась позади. Он не ожидал, что будет так беспокоиться о Кромсе, и не мог бы сказать, чего больше в этом беспокойстве, чувства вины или другого, прежде не знакомого ему чувства — привязанности к взрослому сыну. Он представил себе, как они въезжают в город, немытые и неухоженные после долгой дороги, увидел узкое, худощавое улыбающееся лицо Кромса, увидел Мо с короткой, как у примерного мальчика, стрижкой. Мо, которого прозвали Момо Фитиль.

Он сунул конверт с фотографиями в карман и быстро зашагал к дому. Огляделся, вошел и набрал номер Ретанкур.

— Виолетта, помнишь фотографию Криса-Один, которую ты мне послала?

— Да.

— Там у него короткая стрижка. А на приеме, до гибели отца, волосы у него были длиннее. Когда ты его сфотографировала?

— На следующий день после того, как начала у них работать.

— То есть через три дня после того, как сгорел «мерседес» с Клермоном-старшим. Постарайся выяснить, когда он подстригся. Не только в какой день, но и в котором часу. До или после того, как он вернулся с приема. Ты обязательно должна это сделать.

— Я охмурила мажордома, это самый высокомерный тип в доме. Он никого не удостаивает разговором, но для меня милостиво делает исключение.

— Это меня не удивляет. Когда узнаешь, пришли мне сообщение, а потом больше не пользуйся мобильниками и сразу смывайся оттуда.

— Есть проблемы? — невозмутимо спросила Ретанкур.

— Да, и крупные.

— Ладно.

— Если он подстригся сам, до возвращения домой, то в машине, на подголовнике кресла, могли остаться обрезки волос. Он садился за руль после пожара?

— Нет, его возил шофер.

— Тогда поищи волосы на водительском месте.

— Без разрешения на обыск?

— Разумеется, лейтенант. Нам же ни за что его не дадут.

Двадцать минут он шагал в направлении Бонвальской дороги и не мог думать ни о чем другом, кроме внезапно изменившейся прически Кристиана Клермон-Брассера. Но ведь не Кристиан тогда отвозил отца домой в «мерседесе». Он ушел с приема раньше, еще с длинными волосами, и поехал к женщине, чье имя мы никогда не узнаем. Возможно, когда ему сказали о несчастье с отцом, он решил сменить прическу на более строгую, в знак траура.

Да, возможно. Однако не надо забывать о Мо, у которого при поджоге очередной машины часто обгорали волосы. Если Кристиан поджег «мерседес», вспыхнувший огонь мог опалить ему несколько прядей, и, чтобы скрыть это, ему пришлось срочно подстричься. Но ведь у Кристиана было алиби, рассуждения Адамберга снова и снова натыкались на этот неумолимый факт, а ничто так не раздражало комиссара, как бесконечное хождение по кругу. А вот Данглар мог заниматься этим до изнеможения, пока не начинал путаться в собственных следах.

Выйдя на Бонвальскую дорогу, Адамберг решил на сей раз воздержаться от сбора ежевики и целиком сосредоточиться на том, что он видел вокруг, что могло попасться на глаза Лео. Возле поваленного дерева, на котором они сидели вдвоем, он напряженно задумался об этом дереве, потом несколько раз обошел вокруг заброшенной часовни Святого Антония. Святой Антоний, как считается, помогает найти потерянные вещи. Его мать, потеряв какую-нибудь мелочь, тут же начинала бормотать монотонную надоедливую присказку: «Святой Антоний, угодник Божий, любую пропажу найти поможет». В детстве Адамберга возмущало, что мать не стесняется беспокоить святого ради потерянного наперстка. А вот ему самому Антоний помочь не захотел: на Бонвальской дороге не нашлось ничего интересного. Решив пройти ее в обратном направлении, он шагал медленно и внимательно всматривался во все, что его окружало. Потом уселся на поваленный ствол и положил на выгнутый кусок коры несколько горстей ежевики, которые все же насобирал за последние несколько минут. И стал просматривать в телефоне фотографии, присланные Ретанкур, сравнивая их с теми, что дал ему Вальрэ. Сзади захрустели ветки, и из кустов выскочил Лод, веселый и довольный, как деревенский парень, которого только что осчастливила работница с фермы. Лод положил свою слюнявую морду на колено Адамберга и взглянул на него с тем умоляющим видом, на какой способны только собаки. Адамберг похлопал его по лбу.

— Сейчас будешь клянчить сахар? Но у меня его нет, старина. Я ведь не Лео.

Но Лод не унимался, для большей убедительности он положил на брюки Адамбергу запачканные грязью лапы.

— Сахара нет, Лод, — с расстановкой произнес Адамберг. — Сахар получишь у бригадира, в шесть часов. Хочешь ежевики?

Он предложил псу одну ягодку, но тот с презрением отвернул нос. Словно осознав тщетность своих усилий или безнадежную тупость этого субъекта, Лод стал скрести когтями землю у ног Адамберга, и опавшие листья разлетелись во все стороны.

— Лод, ты нарушаешь жизненные процессы в гниющих листьях.

Пес сделал шаг назад и опять уставился на Адамберга. Он то наклонял морду к земле, то поднимал ее к самому лицу комиссара. При этом его коготь зацепился за маленькую белую бумажку.

— Да, Лод, я вижу, это обертка от сахара. Но она пустая. Она давно тут валяется.

Адамберг отправил в рот горсть ежевики, а Лод не оставлял его в покое, переставлял лапу с места на место, пытаясь что-то втолковать этому двуногому, который никак не мог его понять. За минуту Адамберг подобрал шесть оберток от сахара, валявшихся здесь уже давно.

— Они все пустые, старина. Знаю, Лео всегда давала тебе сахар после твоих подвигов на ферме. Понимаю, ты разочарован. Но у меня сахара нет.

Адамберг встал и отошел на несколько метров, решив избавить Лода от его навязчивой идеи. Пес, тихонько поскуливая, побежал за ним. Вдруг Адамберг вернулся к дереву и сел на него точно в том месте, где сидел тогда рядом с Лео. Он постарался как можно полнее восстановить в памяти эту сцену, первые слова, которыми они обменялись, приход собаки. Если с запоминанием слов у Адамберга дело обстояло из рук вон плохо, то зрительные образы он, наоборот, запоминал с необыкновенной точностью. Сейчас он видел жест Лео так ясно, словно это был рисунок тушью на белой бумаге. Лео не выкидывала обертку от сахара, потому что обертки не было. Она доставала кусочки сахара прямо из кармана и бросала их Лоду. Не в ее духе было носить с собой сахар в упаковке, и ей было наплевать, что ее карманы, пальцы или кусочки сахара могут запачкаться.

Он аккуратно подобрал шесть грязных оберток от сахара, которые Лод выкопал из-под листьев. Кто-то еще лакомился здесь сахаром. Эти бумажки пролежали недели две рядышком, словно их набросали одну за другой в какой-то определенный момент. Ну и что ему это дает? На первый взгляд — ничего, но ведь дело было на Бонвальской дороге. Допустим, некий подросток пришел сюда ночью и, усевшись на поваленное дерево, стал ждать, когда мимо пронесется Адское Воинство, — некоторые таким образом демонстрируют свою храбрость, — а чтобы подкрепиться, съел несколько кусочков сахара. Или, быть может, он караулил здесь в ночь убийства? И видел убийцу?

— Лод, — сказал он псу, — ты показывал эти обертки Лео? Ты надеялся таким образом выпросить у нее добавку?

Адамберг мысленно перенесся в больничную палату, где старая женщина сказала ему всего три слова: «Хэллоу, Лод, сахар». Теперь эти слова обрели для него новый смысл.

— Лод, — повторил он, — Лео видела эти бумажки, так ведь? И я даже могу тебе сказать когда. В тот день, когда она обнаружила тело Эрбье. Иначе зачем бы она стала говорить об этом в больнице, из последних сил? Но почему она ничего не сказала мне вечером, за ужином? Думаешь, она догадалась не сразу, а только потом, когда было уже поздно? Как я? Только на следующий день, да? Но о чем она догадалась, Лод?

Адамберг осторожно засунул обертки в задний карман брюк, где лежал конверт с фотографиями.

— Так что, Лод? — продолжал он, свернув на короткую тропинку, по которой шел тогда с Лео. — О чем она догадалась? О том, что кто-то стал свидетелем убийства? Но откуда она могла знать, что бумажки появились там именно в ту ночь? Потому что приходила туда с тобой накануне и бумажек еще не было?

Пес весело запрыгал по тропинке, задирая лапу у тех же деревьев, которые помечал тогда. Они приближались к гостинице Лео.

— Только так и могло быть, Лод. Кто-то сидел здесь, лакомился сахаром и случайно стал свидетелем убийства. Но осознал это позже, когда ему стало известно об убийстве и о том, когда оно было совершено. И теперь этот свидетель молчит, потому что опасается за свою жизнь. Возможно, Лео знала, кто из местных подростков пришел в ту ночь на Бонвальскую дорогу, чтобы доказать свое бесстрашие.

Когда до гостиницы оставалось полсотни шагов, Лод побежал к машине, стоявшей на обочине. У машины стоял бригадир Блерио, он двинулся навстречу комиссару. Адамберг ускорил шаг, думая, что Блерио побывал в больнице и у него есть новости.

— Плохо дело, мы не можем понять, что с ней, — сразу, без приветствия обратился он к Адамбергу, тяжело вздохнув и разведя своими короткими ручками.

— Черт возьми, Блерио, что происходит?

— На подъеме у нее внутри слышится какое-то постукивание.

— На подъеме?

— Ну да, она не выдерживает нагрузки и быстро выдыхается. А под горку и на равнине все нормально.

— О ком вы говорите, Блерио?

— О моей машине, комиссар. А пока префектура соберется мне ее заменить, пройдет сто лет.

— О’кей, бригадир. Как прошел допрос Мортамбо?

— Он ничего не знает, и это чистая правда. Бесхарактерный тип, тряпка, да и только, — не без грусти заметил Блерио, поглаживая Лода, который встал на задние лапы и прижался к нему. — Без Глайе он долго не продержится.

— Он хочет сахару, — объяснил Адамберг.

— Он, главное, хочет остаться в камере. Этот здоровенный придурок выругал меня, потом пытался разбить мне физиономию в надежде, что его надолго упекут за решетку. Знаю я эти фокусы.

— Мы как будто не слышим друг друга, Блерио, — сказал Адамберг, отирая пот со лба рукавом футболки. — Я хотел сказать только, что собака хочет получить свой ежедневный кусочек сахару.

— Так еще рано.

— Я знаю, бригадир. Но мы с ним встретились в лесу, он побывал у своей подружки на ферме и теперь хочет сахару.

— Ну, в таком случае вы сами дайте ему сахару, комиссар. Потому что я тут копался в моторе, а когда руки пахнут бензином, он ничего у меня не берет. Отказывается наотрез.

— У меня нет с собой сахара, бригадир, — терпеливо объяснил Адамберг.

Вместо ответа Блерио указал на карман своей рубашки, набитый кусочками сахара в бумажной обертке.

— Угощайтесь, — сказал он.

Адамберг взял кусочек, снял с него бумажную обертку и бросил сахар Лоду. Одна проблема решена, пусть и маленькая.

— Вы всегда таскаете с собой такой запас сахара?

— А разве нельзя? — буркнул бригадир.

Адамберг понял, что вопрос был бестактным, что он случайно затронул какую-то болезненную тему, которую Блерио не хочет обсуждать. Возможно, толстяк-бригадир страдает приступами гипогликемии, когда у человека резко падает уровень сахара в крови, ноги делаются ватными, лоб покрывается потом, а сам он становится как тряпка и едва не теряет сознание. Или, быть может, он любит побаловать сахарком лошадей. А может быть, он тайком подкидывает сахар в бензобак своим врагам. Или, наконец, добавляет его в свой утренний стакан кальвадоса.

— Вы подбросите меня до больницы, бригадир? Мне надо встретиться с врачом до того, как его увезут.

— Похоже, этот врач выловил Лео, все равно как карпа из аквариума, — сказал бригадир, усаживаясь за руль. Лод прыгнул на заднее сиденье. — Со мной вот тоже был случай. Поймал я в Туке форель-пеструшку. Просто руками вынул из воды. Она, должно быть, ударилась о скалу или что-то вроде того. У меня не хватило духу съесть эту рыбину, не знаю уж почему, и я бросил ее обратно в воду.

— Что будем делать с Мортамбо?

— Эта тряпка желает на ночь остаться в жандармерии. По закону он имеет право находиться там до двух часов дня. Как с ним быть дальше, ума не приложу. Надо думать, теперь он жалеет, что мамашу угробил. С ней-то он был бы в безопасности, такая женщина не стала бы всякие глупости слушать. Сидел бы себе спокойно, и Владыка Эллекен не наслал бы на него свое Воинство.

— Вы верите в Адское Воинство, бригадир?

— Да не верю я, — пробурчал Блерио. — Просто повторяю, что люди говорят, вот и все.

— А часто бывает, что подростки выходят ночью на Бонвальскую дорогу?

— Да. Малолетние придурки, которым не хочется, чтобы другие подумали, будто они сдрейфили.

— Какие «другие»?

— Придурки постарше. В этом все дело. Не можешь провести ночь на Бонвальской дороге, значит ты слабак. Вот так все просто. Я побывал там, когда мне исполнилось пятнадцать. Должен вам сказать, в таком возрасте это очень страшно. И учтите, кто сидит там ночью, не имеет права зажигать огонь — таков закон придурков.

— Известно, кто побывал там в этом году?

— Неизвестно. И в прошлом, и в позапрошлом тоже. Кто побывал, тот помалкивает. Потому что на выходе тебя встречают дружки и видят, что ты от страха обмочился. А то и хуже. В общем, парни держат язык за зубами. Все как один. Это вроде как секта, комиссар, у них свои секреты.

— А девочки тоже должны там побывать?

— Между нами, комиссар, девчонки в таких делах в сто раз умнее ребят. Они не станут устраивать себе головную боль по пустякам. Нет, девчонки, конечно, туда не ходят.

Доктор Эльбо ужинал на скорую руку в кабинете, предоставленном в его распоряжение. Он непринужденно болтал с двумя сестрами и доктором Мерланом, которого он совершенно покорил и который был сама любезность.

— Как видите, друг мой, — сказал он вошедшему Адамбергу, — перед отъездом я решил немного подкрепиться.

— Ей лучше?

— Я провел с ней еще один, контрольный сеанс, лечение действует, я доволен. Если мои расчеты верны, функции организма постепенно, день за днем будут восстанавливаться. Через четыре дня вы увидите значительные сдвиги, а затем она войдет в фазу консолидации. Только запомните, Адамберг: никаких профессиональных вопросов — что вы видели, кто это был, что произошло? Сейчас она еще слишком слаба, чтобы справиться с этим воспоминанием. Будете ее заставлять — все мои усилия насмарку.

— Я прослежу за этим лично, доктор Эльбо, — раболепным тоном заверил его Мерлан. — Палата будет заперта на ключ, без моего разрешения туда никто не войдет. И никто не будет говорить с ней иначе, нежели в моем присутствии.

— Полностью полагаюсь на вас, дорогой коллега. Адамберг, если вы добьетесь для меня права еще на одну прогулку, через две недели я должен буду осмотреть ее еще раз. Я просто в восторге от этого случая, честное слово.

— А я от души благодарен вам, Эльбо, честное слово.

— Полноте, друг мой, это же моя работа. Кстати, как там ваш электрический шарик? Займемся им? Рене, — обернулся он к старшему охраннику, — у нас есть еще пять минут? В случае с комиссаром мне больше не понадобится. У него аномальная инфрасимптоматика.

— Ладно, — согласился Рене, взглянув на настенные часы. — Но мы должны отбыть в восемнадцать ноль-ноль, доктор.

— Я управлюсь раньше.

Врач улыбнулся, промокнул губы бумажной салфеткой и увел Адамберга в коридор. За ним шли два охранника.

— Ложиться не нужно. Сядьте на стул, этого будет вполне достаточно. Только снимите туфли. Где он, этот ваш шарик? На затылке? Где именно?

Несколько секунд врач ощупывал голову, шею и ступни комиссара, потом похлопал кончиками пальцев по глазам и по верхней части скул.

— Вы, как всегда, своеобразны, друг мой, — сказал он наконец, знаком разрешив Адамбергу обуться. — Достаточно было обрезать в отдельных местах немногочисленные нити, связывающие вас с землей, чтобы вы взмыли к облакам, хотя у вас даже нет идеала. Как воздушный шар. Будьте осторожны, Адамберг, я ведь уже предупреждал вас. Реальная жизнь — не что иное, как громадная куча дерьма, низости и посредственности, на сей счет мы с вами солидарны. Но мы должны топтаться в этой куче, друг мой. Должны. К счастью, вы при всем при том достаточно просто устроенное животное, и часть вашего существа прикована к земле, как копыто увязшего в грязи быка. В этом вам повезло, а я закрепил ваше везение на участке между выступом затылочной кости и скуловой точкой.

— А шарик, доктор?

— «Шарик» в физиологическом плане — это зона неподвижности между первым и вторым шейными позвонками. В соматическом плане — это сильнейший шок, вызванный чувством вины.

— Не помню, чтобы я когда-либо испытывал чувство вины.

— Значит, вы — счастливое исключение. Но и у вас бывают всплески этого чувства. Я бы сказал — а вы знаете, как пристально я тогда наблюдал за событиями, — что вторжение в вашу жизнь взрослого сына, который, как вам могло показаться, из-за вашего отсутствия и вашего безразличия превратился в неуравновешенное, морально неустойчивое существо, вызвало у вас сильнейший приступ чувства вины. Что тут же отразилось на шейных позвонках. А теперь, друг мой, я должен вас оставить. Возможно, через две недели мы увидимся снова, если судья подпишет разрешение. Вы знали, что старый судья Варнье насквозь коррумпированный, продажный тип?

— Конечно, ведь именно поэтому вы здесь.

— Удачи вам, друг мой, — сказал врач, пожимая ему руку. — Мне было бы приятно, если бы вы иногда навещали меня во Флери.

Он произнес «Флери» так, словно это было название его загородного дома, словно он приглашал комиссара вместе скоротать вечерок в гостиной, за окнами которой видны бескрайние поля. Глядя ему вслед, Адамберг почувствовал к нему уважение и даже несколько растрогался, что у него бывало крайне редко и, по-видимому, стало результатом недавней лечебной процедуры.

Перед тем как доктор Мерлан запер палату на ключ, Адамберг, мягко ступая, подошел к кровати Лео, тронул ее теплые щеки, погладил по голове. Ему захотелось сказать ей о найденных обертках из-под сахара, но он тут же отказался от этой идеи.

— Хэллоу, Лео, это я. Лод побывал на ферме у своей подружки. Он доволен.

XXXII

В холле унылого отеля на окраине Гранады Кромс и Мо выключили допотопный компьютер и преувеличенно расхлябанной походкой направились к лестнице. Обычно человек не следит за своей походкой, он начинает это делать, только когда чувствует, что за ним наблюдает полицейский или ревнивая любовница. И тогда ему очень трудно изобразить непринужденность, которую он в данный момент утратил. Они решили избегать лифта, где пассажиры, за неимением иного занятия, глазеют друг на друга дольше, чем в прочих местах.

— По-моему, это было неосторожно с нашей стороны — заходить в Интернет, — сказал Мо, закрыв дверь комнаты.

— Не дергайся, Мо. Нервничать — лучший способ привлечь к себе внимание. Да, мы рискнули, зато получили нужную информацию.

— Думаю, не стоит звонить в этот ордебекский ресторан. Как ты его называешь?

— «Бегущий кабан». Нет, звонить мы не будем. Это вроде страховки на крайний случай. Ну вот, мы нашли магазин, где продают дьяболо и другие игры. «Твоя путеводная нить». И теперь ничего не стоит узнать фамилию хозяина и выяснить, есть ли у него дети. Точнее, один ребенок, мальчик от двенадцати до шестнадцати лет.

— Да, мальчик, — согласился Мо. — Девочке вряд ли придет в голову связать птице лапы, чтобы уморить ее голодом.

— Или поджечь машину.

Мо сел на кровать, подтянул к себе колени и стал размеренно дышать. Ему казалось, что у него в желудке появилось второе сердце и оно колотится не переставая. В доме с коровами Адамберг объяснил ему, что это, скорее всего, маленькие шарики электричества, которые возникают то тут, то там. Мо положил руку на живот, надеясь, что это поможет разогнать шарики, и стал перелистывать французскую газету, купленную вчера.

— Хотя, — заметил Кромс, — девочка может весело и с интересом наблюдать, как парень связывает лапы птице или поджигает машину. Есть новости про Ордебек?

— Нет. Знаешь, я думаю, у твоего отца есть дела поважнее, чем выяснять фамилию мальчишки из игрового магазина.

— А я думаю, ты ошибаешься. По-моему, парень, который мучил голубя, парень, который убил охотника в Ордебеке, и парень, который поджег машину с Клермон-Брассером, — это, в его представлении, одна компания, и все трое для него одинаково важны.

— Ты вроде познакомился с ним совсем недавно.

— Но у меня складывается впечатление, что мы с ним похожи. Мо, завтра нам надо выйти из гостиницы в половине девятого. И так мы будем делать каждый день. Они должны думать, что у нас тут постоянная работа. Если мы останемся здесь до завтра.

— Ага. Ты тоже его заметил? — спросил Мо, массируя себе живот.

— Того типа на первом этаже, который на нас смотрел?

— Да.

— Он что-то слишком долго на нас пялился, а?

— Да. И кто это, по-твоему, может быть?

— Это может быть легавый.

Кромс открыл окно и закурил, облокотившись на подоконник. Из окна видны были только тесный дворик, отводные трубы, развешанное на веревках белье и цинковые крыши. Кромс выбросил окурок в окно и проследил за тем, как он в темноте упал на землю.

— Нам лучше свалить прямо сейчас, — сказал он.

XXXIII

Эмери гордо распахнул перед гостями двустворчатую дверь своей столовой в стиле ампир, готовясь насладиться произведенным впечатлением. Адамберг, казалось, был слегка удивлен, но остался равнодушным — невежда, подумал Эмери, — однако изумление Вейренка и восторженные комментарии Данглара так его обрадовали, что он даже забыл о недавней перепалке с комиссаром. На самом деле Данглар хоть и восхищался прекрасной мебелью, но считал, что хозяин дома утратил чувство меры, стараясь как можно тщательнее воссоздать обстановку эпохи.

— Чудесно, капитан, просто чудесно, — все же сказал под конец майор, взяв рюмку с аперитивом, ибо воспитанностью он далеко превосходил Адамберга и Вейренка.

Именно по этой причине майор Данглар в течение всего ужина говорил за троих, с искренней увлеченностью, которую так превосходно умел изображать, за что Адамберг всегда был ему благодарен. К тому же вина в старинных графинах с гербом князя Экмюльского было столько, что майору явно не угрожал синдром абстиненции. За компанию с Дангларом, который досконально знал родословную графа д’Ордебека и мог во всех подробностях рассказать о битвах маршала Даву, Эмери порядком напился, от этого его всегдашняя чопорность куда-то улетучилась, он стал сердечным, открытым и даже сентиментальным. Адамбергу почудилось, что плащ славного маршала вместе с величавой осанкой потихоньку сползает с плеч его наследника и вот-вот окажется на полу.

Между тем лицо Данглара тоже оживилось, на нем появилось какое-то необычное выражение. Адамберг достаточно хорошо знал своего помощника, чтобы понять: это затаенное лукавство не имеет ничего общего с состоянием блаженной расслабленности, в которое Данглар обычно впадал от спиртного. Майор словно бы задумал озорную проделку и решил пока держать это в тайне. Возможно, подумал Адамберг, он что-то затевает против Вейренка: сегодня вечером он почти вежлив с лейтенантом, а это не предвещает ничего хорошего. Если сегодня он улыбается Вейренку, значит собирается вскоре его одурачить.

Ордебекская драма, забытая и ушедшая в тень на время имперского празднества, все же напомнила о себе, когда подали кальвадос.

— Эмери, что ты будешь делать с Мортамбо? — спросил Адамберг.

— Если ты вызовешь на подмогу своих ребят, мы обеспечим ему постоянную охрану из шести-семи человек в течение недели. У тебя найдутся подходящие люди?

— У меня есть женщина-лейтенант, которая одна стоит десяти мужиков, но она сейчас работает под прикрытием. Могу освободить одного-двух крепких ребят.

— А твой сын не мог бы нам помочь?

— Я не допускаю его к оперативной работе, Эмери. Он не получил необходимой подготовки и не знает, как действовать в опасной ситуации. И, кроме того, он только что отправился в путешествие.

— Вот как? Я думал, он готовит репортаж о прогнивших листках.

— Да, он этим занимался. Но ему позвонила девушка из Италии, и он отправился туда. Ты же знаешь, как это бывает.

— Еще бы! — отозвался Эмери, откинувшись на спинку кресла (насколько это было возможно в ампирном кресле с прямой спинкой). — У меня, как у всех, в свое время была масса приключений, но женщину моей мечты я встретил здесь. Когда меня перевели в Лион, она поехала со мной, хотя ей уже приелись наши отношения. Но я-то еще ее любил, я думал, она будет рада, если мы вернемся в Ордебек, в родные края, к старым друзьям. Поэтому я рыл землю носом, чтобы вернуться. А она, видите ли, захотела остаться в Лионе. В первые два года службы в Ордебеке у меня все валилось из рук. Потом я стал шляться по борделям в Лизьё, но без всякого удовольствия. Да, я ни в чем не похож на своего предка, друзья мои, если я вправе вас так называть. Из всех сражений, в каких мне довелось участвовать, я не выиграл ни одного. Если не считать нескольких задержаний, которые смог бы провести любой дурак.

— Не знаю, можно ли оценивать жизнь по таким критериям, как «выиграть» или «проиграть», — негромко сказал Вейренк. — По-моему, давать оценку собственной жизни вообще неправильно. Нам все время приходится так делать, но по сути это преступление.

— «Это хуже, чем преступление, это ошибка», — подхватил Данглар, повторяя фразу, которую Фуше якобы сказал Наполеону.

— Вот это мне нравится, — сказал Эмери и неуклюже встал, чтобы налить всем вторую порцию кальвадоса. — Нашелся топор, — объявил он вдруг. — Его перебросили через каменную ограду у дома Глайе, и он лежал в овраге.

— Неужто ты думаешь, — сказал Адамберг, — что, если бы один из братьев Вандермот решил убить Глайе, он взял бы для этого свой топор? А если, предположим, он все-таки убил его, то разве не было бы проще после убийства унести топор домой?

— Я тебе уже говорил, Адамберг: тот факт, что это их топор, можно истолковать двояко. Либо как доказательство невиновности, либо как очень хитрую попытку сфабриковать такое доказательство.

— Недостаточно хитрую для них.

— Я смотрю, они тебе понравились, да?

— Я против них ничего не имею. Ничего серьезного — на данный момент.

— Но они тебе понравились.

Эмери вышел из столовой. Вернувшись через несколько секунд, он положил на колени Адамбергу большую школьную фотографию:

— Вот, смотри, нам всем тут от восьми до десяти лет. Иппо уже очень высокий, он третий слева в последнем ряду. У него еще по шесть пальцев на обеих руках. Ты знаешь эту жуткую историю?

— Да.

— Мальчик в первом ряду, единственный, кто не улыбается, — это я. Как видишь, я их знаю не первый день. И могу тебе сказать: Иппо был настоящим бандитом. Ничего общего с тем милым мальчиком, которого он потехи ради изображал перед тобой. Мы все у него по струнке ходили. Даже я, хоть и был на два года старше.

— Он вас бил?

— Нет, у него было кое-что пострашнее кулаков. Он со своими шестью пальцами говорил, что он солдат дьявола и, если мы будем его доставать, с нами произойдут все несчастья, какие он только нам пожелает.

— А вы его доставали?

— Поначалу — да. Можешь представить себе, что это такое, когда среди сотни мальчишек появляется один шестипалый. В пять лет ему проходу не давали, издевались кто как мог. Что правда, то правда. Одна компания, которой верховодил Режи Верне, преследовала его особенно жестоко. Помню, Режи вколотил в его стул гвозди острием кверху, и Иппо на них сел. У него на ягодицах было шесть ранок, из них шла кровь, и все мальчишки умирали со смеху. А в другой раз его привязали к дереву и все по очереди помочились на него. Но потом Иппо вдруг словно проснулся.

— Он обратил свои шесть пальцев против вас.

— Вот именно. И первой его жертвой стал этот мерзавец Режи. Однажды Иппо произнес что-то вроде угрозы и с важным видом протянул к нему свои шестипалые руки. Хочешь — верь, хочешь — нет, но через пять дней коротышку Режи сбила машина какого-то парижанина, и ему отрезали обе ноги. Ужас. Но мы в школе знали, что парижанин со своей машиной тут ни при чем, а все дело в порче, которую Иппо навел на Режи. Сам Иппо не опровергал этот слух, наоборот, он говорил, что следующему, кто будет его доставать, он отрежет руки, ноги, а заодно и яйца. С тех пор роли переменились, и теперь уже мы жили в постоянном страхе. Позже Иппо прекратил эти детские выходки. Но уверяю тебя, еще и сегодня никто не рискнет с ним связываться. Ни с ним, ни с кем-либо из его семьи.

— Можно встретиться с этим Режи?

— Он умер. Я ничего не выдумываю, Адамберг. Несчастья сыпались на него одно за другим. Болезни, потеря работы, смерть близких, нищета. Кончилось тем, что три года назад он утопился в Туке. Ему было всего тридцать шесть. Мы, его одноклассники, знали, что это все месть Иппо. Иппо предупреждал нас, что так будет. Что, если он на кого-то укажет своими шестипалыми руками, этого человека поразит проклятие на всю жизнь.

— А что ты об этом думаешь сейчас?

— К счастью, я уехал отсюда, когда мне было одиннадцать лет, и сумел обо всем этом забыть. Если ты спросишь Эмери-жандарма, он тебе скажет, что всякие там разговоры про порчу — это чушь несусветная. Если спросишь Эмери-мальчишку, то, должен сказать, иногда мне приходит в голову, что над Режи тяготело проклятие. Допустим, маленькому Иппо надо было что-то придумать для самозащиты. Его обзывали чертовым семенем, выродком из преисподней, вот ему и пришлось взять на себя роль дьявола. Однако играл он эту роль с необычайным искусством, даже после того, как ему отрубили лишние пальцы. В общем, так: пусть Иппо и не приспешник сатаны, но человек он жесткий и, возможно, опасный. Он настрадался со своим отцом так, что и вообразить невозможно. Но натравить на отца собаку — это было неординарное проявление агрессивности, причем с угрозой для жизни. И я не поручусь, что у него больше не бывает таких приступов. Да и можно ли было надеяться, что дети Вандермота, после всего, что им довелось пережить, превратятся в добрых, славных ангелочков?

— По-твоему, Антонен такой же?

— Да. Я не верю, что из малыша, которого разбили на мелкие кусочки, может вырасти спокойный, уравновешенный человек. А ты веришь? Считается, что Антонен не способен убить: слишком боится за свои руки. Но у него вполне хватило бы сил нажать на спусковой крючок. А может, и на то, чтобы поднять топор.

— Он утверждает, что не хватило бы.

— Но он всегда готов поддержать любую затею старшего брата. Вполне возможно, что это Иппо велел ему прийти в дом Глайе и сообщить нам о пропаже топора. Третий брат, Мартен, тоже беспрекословно слушается Иппо.

— Остается Лина.

— Она видит Адское Воинство, у нее такая же расстроенная психика, как у ее братьев. Не исключено, впрочем, что все эти видения — просто выдумка, рассчитанная на то, чтобы заклеймить будущих жертв Эллекена и запугать остальных местных жителей. Вот так же Иппо когда-то всех пугал своими шестипалыми руками. Лина указывает на жертв, Иппо берет на себя их уничтожение, а остальные члены семьи каждый раз услужливо предоставляют ему алиби. Таким образом, они получают власть над городом, в котором все охвачены страхом, и ореол народных мстителей, поскольку убитые действительно были негодяями. Хотя мне кажется, ей и правда что-то там привиделось. И в этом — причина всего. Братья восприняли это видение как руководство к действию. Да и как им было не поверить в предсказание, если в прошлый раз Лина увидела Адское Воинство то ли незадолго до, то ли сразу после гибели их отца.

— Два дня спустя. Так она мне сказала.

— Она охотно об этом рассказывает. И к тому же с полным спокойствием, ты заметил?

— Да, — согласился Адамберг, вспомнив, как Лина стукнула по столу ребром ладони. — Но скажи, зачем ей утаивать имя четвертой жертвы?

— Возможно, она действительно не разглядела, кто это был, или же они нарочно держат его имя в секрете, чтобы вызвать всеобщую панику. Они мастера своего дела. Страх перед Воинством всех крыс выгоняет из нор. Это их забавляет, они довольны собой и уверены, что поступают по справедливости. Ведь, по их мнению, было справедливо, что их отца зарубили топором.

— Наверно, ты прав, Эмери. Но возможен и еще один вариант: поскольку все убеждены в виновности Вандермотов, кто-то пользуется этим, чтобы безнаказанно совершать убийства. Ему нечего бояться, ведь все спишут на преступную семью.

— А какой у него мотив?

— Страх перед Адским Воинством. Ты сам сказал: многие жители Ордебека склонны верить в его существование, а некоторые уверовали так крепко, что боятся даже произносить его название. Подумай об этом, Эмери. Может быть, стоило бы составить список таких людей.

— Их слишком много, — покачав головой, ответил Эмери.

Адамберг молча плелся по дороге позади Вейренка и Данглара, которые шли спокойным, размеренным шагом. Тучи, собиравшиеся на западе, так и не пролились дождем, и ночь была слишком жаркой. Время от времени Данглар обращался к Вейренку с какими-то словами — факт не менее странный, чем таинственное и насмешливое выражение, весь вечер не сходившее с лица майора.

Обвинения, которые Эмери выдвигал против семьи Вандермот, беспокоили Адамберга. На фоне рассказов о детстве Иппо, услышанных им сегодня, эти обвинения выглядели вполне правдоподобно. Трудно было представить себе такую сверхчеловеческую мудрость или безмерную доброту, которые смогли бы удержать детей Вандермота от проявлений жестокости, от жажды мщения. В тумане бессвязных мыслей, крутившихся у него в голове, снова и снова возникала некая твердая песчинка. Старая Лео. Он не представлял, чтобы кто-то из братьев Вандермот или их сестра могли ударить ее головой об пол. Но даже если бы одному из них — например, Иппо — понадобилось устранить старую женщину, которая так заботилась о нем в его детские годы, он сделал бы это менее варварским способом.

Перед тем как пойти к себе в комнату, он спустился в погреб и спрятал сахарные обертки и конверт с фотографиями в пустую бочку из-под сидра. Потом отправил в Контору сообщение с приказом прислать ему в Ордебек в качестве подкрепления еще двух сотрудников, завтра в два часа дня. Лучше всего для этого подошли бы Эсталер и Жюстен, поскольку обоих не тяготила такая нудная и однообразная работа, как наблюдение: первого — благодаря его «счастливому характеру» (к такому определению прибегали те, кто не хотел называть Эсталера кретином), а второго — благодаря неиссякаемому терпению, которое лежало в основе присущего ему перфекционизма. Охранять дом Мортамбо будет не так уж трудно. Два окна на фасаде, два на задней стене, на всех четырех ставни. Единственное уязвимое место — маленькое круглое окно туалета в торцовой стене, без ставень, забранное железным прутом. Убийце пришлось бы подойти совсем близко, чтобы разбить стекло и выстрелить через такое узкое отверстие: но эта задача невыполнима, если вокруг дома ходят двое вооруженных полицейских. Впрочем, согласно преданию, Владыка Эллекен убивает только оружием своей эпохи, так что преступник вряд ли будет стрелять. А топор, шпагу, копье, палицу, камень, удавку — весь этот средневековый арсенал можно пустить в ход только внутри дома. Впрочем, Эрбье почему-то застрелили из обреза. Странно.

Адамберг закрыл за собой дверь погреба и пошел через широкий двор. Окна в гостинице погасли, Вейренк и Данглар легли спать. Адамберг кулаками углубил вмятину в шерстяном матрасе, нырнул в нее и заснул.

XXXIV

Кромс и Мо вышли из коридора на лестницу через запасной выход, спустились на первый этаж и выбрались на улицу, никого не встретив по дороге.

— Куда теперь? — спросил Мо, садясь в машину.

— В маленький городок на самом юге Испании. Оттуда до Африки рукой подать. А еще там полно торговых и рыбацких судов и найдутся шкипера, которые за не очень большие деньги переправят нас на тот берег.

— Думаешь, мы сможем переплыть Средиземное море?

— Посмотрим.

— Черт возьми, Кромс, я видел, что ты засунул в сумку.

— Ствол?

— Да, — недовольным тоном произнес Мо.

— Помнишь, мы устроили привал в Пиренеях? Это место в километре от моей родной деревни. Пока ты спал, я сбегал за дедовым стволом. Туда и обратно — всего за двадцать минут.

— Ты спятил? На кой черт тебе револьвер?

— Это пистолет, Мо. Автоматический пистолет тысяча девятьсот тридцать пять-«А». Оружие времен Второй мировой войны, но оно в полном порядке, можешь мне поверить.

— А патроны к нему у тебя есть?

— Полная коробка.

— Но зачем тебе это надо, черт возьми?

— Я умею стрелять.

— Так ты что, собираешься стрелять в полицейского?

— Нет, Мо. Но нам надо уйти от погони, верно?

— Я думал, ты спокойный парень. А ты псих.

— Я спокойный парень. Мой отец вытащил тебя из волчьей ямы, и теперь мы должны подсуетиться, чтобы не попасть туда опять.

— Мы сразу переправимся в Африку?

— Сначала надо найти того, кто согласится нас переправить. Если ты попадешься, Мо, моему отцу крышка. Пусть я его почти не знаю, но такая перспектива меня не устраивает.

XXXV

Вейренк не спал. Он стоял у окна и напряженно вглядывался в темноту. Весь вечер у Данглара был странный вид, как будто он предвкушал некое удовольствие, некий триумф. Данглар что-то замышлял. И этот замысел связан с его работой, решил Вейренк: майор не такой человек, чтобы отправиться на экскурсию по борделям Лизьё, о которых упоминал Эмери. А если бы он вдруг захотел туда отправиться, то объявил бы об этом без малейшего стеснения. Но больше всего Вейренка встревожила непривычная любезность Данглара, который словно бы напрочь забыл о своей ревнивой неприязни к нему. У Данглара, предположил Вейренк, возникла идея, как продвинуть расследование вперед, но он никому не сказал ни слова — чтобы утвердить и наглядно доказать свое превосходство над Адамбергом. Завтра он гордо доложит комиссару о достигнутых успехах. Вейренк ничего не имел против. И его не раздражал сумасбродный план, внезапно созревший в мозгу Данглара, обычно холодном и упорядоченном. Но в таком расследовании, где одно кровавое преступление следует за другим, нельзя действовать в одиночку.

Было уже половина второго, Данглар так и не появился. Разочарованный Вейренк не раздеваясь улегся на кровать.

Данглар поставил будильник на без десяти шесть и сразу заснул, что бывало у него крайне редко, только в тех случаях, когда он знал, что завтра его ждет важное дело, и приказывал себе как следует выспаться. В шесть двадцать пять он сел за руль, отпустил ручной тормоз и тихо, чтобы никого не разбудить, спустился по ведущей под уклон дороге на шоссе. Затем он включил мотор и поехал со скоростью двадцать два километра в час, опустив козырек от солнца. Человек, написавший записку, просил его по возможности не привлекать к себе внимания. То, что этот человек по ошибке принял его за комиссара, он считал большой удачей. Записка, которую он обнаружил вчера в кармане пиджака, была написана карандашом либо левой рукой, либо кем-то полуграмотным, с трудом выводившим буквы. «Комиссар, мне надо вам что-то сказать про Глайе, но с условеем, что не выдадите. Слишком ресковано. Встреча на станцие Сернэ, платформа 1, ровно без дести семь. СПАСИБО. Бутте, — это слово было несколько раз зачеркнуто и написано сверху, — бутте очень осторожны, главное, не опаздавайте».

Перебирая в памяти события вчерашнего дня, Данглар пришел к выводу, что записку могли сунуть ему в карман, только когда он стоял в небольшой толпе, собравшейся перед домом Глайе. В больнице ее еще там не было.

Майор поставил машину за деревья и, осторожно обогнув маленький станционный домик, поднялся на платформу 1. Домик, стоявший на значительном расстоянии от деревни Сернэ, был заперт и пуст, на платформе и на путях Данглар тоже никого не заметил. Он взглянул на расписание: ближайший поезд с остановкой в Сернэ пройдет только в одиннадцать двенадцать. Значит, можно рассчитывать, что еще четыре часа здесь будет так же безлюдно. Автор записки выбрал одно из тех редких мест, где не встретишь непрошеных свидетелей.

Часы на платформе показывали шесть сорок восемь. Данглар сел на скамейку, сгорбившись, как обычно, и ощущая некоторый упадок сил. Ему был необходим девятичасовой сон, от недосыпания он становился вялым и апатичным. Но мысль, что скоро он увидит позор Вейренка, вызвала у него прилив бодрости, даже заставила улыбнуться. Он работал с Адамбергом уже двадцать лет, и дружба, недавно завязавшаяся между комиссаром и лейтенантом Вейренком, приводила его в ярость. Данглар был слишком умен, чтобы не понимать: единственная причина его антипатии к Вейренку — ревность, чувство примитивное и постыдное. Он даже не был уверен, что Вейренк претендует на его место, место ближайшего сподвижника Адамберга. Но сейчас, когда появился шанс вырваться вперед, оставив Вейренка в хвосте, он не мог противостоять этому искушению. Данглар поднял голову и сглотнул слюну, отгоняя неприятное чувство, похожее на угрызения совести. Адамберг не был для него авторитетом, примером для подражания. Наоборот, образ действий и образ мыслей комиссара обычно раздражали его. Но Данглар остро нуждался в уважении, даже в привязанности Адамберга, как будто это странное существо могло его защитить, оправдать его существование. В шесть часов пятьдесят одну минуту он ощутил резкую боль в затылке, поднес руку к голове и упал на платформу. Через минуту тело майора лежало поперек рельсов.

Платформа просматривалась во всю длину, поэтому Вейренк смог найти себе подходящий наблюдательный пост только в двухстах метрах от скамейки, на которой сидел Данглар, за небольшим ангаром. Угол зрения получился не очень удобный, поэтому Вейренк заметил незнакомца, только когда тот был уже в двух метрах от майора. Удар ребром ладони по сонной артерии и падение Данглара на платформу заняли всего несколько секунд. В тот момент, как незнакомец двинулся к краю платформы, Вейренк уже бежал. Ему оставалось преодолеть метров сорок, когда Данглар свалился на рельсы. А незнакомец уже пустился наутек тяжелой, но ровной рысью.

Вейренк спрыгнул на пути, взял в ладони лицо Данглара, которое в утреннем свете показалось ему мертвенно-бледным. Рот был безвольно приоткрыт, глаза закрыты. Вейренк нащупал пульс, приподнял веки над остановившимися глазами. Данглар был оглушен, одурманен наркотиками или находился при смерти. На шее виднелся след укола, вокруг которого уже начал расплываться огромный синяк. Лейтенант обхватил его за плечи, чтобы втащить на платформу, но бесчувственное девяностокилограммовое тело нельзя было сдвинуть с места. Тут одному не справиться. Вспотевший Вейренк встал на одно колено, чтобы позвонить Адамбергу, и вдруг услышал звук, который нельзя было спутать ни с каким другим: гудок поезда, несущегося издалека на полной скорости. Он посмотрел налево — и увидел приближающийся локомотив. В панике он бросился на тело Данглара, напряг все силы и уложил майора между рельсами, вытянув его руки вдоль бедер. Локомотив дал еще гудок, короткий, как отчаянный призыв о помощи, Вейренк, ухватившись за край платформы, подтянулся на руках и выкатился на платформу. Вагоны один за другим прогрохотали мимо, потом шум стал удаляться и наконец затих. А Вейренк все еще лежал неподвижно — возможно, сказалось непомерное усилие или он просто не хотел смотреть на то, что осталось от коллеги. Уткнувшись лицом в сгиб локтя, он чувствовал, как по щекам текут слезы. В пустой голове крутился обрывок какого-то экспертного заключения. «Расстояние между поверхностью тела и нижним краем поезда составляет не более двадцати сантиметров».

Должно быть, минут через пятнадцать Вейренк смог наконец приподняться на локтях и подползти к краю платформы. Поддерживая обеими руками голову, он заставил себя открыть глаза. Данглар был похож на покойника, чинно лежащего между рельсов, словно на роскошных носилках с серебряными ручками, но Данглар был цел и невредим. Вейренк снова уронил голову на сгиб локтя, вытащил телефон и отправил сообщение Адамбергу. Прийти немедленно, станция Сернэ. Затем достал револьвер, снял его с предохранителя и зажал в правой руке, положив палец на спуск. И снова закрыл глаза. «Расстояние между поверхностью тела и нижним краем поезда составляет не более двадцати сантиметров». Теперь он вспомнил: это случилось в прошлом году, когда скорый поезд Париж — Гранвиль пронесся над мужчиной, лежавшим между рельсами. Парень был так пьян, что у него отказали все рефлексы. Это и спасло ему жизнь. Вейренк ощутил покалывание в затекших ногах и стал медленно шевелить ими. Ноги не слушались, были как ватные, и в то же время тяжелые, словно глыбы гранита. «Двадцать сантиметров». Какое счастье, что дряблая мускулатура Данглара позволила ему распластаться на земле, словно он был тряпичной куклой.

Когда сзади послышался топот бегущих ног, он сидел по-турецки на платформе и не отрываясь смотрел на Данглара, как будто его взгляд мог остановить следующий поезд или не дать майору уйти в мир иной. Вейренк говорил с ним, произносил какие-то нелепые слова — «держись», «не двигайся», «дыши», но тот даже ни разу не мигнул в ответ. Однако его вялые губы стали подрагивать при каждом выдохе, и Вейренк жадно следил за этим едва заметным признаком жизни. К лейтенанту постепенно возвращалась способность рассуждать. Человек, который назначил встречу Данглару, разработал поистине безупречный план. Он бросил майора под скорый поезд Кан — Париж в такое время суток, когда ему никто не мог помешать — кругом было безлюдно. Данглара обнаружили бы только через несколько часов, когда анестезирующее средство, каким бы оно ни было, давно бы улетучилось из его тела. Впрочем, об анестезирующем средстве никто бы и не подумал. К какому выводу пришло бы следствие? Что душевное состояние Данглара, склонного к меланхолии, в последнее время резко ухудшилось, что он боялся погибнуть в Ордебеке. Что он вдрызг напился, пришел сюда и лег на рельсы, желая умереть. Странный выбор, конечно, но стоит ли искать логику в поступках пьяницы и неврастеника? Так сказал бы следователь и закрыл дело.

На плечо Вейренка легла чья-то рука. Он обернулся и увидел Адамберга.

— Спускайся скорей, — сказал Вейренк. — Я боюсь шевельнуться.

Эмери и Блерио уже взяли Данглара за плечи, а Адамберг, спрыгнув на рельсы, взял его за ноги. Потом оказалось, что Блерио не может самостоятельно влезть на платформу, и пришлось втаскивать его за обе руки.

— Доктор Мерлан уже едет, — сообщил Эмери, склонившись над Дангларом. — Мне кажется, он одурманен сильным наркотиком, но его жизнь вне опасности. Пульс медленный, но ровный. Что произошло, лейтенант?

— Тут был один тип, — бесцветным голосом произнес Вейренк.

— Ты не можешь встать? — спросил Адамберг.

— Думаю, нет. У тебя есть водка или что-то в этом роде?

— У меня есть, — сказал Блерио, вынимая из кармана оплетенную соломой бутылочку дешевой водки. — Сейчас рано, еще нет восьми, тебя может сильно пробрать.

— Это как раз то, что мне надо, — заверил его Вейренк.

— Вы завтракали?

— Нет, я не спал всю ночь.

Вейренк отпил из бутылки и сделал гримасу, означавшую, что питье действительно пробирает. Потом отпил еще глоток и вернул бутылку Блерио.

— Говорить можешь? — спросил Адамберг, усевшись по-турецки рядом с лейтенантом и заметив у него на щеках следы слез.

— Могу. Просто у меня был шок, вот и все. Я превысил свои физические возможности.

— Почему ты не спал?

— Потому что у Данглара был какой-то идиотский план, который он решил осуществить в одиночку.

— Ты тоже об этом догадался?

— Да. Он явно хотел утереть мне нос, и я подумал, что это может оказаться опасным. Я ждал, что он двинет по своим делам вечером, а он выбрался только в половине седьмого утра. Я сел в свою машину и поехал за ним, но на расстоянии. И вот мы приехали сюда, — сказал Вейренк, неопределенным жестом указав на станцию, платформу и пути. — Какой-то тип ударил его по затылку, а потом, кажется, уколол в шею, и он свалился поперек рельсов. Тогда я побежал, тот тип тоже, я попытался вытащить Данглара оттуда, но не смог. И тут появился поезд.

— Скорый поезд Кан — Париж, — мрачно сказал Эмери, — он проходит здесь в шесть пятьдесят шесть.

— Да, — сказал Вейренк и чуть пригнул голову. — Он и в самом деле скорый.

— Черт! — выругался сквозь зубы Адамберг.

Почему Вейренк проследил за Дангларом? Почему не он, комиссар? Почему он позволил лейтенанту одному отправиться в этот ад? Потому что план Данглара был направлен против Вейренка, и Адамберг решил, что дело тут, скорее всего, несерьезное. Так, небольшая мужская разборка.

— Я успел только сдвинуть Данглара и уложить его между рельсов, сам не знаю как, а потом подтянулся и влез на платформу, сам не знаю как. Черт, он был такой тяжелый, а платформа такая высокая. Я спиной почувствовал ветер от поезда. Двадцать сантиметров. Между телом — обмякшим телом пьяницы — и нижним краем поезда остается расстояние в двадцать сантиметров.

— А мне, пожалуй, это в голову не пришло бы, — сказал Блерио, глядя на Вейренка с некоторым изумлением. Он не мог оторвать глаз от темно-каштановой шевелюры лейтенанта, в которой виднелось полтора десятка прядей совсем другого, ярко-рыжего цвета, похожих на маки среди незасеянного поля.

— Что за тип? — спросил Эмери. — Он напоминал телосложением Ипполита?

— Да. Он здоровяк. Но я был далеко, а на нем была шапка с прорезями для глаз и перчатки.

— А остальная одежда?

— На ногах — полукеды. А еще — хлопчатобумажный свитер. То ли темно-синий, то ли темно-зеленый, точно не скажу. Помоги, Жан-Батист, теперь я уже смогу встать.

— Почему ты не разбудил меня, когда решил проследить за ним? Почему поехал один?

— Потому что это касалось только нас двоих. Незачем было впутывать тебя в дурацкую затею Данглара. Я не представлял, что дело примет такой оборот.

Он шел туда один, таил он в сердце яд…

Вейренк вдруг прервал импровизацию и пожал плечами.

— Нет, — прошептал он, — что-то не хочется.

Приехал доктор Мерлан и стал хлопотать возле Данглара. Время от времени он качал головой и повторял «попал под поезд, попал под поезд», как будто хотел удостовериться, что присутствует при настоящей сенсации — человек попал под поезд и остался жив.

— По-видимому, ему дали очень сильную дозу анестезирующего средства, — сказал Мерлан, встав и знаком подзывая фельдшеров с носилками, — но у меня такое впечатление, что оно уже перестало действовать. Уносите его, я попытаюсь со всей осторожностью ускорить его пробуждение. Но речь восстановится только через два часа, так что вам нет смысла приходить раньше, комиссар. Есть ушибы, последствия удара по сонной артерии и падения на рельсы. Но, если я не ошибаюсь, ни одного перелома. Ну надо же — попал под поезд! С ума сойти!

Адамберг посмотрел вслед носилкам, и ему стало не по себе — это была запоздалая реакция. Но электрический шарик на затылке не появился. Наверно, лечение Доктора Эльбо подействовало.

— Как Лео? — спросил он Мерлана.

— Вчера она села в кровати и немного поела. Мы убрали зонд. Но она молчит, только время от времени улыбается с таким видом, словно хочет что-то понять и никак не может. Как будто ваш доктор Эльбо отнял у нее возможность формулировать свои мысли, отключил какой-то предохранитель. А потом, когда решит, что настало время, включит снова.

— Это вполне в его духе.

— Я написал ему домой, во Флери, хотел узнать, что у него слышно. Письмо отправил на адрес директора, как вы мне советовали.

— Вы хотите сказать, что написали ему в тюрьму, — уточнил Адамберг.

— Знаю, комиссар, но я не хочу произносить это слово ни вслух, ни даже мысленно. А еще я знаю, что вы сами его арестовали, но совершенно не желаю знать, в чем его вина. Полагаю, это не была медицинская ошибка?

— Нет.

— Попал под поезд, ну надо же! Под поезд бросаются только самоубийцы.

— Вот именно, доктор. Поезд — весьма необычное орудие смерти. Но, как известно, многие таким образом сводят счеты с жизнью, поэтому гибель Данглара легко можно было бы выдать за самоубийство. Весь ваш персонал должен думать, что Данглар пытался покончить с собой, и я прошу вас сделать все возможное, чтобы правда не просочилась за стены больницы. Я не хочу спугнуть убийцу. Сейчас он, вероятно, считает, что скорый поезд разнес его жертву на куски. Пускай пробудет в этой уверенности еще несколько часов.

— Понимаю, — сказал Мерлан, сощурившись и придав своему лицу выражение феноменальной проницательности, которая в данном случае отнюдь не требовалась. — Вам надо застать его врасплох, выследить, подкараулить.

Ничего этого Адамберг делать не стал. Когда «скорая помощь» уехала, он принялся расхаживать по платформе, двадцать метров туда, двадцать метров обратно, чтобы не слишком удаляться от Вейренка, которому бригадир Блерио — он видел это своими глазами — скормил три или четыре куска сахара. Машинально, сам того не желая, Адамберг отметил, что бригадир не бросал обертки на землю. Он сжимал их в комочек, а потом засовывал в передний карман брюк. С озабоченным видом подошел Эмери. Сегодня, спеша к ним на помощь, капитан впервые в жизни надел форму кое-как.

— Я не вижу возле скамейки никаких следов. У нас ничего нет, Адамберг, совсем ничего.

Вейренк жестом попросил у Эмери сигарету.

— Я очень удивлюсь, если Данглар сможет нам чем-то помочь, — сказал он. — Тот тип налетел на него сзади, он не успел даже голову повернуть.

— Как получилось, что машинист не заметил человека на рельсах? — спросил Блерио.

— Рано утром солнце светило ему в лицо, — объяснил Адамберг. — Он ехал на восток.

— Даже если бы он его увидел и затормозил, локомотив остановился бы только через несколько сот метров, — сказал Эмери. — Лейтенант, как вам пришло в голову поехать за Дангларом?

— Думаю, я решил поступить в соответствии с уставом, — улыбнулся Вейренк. — Увидел, как он выходит из дому, и сказал себе: надо поехать за ним, в таких расследованиях нельзя действовать в одиночку.

— А в самом деле, почему он поехал один? Мне казалось, он человек осторожный. Правда ведь?

— Да, но он любит все делать сам, — сказал Адамберг, чтобы оправдать майора в глазах Эмери.

— Ну да, а тот, кто назначил, ему встречу, наверно, потребовал, чтобы он приехал один, — вздохнул Эмери. — Как обычно бывает в таких случаях. Ладно, встречаемся в комиссариате и договариваемся о дежурстве у дома Мортамбо. Адамберг, тебе удалось вызвать из Парижа двух твоих парней?

— Они должны приехать к двум часам.

Вейренк уже чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вести машину. Адамберг следовал за ним на близком расстоянии до гостиницы Лео, где лейтенант наскоро перекусил, разогрев суп из банки, затем отправился спать. Направляясь к себе, Адамберг вдруг вспомнил, что вчера забыл насыпать голубю корм. А окно оставалось открытым.

Но Эльбо не улетел, он нашел себе пристанище в туфле Адамберга, подобно тому как кто-нибудь из его крылатых сородичей устроился бы на каминной полке, и терпеливо ждал, когда его накормят.

— Эльбо, — сказал Адамберг, взяв туфлю с голубем и поставив на подоконник, — давай поговорим серьезно. Ты вышел из первобытного состояния и катишься по наклонной плоскости цивилизации. Лапы у тебя уже здоровые, ты можешь летать. Посмотри туда. Там солнце, деревья, красавицы-голубки, там полно червячков и букашек.

Эльбо мягко заворковал, и Адамберг, истолковав это как знак согласия, вытащил его из туфли и посадил на подоконник.

— Улетай, когда захочешь, — сказал он. — Прощальную записку можешь не оставлять, я не обижусь.

XXXVI

Адамберг подумал, что надо бы принести цветы мамаше Вандермот. В десять утра он деликатно постучал в ее дверь. Сегодня среда, есть шанс встретиться с Линой: за то, что в субботу она работала допоздна, в среду ей разрешалось с утра побыть дома. Комиссар хотел допросить их обоих, Лину и Иппо, но порознь, так будет надежнее. Он застал все семейство за завтраком, они еще не успели толком одеться. Адамберг поздоровался со всеми по очереди, всматриваясь в их заспанные лица. Помятая физиономия Иппо выглядела вполне убедительно, однако в такую жару совсем не трудно сделать вид, будто ты только что проснулся. Правда, отекшие за ночь веки — это уже не симуляция. Но у Иппо глаза всегда были припухшие, и от этого его взгляд часто делался тусклым и неприятным.

Мадам Вандермот — единственная, кто был уже полностью одет, — взяла букет с искренней радостью и сразу же предложила комиссару кофе.

— Говорят, в Сернэ случилось несчастье. — Впервые после приезда Адамберг услышал, как она разговаривает — застенчивым, но внятным, звонким голосом. — Но это, по крайней мере, не связано с той ужасной историей? С Мортамбо ничего не случилось?

— Кто вам сказал? — спросил Адамберг.

— Это был Мортамбо? — не унималась она.

— Нет, не он.

— Слава богу! — облегченно вздохнула мадам Вандермот. — Потому что, если и дальше так пойдет, мне и моим деткам придется уехать отсюда.

— Перестань, мама, — бесцветным голосом произнес Мартен.

— Я знаю, что говорю, мой мальчик. Вы все закрываете на это глаза, так уж вы устроены. Но рано или поздно кто-то придет сюда, кто-то придет и убьет нас.

— Перестань, мама, — повторил Мартен. — Люди слишком нас боятся.

— Они ничего не понимают, — сказала мать, обращаясь к Адамбергу. — Не понимают, что люди во всем винят нас. Бедная моя девочка, хоть бы ты держала язык за зубами.

— Я была не вправе, — строго ответила Лина: казалось, тревога матери ее не волнует. — Ты же знаешь. Надо, чтобы у «схваченных» был шанс спастись.

— Это верно, — согласилась мадам Вандермот, садясь за стол. — Но ведь нам некуда идти. Я же должна их защитить, — снова обратилась она к Адамбергу.

— Никто нас не тронет, мама, — сказал Ипполит и воздел к потолку свои изуродованные руки. Все расхохотались.

— Они ничего не понимают, — негромко сказала мать. Видно было, что она очень расстроена. — Не показывай руки, Ипполит. Сейчас не время паясничать, вон в Сернэ человек погиб.

— А что там случилось? — спросила Лина, на которую Адамберг старался не смотреть: ее грудь просвечивала сквозь белую пижаму.

— Мама же тебе сказала, — вмешался Антонен. — Кто-то бросился под канский поезд. Это было самоубийство, вот что она хотела сказать.

— Как вы об этом узнали? — спросил Адамберг.

— Слышала, когда ходила за покупками. Начальник станции пришел на работу без четверти восемь, а там — полиция и «скорая помощь». Он поговорил с одним фельдшером, и тот ему все рассказал.

— Без четверти восемь? Но ведь первый поезд там останавливается только в одиннадцать.

— Позвонил машинист экспресса. Ему показалось, что на пути что-то лежало, вот начальник и пришел проверить. Вы знаете, кто погибший?

— А вам об этом сказали?

— Нет, — ответил за мать Ипполит. — Наверно, это Маргерит Вану.

— Почему именно она? — спросил Мартен.

— Ты же знаешь, что говорят в Сернэ. Она алитяпс.

— Она спятила, — пояснила Лина.

— Правда? Как это? — спросил Антонен с живым, неподдельным интересом человека, который не допускает мысли, что может спятить сам.

— Это с тех пор, как ее бросил муж. Она кричит, рвет на себе одежду, чертит линии на стенах домов и пишет на них. В смысле, на стенах.

— Что же она пишет?

— «Мерские свиньи». Через «с», — сказал Иппо. — То в единственном числе, то во множественном. Она покрыла этими надписями всю деревню, и людям это стало надоедать. Каждый день мэр посылает кого-нибудь стереть надписи, которые она сделала ночью. А еще, поскольку у нее есть деньги, она берет крупную купюру и где-нибудь прячет, под камнем или под деревом. А утром все бросаются искать эту бумажку, словно в игре в прятки. И в результате все опаздывают на работу. То есть она в одиночку дезорганизует жизнь всей деревни. Хотя, с другой стороны, закон не запрещает прятать крупные купюры.

— Вот потеха, — сказал Мартен.

— Да, потеха, — согласился Иппо.

— Никакая это не потеха, — одернула их мадам Вандермот. — Бедная женщина не в своем уме, она страдает.

— Да, и все-таки это потеха, — сказал Иппо и наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку.

И мать вдруг совершенно преобразилась, словно осознав, что любые упреки тут бесполезны и несправедливы. Он похлопала великовозрастного сына по руке и пошла к своему креслу в углу комнаты. Усевшись там, она, очевидно, устранится от участия в беседе. Это был незаметный и безопасный способ уйти со сцены, как бы оставив вместо себя двойника.

— Надо послать цветов на похороны, — сказала Лина. — Все-таки это была наша тетя.

— Может, я в поле нарву? — предложил Мартен.

— Полевые цветы на похороны не посылают.

— Верно, надо в магазине купить, — согласился Антонен. — Давайте купим лилии!

— Да нет же, лилии — это на свадьбу.

— К тому же лилии нам не по карману, — добавила Лина.

— А если анемоны? — предложил Иппо. — Они дешевые.

— Анемоны цветут ранней весной, — возразила ему сестра.

Адамберг слушал, как они выбирают цветы, которые надо послать на похороны Маргерит, и думал, что этот разговор, если только он не сочинен заранее каким-то гениальным злодеем, самым убедительным образом доказывает непричастность Вандермотов к происшествию в Сернэ. Впрочем, в каждом из Вандермотов была искра гениальности.

— Знаете, Маргерит не умерла, — сказал наконец Адамберг.

— Правда? Значит, цветы можно не покупать, — обрадовался Иппо.

— Тогда кто же погиб? — поинтересовался Мартен.

— Никто. Человек лежал между рельсами, и поезд проехал над ним, не задев его.

— Браво! — сказал Антонен. — Вот это я называю художественным переживанием.

Говоря это, молодой человек протянул сестре кусок сахара; Лина поняла его без слов и разломила сахар пополам. Антонен не решался сам ломать сахар, поскольку для этого нужны крепкие пальцы. Адамберг отвел глаза. В последние дни кусочки сахара буквально преследовали его, и сейчас он ощутил нервную дрожь, как будто его окружило многочисленное вражеское войско и забрасывает бомбами в бумажных обертках.

— Если он хотел умереть, — заметила Лина, глядя на Адамберга, — то ему надо было лечь на рельсы, а не между ними.

— Совершенно верно, Лина. Только он не хотел умереть, его положили туда. Это мой помощник, майор Данглар. Кто-то хотел его убить.

Ипполит нахмурил брови.

— Использовать как орудие убийства поезд, — заметил он, — это сложно и хлопотно.

— Зато хитроумно — такую смерть легко выдать за самоубийство. Ведь когда мы видим рельсы, мы сразу думаем о самоубийстве.

— Да, — поморщился Ипполит. — Но для того чтобы сочинить такой план, нужен очень неповоротливый мозг. С большими претензиями, но тупой. Абсолютно йишвитяпс. Абсолютно спятивший.

— Иппо, — сказал Адамберг, отодвигая чашку, — мне надо поговорить с вами наедине. А потом, если возможно, поговорить с Линой.

— Тупой, тупой, — повторил Иппо.

— Мне надо с вами поговорить, — настаивал Адамберг.

— Я не знаю, кто хотел убить вашего помощника.

— Я хочу поговорить о другом. О смерти вашего отца, — добавил он, понизив голос.

— Ну ладно, — сказал Иппо, искоса глянув на мать. — Тогда нам лучше выйти на улицу. Только дайте мне время одеться.

Адамберг шагал по неширокой, вымощенной щебнем дороге рядом с Ипполитом, который был выше его минимум сантиметров на двадцать.

— Я ничего не знаю о его смерти, — сказал Иппо. — Его рубанули топором по голове и по груди, вот и все дела.

— Но вы знаете, что Лина вытерла рукоять топора.

— Я так сказал тогда. Но я был маленький.

— Иппо, а зачем Лина так тщательно вытирала рукоять?

— Понятия не имею, — сердито произнес Иппо. — Но не потому, что это она его убила. Я свою сестру знаю. Может, в душе она и хотела его убить, как мы все. Но на деле она вела себя совсем по-другому. Это она не позволила Шарику перегрызть ему глотку.

— Если так, значит она вытирала топор, потому что считала убийцей одного из вас. Или видела, как один из вас, Мартен или Антонен, убил отца.

— Мартену тогда было шесть лет, Антонену — четыре года.

— Или вы.

— Нет. Мы все слишком боялись его, чтобы решиться на такое. Это было нам не по плечу.

— Но все же вы натравили на него собаку.

— Тогда в его смерти был бы виноват Шарик, а не я. Чувствуете разницу?

— Да.

— А в результате этот гад убил мою собаку. И мы были уверены, что, если один из нас его хоть пальцем тронет, он нас всех прикончит, как Шарика, и в первую очередь — маму. Так, наверно, и случилось бы, если бы граф не забрал меня к себе.

— Эмери говорит, в детстве вы не отличались робостью. Он говорит, вы наводили страх на всю школу.

— Да, я там навел шороху, — признался Ипполит, улыбаясь своей широкой улыбкой. — А что еще сказал Эмери? Что я был маленьким ублюдком, который всех терроризировал?

— Примерно так.

— Не примерно, а точно. Но знаете, Эмери тоже был не ангел. И у него нет оправданий. Избалованный мальчик из богатой семьи. До того как Режи сколотил свою шайку мучителей, у нас командовал некий Эрве, который объявил на меня охоту. Так вот, могу вам сказать, когда они брали меня в кольцо и начинали колошматить, Эмери не отставал от других. Нет, комиссар, мне не в чем каяться, я должен был как-то защитить себя. Достаточно было протянуть к ним руки — и они разбегались с диким визгом. А я помирал со смеху. Сами виноваты. Они первые сказали, что у меня дьявольские лапы, что я выродок из преисподней. Я бы до такого не додумался. Ну, слушал я этот бред, слушал, а потом решил обратить его себе на пользу. Нет, я жалею только об одном: что я — сын самого распоследнего мерзавца в здешних краях.

К ним подошла Лина: она успела одеться, теперь на ней была обтягивающая блузка, и от этого зрелища Адамберг вздрогнул. Ипполит уступил ей место, ободряюще похлопав по руке.

— Он тебя не съест, сестренка. Но и безобидным его не назовешь. Он выясняет, где люди закопали свое дерьмо, а это поганая работа.

— Он спас Лео, — сказала Лина, с упреком взглянув на брата.

— Да, но он размышляет, не я ли убил Эрбье и Глайе. И роется в моей куче дерьма. Правда ведь, комиссар?

— Это нормально, что комиссар размышляет, — одернула его Лина. — Ты, по крайней мере, был с ним вежлив?

— Очень, — с улыбкой заверил ее Адамберг.

— Но поскольку у Лины нет закопанной кучи дерьма, я без опасений могу оставить вас вдвоем, — сказал Иппо, собираясь уйти. — Только ботч ин нидо солов ен лапу с ее ыволог.

— Что это значит?

— Чтоб ни один волос не упал с ее головы, — перевела Лина. — Извините, комиссар, такой уж у него темперамент. Он чувствует ответственность за всех нас. Но вообще-то, мы славные ребята.

«Мы славные ребята». Простенькая визитная карточка семейства Вандермот. Такая наивная и глупая, что Адамбергу захотелось ей поверить. Это их идеальное представление о себе, нечто вроде фамильного девиза: «Мы славные ребята». Что под этим скрывается? — спросил бы Эмери. Парень с такими неординарными умственными способностями, как Ипполит, без всяких усилий переставляющий буквы в словах, не может быть просто «славным парнем».

— Лина, я задам вам тот же вопрос, который задавал вашему брату. Когда вы нашли отца мертвым, зачем вы вытерли рукоять топора?

— Думаю, для того, чтобы сделать что-нибудь. Машинально.

— Лина, вам уже не одиннадцать лет. Вы же не рассчитываете, что такой ответ меня устроит? Скажите, вы вытерли топор, чтобы уничтожить отпечатки кого-то из ваших братьев?

— Нет.

— Вам тогда не пришло в голову, что Ипполит мог раскроить голову вашему отцу? Или Мартен?

— Нет.

— Почему?

— Мы слишком боялись его, чтобы заходить к нему в комнату. Мы даже на второй этаж никогда не поднимались. Это было запрещено.

Адамберг остановился, повернулся к Лине и провел пальцем по ее свежей розовой щеке так же целомудренно, как Кромс гладил перья голубя.

— Скажите мне, Лина, кого вы тогда покрывали?

— Убийцу, — сказала она вдруг, подняв голову. — Но я не знала, кто это был. Я не испугалась, когда увидела отца в луже крови. Только подумала: вот, наконец кто-то уничтожил его, больше он не встанет — и испытала чувство огромного облегчения. Я стерла с топора отпечатки, чтобы тот, кто это сделал, не понес наказания. Кто бы он ни был.

— Спасибо, Лина. Скажите, Иппо в школе действительно всех запугивал?

— Он защищал нас. Потому что два моих младших братика в соседнем школьном дворе тоже получили по полной программе. И когда Иппо набрался храбрости и стал угрожать им всем своими бедными изуродованными руками, нас наконец оставили в покое. Мы славные ребята, но Иппо должен был нас защитить.

— Иппо говорил им, что он — слуга дьявола, что он может причинить им страшное зло.

— И это сработало! — сказала она, смеясь, без тени сострадания. — Они все разбегались перед нами! Для нас тогда это было счастье. Мы себя чувствовали как короли. Одна только Лео предостерегла нас. «Месть — это блюдо, которое едят холодным», — говорила она, но тогда я не понимала, что это значит. А сейчас, — продолжала Лина, помрачнев, — мы за все расплачиваемся. Они не забыли слугу дьявола, а тут еще и Адское Воинство появилось. Понятно, что мать за нас боится. В тысяча семьсот семьдесят седьмом году они закололи вилами свиновода Франсуа-Бенжамена.

— Знаю. Потому что он видел Воинство.

— Да, с четырьмя «схваченными» — троих он назвал, четвертого не разглядел в лицо. Как я. Толпа набросилась на Франсуа-Бенжамена после смерти второй жертвы, они потрошили его больше двух часов. Дар Франсуа-Бенжамена перешел к его племяннику Гийому, от Гийома — к его кузине Элодине, потом — к дубильщику Сижизмону, от него к Эбрару, потом к Арно, торговцу полотном, от него — к Луи-Пьеру, клавесинисту, потом к Авелину и, наконец, к Жильберу, который, очевидно, передал его мне, когда меня держали над кропильницей. Скажите, ваш помощник что-то знал? Почему его хотели убить?

— Понятия не имею.

«Он шел туда один, таил он в сердце яд…» — почему-то вспомнилась ему вдруг строка Вейренка.

— Можете не гадать, — сказала она неожиданно жестким голосом. — Никто не был заинтересован в его смерти. Это вас хотели убить.

— Неправда.

— Правда. Потому что если сегодня вы не знаете ничего, то завтра докопаетесь до всего. Вы гораздо опаснее Эмери. И время на исходе.

— Мое время?

— Ваше, комиссар. Вам остается только одно: уехать отсюда, и чем скорее, тем лучше. Ничто не может остановить Владыку, ни закон, ни служители закона. Так что не стойте у него на пути. Можете мне не верить, но я сейчас пытаюсь вам помочь.

Резкие необдуманные слова: Эмери арестовал бы ее и за меньшее. Но Адамберг и бровью не повел.

— Я должен охранять Мортамбо, — ответил он.

— Мортамбо убил свою мать. Не такой он человек, чтобы ради него из кожи вон лезть.

— Вы прекрасно знаете, Лина, что меня это не касается.

— Вы не понимаете. Как бы вы ни старались его спасти, он все равно умрет. Уезжайте до того, как это случится.

— И когда же?

— Прямо сейчас.

— Я спрашиваю, когда умрет Мортамбо.

— Это решит Эллекен. Уезжайте. И заберите ваших людей.

XXXVII

Адамберг неторопливым шагом вошел во двор больницы, в котором он уже начал ориентироваться почти так же хорошо, как во дворе Конторы. Данглар отказался от больничной униформы, самовольно снял длинную рубаху из голубой бумажной ткани и улегся на кровати в своем порядком запачканном костюме. Сестра возмущенно заявила, что это негигиенично; но поскольку пациент пытался покончить с собой и остался цел и невредим после того, как над ним промчался поезд — а такое не может не вызвать уважения, — то она не посмела требовать, чтобы он переоделся.

— Мне бы одеться хоть чуть приличнее, — были первые слова Данглара, когда вошел Адамберг.

Сказав это, майор принялся внимательно изучать желтую стену палаты, чтобы не встречаться взглядом с Адамбергом: он боялся увидеть по глазам комиссара, в каком постыдном, глупом и жалком положении он оказался. Доктор Мерлан кратко, без оценок сообщил ему, что произошло, и Данглар не знал, как теперь жить дальше. Он действовал непрофессионально, несерьезно и, что хуже всего, выставил себя на посмешище. Он, Данглар, с его интеллектом. Ревность и жгучее желание посрамить Вейренка заглушили в нем чувство собственного достоинства и голос разума. Может быть, заглушили не окончательно, но он упорно не желал к ним прислушиваться. Как последний кретин, который ищет приключений на свою голову. И в результате тот, кого он хотел унизить, спас его, рискуя собственной жизнью, чудом не попав под поезд. Вейренк проявил исключительную быстроту реакции, смелость и ловкость. Сам Данглар, конечно, был бы неспособен на такой тройной подвиг. Ему просто не пришло бы в голову уложить бесчувственное тело между рельсов, а главное, не хватило бы на это сил. Или, возможно, он даже не попытался бы в такой ситуации спасти коллегу, думал бы только о том, как побыстрее взобраться на платформу.

Лицо майора стало серым от отчаяния. Он был похож на крысу — крысу, которая, на свою беду, застряла где-нибудь в щели, а не лакомилась хлебным мякишем у Жюльена Тюило.

— Болит? — спросил Адамберг.

— Только когда поворачиваю голову.

— Кажется, вы не сознавали, что лежите под несущимся поездом, — сказал Адамберг, и в его голосе не было ни нотки сочувствия.

— Нет, не сознавал. Как-то даже обидно, правда? Пережить такое — и ничего не помнить. — Данглар пытался говорить с иронией.

— Обидно не это.

— Если бы я хоть не так напился.

— О нет, Данглар. За ужином у Эмери вы выпили меньше обычного, ведь для успеха вашей тайной операции надо было сохранить ясную голову.

Данглар поднял глаза к желтому потолку и решил смотреть только туда. Перед этим он мельком заглянул в глаза Адамбергу и увидел там блеск, который бил прямо в цель и от которого нельзя было уклониться. Такой блеск появлялся в глазах Адамберга очень редко, в минуты сильного гнева, внезапно вспыхнувшего интереса или когда его осеняла какая-нибудь идея.

— А вот Вейренк заметил, что там прошел поезд, — продолжал Адамберг.

Да, он был рассержен, глубоко разочарован и расстроен. Он хотел, чтобы Данглар понял и признал свою ошибку. «Он шел туда один, таил он в сердце яд…»

— Как он? — тихо, едва разжимая зубы, спросил Данглар.

— Спит. Восстанавливает силы. Я удивлюсь, если в волосах у него не добавится рыжих прядей. Или, скорее, седых.

— Как он догадался?

— Я тоже догадался. Вы никудышный конспиратор, майор. За ужином вас прямо распирало от гордости. Кто угодно понял бы, что вы составили какой-то хитроумный секретный план, это было написано у вас на лице, сквозило в каждом движении.

— Почему он не лег спать?

— Потому что задумался. И пришел к правильному выводу: если некий замысел возбудил вас настолько, что вы решились действовать в одиночку, значит этот замысел наверняка направлен против него. Например, речь могла идти о получении новой информации. Но вы упустили из виду, Данглар, что информатор, желающий остаться неизвестным, никогда не просит о личной встрече, он все сообщает в письме. Даже Эсталер учуял бы тут ловушку. А вы не учуяли. Хорошо хоть Вейренк оказался на высоте. Он рассудил, что при расследовании особо тяжких преступлений нельзя идти на встречу одному. Если, конечно, человек не жаждет славы до такой степени, что забывает об опасности. Вы ведь получили записку, верно, Данглар? Вам назначили встречу?

— Да.

— Где получили? Когда?

— Я нашел записку в кармане пиджака. Вероятно, кто-то положил ее туда, когда мы стояли перед домом Глайе, там было много народу.

— Вы сохранили ее?

— Нет.

— Браво, майор! А почему?

Данглар несколько раз втянул щеки и пожевал их, прежде чем решился ответить.

— Я не хотел, чтобы стало известно, что я утаил записку и действовал по своему усмотрению. Я получил бы информацию, а потом, чтобы объяснить, откуда она, сочинил бы какую-нибудь историю.

— Например?

— Ну, что я заметил в толпе странного типа, стал о нем расспрашивать. А потом решил прогуляться в Сернэ и узнать о нем побольше. В общем, что-то безобидное.

— Вернее сказать, что-то пристойное.

— Да, — выдохнул Данглар. — Что-то пристойное.

— А вот не вышло, — сказал Адамберг и принялся широкими шагами расхаживать по комнате, вокруг кровати Данглара.

— О’кей, — сказал Данглар. — Я свалился в навозную жижу и увяз в ней по уши.

— Недавно такое было со мной, помните?

— Да.

— Так что вы не первый. Угодить туда нетрудно, трудно потом отмыться. Что было в записке?

— Несколько строчек, написанных малограмотным человеком, со множеством ошибок. Возможно, автор действительно малограмотный или же хотел выдать себя за такого. Но если он нарочно пишет с ошибками, то делает это очень изобретательно. Особенно мне понравилось слово «бутте», которое он несколько раз перечеркивал и писал заново.

— Что там было написано?

— Мне назначали встречу на станции Сернэ, на платформе, без десяти семь и просили не опаздывать. Я предположил, что этот тип живет в Сернэ.

— Вряд ли. Он выбрал Сернэ потому, что там проходят поезда. В частности, без четырех минут семь. А в Ордебеке давно уже нет железнодорожной станции. Что сказал Мерлан насчет наркотика?

Глаза Адамберга почти что вернулись к их нормальному состоянию, опять стали похожими на водоросли, как говорили люди, не умея дать более точное определение этим непрозрачным глазам, напоминающим какую-то вязкую тестообразную массу.

— По предварительным результатам анализа, никаких наркотиков в моем организме уже нет. Мерлан думает, что это было обезболивающее, которое используют ветеринары. Оно должно было вырубить меня на пятнадцать минут, а потом улетучиться. Хлоргидрат кетамина, причем не так много, поскольку он не вызвал галлюцинаций. Комиссар, можно будет как-то это уладить? В смысле, сделать так, чтобы в Конторе не узнали об этом инциденте?

— Я не возражаю. Но, кроме нас двоих, об этом знает еще один человек. Вам надо договариваться не со мной, а с Вейренком. Мало ли, вдруг он захочет свести с вами счеты. И его можно будет понять.

— Да.

— Сказать ему, чтобы зашел к вам?

— Не сейчас.

— Вообще-то, — сказал Адамберг, направляясь к двери, — вы были не так уж неправы, майор, когда говорили, что в Ордебеке вы рискуете жизнью. Но чтобы выяснить, зачем вас хотели убить, вам надо как следует подумать, собрать вместе мелкие осколки истины, разбросанные там и сям. Понять, почему убийца так боялся вас, что решил устранить.

— Нет, — почти закричал Данглар, когда Адамберг уже открыл дверь, — нет, не меня! Тот тип принял меня за вас. Письмо начиналось с обращения «комиссар». Это вас он хотел убить. Вы непохожи на легавого из Парижа, а я похож. Когда я приехал к дому Глайе, на мне был серый костюм, и убийца решил, что комиссар — это я.

— Вот и Лина так думает. А почему она так думает, не знаю. Мне пора идти, Данглар, надо составить график дежурств у дома Мортамбо.

— Вы увидитесь с Вейренком?

— Да, если он уже проснулся.

— Сможете сказать ему несколько слов? От моего имени?

— Нет, Данглар, не смогу. Это должны сделать вы, и только вы.

XXXVIII

Спецгруппе, сформированной из ордебекских и парижских полицейских, тщательно, во всех деталях описали место операции, как Эмери называл дом Мортамбо. «Полтора человека», которыми располагал Эмери, превратились в двух: учитывая серьезность происходящего, начальник жандармерии Сен-Венана предоставил бригадира Фошера в его полное распоряжение. Восемь человек разбили на четыре пары. Они должны были дежурить по очереди, сменяя друг друга каждые шесть часов. Такой график позволял обеспечить круглосуточную охрану дома. Один полицейский должен был следить за задней стороной здания, выходившей в поля, и восточным флангом. Его напарник отвечал за фасад и западный фланг. Дом имел форму почти правильного квадрата, поэтому все углы хорошо просматривались. Часы в жандармерии показывали тридцать пять третьего, и Мортамбо, взгромоздивший свое тучное тело на маленький пластиковый стульчик, обливался потом, слушая инструкции полицейских. Не высовывать носа на улицу вплоть до дальнейших распоряжений, не открывать ставни. Мортамбо ничего не имел против. Если бы он мог, то попросил бы спрятать его в бетонный бункер. Полицейскому, который будет приносить еду и сообщать новости, Мортамбо должен был открывать дверь только после условного стука. Этот звуковой код будет меняться каждый день. И конечно, никому другому открывать нельзя — ни почтальону, ни курьеру из питомников Мортамбо, ни какому-нибудь приятелю, захотевшему его проведать. Первыми заступят на дежурство Блерио и Фошер, в девять вечера их сменят Жюстен и Эсталер, с трех до девяти утра будут дежурить Адамберг и Вейренк, а затем наступит очередь Данглара и Эмери. Адамберг путем сложных переговоров, выдумав какие-то мифические причины, добился, чтобы Данглар и Вейренк дежурили в разных парах: он считал, что слишком быстрое примирение — это всегда фальшь и дурной тон. График дежурств был составлен на три дня.

— А потом что? — спросил Мортамбо, в очередной раз запуская пальцы в свои взмокшие волосы.

— Там будет видно, — неласковым голосом ответил Эмери. — Мы не собираемся нянчить тебя до скончания века, если нам удастся задержать убийцу.

— Но ведь вам не удастся его задержать, — почти простонал Мортамбо. — Нельзя задержать Владыку Эллекена.

— Так ты в него веришь? Я думал, ты и твой кузен — люди несуеверные.

— Жанно не верил. А мне всегда казалось, что в Аланском лесу действует какая-то потусторонняя сила.

— И ты говорил об этом Жанно?

— Нет, что вы. Он считал, что только отсталые люди могут болтать такие глупости.

— Но если ты веришь в Эллекена, значит знаешь, почему он выбрал именно тебя. У тебя есть причины его бояться?

— Не знаю, ничего я не знаю.

— Ну разумеется.

— Может, все дело в том, что я был другом Жанно.

— И Жанно убил молодого Тетара?

— Да, — ответил Мортамбо и принялся тереть глаза.

— А ты помог ему?

— Нет, Богом клянусь, нет!

— И тебе не совестно доносить на кузена, который только что умер?

— Эллекен требует от людей покаяния.

— Ах вот оно что. Ты хочешь, чтобы Владыка пощадил тебя. Но тогда в твоих интересах рассказать правду о том, что случилось с твоей матерью.

— Нет, нет. Я ее пальцем не тронул. Это же была моя мать.

— Ее ты не тронул. Только обернул веревку вокруг ножки табуретки, на которую она должна была встать. Никчемный ты тип, Мортамбо. Вставай, мы отвезем тебя домой. У тебя будет время поразмыслить, так уладь отношения с Эллекеном, напиши чистосердечное признание.

Адамберг заехал в гостиницу и обнаружил, что Эльбо устроился на его кровати, в углублении матраса, а Вейренк, проснувшийся, успевший принять душ и совершенно преобразившийся, сидит за столом и уплетает разогретую лапшу прямо из кастрюли.

— Будем дежурить вдвоем с трех до девяти утра. Тебя устраивает?

— Даже очень, я вроде бы опять пришел в норму. Невозможно описать, каково это — видеть, что прямо на тебя несется поезд. Я чуть не сдрейфил, чуть не оставил Данглара на рельсах — думал, не успею вскочить на платформу.

— Тебя наградят, — на секунду улыбнувшись, сказал Адамберг. — Почетной медалью полиции. Она целиком из серебра.

— Вряд ли. Вот если бы я настучал на Данглара, тогда бы наградили. Наверно, старик не переживет того, что с ним случилось. Гордый альбатрос, великий ум рухнул с недосягаемой высоты.

— Он уже копошится на земле, Луи. Не знает, как подняться после такого краха.

— Так ему и надо.

— Да.

— Хочешь лапши? Я один не справлюсь, — сказал Вейренк, протягивая кастрюлю Адамбергу.

Адамберг жадно поглощал чуть теплую лапшу, когда затренькал его мобильник. Он открыл его одной рукой: сообщение от Ретанкур. Наконец-то.

«Мажордом сказал, Кр.-1 подстригся в пятницу в 3 часа утра, в шоке, в знак траура. А уволенная горн. сказала, он еще в четверг вечером приехал домой подстриженный. Но горн. ненадежный свидетель, слишком жаждет мести. Ухожу от них. Займусь машиной».

Адамберг с бьющимся сердцем показал сообщение Вейренку.

— Не понял, — сказал Вейренк.

— Я тебе объясню.

— Я тоже тебе кое-что объясню, — сказал Вейренк и опустил свои длинные ресницы. — Они снова в пути.

Он взял лист бумаги со списком покупок и нарисовал на нем контур африканского континента.

— «Когда узнал?» — написал Адамберг поверх слов «сыр, хлеб, зажигалка, корм для голубя».

— «Час назад получил SMS», — написал в ответ Вейренк.

— «От кого?»

— «От друга, чей № есть у твоего сына».

— «Что случилось?»

— «Нарвались на легавого в Гранаде».

— «Где сейчас?»

— «В Касаресе, это в пятнадцати километрах от Эстапоны».

— «То есть?»

— «У переправы в Африку».

— Пошли, — сказал Адамберг, вставая. — У меня пропал аппетит.

XXXIX

— Все тихо, — сказал Жюстен, когда Вейренк и Адамберг без пяти три утра пришли на дежурство.

Адамберг обогнул дом и подошел к Эсталеру, который с сосредоточенным видом шагал взад-вперед, поглядывая то на дом, то на бескрайние поля.

— Все в порядке, — доложил Эсталер. — Странно только, что он все еще не спит, — добавил бригадир, указывая на свет, пробивающийся сквозь ставни.

— У него такие мысли, что с ними не очень-то и заснешь.

— Точно.

— Что это ты ешь?

— Кусочек сахара. Чтобы восполнить запас энергии. Хотите?

— Нет, Эсталер, спасибо. В последнее время от одного вида сахара меня начинает трясти.

— У вас аллергия? — забеспокоился Эсталер, широко открыв свои огромные зеленые глаза.

Адамберг тоже провел бессонную ночь, несмотря на все его попытки хоть немного поспать перед дежурством. Кромс и Мо в опасности, они могут переправиться в Африку и затеряться там навсегда — и почему его сыну пришлось разделить судьбу Мо? К тому же ордебекский убийца раз за разом ускользал от комиссара, как будто и вправду был смердящим призраком: похоже, местные жители правы, никто не в силах остановить длинноволосого Владыку Эллекена. И наконец, семейство Клермонов было по-прежнему неуловимым, оставалось надеяться только на историю со стрижкой. Хотя эта версия могла рассыпаться при первой же проверке. Не исключено, впрочем, что мстительная горничная была права и Кристиан вернулся домой уже подстриженный. Уехал в восемь вечера с роскошной шевелюрой, вернулся в два ночи с короткой стрижкой. Совсем короткой: так же или почти так же коротко стригся Мо, чтобы убрать пряди, опаленные огнем, чтобы не вызвать подозрений у полицейских. Однако старого Клермона увозил с приема не Кристиан, а другой его сын, Кристоф. К тому же костюмы обоих братьев были в полном порядке и их не отдавали в чистку.

Адамберг выкинул это из головы и сосредоточился на наблюдении. Луна достаточно ярко освещала поля и опушку леса, хотя, как и предупреждал Эмери, на западе небо заволокли тучи. Уже две недели стояла жара, дождя не было ни разу, и эта аномалия начинала беспокоить нормандцев. Тучи, надвигавшиеся с запада, постепенно стали превращаться у них в навязчивую идею.

Часы показывали четыре утра, а в двух помещениях на первом этаже, кухне и туалете, все еще горел свет. В том, что Мортамбо не мог уснуть, не было ничего удивительного, но все люди, страдавшие бессонницей, с какими довелось встречаться Адамбергу, оставляли свет только в той комнате, где они коротали томительно долгую ночь. Впрочем, измученному страхом Мортамбо, наверно, стало бы еще страшнее, если бы весь остальной дом погрузился в темноту. В пять часов Адамберг подошел к Вейренку.

— По-твоему, это нормально? — спросил он.

— Нет.

— Проверим?

— Давай.

Адамберг постучал в дверь условным стуком. Четыре раза медленно, три раза быстро. Повторил это несколько раз, но никто не ответил.

— Открывай, — скомандовал он Вейренку, — и держи наготове ствол. Оставайся здесь, я войду и посмотрю, что с ним.

Достав пистолет и сняв его с предохранителя, Адамберг быстро прошел по пустым комнатам, он старался держаться ближе к стенам. Ни раскрытой книги, ни включенного телевизора, ни Мортамбо. На кухне комиссар увидел остывшие остатки ужина: у хозяина дома не хватило сил его доесть. В ванной лежала одежда, та самая, в которой комиссар видел его в жандармерии. Если Мортамбо сбежал, он мог это сделать только одним способом: выбраться на крышу через чердачное окно, дождаться, когда дежурный полицейский завернет за угол, и спрыгнуть вниз. Очевидно, он не доверял своей охране и предпочел исчезнуть. Адамберг открыл дверь туалета — и тучное тело свалилось к его ногам, лицом кверху. На полу лужа крови, штаны у Мортамбо спущены, а из горла торчал толстый стальной стержень. Если Адамберг не ошибался, это была стрела арбалета. Мортамбо умер по меньшей мере часа три назад. Под круглым оконцем валялись осколки стекла.

Комиссар позвал Вейренка.

— В него пустили стрелу, когда он мочился. Вот смотри. — Адамберг встал перед унитазом, лицом к окну. — Они прицелились, рассчитав высоту окна, и попали ему прямо в горло.

— Черт возьми, Жан-Батист, но ведь окно забрано железным прутом, сверху и снизу от него остаются незащищенными два промежутка шириной в двадцать сантиметров. Так откуда могла взяться эта стрела? Кто-то выстрелил из лука, сидя перед окном? Дьявольщина, но ведь Эсталер должен был его видеть!

— Это стрела арбалета, мощная и крепкая.

Вейренк присвистнул, то ли от злости, то ли от изумления.

— Вот уж действительно средневековое оружие.

— Не совсем так, Луи. Судя по оперению, которое торчит из раны, я думаю, что это вполне современная стрела для охотничьего арбалета. Легкая, надежная, точно бьющая в цель, с оперением из бритвенного лезвия, вызывающим обильное кровотечение. Смертоносная стрела.

— Да, если можешь прицелиться, — сказал Вейренк, обойдя труп и прижавшись лицом к окну между железным прутом и косяком. — Посмотри, как тут узко, у меня рука выше запястья еле пролезает. Чтобы не попасть в прут, стрелку, помимо большого везения, было необходимо занять позицию меньше чем в пяти метрах от окна. Но там его увидел бы Эсталер. Свет уличного фонаря доходит как раз до этого места.

— Большого везения тут не нужно, Луи. Нужен только блочный арбалет с оптическим прицелом и прибором ночного видения. Из такого арбалета наш стрелок мог попасть в цель с сорока метров, даже с пятидесяти, если он мастер своего дела. А он наверняка мастер, раз у него такой арбалет. Но так или иначе, совершенно очевидно, что стрелок вышел из леса и занял позицию на опушке. Поскольку выстрел был бесшумным, он мог скрыться задолго до того, как легавые заметили бы, что случилось.

— Ты разбираешься в арбалетах?

— Я поневоле стал снайпером, когда служил в армии. Мне пришлось упражняться в стрельбе из всего, что стреляет.

— Как интересно, — обернувшись, сказал Вейренк. — Он переоделся.

Адамберг набрал номер Эмери.

— Кто?

— Мортамбо. На нем серая спортивная рубашка и такие же брюки. Зачем переодеваться, если безвылазно сидишь дома?

— Разве непонятно? Чтобы скинуть шмотки, в которых ты был в тюрьме. Эмери, я тебя разбудил? Двигай сюда, Мортамбо убили.

— С этим нельзя было подождать до завтра? — спросил Вейренк.

— С чем?

— С переодеванием.

— Черт возьми, Луи, да плюнь ты на это. Убийца ждал, когда Мортамбо придет отлить. Он пришел и встал тут прямо перед окном, при ярком свете, совершенно неподвижно. Идеальная мишень. Он упал, и никто ничего не услышал: ясное дело, это Владыка Эллекен сразил его, воспользовавшись своим старинным оружием.

— Да, старинным, но усовершенствованным, как для современного спецназа. Так ты сказал.

— Я не представляю, из какого другого оружия можно было сделать такой выстрел. Но эта штуковина весит больше трех килограммов, она почти в метр длиной. Даже если она складная, ее не спрячешь под пиджак. Стрелок должен был придумать заранее, где и как от нее избавиться.

— У кого сейчас может быть такой арбалет?

— Он есть у многих охотников. Это любимое оружие злостных браконьеров, потому что оно практически бесшумное. Официально оно называется «оружием для развлечения», шестая категория, разрешения не требуется. Стрельба из него приравнена к игре или к спорту. Ничего себе игрушечка.

— Почему ты не подумал об арбалете?

Адамберг долго смотрел на круглое оконце с разбитым стеклом и железным прутом посредине.

— Из-за стекла. Я думал, ни пуля, ни стрела не смогут попасть в цель, наткнувшись на это препятствие. Шансов на успех слишком мало, чтобы убийца решился стрелять. Но взгляни на стекло, Луи. Вот что мы упустили из виду.

В дом вошел Эмери. На его форменном кителе были застегнуты только две пуговицы.

— Мне очень жаль, Эмери, — сказал Адамберг. — Его застрелили из арбалета через окно. В туалете, когда он мочился.

— Через окно? Оно же забрано железным прутом!

— Стрела пролетела мимо прута, Эмери. И попала ему в горло.

— Арбалет? Но из него можно разве что ранить оленя с расстояния в десять метров!

— Смотря из какого арбалета. Ты позвонил в Лизьё?

— Да, они уже едут. Вся ответственность лежит на тебе, Адамберг. Ведь это ты руководишь расследованием. И убийство произошло, когда дежурили твои люди.

— Мои люди не могут разглядеть убийцу в лесу на расстоянии в сорок метров. И ты должен был предвидеть, что на Мортамбо могут напасть через это окно. Ведь это ты составлял список опасных мест в доме.

— Я должен был предвидеть, что кто-то выстрелит из арбалета через мышиную норку?

— Я бы сказал, через крысиную нору.

— Эта крысиная нора была закрыта толстым стеклом, которое заставило бы любую пулю отклониться в сторону. Ни один стрелок не пошел бы на такой риск.

— Посмотри на стекло, Эмери. Оно вылетело целиком, в раме не осталось ни одного осколка. На стекле заранее сделали надрез, чтобы оно могло выпасть даже при небольшом давлении.

— Поэтому оно не помешало выстрелу.

— Вот именно. А мы не разглядели у самой рамы царапину от алмаза.

— Да, но это не объясняет, почему убийца выбрал арбалет.

— Потому что это бесшумное оружие. Кстати, убийца хорошо знал дом матери Мортамбо. Тут повсюду ковровое покрытие, даже в туалете. Стекло упало и разбилось, не издав ни звука.

Сердито бурча, Эмери расправил примятый воротник кителя.

— Наши ребята обычно стреляют из ружья, — сказал он. — Если убийца не хотел поднимать шум, он мог бы надеть на дуло глушитель и выстрелить инфразвуковой пулей.

— Даже в этом случае был бы громкий хлопок. Примерно как при выстреле из пневматической винтовки двадцать второго калибра. А выстрел из арбалета никто не слышит.

— Ну, натянутая веревка, если ее задеть, все же издает какой-то звук.

— Но не тот, которого ждут и боятся. На таком расстоянии его можно принять за шелест крыльев большой птицы. И потом, арбалет — это ведь оружие Эллекена, верно?

— Да, — с горечью ответил капитан.

— Возьми это на заметку, Эмери. Выбор оружия был не просто технически безупречным, но также высокохудожественным. Верным исторической правде, исполненным поэзии.

— Когда застрелили Эрбье, в этом не было никакой поэзии.

— Наверно, с тех пор убийца усовершенствовал свой метод. Сделал его более изысканным.

— Думаешь, убийца отождествляет себя с Эллекеном?

— Не знаю. Одно могу сказать с уверенностью: из арбалета он стреляет прекрасно. Вот зацепка, с которой можно начать расследование. Навестить стрелковые клубы, просмотреть их членские списки.

— Зачем он переоделся? — спросил Эмери, глядя на тело Мортамбо.

— Чтобы избавиться от тюремной вони, — сказал Вейренк.

— Но у меня в камере не воняет. Одеяла чистые. А ты что об этом думаешь, Адамберг?

— Не понимаю, почему вас с Вейренком так волнует, что он переоделся. Хотя для нас важна любая мелочь, — устало добавил он, указывая на крошечное оконце. — Даже крысиная нора. В особенности крысиная нора.

XL

Вместе с пятью другими полицейскими, которых вытащили из постели, Адамберг занялся прочесыванием леса, длившимся до семи утра. Данглар, казалось, был совершенно выбит из колеи. И он тоже не смог заснуть этой ночью, думал Адамберг, все искал место, где можно избавиться от тяжелых мыслей, как люди ищут убежище от ветра. Но в данный момент у Данглара больше не было убежища. Его блестящий ум, всегда презиравший низость и посредственность, сейчас валялся у его ног, разбитый вдребезги.

Когда рассвело, полицейским достаточно быстро удалось найти место, где сидел в засаде стрелок. Его обнаружил Фошер и позвал остальных. Как ни странно, убийца, судя во всему, сидел под старым дубом с семью стволами на складном табурете, металлические ножки которого увязли в упругом ковре опавших листьев.

— Никогда такого не видел, — почти возмущенно произнес Эмери. — Преступник решил расположиться с комфортом. Собирается убить человека, но не хочет, чтобы у него при этом устали ноги.

— Может, он старый, — предположил Вейренк. — Или ему трудно долго оставаться на ногах. Ведь он, наверно, не один час ждал, когда Мортамбо пойдет в туалет.

— Не такой уж он старый, — заметил Адамберг. — Чтобы натянуть тетиву арбалета и выдержать отдачу после выстрела, надо быть крепким парнем. Он сидел потому, что из такого положении мог точнее прицелиться. И еще потому, что так от него было меньше шума, чем если бы он топтался на месте. Какое отсюда расстояние от мишени?

— Приблизительно сорок два — сорок три метра, — ответил Эсталер, у которого, как всегда утверждал Адамберг, было прекрасное зрение.

— В Руанском соборе, — сказал Данглар совсем тихо, как будто пережитый позор отнял у него право говорить в полный голос, — хранится сердце короля Ричарда Львиное Сердце, убитого в бою выстрелом из арбалета.

— Правда? — оживился Эмери, которого всегда вдохновляли ратные подвиги былых времен.

— Да. Он был ранен при осаде Шалю-Шаброля в марте тысяча сто девяносто девятого года и умер от гангрены через одиннадцать дней. Но в его случае мы хотя бы знаем имя убийцы.

— И кто же он был? — поинтересовался Эмери.

— Пьер Базиль, бедный дворянин из Лимузена.

— Черт возьми, при чем тут это? — сказал Адамберг, рассерженный тем, что Данглар даже после такого унижения продолжает хвастать своей эрудицией.

— Просто я хотел назвать одного из самых знаменитых людей, убитых из арбалета, — глухим голосом ответил Данглар.

— После Ричарда Львиное Сердце — жалкий Мишель Мортамбо. Полный упадок! — сказал Эмери и покачал головой.

Полицейские продолжали прочесывать лес, ища следы убийцы, хоть и не слишком надеялись их найти. За жаркие дни ковер из опавших листьев высох, и на нем не отпечатывались подошвы обуви. Но Эмери повезло: через сорок пять минут поисков он свистом подозвал всех к себе. В аккуратно застегнутом кителе, со своей обычной гордой осанкой, он ждал их в нескольких метрах от противоположного края леса, у свежевыкопанной ямы, кое-как прикрытой сухими листьями.

— Арбалет, — сказал Вейренк.

— Думаю, да, — ответил Эмери.

Яма была неглубокая, сантиметров тридцать до дна, и бригадиры быстро извлекли из нее какой-то предмет в пластиковом чехле.

— Вот оно, оружие, — сказал Блерио. — Парень не захотел его уничтожить. И спрятал здесь, чтоб побыстрее смыться. Наверно, яму он выкопал заранее.

— Да, так же, как вырезал стекло.

— Но как он догадался, что Мортамбо спрячется здесь?

— А тут и гадать нечего. Было ясно, что после смерти Глайе Мортамбо вернется в дом матери, — ответил Эмери. — Арбалет закопан кое-как, — с недовольным видом заметил он, указывая на яму. — Топор он тоже спрятал кое-как.

— Возможно, это ограниченный человек, — предположил Вейренк. — Он успешно справляется с тем, что надо сделать сейчас, но неспособен рассчитать последствия своих действий. В его умственной организации есть дефекты, пробелы.

— Или же арбалет, как и топор, принадлежит не ему, а кому-то другому, — сказал Адамберг, у которого от усталости начинала кружиться голова. Например, одному из Вандермотов. И убийца заинтересован в том, чтобы оружие нашли.

— Вы знаете, что я думаю о Вандермотах, — сказал Эмери. — Но я не представляю, чтобы у Иппо был арбалет.

— А Мартен? Он же вечно бродит по лесу и ловит всякую живность?

— Вряд ли он при этом использует оптический прицел. Вот у кого наверняка был арбалет, так это у Эрбье.

— Точно, — подтвердил Фошер. — Два года назад мы нашли самку кабана с арбалетной стрелой в боку.

— И убийце легко было забрать арбалет из его дома, пока двери еще не были опечатаны.

— Хотя при желании всегда найдется возможность снять печати, а потом восстановить их, — негромко сказал Адамберг.

— Но для этого надо быть профессионалом.

— Верно.

Группа Эмери унесла находки, чтобы отправить их в Лизьё; места, где обнаружили яму и табурет, были огорожены, и Блерио с Фошером остались охранять их до приезда экспертов.

Когда они вернулись в дом Мортамбо, вместе с ними вошел доктор Мерлан, которого попросили дать предварительное медицинское заключение. Судебный медик не смогла приехать, ее вызвали в Ливаро, где кровельщик упал с крыши. На первый взгляд это был типичный несчастный случай, но жандармы все же вызвали специалиста после того, как супруга погибшего, пожав плечами, заметила, что «он раздулся от сидра, как коровье брюхо».

Взглянув на тело Мортамбо, Мерлан покачал головой.

— Уже и помочиться спокойно нельзя, — только и сказал он.

Не слишком изысканное надгробное слово, подумал Адамберг, но по сути своей справедливое. Мерлан подтвердил, что Мортамбо застрелили между часом и двумя ночи или, во всяком случае, до трех. Он извлек стрелу, не сдвигая труп с места, чтобы не помешать работе судебного медика.

— Оружие дикарей, — сказал он, помахав стрелой перед Адамбергом. — Вскрытие будет делать моя коллега, но очевидно, что при такой силе удара стрела пробила гортань и пищевод. Думаю, он задохнулся еще до того, как кровоизлияние сделало свое дело. Мы его оденем?

— Нельзя, доктор, его должны осмотреть эксперты.

— Но ведь… — Доктор не договорил и поморщился.

— Да, доктор, я знаю.

— А вам, — сказал Мерлан, пристально глядя на Адамберга, — надо лечь спать, и чем скорее, тем лучше. К вам это тоже относится, — добавил он, ткнув пальцем в Данглара. — Некоторые тут недосыпают. А потом падают, как кегли, еще до того, как в них бросят шар.

— Иди поспи, — сказал Эмери, легонько хлопнув Адамберга по плечу. — Я сам дождусь экспертов. Мы-то с Блерио выспались.

Эльбо, как видно, с утра прогулялся по комнате — повсюду были разбросаны зернышки. Но после прогулки он снова уселся в левую туфлю Адамберга. При виде хозяина он заворковал. То, что голубь выбрал себе пристанищем туфлю, противоречило законам природы, но, с другой стороны, имело свои преимущества, и немалые. Теперь Эльбо не пачкал пометом всю комнату, а оставлял его исключительно в туфле. Когда высплюсь, подумал Адамберг, надо будет отчистить туфлю изнутри. «Да, но чем?» — спросил он себя, скатываясь в углубление матраса. Ножом? Чайной ложкой? Рожком для надевания обуви?

Расправа, совершенная над Мортамбо, вызывала у него омерзение своей крайней жестокостью. Человеку продырявили горло стрелой с наконечником из бритвенных лезвий в момент, когда он мочился. По сравнению с этим убийство старухи Тюило, которой напихали в глотку хлебный мякиш, такое оригинальное и в то же время незатейливое, казалось почти трогательным. А еще он злился на Данглара с его никому не нужными разговорами о Ричарде Львиное Сердце. Вейренк тоже хорош: ему, видите ли, необходимо знать, зачем Мортамбо переоделся. Такая внезапная и немотивированная злость была у Адамберга признаком сильной усталости. Мортамбо снял синюю куртку — которая, чтобы там ни говорил Эмери, пропахла камерой, пусть даже это был запах дезинфицирующего средства — и надел домашний костюм из светло-серой хлопчатобумажной ткани, с брюками, обшитыми темно-серой тесьмой. Ну и что? Может, Мортамбо захотелось одеться удобнее? Или элегантнее? А тут еще Эмери во второй раз заявляет ему, что вся ответственность за случившееся лежит на нем, Адамберге. Трус ты, Эмери, а не солдат. После третьего убийства в Ордебеке начнется настоящая паника, да и во всей округе тоже. Местные газеты уже вовсю болтают о неукротимом гневе Эллекена, а некоторые читатели в своих письмах прямо указывают на Вандермотов, правда пока не называя их по имени. Вчера вечером Адамбергу показалось, что улицы опустели раньше обычного. А теперь, когда преступник стал убивать на расстоянии, из арбалета, никто не будет чувствовать себя в безопасности, даже забившись в свою крысиную нору. Да и его собственная жизнь под угрозой: ведь это его хотели разрезать на три части, положив на рельсы. Если бы убийца знал, что у Адамберга нет ни единой зацепки и расследование стоит на месте, он не стал бы прибегать к такому мощному орудию смерти, как скорый поезд. Возможно, грудь Лины заслоняла ему вид и поэтому он не мог разглядеть факты, подтверждающие виновность Вандермотов.

XLI

Три часа спустя Адамберг открыл глаза, разбуженный ошалевшей мухой, которая с громким жужжанием носилась по всей комнате, не замечая, как до этого не замечал Эльбо, распахнутого настежь окна. Когда он проснулся, первая его мысль была не о Кромсе и Мо, оказавшихся на краю пропасти, не о жертвах Владыки Эллекена, даже не о старой Лео. Он думал только об одном: почему он считал, что куртка, которую Мортамбо носил в камере, была синей, хотя на самом деле эта куртка была коричневой?

Он открыл дверь, насыпал на порог корм, чтобы выманить Эльбо из туфли и заставить отойти от нее на метр, и направился на кухню варить кофе. Там уже сидел Данглар, молча склонившись над газетой, которую он не читал, и Адамберг впервые ощутил что-то вроде жалости к старому другу, не знавшему, как выкарабкаться из ямы с навозной жижей.

— «Ордебекский репортер» пишет, что от сыщиков из Парижа пользы как от козла молока. Это я кратко излагаю.

— Они не так уж неправы, — сказал Адамберг, заливая кипятком кофе.

— Они напоминают, что в тысяча семьсот семьдесят седьмом году был случай, когда Владыка Эллекен, как нечего делать, раздавил сапогом маршальский суд.

— С этим тоже не поспоришь.

— Но тут есть один нюанс. Он никак не связан с расследованием, и все же я о нем задумался.

— Если вы о сердце Ричарда, то о нем думать не стоит, Данглар.

Адамберг оставил кипящий чайник на плите и вышел во двор. Данглар покачал головой, поднял свое большое тело, показавшееся ему вдесятеро тяжелее обычного, и долил воду в кофейник. Потом подошел к окну и стал смотреть, как Адамберг расхаживает взад-вперед под яблонями, засунув руки в карманы вытянувшихся брюк, с пустым, ничего не выражающим — так показалось Данглару — взглядом. Майор не знал, как быть с кофе: нести его во двор или выпить в одиночку, ничего не сказав Адамбергу? Размышляя над этим, он краем глаза поглядывал в окно. Вдруг Адамберг исчез из поля зрения, затем вынырнул из погреба и зашагал обратно к дому какой-то чересчур быстрой походкой. Он сел, вернее, плюхнулся на скамейку без обычной гибкости в движениях, положил раскрытые ладони на стол и, не говоря ни слова, уставился на Данглара пристальным жестким взглядом. Данглар, который в теперешней ситуации не считал себя вправе задавать вопросы или делать замечания, поставил на стол две чашки и, за неимением лучшего занятия, принялся разливать кофе, как образцовая супруга.

— Данглар, — сказал Адамберг, — какого цвета была куртка на Мортамбо, когда его допрашивали в жандармерии?

— Коричневая.

— Точно. А мне показалось, что синяя. В общем, потом, вспоминая, я сказал «синяя».

— И что? — осторожно спросил Данглар: сосредоточенность комиссара на одной мысли тревожила его даже сильнее, чем блеск, порой вспыхивавший в его похожих на водоросли глазах.

— А почему я так сказал, Данглар?

Не отвечая, майор поднес чашку к губам. Ему очень хотелось добавить в кофе каплю кальвадоса, как делали местные жители, «чтобы разогнать кровь», но он решил, что возлияния в три часа дня могут снова разжечь уже начавший утихать гнев Адамберга. Особенно после сообщения о заметке в «Ордебекском репортере», где говорилось, что от парижских сыщиков пользы как от козла молока. И еще там было написано — Данглар решил скрыть это от комиссара, — что они понимают в своем деле как свинья в апельсинах. А может быть, Адамберг унесся мыслями так далеко, что просто не заметит шалость майора. Данглар уже собирался встать и взять бутылку, когда Адамберг вдруг вытащил из кармана пачку фотографий и разложил перед ним на столе.

— Это братья Клермон-Брассер, — сказал он.

— Понятно, — сказал Данглар. — Это те фотографии, которые дал вам граф.

— Да. Вот так они были одеты на том самом приеме. Это Кристиан в синем костюме в тонкую полоску, а это Кристоф в куртке яхтсмена.

— Какой вульгарный, — тихо заметил Данглар.

Адамберг достал мобильник и показал Данглару серию снимков.

— А вот фото, которое прислала Ретанкур. В этом костюме был Кристиан, когда поздно вечером вернулся домой. Костюм в чистку не отдавали, так же как и одежду Кристофа. Она проверила.

— Значит, так оно и было, — сказал Данглар, рассматривая картинки в телефоне.

— Кристиан — в синем костюме в полоску. Видите? В синем, а не в коричневом.

— Верно.

— Так почему у меня в памяти отложилось, что куртка Мортамбо была синяя?

— Потому что вы ошиблись.

— Потому что он переоделся, Данглар. Теперь улавливаете связь?

— Честно говоря, нет.

— Понимаете, в глубине души я знал, что Кристиан переоделся. Так же, как Мортамбо.

— А зачем Мортамбо переоделся?

— Да плюньте вы на Мортамбо! — разнервничался Адамберг. — Вы как будто нарочно не хотите меня понять.

— Не забывайте, я все-таки побывал под поездом.

— Действительно, — признал Адамберг. И продолжал: — Кристиан Клермон тем вечером переоделся, я это знал уже несколько дней, хоть не отдавал себе отчета, мысль об этом прямо изводила меня, так что в результате я даже принял коричневую куртку Мортамбо за синюю. Синюю, как пиджак Кристиана. Посмотрите внимательно, Данглар: вот костюм, в котором Кристиан был на приеме, а вот костюм, сфотографированный Ретанкур, то есть тот, в котором он вернулся домой.

Адамберг положил перед Дангларом фотографию, полученную от графа, и телефон. В этот момент он вдруг заметил, что перед ним стоит кофе, и залпом выпил полчашки.

— Ну что, Данглар?

— Если бы вы мне не сказали, я бы ничего не заметил. Костюмы одного цвета и на первый взгляд кажутся одинаковыми, но на самом деле они разные.

— Вот видите!

— На втором пиджаке полоски не такие тонкие, отвороты шире, проймы уже.

— Вот-вот, — улыбаясь, повторил Адамберг. Затем встал и принялся широкими шагами расхаживать по комнате от камина до двери. — Вот. Кристиан ушел с приема около полуночи, а домой вернулся около двух. За это время он переоделся. Переоделся очень ловко, разница едва заметна, но все же есть. Костюм, который он на следующий день отправил в чистку, — не тот, в котором он вернулся домой, тут Ретанкур не ошиблась. Но это именно тот костюм, в котором он был на приеме. Почему его срочно надо было почистить, Данглар?

— Потому что от него воняло бензином, — ответил майор и впервые слабо улыбнулся.

— А бензином от него воняло потому, что Кристиан поджег «мерседес», где сидел его отец. И еще кое-что, — добавил он, ударив ладонью по столу. — Перед тем как вернуться домой, он коротко остриг волосы. Посмотрим на фото: на приеме у него пышная шевелюра, прядь волос свешивается на лоб. Видите? А когда он вернулся, волосы, по словам уволенной горничной, были острижены совсем коротко. Потому что их опалило огнем — как часто бывало с волосами Мо, — и они стали неровными. Чтобы скрыть это, он их коротко остриг, а заодно и переоделся. А что он говорит лакею на следующий день? Говорит, что ночью, потрясенный гибелью отца, остриг себе волосы в знак траура. В общем, Кристиан Фитиль.

— Да, но прямых улик против него нет, — сказал Данглар. — Ретанкур сфотографировала костюм не в тот вечер, когда произошло убийство, и чем мы докажем, что она — или горничная, которая дала ей информацию, — не перепутала костюмы? Ведь они так похожи!

— Если мы обыщем его машину, там, возможно, найдутся обрезки волос.

— За это время там успели все вычистить.

— Необязательно, Данглар. Счистить мелкие обрезки волос, особенно с подголовника, обтянутого тканью, очень трудно — если, на наше счастье, в салоне машины обивка из ткани. Вряд ли Кристиан собрал волосы после стрижки, он слишком торопился и вдобавок был уверен, что ничем не рискует. Знал, что его даже допрашивать не будут. Ретанкур должна тщательно осмотреть его машину.

— Но как она получит разрешение на осмотр?

— Обойдемся без разрешения. И третье доказательство, Данглар. Сахар, который давали собаке.

— Вы имеете в виду дело вашей Лео.

— Нет, я сейчас говорю о другой собаке и о другом сахаре. Мы с вами переживаем период повышенной активности сахара, он атакует нас со всех сторон. Бывает, что на землю сыплются мириады божьих коровок, а бывает, что падают кусочки сахара.

Адамберг открыл сообщения Ретанкур по поводу внезапно уволенной горничной и дал их прочесть Данглару.

— Не понимаю, — сказал Данглар.

— Это потому, что вы полежали под поездом. Позавчера на дороге Блерио попросил, чтобы я своей рукой дал сахару Лоду. Он объяснил мне, что чинил мотор в машине, а Лод не берет у него сахар, если руки пахнут бензином.

— Замечательно! — Данглар разом приободрился и встал, чтобы достать из шкафа кальвадос.

— Что вы делаете, Данглар?

— Хочу налить в кофе капельку кальвадоса. Чтобы кофе стал крепче, а мне в моей яме с навозной жижей стало веселее.

— Черт побери, майор, это же кальвадос графа, который он присылает в подарок Лео. Как мы будем выглядеть перед ней, когда она вернется? Как оккупанты-мародеры?

— Вы правы, — сказал Данглар и быстро налил в кофе каплю кальвадоса, улучив момент, когда Адамберг, идя в сторону камина, повернулся к нему спиной.

— Вот за что уволили горничную. Кристиан переоделся, помылся, но руки все еще пахли бензином. Этот запах пристает к коже на долгие часы. И собака, конечно же, не может его не учуять. Кристиан мигом сообразил это, когда пес не взял у него кусочек сахара. Горничная сахар подобрала и стала его ругать. Поэтому Кристиан должен был срочно избавиться от несъедобного сахара. А заодно и от горничной, которую он немедленно уволил.

— Надо, чтобы она дала показания.

— Да, насчет сахара и насчет остриженных волос. Кстати, не она одна видела той ночью Кристиана. К нему ведь приходили двое полицейских, чтобы сообщить печальную новость. После чего он заперся у себя в спальне. Надо прояснить, что имела в виду Ретанкур, когда писала: «горн. ругает сахар». Почему она его ругала? Вы скажете Ретанкур, чтобы она занялась этим прямо сегодня вечером.

— Где я ей это скажу?

— В Париже, Данглар. Вы вернетесь туда, оставите распоряжения Ретанкур и мигом уедете.

— В Ордебек?

— Нет.

Данглар выпил свой кофе с кальвадосом и на секунду задумался. Адамберг взял оба телефона и вынул из них батареи.

— Хотите, чтобы я разыскал ребят?

— Да. В Касаресе вам не понадобится много времени, чтобы их найти. А вот в Африке — другое дело. Если легавые выследили Кромса и Мо в Гранаде, вполне возможно, что в данный момент они рыскают по всем городам побережья. Надо опередить их, Данглар. Поезжайте как можно скорее и заберите ребят.

— Не рано ли?

— Нет, думаю, наша версия гибели Клермона от этого не развалится. Надо только тактично обставить их возвращение. Кромс якобы вернется из Италии, куда он ездил по сердечным делам, а Мо арестуют в доме друга. Отец друга струсил и выдал его. Это будет выглядеть вполне правдоподобно.

— Как с вами связываться?

— Звоните мне в «Синий кабан» и говорите намеками. С завтрашнего дня я буду ужинать там каждый вечер. Я или Вейренк.

— В «Бегущий кабан», — машинально поправил его Данглар, вдруг опустивший свои длинные, как будто бескостные руки. — Черт возьми, так ведь за рулем «мерседеса» был другой брат, Кристоф. Кристиан ушел с приема раньше.

— Они сговорились. Кристиан заранее приехал на своей машине, поставил ее недалеко от «мерседеса» и стал ждать, когда появится Кристоф. Он подготовился, надел новенькие кроссовки. Только вот шнурки завязал неправильно, не как современный подросток, а как безнадежно отсталый взрослый. Когда Кристоф вышел из «мерседеса» якобы для того, чтобы вернуться и взять забытый мобильник (который он на самом деле бросил на тротуар), и отец остался в салоне один, Кристиан плеснул на «мерседес» бензином и поджег его, а затем бросился к своей машине. Таким образом, Кристоф был достаточно далеко от «мерседеса», когда автомобиль загорелся, он вызвал полицию, он даже побежал к горящему «мерседесу», чтобы его видели свидетели. А в это время Кристиан завершил операцию: подбросил кроссовки в квартиру Мо — дверь там ветхая, ее можно открыть карандашом, — переоделся и спрятал костюм в багажник. Но тут он заметил, что огонь слегка опалил ему волосы. И остриг их совсем коротко, чуть ли не под ноль. На следующий день он достает спрятанный костюм и отправляет его в чистку. Теперь остается только повесить убийство на Мо.

— Но как он стриг волосы? У него с собой была бритва?

— У этих богачей в багажнике обязательно лежит сумка со всем, что может понадобиться в путешествии. Чтобы они могли прыгнуть в самолет, как только им приспичит. А значит, бритва была у него под рукой.

— Судья не станет вас слушать, — покачав головой, сказал Данглар. — Богачи прячутся за неприступными стенами, это единая замкнутая система.

— Значит, в системе надо найти лазейку. Думаю, графу де Вальрэ вряд ли понравится, что эти братья-разбойники сожгли живьем его старого друга Антуана. И он нам поможет.

— Когда я должен ехать?

— Думаю, прямо сейчас, Данглар.

— Не хочется оставлять вас одного с Владыкой Эллекеном.

— Я не представляю, чтобы Эллекен использовал против своих недругов скорый поезд Кан — Париж. Равно как и арбалет с оптическим прицелом.

— Какая безвкусица.

— Вот именно.

XLII

Данглар уже почти уложил вещи в багажник одной из машин, когда заметил во дворе Вейренка. Ему до сих пор не удавалось найти в себе силы подобрать верные слова и, разумеется, обрести должное смирение, чтобы поговорить с лейтенантом. Смерть Мортамбо позволила ему оттянуть этот неприятный момент. Мысль, что можно просто протянуть руку Вейренку и сказать «спасибо», казалась ему уморительно смешной.

— Я еду за ребятами, — каким-то жалким голосом сказал он, поравнявшись с Вейренком.

— Опасное дело.

— Адамберг придумал, как добраться до Клермонов. Нашел лазейку. А главное, нашел улики, с помощью которых мы, если все получится, сможем выдвинуть против них обвинение.

Взгляд Вейренка прояснел, верхняя губа поднялась в неотразимой девичьей улыбке. Данглар вспомнил, что лейтенант любит своего племянника Армеля, то есть Кромса, как родного сына.

— Когда найдете их, — сказал Вейренк, — проверьте одну вещь. Выясните, не стащил ли Армель по дороге дедушкин пистолет.

— Адамберг сказал, он не умеет стрелять.

— Очень даже умеет. Адамберг ничего не знает про этого парня.

— Черт возьми, Вейренк! — спохватился Данглар, на минуту забыв о напряженности в их отношениях. — Я не успел сказать Адамбергу одну вещь, которая никак не связана с расследованием, но может оказаться важной. Сможете ему передать?

— Конечно.

— Когда мы были в больнице, у Лины шаль соскользнула с плеч и я ее поднял. Лина носит эту шаль всегда, даже в сильную жару. А потом, когда граф хлопнулся в обморок, я помогал доктору посадить его на стул. Мы сняли с него рубашку, при этом он сопротивлялся, как мог. Вот здесь, — и Данглар ткнул средним пальцем в свою левую лопатку, — вот здесь у него фиолетовое родимое пятно, очень некрасивое, похожее на мокрицу в два сантиметра длиной. Ну так вот: у Лины точно такое же.

Данглар и Вейренк переглянулись.

— Лина Вандермот — дочь Вальрэ, — сказал Данглар. — Я в этом так же уверен, как в том, что я побывал в яме с навозной жижей. А поскольку они с Ипполитом похожи как две капли воды, у обоих одинаковые пепельные волосы, значит и отец у них один. А вот их темноволосые братья, Мартен и Антонен, — те, конечно, сыновья Вандермота.

— Вот черт. Они знают об этом?

— Ну, граф наверняка знает. Недаром он сопротивлялся, когда с него снимали рубашку. А насчет детей ничего не могу сказать. Если они и знают, то не подают виду.

— Зачем тогда Лина прячет свое пятно?

— Ну, она ведь женщина. А на эту фиолетовую мокрицу очень неприятно смотреть.

— Поневоле задумаешься: как это может повлиять на проделки Эллекена?

— Я не успел об этом подумать, Вейренк. Освобождаю площадку для вас, — сказал он, протягивая руку лейтенанту. — Спасибо, — добавил он.

Он это сделал. Он это сказал.

Как самая заурядная личность. Как самый обычный человек, который находит для драмы тривиальную развязку, сказал он себе, вытирая потные ладони перед тем, как сесть за руль. Пожать руку, сказать спасибо, — наверно, это было нетрудно и неизобретательно, возможно, это было мужественно, но, так или иначе, он это сделал, и тот, другой, это заслужил. Позже он ему скажет еще что-нибудь, если сумеет. Когда он выезжал на дорогу, то вспомнил, что Адамберг поймал за хвост убийц старика Клермона, и его охватило мстительное ликование. А все благодаря куртке Мортамбо. Данглар не вполне понимал, при чем тут эта куртка, но у Адамберга свои логические ходы, так что лучше не вникать. Главное — результат, подумал майор, и на мгновение эта мысль заставила его забыть о несовершенствах нашего мира и даже в какой-то степени о его собственных несовершенствах.

В девять вечера он встретился с Ретанкур на террасе маленького ресторанчика на первом этаже ее дома в Сен-Дени. Каждый раз, когда он видел Виолетту после перерыва — даже недолгого, в три дня, как в данном случае, — она казалась ему выше и полнее, чем в его воспоминаниях, и он ощущал сильное волнение. Она сидела на пластиковом стуле, ножки которого слегка разъезжались под ее тяжестью.

— У нас три задачи, — сразу приступила к делу Ретанкур. Она не стала тратить время на расспросы о душевном состоянии коллег, увязших в ордебекской трясине, — чуткость не была ее сильной стороной. — Первая — осмотреть машину. Я выяснила, где Кристиан ее держит. Она стоит в семейном гараже Клермонов, вместе с машинами его жены, Кристофа и жены Кристофа. Чтобы провести в машине осмотр, надо забрать ее из гаража. Но сначала отключить противоугонную сигнализацию и завести мотор, соединив провода. Ноэль смог бы проделать это в одну минуту. Пригонять машину обратно я не буду, это слишком рискованно, пускай сами ее ищут. Это уже не наша проблема.

— Если мы не будем действовать официальным путем, то не сможем использовать пробы, взятые в машине.

— Официального разрешения мы никогда не получим, так что придется обойтись без него. Мы потихоньку соберем улики, подготовим досье, а потом ринемся в атаку.

— Ну, предположим, — сказал Данглар: он редко сомневался в эффективности решительных и прямолинейных методов Ретанкур.

— Вторая задача, — продолжала она, уперев в столешницу толстый указательный палец, — добыть костюм. Тот, который тайно отправили в чистку. Вывести запах бензина, собрать волосы, особенно мельчайшие обрезки, очень трудно. Если нам повезет, мы обнаружим на ткани остатки того и другого. Костюм, естественно, придется выкрасть.

— Да, это будет сложно.

— Не так уж сложно. Я знаю распорядок в доме, знаю, в какое время дня обязанности привратника выполняет мажордом Венсан. Приду с сумкой, скажу ему, что забыла наверху куртку или какую-нибудь другую одежду, и спокойно вынесу костюм.

Внезапность, наглость, злоупотребление доверием — методы, которыми Данглар не пользовался никогда.

— Под каким предлогом вы уволились?

— Сказала, что меня разыскивает ревнивый муж, что он узнал, где я, что теперь моя безопасность под угрозой и я вынуждена скрыться. Венсан мне посочувствовал, хотя его как будто удивило, что я замужем, и особенно, что муж так упорно меня разыскивает. Думаю, Кристиан даже не заметил моего исчезновения. И наконец, третье: сахар. Это выводит нас на горничную Лейлу. Ее обидели, и она охотно даст показания, если вспомнит что-нибудь. Что-нибудь интересное по поводу сахара или остриженных волос. Но как Адамберг угадал, что Кристиан переоделся?

— Не могу вам объяснить, Виолетта. Его логика напоминает разорванную паутину, нити которой тянутся в самых разных направлениях.

— Понимаю, — сказала Ретанкур: она знала, как своеобразно протекает мыслительный процесс у комиссара, и часто восставала против этого.

— За арест братьев Клермон, — сказал Данглар, наполняя бокал Виолетты, чтобы иметь возможность налить себе еще один. — Это будет отрадное событие с точки зрения моральной гигиены, но, к сожалению, торжество добра продлится недолго. Богатство и власть перейдут к племянникам, и все начнется сначала. Вам не надо связываться со мной по моему мобильнику. Звоните сегодня вечером Адамбергу в «Бегущий кабан». Это ресторан в Ордебеке. И не волнуйтесь, если он вам скажет, что находится в «Синем кабане»: вы ничего не перепутали, просто он не в состоянии запомнить название ресторана. Не знаю, почему ему так хочется, чтобы кабан был синий. Сейчас я запишу вам номер.

— Вы уезжаете, майор?

— Да, сегодня вечером.

— И с вами нельзя будет связаться? В смысле, связаться так, чтобы после этого не определили, где вы находитесь?

— Нельзя.

Ретанкур покачала головой, но не выказала ни малейшего удивления, и это навело Данглара на мысль, что она догадалась, как на самом деле сбежал Мо.

— Значит, вы хотите незаметно исчезнуть?

— Да.

— А как вы собираетесь это сделать?

— Как получится. Пешком, на такси, сам пока не знаю.

— Это никуда не годится, — сказала Ретанкур, неодобрительно покачав головой.

— Другого варианта у меня нет.

— А у меня есть. Давайте поднимемся ко мне выпить еще по бокальчику, это будет выглядеть естественно. И прямо оттуда вы отправитесь в путь, мой брат повезет вас на машине. Вы знаете, что Брюно — шалопай? Что его знают в лицо все полицейские нашего района?

— Да.

— Но он такой безобидный и неловкий, что когда они останавливают его машину и видят его за рулем, то машут ему рукой, чтобы проезжал. У него нет никаких особых талантов, но водить машину он умеет. Сегодня ночью он может отвезти вас в Страсбург, Лилль, Тулузу, Лион — в общем, куда угодно. Какое направление вам подойдет?

— Ну, скажем, Тулуза.

— Вот и отлично. В Тулузе вы сядете на поезд и поедете, куда захотите.

— Все замечательно, Виолетта.

— Все, кроме вашей одежды. Куда бы вы ни направлялись, вы не должны выглядеть как парижанин, иначе на вас сразу обратят внимание. Возьмете два костюма Брюно, брюки будут вам длинноваты и тесны в талии, но все же налезут. Правда, они довольно-таки заметные. Вам не понравится. Все будут думать, что вы — самоуверенный пижонистый тип.

— Вульгарный?

— В общем, да.

— Сойдет.

— И еще одно. Как только приедете в Тулузу, отпустите Брюно. Не втягивайте его в ваши неприятности, ему хватает своих.

— Это не в моих правилах, — ответил Данглар и тут же вспомнил, что чуть не погубил Вейренка.

— А как поживает голубь? — как ни в чем не бывало спросила Виолетта, вставая из-за стола.

Через тридцать пять минут Данглар выезжал из Парижа, развалившись на заднем сиденье машины Брюно, в костюме из дешевой ткани, который жал ему в проймах, и с новым мобильником в кармане. Можете спать, сказал ему Брюно. И Данглар закрыл глаза, чувствуя себя, по крайней мере до Тулузы, под защитой могучей и властной Виолетты Ретанкур.

XLIII

— Величиной с мокрицу? — повторил Адамберг.

Он был в жандармерии, потом заехал в больницу и вернулся в дом Лео только к семи вечера. Вейренк ждал его у подъездной дороги. Адамберг коротко рассказал лейтенанту об итогах дня. Эксперты из Лизьё только зря потратили время: табурет, на котором сидел убийца, был самого распространенного типа, такой используют все рыбаки, арбалет действительно принадлежал Эрбье, и на нем остались только отпечатки хозяина. Эсталер и Жюстен вернулись в Контору, Лео физически немного окрепла, но по-прежнему хранила молчание.

— Мокрица в два сантиметра длиной. На левой лопатке Вальрэ и на левой лопатке Лины.

— В общем, вид такой, словно это крупное насекомое, нарисованное на спине?

— Не хочу подавлять тебя эрудицией, как Данглар, но мокрица не насекомое. Это ракообразное.

— Ракообразное? Ты хочешь сказать, это что-то вроде креветки? Которая живет не в воде, а на суше?

— Да, маленькая земляная креветка. У нее только четыре ножки, а не шесть, как у насекомых. По этому же признаку можно определить, что пауки не относятся к насекомым, ведь у них восемь ног.

— Ты что, издеваешься надо мной? Хочешь меня убедить, что пауки — это земляные креветки?

Распахивая перед Адамбергом сокровищницу знаний, Вейренк в то же время пытался понять, почему комиссар не отреагировал на сообщение, что Ипполит и Лина — внебрачные дети Вальрэ.

— Нет, они паукообразные.

— Это что-то меняет, — сказал Адамберг и не спеша зашагал к дому. — Но что именно?

— Это лишь в очень небольшой степени меняет наше представление о мокрице. Несъедобное ракообразное, вот что она такое. Хотя, возможно, Мартен бы со мной не согласился.

— Я говорю о Вальрэ. Если у человека на спине такая отметина и она есть еще у двоих, это обязательно значит, что они родственники?

— Безусловно. И Данглар описал пятно очень точно. Размер — два сантиметра, цвет фиолетовый, форма — удлиненный овал, и спереди — что-то вроде усиков.

— В общем, ракообразное.

— Да. И вспомни, Вальрэ очень не хотел, чтобы его раздевали. О чем это говорит? О том, что он знает: пятно может его выдать. Другими словами, он знает, что брат и сестра Вандермот — его дети.

— А вот они не знают, Луи. Иппо сказал мне, что он — сын самого распоследнего мерзавца, и в этих словах была неподдельная горечь.

— Значит, граф не решается сказать им правду. Он заботился о них, пока они были маленькие, доверил их воспитание Лео, приютил Иппо у себя в замке, когда посчитал, что мальчику грозит опасность, но он не желает открыто признать их своими детьми. И допускает, чтобы они прозябали в нищете вместе со своей матерью, — холодно произнес Вейренк.

— Он боится скандала, склок из-за наследства. В сущности, гадкий он человечек, этот граф де Вальрэ.

— А тебе он показался симпатичным?

— Ну, не то чтобы симпатичным, но искренним и решительным. И еще — великодушным.

— А на самом деле он насквозь фальшивый и вдобавок трус.

— Или он намертво прирос к скале своих предков и не может пошевелиться. Как морской анемон. Нет, пожалуйста, не надо объяснять мне, что это такое. Я знаю, морские анемоны — это моллюски.

— Нет, это коралловые полипы.

— Ладно, — согласился Адамберг, — это полипы. Ты только позволь мне думать, что Эльбо птица, и все будет хорошо.

— Эльбо — птица. По крайней мере, раньше был птицей. Но теперь, когда он в качестве среды обитания выбрал твою туфлю, я в этом уже не уверен.

Адамберг остановился, чтобы взять у Вейренка сигарету, и все той же неторопливой походкой пошел дальше.

— Граф в юности женился на Лео, — сказал он, — но потом, под нажимом родственников, развелся с ней и взял в жены особу знатного происхождения, вдову с маленьким сыном.

— Значит, Дени де Вальрэ не его сын?

— Вот это, Луи, факт общеизвестный. Граф усыновил его, когда ему было три года.

— И других детей у него нет?

— Официально — нет. По городу ходят слухи, будто он не может иметь детей, но теперь мы с тобой знаем, что это неправда. Представь, как Ордебек воспримет новость о том, что граф прижил двоих детей от горничной.

— Мамаша Вандермот работала у него в замке?

— Нет. Но она пятнадцать лет проработала в замке, превращенном в отель, поблизости от Ордебека. Наверно, в молодости за ней все увивались, если у нее была такая же грудь, как у Лины. Я тебе уже говорил, какая у Лины грудь?

— Да. Я даже ее видел. Я встретил Лину, когда она выходила из адвокатской конторы.

— И что ты сделал? — спросил Адамберг, испытующе глядя на лейтенанта.

— То же, что и ты. Уставился на нее.

— Ну и?..

— Ты прав. Когда это видишь, возникает чувство, похожее на неутолимый голод.

— Вот в этом замке-отеле граф, скорее всего, и встретил молодую мамашу Вандермот. Результат: двое детей. Со стороны матери графу нечего было опасаться. Она не стала бы со всех крыш кричать о том, что Иппо и Лина графские дети. Потому что папаша Вандермот, такой, как его нам описали, вполне мог ее убить, да и детишек заодно.

— Она могла бы сказать правду после смерти мужа.

— Нет, — покачал головой Адамберг. — Это было бы для нее большим позором. А она дорожит своей репутацией.

— Значит, Вальрэ жил спокойно. Единственная проблема — родимое пятно на спине, которое могло бы его выдать. А как он связан с Владыкой Эллекеном?

— Да никак. У графа двое побочных детей, вот и все. К убийствам в Ордебеке это не имеет ни малейшего отношения. Я устал ворочать мозгами, Луи. Пойду посижу вон там, под яблоней.

— Смотри, тебя прихватит дождик.

— Да, я видел, на западе собираются тучи.

Сам не зная почему, Адамберг решил провести часть ночи на Бонвальской дороге. Он прошел ее из конца в конец, но не сумел полакомиться ежевикой — в темноте невозможно было различить ни одной ягоды — и, вернувшись, сел на ствол поваленного дерева, возле которого Лод так настойчиво выпрашивал у него кусочек сахара. Там он просидел больше часа, ничем не занятый и вполне готовый к встрече с Владыкой, который, однако, не удостаивал его своим посещением. Возможно, потому, что в лесной тишине Адамберг не ощущал ни тоски, ни тревоги и остался спокоен, даже когда мимо с шумом и треском пробежал олень. Даже когда где-то рядом послышалось уханье сипухи, похожее на человеческое дыхание. Сипухи бояться нечего, если она, как надеялся Адамберг, просто птица. Или нет? А вот насчет графа де Вальрэ у комиссара уже не осталось сомнений, и это очень огорчало его. Граф — никудышный человек. Властный, эгоистичный, не испытывающий никакой привязанности к приемному сыну. Беспрекословно подчиняющийся требованиям семейной чести. Да, но если так, зачем в восемьдесят восемь лет повторно жениться на Лео? Зачем вдруг бросать всем вызов? Зачем на исходе жизни, исполненной покорности, воскрешать давний скандал? Впрочем, возможно, это просто бунт против невыносимо долгого рабства. Бывает, человек, потерпевший поражение, снова поднимает голову только в самом конце пути. Если с графом именно такой случай, это, разумеется, все меняет.

Вдруг опять раздался шум, на этот раз необычно громкий, в нем можно было различить тяжелый топот, пыхтение. Адамберг вскочил, прислушался, готовясь бежать со всех ног, когда перед ним появится Владыка с длинными волосами. Но нет, это всего-навсего стадо кабанов неслось к своему логовищу. Не стоит надеяться, подумал Адамберг, пускаясь в путь, такие, как он, не интересуют Эллекена. Грозный призрак предпочитает женщин, похожих на Лину, и, надо признать, он прав.

XLIV

— Если дело обстоит именно так, это меняет все, — заявил Адамберг Вейренку за завтраком.

Комиссар принес кофе и хлеб во двор и поставил под яблоней. Пока Адамберг наполнял кружки, Вейренк кидался яблоками: мелкие, предназначенные для сидра яблочки пролетали четыре метра.

— Вот смотри, Луи. На следующий день после того, как я приехал, моя фотография появилась в «Ордебекском репортере». Убийца никак не мог перепутать меня с Дангларом. Значит, именно от него хотели избавиться, бросив на рельсы. А почему? Потому что он видел двух фиолетовых мокриц. Другого объяснения быть не может.

— Но кто мог знать, что он их видел?

— Тебе лучше всех известно, что Данглар ничего не умеет скрыть. Наверно, он разгуливал по Ордебеку, говорил с людьми и пытался развязать им языки. Ну и кто-то, видно, донес на него. Получается, между убийствами и мокрицами есть какая-то связь. Убийца готов на все, лишь бы в Ордебеке не узнали о происхождении Иппо и Лины.

Отец! Скрывай своих ты чресел порожденье,

Знай: явится оно, чтобы свершить отмщенье, —

пробормотал Вейренк и бросил очередное яблоко.

— Хотя, возможно, граф больше не захочет это скрывать. Ведь уже год назад старик Вальрэ снова поднял голову: решил повторно жениться на Лео. Исправить то, что совершил когда-то по малодушию. Всю свою жизнь он проявлял покорность, он сознает это и хочет взять реванш. Возможно, не только за себя, но и за детей.

— Каким образом? — спросил Вейренк, бросив седьмое яблоко.

— Упомянув их в завещании. Разделив наследство на три части. Думаю, Вальрэ так и сделал, и после его смерти Иппо и Лина будут признаны его детьми и законными наследниками. Я в этом уверен так же твердо, как в том, что морской анемон — не моллюск.

— Очевидно, при жизни у него на это не хватит смелости.

— Да, похоже. Что это ты кидаешься яблоками?

— Целюсь в нору полевки. А почему ты так уверен насчет завещания?

— Прошлой ночью в лесу я вдруг понял.

Можно было подумать, что именно лес нашептывал Адамбергу верные решения. Вейренк решил не обращать внимания на видимую нелогичность этого ответа, столь типичную для Адамберга.

— Какого черта ты делал в лесу?

— Я прошелся по Бонвальской дороге. Там были кабаны, олень и еще сипуха. Это птица, верно? Не ракообразное и не паук.

— Да, птица. Сова, которая сопит, как человек.

— Точно. Скажи, зачем ты обстреливаешь яблоками мышиные норки?

— Это такая игра. Вроде гольфа.

— Но ты еще не попал ни в одну лунку.

— Да. Ты хочешь сказать, что, если Вальрэ завещал свое имущество троим детям, это меняет все. Но, заметь, только в том случае, если кто-то в курсе дела.

— Кто-то точно в курсе. Дени де Вальрэ не любит отчима. И наверняка давно уже следит за ним. Возможно, мать когда-то предупреждала Дени, чтобы тот не дал себя обделить из-за двух выродков, нагулянных от горничной, не уступал им две трети наследства. Меня очень удивило бы, если бы он не знал, что написано в завещании графа.

Вейренк отложил заготовленную пригоршню яблок, налил себе вторую чашку кофе и протянул к Адамбергу руку за сахаром.

— Я про сахар уже слышать не могу, надоело, — пожаловался комиссар, передавая ему кусочек.

— Ну, теперь ты можешь о нем забыть. Сахар, который давали Лоду, навел тебя на мысль о сахаре, который Кристиан Клермон безуспешно предлагал своему лабрадору. И все, круг замкнулся.

— Будем надеяться, — ответил Адамберг, нажимая на крышку коробки с сахаром. — Плохо закрывается. Надо ее перехватить резинкой. Так делает Лео, мы должны следовать ее прихотям. Когда она вернется, надо, чтобы все здесь было как при ней. Данглар уже приложился к бутылке с кальвадосом, пора остановиться. Итак, я уверен, что Дени не моллюск и что он уже ознакомился с завещанием Вальрэ. Возможно, он заглянул туда еще год назад, после того как Вальрэ взбунтовался. Смерть графа обернется для этого типа финансовой и социальной катастрофой. Виконт Дени де Вальрэ, оценщик престижного аукционного зала в Руане, окажется братом двух крестьян, братом шестипалого психопата, братом сумасшедшей, которую преследуют галлюцинации, и пасынком развратного отчима.

— Значит, ему необходимо избавиться от молодых Вандермотов. Это непростое решение.

— Как сказать. Скорее всего, виконт впервые встретился с Вандермотами, когда они были еще совсем маленькие. Думаю, он сразу же инстинктивно начал их презирать. Возможно, ему даже кажется, что их устранение будет правомерным. И, если рассудить здраво, не таким уж трагичным. Не более трагичным, чем для тебя — обстрел мышиных норок.

— Да я потом извлеку оттуда яблоки.

— Во всяком случае, куда менее трагичным, чем перспектива потерять две трети наследства и положение в обществе. Ставка слишком велика.

— У тебя на плече сидит оса.

— Насекомое, — уточнил Адамберг, смахнув осу.

— Точно. Да, если Дени знаком с завещанием — если, конечно, завещание существует, — он не просто презирает Вандермотов, он их ненавидит.

— И живет с этой ненавистью уже год или даже больше. Мы ведь не знаем, когда граф составил завещание.

— Но Иппо и Лина живы и здоровы. Погибли другие люди.

— Знаю, — сказал Адамберг, отодвигая подальше коробку с сахаром, как будто ему было противно на нее смотреть. — Наш убийца действует не под влиянием мгновенного импульса. Он размышляет, он все просчитывает заранее. Избавиться от Иппо и Лины, действуя напрямую, было бы опасно. Представь, что кто-то знает об их происхождении. Если Данглар додумался до этого, проведя в Ордебеке всего два дня, то наверняка и другие могли догадаться. Поэтому Дени и не решается поднять на них руку. Ведь если умрут Вандермоты, подозрение неизбежно падет на него.

— Лео точно его заподозрит. Она заботилась об Иппо и Лине, когда они были маленькие, и она знает графа уже семьдесят лет.

— Это Дени разбил ей голову. Но если так, нападение на Лео не связано с тем, что она случайно увидела в лесу. Теперь у тебя оса.

Вейренк подул на плечо и перевернул свою кружку вверх дном, чтобы остатки подслащенного кофе не привлекали насекомое.

— Ты тоже переверни свою, — сказал он Адамбергу.

— У меня там не было сахара.

— Я думал, ты пьешь кофе с сахаром.

— Я тебе сказал: сейчас сахар мне действует на нервы. Сахар вроде бы не насекомое. Но он все время вертится вокруг меня, назойливый, как осиный рой.

— Надо думать, — сказал Вейренк. — Дени дожидался удобного момента, чтобы избавиться от Вандермотов, не вызвав подозрений. И такой момент представился, у Лины было видение.

Адамберг оперся о яблоню, почти повернувшись спиной к Вейренку, который опирался о ствол с другой стороны. Было половина десятого утра, и солнце уже начало припекать не на шутку. Лейтенант закурил и через плечо протянул сигарету Адамбергу.

— Да, момент просто-таки идеальный, — согласился комиссар. — Когда трое «схваченных» умрут, гнев перепуганных жителей Ордебека падет на Вандермотов. На Лину, посредницу между живыми и усопшими. И на ее брата, у которого, как всем известно, когда-то были дьявольские шестипалые лапы. В такой ситуации убийство Вандермотов никого не удивит, а подозрение может пасть на половину местных жителей. Все сразу вспомнят историю тысяча семьсот какого-то года, когда толпа подняла на вилы некоего Бенжамена. Это он назвал «схваченных» по именам, и, чтобы остановить череду смертей, люди решили убить его.

— Но мы живем не в восемнадцатом веке, сейчас другие методы. Иппо и Лину не станут поднимать на вилы посреди площади у всех на виду, это должно произойти как-то иначе.

— Итак, Дени убивает Эрбье, Глайе и Мортамбо. Эрбье застрелен из обреза, против остальных он применяет старинное оружие, чтобы нагнать еще больше страху на суеверных людей. Кстати, тебе не кажется, что такой человек, как Дени, вполне может состоять в элитарном клубе стрелков из арбалета?

— Обязательно проверю, — кивнул Вейренк и бросил двадцатое яблоко.

— Ты лучше встань, из такого положения ты ни за что не попадешь. А поскольку трое убитых — отпетые негодяи и, скорее всего, убийцы, Дени без колебаний приносит их в жертву.

— Если все это так, то сейчас Лина и ее брат находятся в смертельной опасности.

— Сейчас — нет. Он не нападет до наступления темноты.

— Но на данный момент у нас против Дени нет ничего, кроме этой самой фиолетовой мокрицы.

— Надо будет проверить, есть ли у него алиби по каждому убийству.

— Тебя к нему не подпустят, так же как не подпустили к Клермонам.

Несколько секунд оба молчали, потом Вейренк швырнул одним махом все оставшиеся яблоки и стал составлять посуду на поднос.

— Смотри, — тихо сказал Адамберг, схватив его за руку. — Эльбо вышел во двор.

В самом деле, Эльбо выбрался из комнаты и преодолел два метра от порога.

— Ты насыпал ему корм так далеко? — спросил Вейренк.

— Нет.

— Значит, он самостоятельно ищет насекомых.

— Насекомых, ракообразных, членистоногих.

— Да.

XLV

Капитан Эмери слушал Адамберга и Вейренка затаив дыхание. Он никогда не видел фиолетовой мокрицы и никогда не слышал о том, что Иппо и Лина Вандермот — дети Вальрэ.

— Мы знали, что он гулял направо-налево. И еще мы знали, что жена терпеть его не могла и восстановила против него Дени.

— А еще мы знали, что жена впоследствии тоже не стесняла себя в проявлении чувств, — добавил Блерио.

— Необязательно приводить все эти подробности, бригадир. Ситуация и так достаточно неприятная.

— Ошибаетесь, Эмери, — сказал Адамберг. — Для нас важно все. Ракообразное существует, и этот факт зачеркнуть невозможно.

— Ракообразное? — не понял Эмери.

— Мокрица, — пояснил Вейренк. — Это ракообразное.

— Да какая нам разница?! — вспылил Эмери и вскочил с места. — Не торчите, как пень, Блерио, пойдите сварите нам кофе. Послушай, Адамберг. Хочу сразу же тебя предупредить: я отказываюсь в чем-либо подозревать Дени де Вальрэ. Ты слышишь? Отказываюсь.

— Потому что он виконт?

— Не оскорбляй меня. Ты забыл, что дворянство Империи не имеет ничего общего с аристократией старого режима.

— Тогда почему?

— Потому что твоя версия не выдерживает никакой критики. Парень, который совершает три убийства только для того, чтобы избавиться от Вандермотов, — это нереально.

— Вполне реально.

— Только при условии, что Дени — кровожадный маньяк. Но он не такой, я его знаю. Он хитрец, приспособленец и карьерист.

— Самодовольный светский лев, люди для него — это грязь.

— Да, верно. Но при этом он ленивый, осторожный, трусоватый, не отличается ни умом, ни решимостью. Ты идешь по неверному пути. У Дени не хватило бы духу выстрелить в лицо Эрбье, зарубить топором Глайе, прикончить Мортамбо из арбалета. Нет, Адамберг, нам надо искать кого-то другого, безумного и бесстрашного убийцу. А где в Ордебеке живут безумные и бесстрашные люди, тебе хорошо известно. Может, все не так, как ты думаешь, а наоборот? Может, это Иппо убил троих, чтобы потом легче было напасть на Дени де Вальрэ?

Блерио поставил на стол поднос, расставил чашки: он делал все наспех, кое-как, не то что Эсталер. Эмери, не присаживаясь, налил себе кофе и пустил по кругу сахарницу.

— Ну, что скажешь? — продолжал он.

— Об этом я не подумал, — сказал Адамберг. — Да, это возможно.

— Даже очень возможно. Представим себе, что Иппо и Лина знают, кто их настоящий отец, знают, что написано в завещании. Разве так не может быть?

— Да, — согласился Адамберг, отмахнувшись от сахара, который ему предлагал Эмери.

— Твоя схема безупречна, стоит посмотреть на нее в зеркальном отражении. Они прямо заинтересованы в том, чтобы устранить Дени. Но как только завещание будет оглашено, они станут первыми подозреваемыми. И тогда Лина придумывает себе видение, в котором четвертая жертва остается неизвестной.

— Логично.

— И этой четвертой жертвой станет Дени де Вальрэ.

— Нет, Эмери, не сходится. Такой план не вывел бы Вандермотов из-под подозрения, а наоборот.

— Почему?

— Потому что люди, узнав, что Адское Воинство убило четырех человек, сразу обратили бы свой гнев на Вандермотов.

— Черт, а ведь ты прав, — сказал Эмери, ставя чашку на стол. — Тогда придумай что-нибудь еще.

— Первым делом надо проверить, стреляет ли Дени де Вальрэ из арбалета, — предложил Вейренк, который принес с собой маленькое зеленое яблочко и катал его между ладонями.

— Ты не выяснял, какие спортивные клубы есть в окрестностях Ордебека?

— Их много, — отвечал приунывший Эмери. — В здешнем регионе одиннадцать, пять из которых находятся в нашем департаменте.

— Среди этих одиннадцати клубов есть какой-нибудь особо престижный?

— Да. Это «Форпост» в Китей-де-Тук. Туда принимают только по рекомендации двух членов клуба.

— Вот и отлично. Узнай, состоит ли там Дени.

— Интересно, как я узнаю? Никто не даст мне таких сведений. Эти клубы защищают своих членов. А я не собираюсь сообщать им, что жандармерия рассматривает виконта как подозреваемого по уголовному делу.

— Действительно, для этого еще слишком рано.

Эмери расхаживал по комнате, развернув плечи, заложив руки за спину, с серьезным, решительным видом.

— Ладно, — сказал он наконец, не выдержав пристального, настойчивого взгляда Адамберга. — Пойду на блеф. Выйдите все за дверь, терпеть не могу врать на публике.

Десять минут спустя капитан открыл дверь и сердитым жестом поманил их к себе.

— Я выдал себя за некоего Франсуа де Роштера, — сказал он. — Сказал, что виконт де Вальрэ согласился дать мне рекомендацию для вступления в «Форпост». И спросил, нужно ли просить об этом кого-то еще, или будет достаточно рекомендации виконта.

— Отлично придумано, — похвалил его Блерио.

— Забудьте об этом инциденте, бригадир. Я привык работать честно, и такие фокусы мне не по душе.

— Какой результат? — спросил Адамберг.

— Положительный, — вздохнул Эмери. — Вальрэ действительно член клуба. И он прекрасный стрелок. Но ни разу не соглашался участвовать в соревнованиях Нормандской лиги арбалетчиков.

— Наверно, это слишком демократично для него, — предположил Вейренк.

— Вне всякого сомнения. Но есть одна проблема. Секретарь клуба был слишком разговорчив. Но не потому, что хотел показать свою осведомленность: нет, он хотел побольше узнать обо мне. Я уверен, он что-то заподозрил. А это значит, что люди из «Форпоста» вполне могут позвонить Дени де Вальрэ и спросить, знает ли он некоего Франсуа де Роштера. И Дени поймет, что кто-то, прикрываясь вымышленным именем, собирает о нем информацию.

— Причем вполне специфическую — насколько хорошо он стреляет из арбалета.

— Вот именно. Дени не гений, но он быстро сообразит, что кто-то заподозрил его в убийстве Мортамбо — либо полиция, либо какой-то незнакомец. И он будет настороже.

— Или решит побыстрее закончить дело. Убрать Иппо и Лину.

— Это просто смешно, — заметил Эмери.

— Дени может лишиться всего, — продолжал Адамберг. — Подумай об этом. Хорошо бы устроить за ним слежку, поставить наблюдателей у замка.

— Не может быть и речи. Против меня сразу ополчатся и граф, и виконт, а вместе с ними и все мое начальство. Необоснованная слежка, оскорбительные подозрения, упущения по службе.

— Точно, — согласился Вейренк.

— Тогда установим наблюдение за домом Вандермотов. Но это менее надежно. Ты можешь опять вызвать Фошера?

— Могу.

— И необязательно тянуть с этим до глубокой ночи. Начнем в десять вечера, прекратим в шесть утра. Восемь часов слежки — этого должно хватить.

— Очень хорошо, — подытожил Эмери, и вдруг стало видно, что он устал. — А куда делся Данглар?

— У него шок после того, что с ним стряслось. Я отослал его домой.

— Значит, вас осталось только двое.

— Этого будет достаточно. Ты придешь в десять и продежуришь до двух, потом мы с Вейренком тебя сменим. Мы еще успеем перед этим поужинать в «Кабане».

— Нет, давай поступим иначе. Я буду дежурить с Фошером во вторую очередь, с двух ночи до шести утра. А сейчас я просто валюсь с ног. Пойду спать.

XLVI

Три дня назад Адамберг принес в больницу книгу, которую взял в доме Лео. С тех пор он каждый день причесывал больную, потом устраивался полулежа на кровати и, опершись на локоть, прочитывал ей десятка два страниц. Это была старинная книга о безумной любви, грозившей обернуться катастрофой. Непохоже, чтобы этот сюжет сильно заинтересовал старую даму, но она часто улыбалась, кивала и шевелила пальцами, как будто слушала песню, а не чтение вслух. Сегодня Адамберг решил сменить книгу. Он прочел главу из монографии по коневодству, о том, как жеребятся кобылы, и Лео реагировала на этот текст точно такой же мимикой. Впрочем, медсестра, всегда приходившая в палату на те полчаса, когда Адамберг читал вслух, тоже словно бы не обратила внимания, что тема изменилась. Это состояние блаженной успокоенности начинало тревожить Адамберга. Он помнил Лео совсем другой — словоохотливой, напористой, ворчливой, грубоватой. Доктор Мерлан, по-прежнему веривший во всемогущество коллеги Эльбо, в то время как Адамберг уже начал в этом сомневаться, утверждал, что процесс выздоровления развивается в точном соответствии с прогнозами остеопата, с которым ему вчера разрешили поговорить по телефону. Леона в состоянии говорить и думать, но ее подсознание временно заблокировало эти функции по воле врача, решившего поместить ее в некое спасительное убежище, и до момента, когда поднимется защитная завеса, должно пройти еще несколько дней.

— Прошла всего неделя, — сказал Мерлан. — Дайте ей еще немного времени.

— Вы не сказали ей о Мортамбо?

— Нет, ни слова. Я строго выполняю полученные указания. Вы читали вчерашнюю газету?

— В которой сказано, что парижские сыщики ничего не смыслят в своем деле?

— Да, что-то в этом роде.

— Они правы. После моего приезда убили уже двоих.

— Но двух смертей удалось избежать. Я имею в виду Леону и Данглара.

— Избежать — не то же самое, что побороть, доктор.

Доктор Мерлан с сочувствующим видом развел руками:

— Врачам, чтобы поставить диагноз, нужны симптомы, а полицейским для этого нужны улики. Действия вашего убийцы — бессимптомные. Он не оставляет никаких следов, исчезает, словно призрак. Это ненормально, комиссар, ненормально. Вальрэ со мной полностью согласен.

— Отец или сын?

— Отец, разумеется. Сыну наплевать на то, что здесь происходит.

— Вы хорошо его знаете?

— Как вам сказать. Мы редко видим его в городе. Но пару раз в год граф устраивает ужин для видных граждан Ордебека, на который приглашает и меня. Там не очень-то весело, но не прийти нельзя. Кормят, впрочем, великолепно. Вы что, подозреваете виконта?

— Нет.

— И правильно делаете. У него даже мысли не возникнет о том, чтобы убить кого бы то ни было, а знаете почему? Потому что на это нужно решиться, а он органически не способен принять решение. Даже жену он не сам себе выбрал, ведь для этого надо как минимум назначить свидание. По крайней мере, так о нем говорят.

— Мы еще поговорим об этом, доктор, когда у вас найдется для меня время.

Ипполит развешивал перед домом белье на синей веревке, протянутой между двумя яблонями. Адамберг понаблюдал за ним. Ипполит встряхивал скрученное при выжимании платье сестры, чтобы вернуть ему форму, а потом аккуратно расправлял на веревке. Адамберг, разумеется, не собирался даже намекать ему, чей он на самом деле сын. Ситуация такая напряженная, убийца действует так быстро и так гибко, что любые экспромты могут привести к серьезным и непредсказуемым последствиям. Увидев, что к нему направляется Адамберг, Ипполит прервал работу и стоял, машинально потирая ребро правой ладони.

— Тевирп, комиссар.

— Привет, — ответил Адамберг. — У вас болит рука?

— Да нет, это болит отрезанный палец. Он всегда у меня ноет перед дождем. А сегодня небо на западе хмурится.

— Небо на западе хмурится уже несколько дней.

— Но сегодня точно будет дождь, — сказал Иппо, снова берясь за работу. — Польет как из ведра. Недаром палец так ноет.

Адамберг в замешательстве провел рукой по лицу. Будь здесь Эмери, тот непременно предположил бы, что ребро ладони у Иппо ноет не из-за отрезанного пальца, а после мощного удара, который он нанес Данглару.

— А левая ладонь у вас не болит?

— Иногда болит правая, иногда левая, а бывает, что обе сразу. Тут нет никакой закономерности.

Незаурядный ум, редкая сообразительность, не самые располагающие манеры. Если бы Адамберг не руководил расследованием, Эмери давно упек бы Ипполита за решетку. Вполне возможно, этот парень превращал видения своей сестры в реальность, он убивал «схваченных», а попутно устранил бы и молодого Вальрэ.

Иппо был спокоен, он встряхивал цветастую блузку Лины, и у Адамберга перед глазами мгновенно возникла ее грудь.

— Она каждый день надевает все чистое, у меня из-за этого просто прорва работы.

— Сегодня ночью мы будем охранять ваш дом, Иппо. Я пришел сказать вам об этом. Так что, если увидите возле дома двух парней, не стреляйте в них. С десяти до двух ночи будем дежурить мы с Вейренком, потом нас сменят Эмери с Фошером и останутся тут до рассвета.

— Зачем? — спросил Иппо, пожимая плечами.

— В вашем городе были убиты три человека. Мать боится за вас, и она права. По дороге сюда я видел свежую надпись на стене амбара: «Убей Л.».

— «Убей Легавого», — улыбнулся Иппо.

— Или «Убей Лину». Ту, с кого все началось.

— А какой смысл нас убивать?

— Чтобы закрыть дверь в потусторонний мир.

— Ерунда. Я уже говорил вам: никто не посмеет нас тронуть. И потом, не верю я в вашу охрану. Вы охраняли Мортамбо, а его все равно убили. Не обижайтесь на меня, комиссар, но вы провалили это дело. Топтались, как дураки, вокруг дома, а убийца вас перехитрил. Помогите, пожалуйста.

Ипполит протянул Адамбергу конец простыни, и двое мужчин встряхнули влажное белье в неподвижном знойном воздухе.

— Этот парень, — продолжал Иппо, протягивая Адамбергу две прищепки, — спокойно сидел себе на складном табурете, представляю, как он потом смеялся над вами. Если кто-то задумал убийство, ни один легавый не в состоянии этому помешать. Если парень решительный, он несется вперед, как боевой конь. Будут препятствия — он их преодолеет, вот и все. А этому убийце решимости не занимать. Чтобы бросить человека на рельсы, нужно дьявольское хладнокровие. Вы знаете, почему он напал на вашего помощника?

— Нет, пока не знаю, — ответил Адамберг, насторожившись. — По-видимому, его приняли за меня.

— Ерунда, — повторил Иппо. — Такой парень, как этот, не мог обознаться. Будьте осторожнее, когда придете дежурить здесь ночью.

— Убивать легавых бесполезно. Это как репейник — чем больше его ломаешь, тем лучше он растет.

— Так-то оно так, только парень уж больно кровожадный. Топор, арбалет, поезд — прямо ужас какой-то. Стрелять пулями как-то опрятнее, верно?

— Не всегда. Голову Эрбье разнесло вдребезги. И потом, от огнестрельного оружия много шума.

— И правда, — сказал Иппо, почесывая в затылке. — А этот парень появляется и исчезает, как призрак. Ни шума, ни следов.

— Вот и Мерлан так говорит.

— Это редкий случай, когда он прав. Ладно, комиссар, дежурьте, раз вам так хочется. По крайней мере, маме будет спокойнее. А то она сейчас паникует. А ей еще надо за Линой ухаживать.

— Ваша сестра заболела?

— Да, и болезнь вот тут, — сказал Иппо, указывая на голову. — Когда Лина видит Адское Воинство, она потом долго не может прийти в себя. У нее бывают приступы.

Данглар позвонил в «Бегущий кабан» около девяти вечера. Адамберг встал и с тяжелым сердцем направился к телефону, думая, как вести зашифрованный разговор. Словесная игра не входила в число его любимых развлечений.

— Скажите отправителю, что пакеты нашлись, — сказал Данглар. — Я достал их из автоматической камеры хранения. Ключ подошел.

Все в порядке, с облегчением подумал Адамберг. Данглар отыскал Кромса и Мо, они действительно были в Касаресе.

— Пакеты не повреждены?

— Упаковка немного помялась, шнурок истерся, но выглядят они вполне прилично.

Все в порядке, еще раз сказал себе Адамберг. Ребята устали, но они здоровы, и все благополучно.

— Что мне с ними делать? — спросил Данглар. — Вернуть отправителю?

— Если это не слишком сложно, оставьте их пока у себя. Я еще не получил указаний из центра сортировки почты.

— Но я не могу держать их у себя, комиссар, они громоздкие. Куда их сгрузить?

— Ну, знаете, это уже не моя проблема. Вы сейчас ужинаете?

— Нет еще.

— Для вас это время аперитива? Тогда выпейте за мое здоровье рюмку портвейна.

— Я не люблю портвейн.

— А я обожаю. Выпейте за мое здоровье.

Все в порядке, подумал Данглар. План непростой для исполнения, но отнюдь не глупый. Адамберг просил его отвезти ребят туда, где делают портвейн, — в португальский город Порту, то есть резко сменить курс: если раньше Кромс и Мо ехали на юг, то теперь они с Дангларом поедут на северо-запад. Ретанкур еще ничего не сообщила о результатах своего расследования. Значит, во Францию ребятам пока нельзя.

— Что слышно в Ордебеке? Жизнь кипит?

— Жизнь замерла на месте. Может, сегодня ночью здесь будет оживленно.

Адамберг вернулся за стол к Вейренку и доел почти остывшее жаркое. И вдруг раздался оглушительный удар грома, от которого содрогнулись стены старого ресторанчика.

— Тучи на западе, — пробормотал Адамберг, многозначительно подняв вилку.

Дежурство комиссара и лейтенанта началось под проливным дождем, под раскаты грома. Адамберг поднял голову, подставляя лицо потокам воды. Во время грозы он ощущал какую-то таинственную связь со сгустком энергии, который взрывался там, наверху, не имея ни причины, ни цели, только для того, чтобы высвободить громадную и бесполезную силу. Силу, которой ему так не хватало в последние дни, силу, которая целиком сосредоточилась в руках противника. И которая сегодня ночью наконец-то решила излиться на него.

XLVII

К утру земля еще не просохла, и Адамберг, усевшись завтракать под своей любимой яблоней и поставив сахарницу у себя за спиной, почувствовал, что брюки у него отсырели. Он сидел босиком и развлекался, ухватывая пальцами ног травинки и вырывая их с корнем. Температура упала как минимум градусов на десять, небо было серым и мглистым, но, несмотря на перемену погоды, вчерашняя оса опять пожаловала в гости. Эльбо что-то клевал в четырех метрах от порога — это был уже большой прогресс. А вот в поисках убийцы-призрака не было никаких сдвигов, ночь прошла спокойно.

К Адамбергу шел Блерио, перемещая свое массивное туловище так быстро, как только мог.

— Там нет места, — отдуваясь, произнес он, когда подошел к комиссару.

— Что?

— У вас нет места для новых сообщений. Я не мог с вами связаться.

Большие круги под глазами, небритые щеки.

— Что случилось, бригадир?

— Дени де Вальрэ не мог учинить сегодня ночью расправу над Вандермотами. Он мертв, комиссар. Поторопитесь, вас ждут в замке.

— Как он умер? — крикнул Адамберг, босиком убегая к себе в комнату.

— Покончил с собой, выбросившись из окна! — крикнул в ответ Блерио и смутился: о таких вещах не полагается орать во всю глотку.

Адамберг не стал тратить время на надевание чистых брюк, он только схватил телефон, сунул босые ноги в первые попавшиеся туфли и побежал будить Вейренка. Через четыре минуты он уже садился в старую машину.

— Рассказывайте, Блерио, я вас слушаю. Что вам известно?

— Граф обнаружил тело Дени утром, в пять минут десятого, и вызвал Эмери. Капитан поехал туда без вас, потому что вы были недоступны. Он послал меня за вами.

Адамберг сжал губы. Вернувшись с ночного дежурства, они с Вейренком отключили мобильники, чтобы можно было поговорить о беглецах, не боясь подслушивания. А потом, ложась спать, он забыл включить аппарат снова. За последнее время он настолько привык считать мобильник своим личным врагом (с полным на то основанием), что почти перестал о нем заботиться.

— Что сказал граф?

— Что Дени де Вальрэ покончил с собой, на этот счет не может быть никаких сомнений. От трупа прямо-таки разит виски. Эмери говорит, виконт напился в стельку, чтобы хватило смелости сделать этот шаг. А вот я не совсем уверен. Потому что виконту было плохо. Он перегнулся через подоконник, и его вырвало. Он живет на третьем этаже, а двор внизу вымощен булыжником.

— Он мог случайно выпасть из окна?

— Мог. Подоконники в замке очень низкие. Но поскольку он почти прикончил две упаковки успокоительного, а пачка снотворного вскрыта, капитан считает, что он хотел умереть.

— В котором часу это случилось?

— В полночь или в час ночи. Судебный медик на сей раз прибыла немедленно, эксперты тоже. Когда речь идет о виконте, они легки на подъем.

— Он принимал много лекарств?

— Увидите сами, вся тумбочка ими уставлена.

— Он много пил?

— Говорят, да. Впрочем, его никогда не видели пьяным, не видели, чтобы ему делалось плохо с перепою. Но самое неприятное вот что, — поморщившись, сказал Блерио. — Эмери утверждает, что Дени не покончил бы с собой, если бы вы не начали наводить о нем справки в клубе арбалетчиков.

— Иными словами, в его смерти виноват я?

— В общем, да. Потому что вчера вечером секретарь клуба приехал в замок на аперитив.

— Я смотрю, они не стали с этим тянуть.

— Правда, граф говорит, что потом, за ужином, Дени не выглядел озабоченным. Но в этой семье не очень-то обращают внимание друг на друга. Каждый ужинает за своим уголком громадного стола и уходит, не сказав остальным и двух слов. Кроме графа, спросить не у кого, жена виконта вместе с детьми сейчас в Германии.

— Но Эмери должно было прийти в голову, что если Дени покончил с собой, значит он был виновен.

— Он так и говорит. Вы же знаете капитана. Сначала он рвется в бой — ясное дело, ведь его прапрапрадед был маршал, — а потом дает задний ход. Он говорит только, что вам надо было действовать по-другому. Осторожно, без лишнего шума собрать улики против Дени, а потом задержать его. При таком варианте он сейчас был бы жив.

— Да, но провел бы всю оставшуюся жизнь в тюрьме, и все узнали бы о его преступлениях. Именно этого он и хотел избежать. Как граф?

— Глубоко потрясен, заперся у себя в библиотеке. Но большого горя, похоже, не испытывает. В последнее время эти двое просто не выносили друг друга.

Адамберг дозвонился до Эмери, когда был уже в двух километрах от замка.

— Бумага у меня, — сурово сказал капитан.

— Какая бумага?

— Да это самое завещание, черт побери! Все как ты сказал, Иппо и Лина получают по трети графского имущества. Единственное преимущество Дени в том, что ему достается замок.

— Ты говорил об этом с графом?

— Из него ничего не вытянешь, он теперь тверд как скала. По-моему, он не знает, как справиться с возникшей ситуацией.

— А как насчет убийств, которые совершил Дени?

— Граф категорически отказывается в это верить. Он признает, что не любил пасынка, а тот платил ему тем же. Но утверждает, что Дени не мог ни убить трех человек, ни покалечить Лео, ни бросить майора Данглара на рельсы.

— И чем он это аргументирует?

— Тем, что знает Дени с трехлетнего возраста. И он будет неколебимо стоять на своем. Ты же понимаешь, он панически боится скандала.

— А как он объясняет происшедшее?

— Говорит, Дени напился так, что ему стало плохо. Почему пил, граф не знает, думает, по какой-то сугубо личной причине. Когда Дени понял, что его сейчас вырвет, то бросился к окну. Окно перед этим открыли, чтобы впустить прохладу после грозы. Дени нагнулся, у него закружилась голова, и он выпал из окна.

— А ты что думаешь?

— Тут есть и твоя вина, — пробурчал Эмери. — Приезд секретаря клуба арбалетчиков вызвал у него панику. Он наглотался лекарств, запил их спиртным и от этого умер. Но не так, как рассчитывал. Вместо того чтобы потерять сознание, лежа на кровати, он доковылял до окна, перегнулся через подоконник, чтобы сблевать, и свалился во двор.

— Ясно, — сказал Адамберг, не отвечая на упрек капитана. — А как тебе удалось добыть у графа завещание?

— Я на него надавил. Сказал, что знаю, о чем написано в завещании. Ему было некуда деваться. Грязная работенка, Адамберг, омерзительная. Ни чистоты, ни благородства.

Адамберг осмотрел размозженную голову виконта, высокое окно, низкий подоконник, контуры тела в том положении, которое оно занимало перед падением, брызги рвотных масс на полу. Да, виконт потерял равновесие и выпал из окна. Он окинул взглядом просторную спальню: на ковре валялась бутылка из-под виски, на тумбочке лежали три открытые упаковки лекарств.

— Вот это транквилизатор, это антидепрессант, а это снотворное, — пояснил Эмери, указывая на лекарства. — Он принял все это, лежа в постели.

— Понятно, — сказал Адамберг, проследив, как расположены рвотные брызги — одно пятно на простыне, другое в двадцати сантиметрах от окна, третье — на подоконнике. — Когда он почувствовал, что его сейчас вырвет, то инстинктивно встал и бросился к окну. Хотел в последние минуты сохранить достоинство.

Когда эксперты приступили к работе, Адамберг уселся в кресло, одиноко стоявшее в углу комнаты. Да, звонок в клуб, на котором он настоял, в итоге заставил виконта наложить на себя руки. Да, после трех убийств и двух покушений на убийство Дени выбрал для себя именно такой выход из сложившейся ситуации. Адамберг снова увидел перед собой лысую размозженную голову на булыжниках двора. Нет, по своей физической конституции и внешнему облику Дени де Вальрэ отнюдь не соответствовал представлению о жестоком, неустрашимом убийце. В нем не чувствовалось необузданности и агрессивности, это был человек тихий, сдержанный, разве что порой высокомерный. Но он убивал. Ружейной пулей, топором, арбалетной стрелой. Только в это мгновение Адамберг осознал, что ордебекское дело закончено, что разрозненные загадочные события вдруг стянулись в один узел, как внезапно с сухим щелчком закрывается замок большого чемодана. Как проливаются дождем тучи, собравшиеся на западе. Он в последний раз зайдет повидать Лео, прочтет ей еще несколько страниц о новом этапе в старинной истории любви или о беременности кобыл. Попрощается с Вандермотами, с Мерланом, с графом, с Лодом, в последний раз взглянет на Лину, поспит на матрасе с углублением посредине, позавтракает под склоненной яблоней. При мысли обо всех этих прощаниях у него возникло неприятное чувство неудовлетворенности. Легкое, как прикосновение Кромса к перьям голубя. Завтра он заберет Эльбо в город, завтра он покатит в Париж. Адское Воинство рассеялось, Владыка Эллекен вернулся в царство теней. Вернулся, полностью выполнив свою миссию, с досадой подумал Адамберг. Нельзя победить Владыку Эллекена. Все так говорили, все предупреждали и были правы. Этот год добавит новые ужасы к мрачной ордебекской легенде. Четверо «схваченных», четверо погибших. Он, комиссар, смог предотвратить только буйство живых — спас от расправы Иппо и Лину.

Женщина-врач бесцеремонно встряхнула его за плечо.

— Извините, — сказал Адамберг. — Я не заметил, как вы вошли.

— Это не был несчастный случай, — сказала она. — Конечно, надо дождаться, когда придут результаты анализов, но предварительный осмотр показывает, что покойный принял смертельную дозу бензодиазепина и, главное, нейролептиков. Если бы он не выпал из окна, то, скорее всего, умер бы у себя в постели. Типичное самоубийство.

— Так и есть, — сказал, подойдя к ним, один из экспертов. — Я нашел отпечатки пальцев только одного типа, очевидно его собственные.

— А что произошло? — спросила женщина-врач. — Я знаю, жена виконта решила переехать с сыном в Германию, но ведь их брак стал фикцией уже несколько лет назад.

— Он узнал, что остался без прикрытия, — устало произнес Адамберг.

— Он потерял деньги? Разорился?

— Нет, его собирались уличить в преступлении. Он убил трех человек, пытался убить еще одного, напал на старую Леону и планировал уничтожить еще двоих. Или четверых. Или пятерых.

— Он? — спросила судебный медик, показав на окно.

— Это вас удивляет?

— Более чем. Это был человек, который играл по маленькой.

— В каком смысле?

— Раз в месяц, а бывает, и чаще я езжу в Довиль попытать счастья в казино. Там я регулярно встречалась с виконтом. Мы никогда не разговаривали, но если понаблюдать, как ведет себя человек за зеленым столом, о нем можно узнать многое. Он с трудом принимал решения, спрашивал совета, задерживал начало игры, заставляя всех нервничать, и после этого делал весьма скромную ставку. Вел себя не как отважный борец, готовый бросить все на карту, а как трусливый игрок, неспособный обойтись без поддержки со стороны. Вряд ли он мог выработать самостоятельно какой-то план, а тем более решиться на такие страшные преступления. Он выживал только благодаря своему положению в обществе, престижу и обширным связям. Это была его защита, его страховочная сетка. Как у воздушного гимнаста в цирке.

— А если бы возникла угроза, что сетка не выдержит?

— В этом случае, разумеется, могло случиться что угодно, — сказала женщина-врач, направляясь к двери. — Когда возникает угроза жизни, реакция человека бывает непредсказуемой и ошеломляющей.

Адамберг решил запомнить эту фразу: сам он никогда не умел давать такие четкие формулировки. Это могло ему пригодиться для того, чтобы успокоить графа. Ошеломляющие преступления, непредсказуемое решение покончить с собой, нельзя загонять зверя в угол, каким бы культурным и воспитанным он вам ни казался. Давным-давно известные вещи, вот только изложить их можно по-разному. Он спустился по широкой лестнице с навощенными дубовыми ступеньками, бормоча все эти слова, а затем выхватил из кармана тренькающий мобильник. При этом его рука наткнулась на корку засохшей грязи, и он вспомнил, что не успел сменить брюки. Он остановился перед дверью библиотеки и прочел сообщение от Ретанкур. «Шесть обрезков волос на подголовн. лев. передн. сиденья, два на костюме для приема. Горн. подтверждает насчет короткой стрижки и сахара с запахом гаража». Адамберг стиснул в руке телефон, охваченный тем же радостным, по-детски наивным чувством всемогущества, какое возникло у него вчера во время грозы. Безотчетной, жестокой, дикарской радостью победы над великанами. Он постучал в дверь, и к моменту, когда он дождался ответа графа, сердитого ответа, сопровождаемого ударом трости об пол, — к этому моменту фраза женщины-врача полностью растворилась в темных водах его мозга.

XLVIII

Он навестил Лео, прочел ей еще одну главу о рождении двойни у кобыл, поцеловал старую женщину в щеку, сказал ей «я вернусь» и попрощался с доктором Мерланом. Зашел к Вандермотам, которых он оторвал от дела — они вешали гамак во дворе, — и рассказал им, чем все закончилось, не касаясь деликатного вопроса об отцовстве графа де Вальрэ. Пусть им об этом расскажет Лео или сам граф, если у него хватит мужества. Гнев графа стал понемногу утихать, но Адамберг сомневался, что после печального события, которое потрясло замок, он сдержит свое опрометчивое обещание жениться на Лео. С завтрашнего дня газеты и телевидение начнут во всех подробностях расписывать преступления виконта и могут учуять кровавый след, ведущий прямо в замок Ордебек.

Встреча с прессой была намечена на девять утра, и Адамберг уступил эту честь капитану Эмери в благодарность за его более или менее дружелюбное сотрудничество. Эмери выразил комиссару горячую признательность: ему, любившему делать сенсационные сообщения и участвовать в публичных церемониях, даже не приходило в голову, что Адамберг будет только рад уклониться от этого. Эмери настоял на том, чтобы отметить окончание расследования, и пригласил комиссара на аперитив в свою ампирную столовую, вместе с Вейренком, Блерио и Фошером. Блерио нарезал колбасу, Фошер приготовил приторный коктейль, а Эмери провозгласил тост за разгром противника, напомнив о блистательных победах своего предка при Ульме, Аустерлице, Ауэрштедте, Экмюле и о его самой любимой — при Эйлау. Когда Даву, атакованный с правого фланга, получил поддержку от армейского корпуса маршала Нея. Когда император, воодушевляя своих солдат, крикнул Мюрату: «Ты ведь не дашь им нас сожрать?» Веселый и довольный, капитан поглаживал себя по животу, и казалось, что назойливые электрические шарики больше никогда не потревожат его.

Адамберг зашел к Лине в адвокатскую контору и бросил последний взгляд на предмет своего вожделения. Вместе с Вейренком он прибрался в доме Лео. У него было желание долить чуть-чуть воды в бутылку с кальвадосом, чтобы она выглядела полной, но Вейренк этого не допустил. Только неискушенный подросток, заявил лейтенант, способен на такое кощунство: налить воду в высококачественный кальвадос. Комиссар выскреб голубиный помет из своей левой туфли, вымел рассыпанные по полу зернышки, выбил кулаком матрас, чтобы уменьшить углубление посредине. В машине был полный бак бензина. Он уложил сумку и вскарабкался на холм, чтобы взглянуть на старинный городок с самой высокой точки. Сидя на каменной ограде, еще нагретой солнцем, он пристально разглядывал луга и пригорки в надежде, что одна из коров случайно шевельнется. Перед отъездом он еще должен был поужинать в «Синем кабане», то есть дождаться звонка Данглара, чтобы сообщить ему: ребята могут вернуться во Францию. Майор должен был сначала направиться с ними в Италию и оставить там Кромса, а потом завезти Мо к одному его приятелю, отец которого сыграет роль доносчика. Эти инструкции не нужно было зашифровывать при разговоре, он дал их Данглару еще до отъезда. Теперь надо было просто дать сигнал. Ни одна корова так и не решилась пошевелиться, и перед лицом этой неудачи Адамберг снова ощутил то же чувство неудовлетворенности, что и утром. Такое же легкое и такое же отчетливое.

В сущности, это напоминало ощущения его соседа, старика Лусио, который в детстве, во время гражданской войны в Испании потерял руку. Проблема даже не в том, что у него больше нет руки, объяснял Лусио, а в том, что, когда ее оторвало взрывом, на ней был укус паука, который он, Лусио, не успел дочесать. И даже сейчас, семьдесят лет спустя, укус не перестал чесаться, а Лусио пытался дочесать его в пустоте. То, что ты не закончил, будет постоянно возвращаться и изводить тебя. Что же он не закончил в Ордебеке? Не дождался, когда зашевелятся коровы? Не увидел окончательного выздоровления Лео? Не смог заставить Эльбо взлететь? Или не успел завоевать Лину, до которой он даже не дотронулся? Вот это самое вероятное. Но так или иначе, а мерзкое ощущение изводило его, и, не зная, в чем тут причина, он сосредоточил свое внимание на коровах, бесстрастных и неподвижных, как статуи.

Когда стемнело, Адамберг с Вейренком расстались. Адамберг сказал, что сам запрет дверь в доме Лео, это не к спеху. Он поставил клетку в багажник, посадил Эльбо в туфлю, вынес из дому и поставил на переднее сиденье. Он решил, что голубь уже стал достаточно цивилизованным, то есть утратившим связь с природой, чтобы не летать туда-сюда во время путешествия. Во время грозы вода просочилась в кабину, а может быть, и в мотор, Адамбергу с трудом удалось завести машину. Это доказывало, что автомобили Конторы были не в лучшем состоянии, чем старая тарахтелка Блерио, и не выдерживали никакого сравнения с «мерседесами» семейства Клермон. Комиссар глянул на Эльбо, уютно устроившегося на сиденье, и вспомнил о старике Клермоне, который, ничего не подозревая, сидел на том же месте, справа от водителя, и ждал, а в это время его собственные сыновья готовились сжечь его заживо.

Два с половиной часа спустя он шел в темноте через садик к своему дому и думал, придет ли к нему Лусио. Старик наверняка услышал, как он вернулся, и сейчас появится, неся бутылки с пивом, но перед тем, как начать разговор, сделает вид, будто мочится на дерево. Адамберг успел только вытащить сумку и вынести Эльбо, которого он вместе с туфлей поставил на кухонный стол, а Лусио уже вынырнул из сумрака с зажатыми в руке двумя бутылками пива.

— Неприятности кончились, hombre, — констатировал Лусио.

— Думаю, да.

— Ищейки приходили еще два раза. А потом исчезли. Ты уладил свои дела?

— Почти что.

— А там, за городом? Ты все уладил?

— Там все кончилось. Правда, кончилось плохо. Трое убиты, один покончил с собой.

— Убийца?

— Да.

Лусио покачал головой, словно дивясь такому мрачному итогу, и откупорил обе бутылки о толстую ветку дерева.

— Оставь дерево в покое, — запротестовал Адамберг. — Мало того что ты портишь ему корни, когда писаешь на него, так ты еще и кору с него сдираешь.

— Да ничего подобного, — возмутился Лусио, — в моче очень много азота, это самое лучшее удобрение. И откуда ты взял, что я писаю на корни? Азот, — важно повторил он. — Ты не знал этого?

— Я вообще мало что знаю, Лусио.

— Садись, hombre, — сказал испанец, показывая на деревянный ящик из-под фруктов. — Тут у нас стояла жарища, — заметил он, отпив из бутылки, — мы здорово намучились.

— Там тоже. На западе собирались тучи, но дождя все не было. Наконец вчера грянул гром и сверкнула молния — и на небе, и в моем расследовании. А еще там была женщина с такой грудью, которую прямо хотелось съесть. Ты не представляешь, что у нее за грудь. Мне все время кажется, что я не должен был упускать такой случай, мне кажется, я там чего-то не закончил.

— Оно у тебя чешется?

— Да, и я хотел рассказать тебе об этом. У меня не рука чешется, у меня что-то хлопает в голове. Знаешь, вроде как дверь, которую ты забыл закрыть, и она ходит взад-вперед.

— Значит, тебе надо вернуться туда, hombre, иначе дверь будет хлопать всю жизнь. Ты же знаешь этот закон.

— Расследование закончено, Лусио. Мне там больше нечего делать. Может, причина в том, что я не дождался, когда коровы сдвинутся с места. В Пиренеях видел. А там вот не получилось.

— А может, причина в том, что тебе не удалось поиметь эту женщину? А коровы тут ни при чем?

— Я не хочу ее поиметь, Лусио.

— Вот оно что.

Лусио вылил себе в рот полбутылки пива, шумно глотнул. Затем отрыгнул и принялся размышлять над трудным случаем, о котором ему рассказал Адамберг. Он всегда принимал близко к сердцу проблемы людей, не дочесавших своевременно то, что у них чесалось. Это была его любимая сфера деятельности, его специализация.

— Когда ты думаешь о ней, ты думаешь о какой-то еде?

— Об эльзасском пироге с медом и миндалем.

— Это что такое?

— Ну, такой сдобный пирог. Особенный.

— Описание точное, — с видом знатока заметил Лусио. — Но укусы всегда описывают точно. Тебе бы надо отыскать этот пирог. Он наверняка тебе поможет.

— Настоящий эльзасский пирог в Париже не найдешь. Его умеют делать только там, в Эльзасе.

— А я все-таки попрошу Марию, пускай состряпает тебе такой пирог. Ведь должен же где-то быть рецепт, верно?

XLIX

Совещание по итогам расследования состоялось в Конторе в воскресенье, пятнадцатого августа, в половине десятого утра. На нем присутствовали четырнадцать сотрудников. Адамберг с нетерпением ждал Ретанкур и, когда она пришла, в знак благодарности и восхищения крепко сжал ей плечо — Эмери оценил бы этот по-военному грубоватый, но искренний жест, с которым полководец приветствует самого отважного из своих солдат. Ретанкур, терявшая все свои таланты, когда дело касалось чувств, лишь тряхнула головой с видом застенчивого, капризного ребенка: выражение радости она откладывала на потом, то есть на время, когда вокруг никого не будет.

Полицейские уселись вокруг большого стола, Меркаде и Мордан приготовили блокноты, чтобы вести протокол. Адамберг не любил такие многолюдные сборища, где надо было формулировать суть вопроса, объяснять задачу, давать приказы и делать выводы. Его внимание ослабевало, он мог проронить только «да» и «нет», что явно не отвечало требованиям текущего момента. Поэтому Данглар обычно садился рядом с ним, чтобы вернуть его к реальности, когда это будет необходимо. Но сейчас Данглар был в Порту с Момо Фитилем, он уже успел забросить Кромса в окрестности Рима и сейчас, наверно, готовился к возвращению в Париж. По расчетам Адамберга, он должен был приехать к вечеру. Потом они собирались выждать несколько дней для большего правдоподобия, после чего мнимый доносчик должен был позвонить в Контору. И тогда Мо передадут в руки комиссара, как трофей. Адамберг еще раз проигрывал роль, которую ему предстояло сыграть в этой ситуации, в то время как Фруасси зачитывала криминальные сводки за последние дни, в частности отчет о кровавой потасовке между двумя служащими страховой компании: один обозвал другого «лунным педиком», и в результате его еле вырвали из рук рассвирепевшего коллеги, который ножом для разрезания бумаги проткнул ему селезенку.

— Такое впечатление, — заметил Жюстен с характерной для него педантичностью, — что проблема заключалась не в слове «педик», а в слове «лунный».

— А что это значит — «лунный педик»? — спросил Адамберг.

— Никто не знает. Даже тот, кто это сказал. Его спрашивали, но он не смог ответить.

— Ладно, — сказал Адамберг, начиная рисовать в блокноте, который лежал у него на коленях. — Как там девочка с песчанкой?

— Суд решил отдать ее на попечение сводной сестре, которая живет в Вандее. Девочку поставят на учет у психиатра. Сводная сестра согласилась взять к себе и песчанку. Которая тоже девочка, сказал доктор.

— Какая добрая женщина! — произнес Мордан и дернул длинной тощей шеей, что он делал всякий раз, когда выражал свое мнение по какому-нибудь поводу, словно желая таким образом подчеркнуть сказанное. С виду Мордан напоминал старого облезлого журавля. И когда он дергал шеей, Адамберг будто слышал, как долговязая птица глотает крупную рыбину. Если, конечно, он не ошибался и журавль действительно был птицей, а не кем-то еще.

— А брат ее дедушки?

— Под стражей. В суде ему предъявят обвинения в незаконном лишении свободы, нанесении телесных повреждений и жестоком обращении. Но, к счастью, не в изнасиловании. Впрочем, известно, что брат дедушки не хотел ее никому отдавать.

— Ладно, — повторил Адамберг, рисуя в блокноте яблоню, под которой он завтракал в Ордебеке.

Он был не в состоянии удержать в памяти слова женщины-врача даже на несколько секунд, но зато каждая веточка и каждый листочек яблони запечатлелись для него с абсолютной четкостью.

— Дело Жюльена Тюило, — объявил лейтенант Ноэль.

— Убийство с помощью хлебного мякиша.

— Точно.

— Он изобрел и впервые применил новое орудие убийства, — сказал Адамберг, переворачивая страницу блокнота. — Такое же смертоносное и бесшумное, как арбалет, но требующее прямого физического контакта.

— При чем тут арбалет? — спросила Ретанкур.

Адамберг махнул рукой, давая понять, что объяснит позже, и начал рисовать голову доктора Мерлана.

— Тюило помещен в камеру предварительного заключения, — продолжал Ноэль. — Одна родственница готова оплатить ему адвоката, поскольку, как она утверждает, вся его жизнь была отравлена тиранией супруги.

— Люсетты Тюило.

— Да. Эта родственница принесла ему в тюрьму кроссворды. Он провел там всего двенадцать дней, но уже успел организовать среди заключенных чемпионат по кроссвордам минимального уровня сложности.

— Как я понимаю, он в прекрасной форме.

— Родственница говорит, что никогда еще не видела его таким бодрым и энергичным.

Затем наступила пауза, во время которой все смотрели на Ретанкур. Было известно, что она сыграла выдающуюся роль в расследовании дела Клермон-Брассеров, но никто не знал подробностей. Адамберг знаком велел Эсталеру сварить кофе.

— Поиски Момо Фитиля продолжаются, — сообщил Адамберг, — но это не он поджег «мерседес».

Во время достаточно долгого рассказа Ретанкур — первый костюм, второй костюм, короткая стрижка, горничная, лабрадор, запах бензина — Эсталер раздавал чашки с кофе, затем предлагал молоко и сахар, двигаясь вокруг стола с присущими ему ловкостью и изяществом и стараясь проявлять сегодня особое внимание к коллегам. Лейтенант Меркаде поднял руку, давая понять, что отказывается от сахара. Этим он сильно уязвил Эсталера, который хорошо помнил, что лейтенант пьет кофе с сахаром.

— А теперь буду пить без сахара, — тихо сказал Меркаде. — Диета, — пояснил он, положив руку на живот.

Успокоенный Эсталер продолжил обход стола, а Адамберг по непонятной причине вдруг застыл на месте. Вопрос Мореля застал комиссара врасплох, и ему стало ясно, что доклад Ретанкур, часть которого он пропустил мимо ушей, уже закончился.

— Где Данглар? — повторил Морель.

— Отдыхает, — быстро ответил Адамберг. — Видите ли, он побывал под поездом. Он не ранен, но после такого нужно время на восстановление.

— Побывал под поездом? — спросила Фруасси тем же изумленно-восхищенным тоном, что и доктор Мерлан.

— Вейренк едва успел уложить его между рельсами.

— Расстояние между поверхностью тела и нижним краем поезда составляет двадцать сантиметров, — объяснил Вейренк. — Он ничего не заметил.

Адамберг неуклюже поднялся с места, его блокнот остался лежать на столе.

— Вейренк расскажет вам об ордебекском деле, — сказал он. — Я вернусь.

«Я вернусь» — он всегда так говорил, уходя, словно можно было с высокой степенью вероятности предположить, что однажды он уйдет и не вернется. Он вышел из комнаты еще более развинченной, чем обычно, походкой и поспешил на улицу. Адамберг знал, что некоторое время назад вдруг застыл, как ордебекская корова, и пропустил пять или шесть минут совещания. Он не мог объяснить, почему так случилось и зачем он сейчас шагает по тротуарам. Его не испугало внезапное помутнение сознания, он к этому уже привык. И хотя объяснения самому факту у него не было, он знал, что́ обычно становится побудительной причиной. Какая-то догадка пронизала его мысли, точно стрела арбалета, так стремительно, что он не успел поймать ее. Только застыл на месте. Как в тот момент, когда смотрел на сверкающую на солнце воду в марсельском порту, или когда видел афишу на стенах парижских домов, или когда не мог заснуть после ужина в поезде Париж — Венеция. Причем невидимый образ, который проплыл по заболоченным равнинам его мозга, потянул за собой вереницу других неразличимых образов, сцепленных вместе, точно магнитом. Он не понимал, откуда взялась эта вереница и когда она закончится, но перед ним снова возник Ордебек и — крупным планом — открытая дверца старой машины Блерио, на которую он тогда не обратил внимания. Вот об этом он и говорил вчера Лусио — где-то есть незакрытая дверь, и она все еще хлопает, есть укус, и он все еще чешется.

Он медленно, осторожно шагал по улицам, ведущим к набережной, — как всегда, в трудные минуты ноги сами несли его к реке. В такие минуты Адамберг, который в обычное время практически не ощущал ни страха, ни других сильных эмоций, вдруг превращался в натянутую струну, сжимал кулаки, стараясь уловить то, что мельком увидел, но не разглядел или слышал, но не понял. У него не было методики, позволяющей отыскать в бесформенной массе мыслей жемчужину истины. Он знал только, что должен действовать быстро, иначе все опять потонет в темных водах его мозга. Порой ему удавалось, сохраняя полную неподвижность, дождаться, когда хрупкий образ, покачиваясь, поднимется на поверхность, порой он ловил добычу на ходу, перетряхивая ворох воспоминаний, а порой засыпал, надеясь, что истина выкристаллизуется из сновидения. Но никогда он не выбирал стратегию заранее, боясь, что в этом случае его постигнет неудача.

Он шагал по улицам больше часа, потом заметил скамейку в тени и сел, поставив локти на колени и обхватив ладонями подбородок. Во время выступления Ретанкур он отвлекся. Что тогда могло произойти? Ничего. Все его подчиненные оставались на месте и внимательно слушали Виолетту. Меркаде боролся со сном и через силу вел протокол. Да, они оставались на месте — все, кроме Эсталера. Эсталер уходил готовить кофе, а потом вернулся и сервировал его коллегам с обычной ловкостью и изяществом. Однако молодой человек был неприятно удивлен, когда Меркаде вдруг неожиданно отказался от сахара. При этом лейтенант показал на свой живот. Адамберг отнял ладони от лица, стиснул колени. Меркаде не только показал на живот, он сделал еще один жест — поднял руку, давая понять, что ему не надо сахара. И тут в голове Адамберга пронеслась арбалетная стрела. Сахар. С самого начала у него были нелады с этим чертовым сахаром. Комиссар поднял руку, повторяя жест Меркаде. Он повторил это раз десять — и снова увидел машину с открытой дверцей, перед которой стоял Блерио. Когда они вчетвером пили кофе в жандармерии и говорили о Дени де Вальрэ, Блерио тоже отказался от сахара, предложенного Эмери. И в знак отказа молча поднял руку, в точности как это сделал Меркаде. Блерио, у которого карманы были набиты сахаром, но который при этом пил несладкий кофе. Блерио.

Адамберг замер с поднятой рукой. Вот она, жемчужина, сверкающая в выемке скалы. Дверь, которую он не закрыл. Четверть часа спустя он осторожно встал, чтобы не спугнуть свои еще не совсем оформившиеся и не вполне осознанные ощущения, и пешком отправился домой. Еще не разобранная сумка стояла на полу. Он подхватил ее, посадил Эльбо в туфлю и, стараясь действовать как можно тише, погрузил все это в машину. Он даже не хотел говорить, боясь, что от звука его голоса фрагменты мыслей, с трудом собранные в единое целое, снова разлетятся в разные стороны. Поэтому он просто отправил Данглару сообщение с телефона, который дала ему Ретанкур: «Возвращаюсь туда. Если необходимо, место и время связи те же». Затем отправил еще одно, Вейренку: «Приезжай в 20.30 в гостиницу Лео. Обязательно возьми с собой Ретанкур. Не показывайтесь в городе, подъезжайте по лесной дороге. Захватите моток прочной веревки и еду».

L

Стараясь не привлекать внимания, Адамберг прибыл в Ордебек в два часа дня — в это время в воскресенье улицы городка были пусты. Он подъехал к дому Лео по лесной дороге, открыл дверь комнаты, которую привык считать своей. Растянуться на шерстяном матрасе с выемкой посредине — это тоже казалось комиссару его неотъемлемым правом. Он посадил послушного Эльбо на подоконник и бросился на кровать. Лежа без сна, он слушал воркование голубя, который, по-видимому, был доволен тем, что его вернули на полюбившееся место. Адамберг больше не пытался выделить в своих мыслях нечто важное, он позволил им опять превратиться в спутанный клубок. Недавно он увидел одну фотографию, которая его поразила: содержимое сетей, вываленное на палубу рыболовецкого судна. В этой горе, которая была выше человеческого роста, смешалось все: серебро рыбьей чешуи, бурая масса водорослей, серые панцири креветок (морских, а не земляных, как эта чертова мокрица), синие панцири омаров, белизна раковин. Именно так он представлял себе свои мысли — шевелящееся, изменчивое, загадочное нагромождение разнородных предметов, всегда готовое протухнуть, или развалиться, или снова уйти под воду. Рыбаки сортировали улов, выбрасывая в море мелких рыбешек, водоросли, мусор и оставляя только полезное и давно знакомое. Адамберг, действуя вроде бы так же, поступал со своими мыслями совсем наоборот: отбрасывал все рациональное и принимался изучать все странное и нелепое.

Вернувшись к отправной точке — поднятой руке Блерио рядом с кофейной чашкой, — он дал образам и звукам Ордебека свободно разворачиваться перед ним: прекрасное и ужасное лицо Владыки Эллекена, Лео, поджидавшая его в лесу, ампирная бонбоньерка в столовой Эмери, Иппо, встряхивающий выстиранное платье сестры, кобыла, которой он погладил ноздри, Мо с его цветными карандашами, Антонен с его глиняными суставами, густо намазанными мазью, кровь на лице Мадонны в доме Глайе, Вейренк, лежащий на станционной платформе, коровы и мокрица, электрические шарики, битва при Эйлау, о которой Эмери ухитрился рассказать ему трижды, трость графа, стучащая о старый паркет, стрекот сверчков в доме Вандермотов, кабанье стадо на Бонвальской дороге. Он повернулся на спину, положил руки под голову, уставившись взглядом в потолочные балки. Сахар. Сахар, который так мучил его все эти дни, привел в такое запредельное раздражение, что он даже перестал класть его в кофе.

Через два часа Адамберг встал, щеки у него горели. Ему надо было увидеться только с одним человеком — с Ипполитом. Он дождется семи часов, времени, когда все жители Ордебека сидят за аперитивом либо у себя на кухне, либо в кафе. Если идти окраинами, то можно добраться до дома Вандермотов, не встретив ни одной живой души. Они тоже будут сидеть за аперитивом и, может быть, как раз прикончат тот ужасный портвейн, купленный специально для комиссара. Надо мягко, ненавязчиво направить Ипполита по верному пути и привести его прямо туда, куда нужно Адамбергу. «Мы славные ребята». В устах молодого человека, которому в детстве отрубили два пальца, который годами терроризировал своих школьных товарищей, такое заявление звучит странно. «Мы славные ребята». Адамберг взглянул на циферблаты обоих своих часов. Для полной ясности ему еще следует сделать три звонка. Один — графу де Вальрэ, другой — Данглару и третий — доктору Мерлану. Он выйдет из дому через два с половиной часа.

Адамберг спустился в погреб. Там он влез на бочонок с вином и оказался перед круглым запыленным оконцем, единственным окном в доме, через которое был виден краешек луга с пасущимися коровами. У него есть время, он подождет.

Когда под звон колоколов, зовущих к вечерне, Адамберг, осторожно озираясь, подходил к дому Вандермотов, он чувствовал глубокое удовлетворение. Он успел увидеть в окно, как шевельнулись по крайней мере три коровы. Шевельнулись, не отрывая морды от земли, стоя на расстоянии нескольких метров друг от друга. И Адамберг подумал, что это добрый знак, который предвещает Ордебеку безоблачное будущее.

LI

— Я не смог ничего купить, сегодня все магазины закрыты, — пожаловался Вейренк, выкладывая провизию на кухонный стол. — Пришлось разграбить запасы Фруасси, надо будет ей их возместить, и как можно скорее.

Ретанкур стояла, прислонясь спиной к холодному камину, и ее белокурая голова заметно возвышалась над каминной полкой. Адамберг размышлял, куда ее устроить на ночлег в этом доме, где все кровати были старинными, то есть слишком короткими для ее роста. Она наблюдала, как Вейренк и Адамберг увлеченно делают сэндвичи, намазывая на хлеб паштет из кролика с вешенками. Никто не знал, почему Ретанкур в какие-то дни бывала угрюмой, а в другие — приветливой, поскольку никто никогда не спрашивал ее об этом. Но даже когда могучая женщина улыбалась, в ее облике было что-то суровое, даже слегка пугающее, так что у вас сразу пропадала охота изливать ей душу или задавать нескромные вопросы. Ведь никому не придет в голову дружелюбно — и, в сущности, бесцеремонно — хлопнуть по стволу тысячелетнюю секвойю. Хмурая или радостная, Ретанкур неизменно вызывала у окружающих почтение, а порой и благоговение.

После скромного ужина — впрочем, паштет Фруасси, бесспорно, был великолепен — Адамберг начертил план местности и объяснил подчиненным порядок их передвижений. От гостиницы Лео по дороге в юго-восточном направлении, потом наискосок через поля, потом по грунтовой дороге к старому колодцу.

— Небольшая прогулка длиной шесть километров. Это лучшее место, какое я сумел подобрать. Так называемый Уазонский колодец. Я заметил его, когда шел вдоль Тука.

— Что такое Тук? — спросила Ретанкур, во всем любившая ясность.

— Тук — это здешняя река. Колодец находится на территории соседней коммуны, он уже лет сорок как заброшен, глубина около двенадцати метров. Если хочешь от кого-то избавиться — самое милое дело сбросить его туда.

— Да, но только если он перегнется через закраину, — заметил Вейренк.

— На это я и рассчитываю. Ведь убийца уже однажды применил этот способ, когда выбросил Дени из окна. Он знает, что ему легко будет справиться.

— Значит, Дени не покончил с собой, — констатировал Вейренк.

— Его убили. Он — четвертая жертва.

— Но не последняя.

— Точно.

Адамберг отложил карандаш и продолжил свои рассуждения, если это можно было так назвать. Ретанкур несколько раз морщила нос: как обычно, она не одобряла методов, которые комиссар применял для достижения цели. Однако в данном случае цель была достигнута, и Ретанкур не могла этого не признать.

— И это, конечно же, объясняет, почему он не оставил следов, — сказал Вейренк, которому захотелось проанализировать ситуацию в свете новых фактов.

А Ретанкур интересовали конкретные детали предстоящей операции.

— Закраина широкая?

— Нет, приблизительно тридцать сантиметров. Но что еще более важно, она низкая.

— Может сработать, — одобрительно заметила Ретанкур. — А диаметр колодца?

— Достаточно большой.

— Как будем действовать?

— В двадцати пяти метрах от колодца есть амбар, оставшийся от заброшенной фермы, с большими обветшавшими дверьми. Мы будем там, ближе подойти никак нельзя. Но будьте осторожны, Иппо — крепкий парень. Мы здорово рискуем.

— Опасный план, — заметил Вейренк. — На карте человеческая жизнь.

— Да, но выбирать не приходится, ведь у нас нет никаких доказательств, кроме случайно подобранных оберток из-под сахара.

— Ты их сохранил?

— Да, в погребе, в пустом бочонке.

— На них могли сохраниться отпечатки. Ведь дождя не было несколько недель.

— Все равно это ничего не докажет. Сидеть в лесу на поваленном дереве и жрать сахар — не преступление.

— А слова, которые сказала Лео?

— Слова старой женщины, находившейся в состоянии шока. И слышал их только я.

— При этом еще был Данглар.

— Данглар не прислушивался.

— Да, это нельзя признать доказательством, — согласилась Ретанкур. — Значит, у нас нет другой возможности, кроме как поймать его на месте преступления.

— Опасный план, — повторил Вейренк.

— Вот поэтому я вызвал Ретанкур, Луи. Она сумеет его нейтрализовать быстрее и надежнее, чем это сделали бы мы с тобой. И поймать его, если он вздумает смыться. И веревку, если понадобится, будет держать именно она.

Вейренк беззлобно покачал головой и закурил. То, что Ретанкур превосходит его по физической силе, было неоспоримым общепризнанным фактом. Наверно, она даже смогла бы втащить Данглара на платформу.

— Если наш план провалится, — сказал он, — этот человек погибнет, да и нам несдобровать.

— План беспроигрышный, — спокойно возразила Ретанкур. — Если, конечно, встреча состоится.

— Состоится непременно, — заверил ее Адамберг. — У парня просто нет другого выхода. И ему очень хочется убить этого человека.

— Допустим, что так, — сказала Ретанкур, протягивая пустой стакан.

— Виолетта, — мягко сказал Адамберг, наливая ей вина, — это уже третий стакан. А нам понадобятся все ваши силы.

Ретанкур пожала плечами, словно комиссар ляпнул глупость, которую даже не стоит комментировать.

LII

Ретанкур встала за правой створкой двери амбара, Адамберг с Вейренком вдвоем встали за левой. Когда Ретанкур побежит к колодцу, ничто не должно ей мешать.

В полутьме Адамберг поднял руки с растопыренными пальцами. Это означало «десять». Ждать осталось десять минут. Вейренк бросил сигарету, раздавив ее каблуком, и прильнул к широкой щели в стене амбара. Плотный Вейренк весь напрягся, готовясь к схватке, а вот Ретанкур, которая стояла, прислонясь спиной к дверной раме, казалось, полностью расслабилась, несмотря на пятнадцать метров веревки, обмотанные вокруг ее талии. Адамберга это даже беспокоило, ведь Виолетта выпила три стакана вина.

Ипполит пришел первым, сел на закраину колодца и сунул руки в карманы.

— Как он уверен в себе, этот здоровяк, — прошептал Вейренк.

— Смотри в сторону голубятни, Эмери придет оттуда.

Капитан появился через три минуты, в аккуратно застегнутом кителе, с гордой осанкой, но шагал он не очень решительно.

— Плохо, — прошептал Адамберг. — Ему страшно, а тому — нет.

— Но страх может сделать его сильнее.

Двое у колодца вступили в разговор, но полицейские в амбаре не могли расслышать ни слова, они были слишком далеко. Ипполит и Эмери смотрели друг на друга недоверчиво и враждебно. Ипполит говорил больше, чем Эмери, с агрессивными интонациями. Адамберг встревоженно глянул на Ретанкур: лейтенант стояла все в той же безмятежной позе, опершись на притолоку. Это зрелище не успокоило Адамберга, он знал, что Ретанкур может спать стоя, как лошадь.

Вдруг до них донесся смех Ипполита. Недобрый смех. Он хлопнул Эмери по спине, и в этом жесте не было и тени дружелюбия. Потом он нагнулся над закраиной и протянул руку, словно хотел показать на что-то в глубине колодца. Эмери повысил голос, выкрикнул что-то похожее на «сволочь» и тоже заглянул в колодец.

— Внимание! — прошептал Адамберг.

Но комиссар не ожидал, что убийца будет действовать так ловко и так быстро, одной рукой обхватив обе ноги противника и разом приподняв их, а его собственная реакция окажется такой медленной. Он сорвался с места с более чем секундной задержкой и побежал, чуть-чуть отставая от Вейренка, который ринулся вперед всей плотной массой своего тела. Ретанкур была уже у колодца, когда Адамбергу оставалось добежать еще метра три. Лейтенант применила свой фирменный прием, которого никто не мог повторить, бросила Эмери на землю и уселась на него верхом, прижав его руки к земле, безжалостно сдавив ему грудную клетку и заставив стонать под ее тяжестью. Ипполит, отдуваясь, встал; он ободрал себе кожу на пальцах, цепляясь за каменную закраину.

— Вы были правы, — сказал он.

— С тобой бы ничего не случилось, — заверил его Адамберг, указывая на Ретанкур.

Он схватил капитана за руки и застегнул на них наручники, в то время как Вейренк связывал ему ноги.

— Не дергайся, Эмери. Учти, Виолетта может раздавить тебя, как мокрицу. Как земляную креветку.

Вспотевший, с бьющимся сердцем, Адамберг набирал номер Блерио, а Ретанкур между тем уселась на закраину колодца и закурила — так же невозмутимо, как если бы вернулась с рынка. Вейренк расхаживал взад-вперед, размахивая руками, чтобы снять напряжение. В наступающих сумерках его силуэт расплывался, видны были только ярко-рыжие пряди в волосах.

— Приезжайте к старому Уазонскому колодцу, Блерио, мы все здесь. Мы взяли его.

— Кого вы взяли? — спросил Блерио, который ответил после как минимум десяти гудков и говорил сонным голосом.

— Ордебекского убийцу.

— Разве это был не Вальрэ?

— Нет, не он. Приезжайте скорее, бригадир.

— Куда? В Париж?

— В Париже нет Уазонского колодца. Поторопитесь.

— Кого вы взяли? — прокашлявшись, повторил Блерио.

— Эмери. Мне очень жаль, бригадир.

Адамбергу действительно было очень жаль. Он работал с этим человеком, они вместе ходили по городу, пили и ели, вместе праздновали победу. В тот день — еще вчера, подумал Адамберг — Эмери был общительным, разговорчивым, дружелюбным. А ведь это он убил четырех человек, сбросил Данглара на рельсы и разбил голову Лео. Старой Лео, которая в детстве вытащила его из замерзшего пруда. Еще вчера Эмери, сидя в своей столовой, поднимал бокал за славную память предка-маршала, он был спокоен и уверен в себе. Ведь он нашел, на кого свалить вину за убийства, хоть это был не тот козел отпущения, которого он наметил заранее. Он еще не закончил работу, оставалось убрать двоих или троих, в случае если Лео заговорит. Но пока все шло успешно. Четыре убийства уже позади, неудачных попыток было только две, а насчет трех оставшихся у него был свой план. Всего убитых должно быть семеро — отличный итог для настоящего солдата. Адамберг должен был вернуться к себе в Контору и сообщить, что убийца — покойный Дени де Вальрэ, после чего дело будет закрыто, а поле битвы опустеет.

Адамберг сел по-турецки на траву рядом с капитаном. Эмери, уставясь в небо, старался выглядеть несгибаемым бойцом, попавшим в плен к неприятелю.

— Эйлау, — сказал Адамберг, — одна из славных побед твоего предка, о которой ты так любишь поговорить. Ты помнишь все ее этапы наизусть, рассказываешь о ней всем, кто готов и кто не готов тебя слушать. Именно это слово первым произнесла Лео. Конечно, это было «Эйлау», а никакое не «хэллоу». «Эйлау, Лод, сахар». Она хотела указать на тебя.

— Адамберг, — глухо произнес Эмери, — ты совершаешь самую большую ошибку в твоей жизни.

— Нас трое, и мы все видели, как ты пытался сбросить Иппо в колодец.

— Потому что он убийца, потому что он дьявол. Я всегда тебе это говорил. Он угрожал мне, я был вынужден защищаться.

— Он не угрожал, только сказал, что он знает, убийца — это ты.

— Неправда.

— Правда, Эмери. Это я объяснил ему, как он должен себя вести. Сообщить тебе, что он нашел тело в колодце, и попросить тебя приехать. Ты забеспокоился. Что это за встреча на ночь глядя? Что это за история с трупом в колодце? И ты пришел.

— Ну и что? Если там был труп, я обязан был приехать хоть днем, хоть ночью.

— Но трупа не было. Был только Иппо, который назвал тебя убийцей.

— Где доказательства? — спросил Эмери.

— Здесь ты прав. С самого начала ты постарался все подчистить. Никаких улик, никаких доказательств. Эрбье, Глайе, Лео, Мортамбо, Данглар, Вальрэ. Шестеро пострадавших, четверо убитых — и ни единой зацепки. Редко бывает, чтобы убийца исчезал, как призрак. Или как легавый. Ведь кто лучше легавого сумеет замести следы? Ты отвечал за экспертизу, ты докладывал мне о ее результатах. Результаты каждый раз были нулевые: ни одного отпечатка, ни одной улики.

— У тебя нет улик, Адамберг.

— Да, ты подчистил все. Но забыл про сахар.

Блерио поставил машину у голубятни и побежал к ним, освещая дорогу фонариком. Его толстый живот колыхался. Когда Блерио увидел, что его начальник связан и лежит на земле, то метнул на Адамберга испуганный и негодующий взгляд. Он не знал, надо ли что-то сделать, что-то сказать, и уже не понимал, кто ему друг, а кто враг.

— Бригадир, избавьте меня от этих идиотов, — скомандовал Эмери. — Иппо назначил мне здесь встречу, сказав, что якобы видел труп в колодце, он угрожал мне, и я был вынужден защищаться.

— И в порядке самозащиты попытался спихнуть меня в колодец, — сказал Иппо.

— Потому что у меня не было с собой оружия, — оправдывался Эмери. — Я потом вызвал бы людей, чтобы вытащить тебя оттуда. Хотя демонам вроде тебя положена именно такая смерть. Они должны вернуться в земные глубины.

Блерио смотрел то на Эмери, то на Адамберга, не зная, чью сторону принять.

— Бригадир, — подняв голову, сказал Адамберг, — вы пьете несладкий кофе. Значит, сахар, который вы постоянно носите с собой, предназначен не для вас, а для капитана?

— Он у меня всегда с собой, — негромко и сухо ответил Блерио.

— Чтобы вы могли дать его капитану во время приступа? Когда у него станут подгибаться ноги, когда он сильно вспотеет, начнет дрожать?

— Я не имею права говорить об этом.

— Почему вы таскаете эти запасы при себе? Потому что сахар оттягивает ему карманы? Потому что ему стыдно?

— И то и другое, комиссар. Но я не имею права об этом говорить.

— Кусочки сахара должны быть в обертке?

— Из соображений гигиены, комиссар. Они иногда неделями лежат у меня в кармане, прежде чем он до них дотронется.

— Ваши обертки из-под сахара, Блерио, точно такие же, как те, что я подобрал на Бонвальской дороге, у поваленного дерева. Именно там у Эмери случился приступ. Он уселся на ствол дерева и съел шесть кусков сахара. И оставил на земле шесть оберток, которые потом увидела Лео. После убийства Эрбье. А десятью днями раньше их там не было. Лео знает все, она умеет связывать воедино мельчайшие детали, это закон крыльев бабочки, Лео знает, что Эмери иногда нужно съесть подряд несколько кусочков сахара, чтобы восстановить силы. Но что делал Эмери на Бонвальской дороге? Она задала ему этот вопрос. И он ответил: пришел и разбил ей голову.

— Этого не может быть. Капитан никогда не носит сахар с собой. Он всегда берет его у меня.

— Но в тот вечер, Блерио, он пошел в часовню один и взял с собой сахар. Он знает, что болен. Слишком сильное волнение, большой расход энергии могут вызвать у него приступ гипогликемии. Он боялся, что потеряет сознание после убийства Эрбье, и хотел это предотвратить. Как он разрывает обертку? По сторонам? Посредине? А потом? Скатывает ее в шарик? Сминает в комочек? Оставляет как есть? Или складывает? Ведь каждый поступает с бумажными обертками по-своему. Вот вы, например, скатываете обертку в маленький, очень плотный шарик и кладете в передний карман.

— Чтобы не мусорить.

— А он?

— Он вскрывает обертку посредине и отворачивает три уголка.

— А потом?

— Оставляет как есть.

— Верно, Блерио. И Лео, конечно, это знала. Я не прошу вас арестовать вашего капитана. Мы с Вейренком посадим его на заднее сиденье, а вы сядете за руль. Все, что я вас попрошу сделать, — это отвезти нас в жандармерию.

LIII

В кабинете для допросов ордебекской жандармерии Адамберг снял с Эмери веревку и наручники. Он известил о случившемся майора Бурлана, возглавлявшего жандармерию в Лизьё. А Блерио отправил в погреб дома Лео за спрятанными обертками из-под сахара.

— Зря вы сняли с него наручники, — стараясь говорить как можно более ровным голосом, заметила Ретанкур. — Вспомните о бегстве Мо. Стоит допустить малейшую неосмотрительность — и задержанный ударяется в бега.

Адамберг поглядел ей в глаза и увидел в них откровенный иронический вызов. Как и Данглар, Виолетта прекрасно поняла, что произошло с Мо, но решила молчать об этом. Хотя наверняка не одобряла план Адамберга, рискованный и с непредсказуемым результатом.

— Но ведь на этот раз здесь вы, Ретанкур, — с улыбкой ответил Адамберг. — Поэтому нам ничего не грозит. Мы ждем Бурлана, — сказал он, поворачиваясь к Эмери. — Я не правомочен допрашивать тебя в жандармерии, где ты еще числишься офицером. Но перестал быть начальником. Бурлан будет расследовать твое дело в Лизьё.

— Вот и хорошо. Бурлан, по крайней мере, считает нужным придерживаться фактов. А про тебя всем и каждому известно, что ты вечно витаешь в облаках, и в органах правопорядка, будь то жандармерия или полиция, твое мнение и в грош не ставят. Надеюсь, ты это знаешь?

— Так вот почему ты настоял, чтобы я приехал в Ордебек? Или потому, что думал, будто я окажусь сговорчивее твоего коллеги, который и близко не подпустил бы тебя к расследованию?

— Потому что ты ноль, Адамберг. У тебя в голове ничего нет, только туман и слякоть. Ты безграмотное ничтожество, органически неспособное рассуждать.

— Ты хорошо осведомлен.

— Естественно. Это было мое расследование, и я не хотел, чтобы сюда приехал какой-нибудь сообразительный легавый и забрал его у меня. Как только я увидел тебя, сразу понял: все, что о тебе говорят, правда. И я смогу спокойно работать, пока ты будешь блуждать в своих потемках. Ты здесь и пальцем не шевельнул, Адамберг, ты ни черта не сделал, и это может подтвердить каждый. Даже местная пресса. Единственное, что ты сделал, — помешал мне арестовать этого негодяя Иппо. Зачем ты его защищаешь? Тебе самому, по крайней мере, это известно? Очевидно, чтобы не тронули его сестру. Мало того что ты ничего не стоишь как сыщик, так ты еще и сексуально озабоченный. Здесь, в Ордебеке, ты только и делал, что пялился на ее грудь и возился со своим дурацким голубем. Не говоря уже о том, что тобой интересуется отдел собственной безопасности. Они приезжали сюда, прочесывали весь город и что-то вынюхивали. Чем ты тут занимался, Адамберг?

— Подбирал обертки из-под сахара.

Эмери открыл рот, вздохнул и промолчал. Адамберг догадался, что тот хотел сказать: «Идиот несчастный, много толку тебе от этих оберток!»

Ага, значит, на них не будет отпечатков. Девственно чистые бумажки, и больше ничего.

— Думаешь, эти бумажки помогут тебе убедить присяжных?

— Ты кое-что забыл, Эмери. Данглара пытался убить тот же преступник, который перед этим убил трех человек.

— Разумеется.

— Это крепкий парень, который оказался еще и хорошим бегуном. Ты, как и я, сказал, что убийства совершил Дени де Вальрэ и он же назначил Данглару встречу на станции в Сернэ. Так написано в твоем первом отчете.

— Разумеется.

— И он покончил жизнь самоубийством, когда секретарь ассоциации стрелков сообщил ему, что против него начато расследование.

— Не ассоциации стрелков, а клуба «Форпост».

— Называй как хочешь, меня это все равно не впечатляет. Мой прапрапрадед, если тебе интересно, во время Наполеоновских войн попал на фронт новобранцем и погиб в двадцать лет. Его убили при Эйлау, вот почему это название мне запомнилось. Мой предок лежал, увязнув в грязи по колено, а твоего в это время чествовали как победителя.

— Значит, невезение — это у тебя наследственная болезнь, — улыбаясь, сказал Эмери. Его осанка была прямее, чем когда-либо, он непринужденно обхватил рукой спинку стула. — Тебе придется повторить судьбу предка, Адамберг. Ты уже по пояс в грязи.

— Дени покончил с собой — так ты написал в отчете, — потому что понял: его обвиняют в тяжких преступлениях. В убийстве Эрбье, Глайе и Мортамбо, а также в попытке убийства Лео и Данглара.

— Верно. Ты ведь не удосужился прочитать заключение судебно-медицинской экспертизы. У него в крови была лошадиная доза транквилизаторов и антидепрессантов, а еще — почти пять граммов алкоголя.

— Ну и что? Совсем нетрудно влить все это в горло человеку, если ты его предварительно оглушил. Потом поднимаешь ему голову, и у него срабатывает глотательный рефлекс. Но скажи мне о другом, Эмери: почему Дени хотел убить Данглара?

— Ты сам мне это объяснил, ловец облаков. Потому что Данглар узнал правду о брате и сестре Вандермот. Потому что видел у Лины на спине пятно, формой напоминающее насекомое.

— Ракообразное, — поправил его Адамберг.

— Да плевать я на это хотел! — вскипел Эмери.

— Я тебе это сказал, но я ошибся. Скажи, каким образом Дени де Вальрэ мог бы так быстро узнать, что Данглар видел ракообразное? И не только видел, но и сообразил, что означает эта отметина? При том, что я сам узнал это только вечером, перед его отъездом в Париж?

— Слухами земля полнится.

— Я так и предположил. Но я звонил Данглару, и он заверил меня, что не говорил об этом никому, кроме Вейренка. Между обмороком графа и появлением записки в кармане Данглара прошло совсем мало времени. Когда Данглар поднял с пола шаль Лины и накинул ей на плечи, а потом увидел голую спину графа и удивленно уставился на фиолетовое пятно, при этом присутствовали Вальрэ-старший, доктор Мерлан, медицинские сестры, тюремные охранники, доктор Эльбо, Лина и ты. Охранников и Эльбо можно исключить сразу, они не имеют никакого отношения к этой истории. Как и медицинских сестер: они никогда не видели родимое пятно на спине у Лины и Иппо. Лина тоже не в счет: она никогда не видела спину графа.

— Увидела в тот день.

— Нет, в тот день она не могла ее увидеть, потому что стояла слишком далеко, в дверях, практически в коридоре. Так мне сказал Данглар. Получается, Дени де Вальрэ не знал, что майору стало известно, кто настоящий отец Иппо и Лины. И у Дени не было причины бросать его под поезд Кан — Париж. А у тебя была. У кого еще?

— У Мерлана. Он когда-то оперировал руки Иппо.

— Но Мерлана не было в толпе, собравшейся перед домом Глайе. И вдобавок ему нет никакого дела до внебрачных детей графа де Вальрэ.

— Лина могла видеть спину графа, что бы там ни говорил твой майор.

— Лины не было перед домом Глайе.

— Зато там был ее «глиняный» братец, Антонен. Кто может поручиться, что Лина не предупредила его?

— Мерлан. Лина ушла из больницы последней, а перед уходом еще задержалась, чтобы поболтать с приятельницей, работающей в приемном покое. Так что Лину можешь исключить.

— Остается сам граф, — надменно произнес Эмери. — Никто не должен был знать, что Иппо и Лина — его внебрачные дети. По крайней мере, при его жизни. Так он решил.

— Его тоже не было в толпе у дома Глайе. После обморока он на некоторое время остался в больнице. Только ты все видел и все понял, только у тебя была возможность незаметно подбросить записку в карман Данглара. Скорее всего, ты это сделал, когда он уже зашел в дом Глайе.

— А какое мне дело до того, что граф прижил на стороне двух чертовых ублюдков? Я же ему не сын. Хочешь взглянуть на мою спину? Найди хоть какую-то связь между мной и гибелью всех этих несчастных.

— Это совсем нетрудно, Эмери. Страх — вот что связывает тебя с ними. Страх и порожденная им потребность убивать. Тебя всегда угнетала и мучила мысль, что ты не унаследовал блестящие таланты твоего предка. Ведь тебя, как назло, назвали его именем.

— Страх? — произнес Эмери, недоуменно разводя руками. — Господи, да чего мне было бояться? Этого труса Мортамбо, который умер со спущенными штанами?

— Ты боялся Иппо Вандермота. Ты винишь его во всех твоих неудачах. И живешь с этой навязчивой идеей уже тридцать два года. Тебя пугает перспектива остаться калекой, как Режи, и, чтобы избежать этой участи, ты решил уничтожить Иппо, который проклял тебя в детстве. Ведь ты уверен, что тебя прокляли. Потому что вскоре после этого ты упал с велосипеда и чудом остался жив. Но ты мне об этом не рассказывал. Или я ошибаюсь?

— А с чего бы я стал рассказывать тебе о моем детстве? Все ребята падают с велика и разбивают себе нос. С тобой такого никогда не бывало?

— Бывало. Но перед этим меня не «проклинал» маленький выходец из преисподней. Перед этим не случалось несчастья с моим одноклассником. А потом дела у тебя пошли все хуже и хуже. Неуспехи в школе, неприятности по службе в Валансе и в Лионе, невозможность иметь детей, уход жены. Твоя робость, твое малодушие, внезапные приступы дурноты. Ты не стал маршалом, как мечтал твой отец, ты даже не смог стать солдатом. В общем, сплошное фиаско. И ты переживал это как трагедию, думал, что дальше все будет еще страшнее. Но тут, конечно, нет твоей вины, Эмери, виноват исключительно Иппо, который тебя «проклял». Это он сделал тебя бесплодным, это он не дал тебе стать счастливым или успешным, что для тебя одно и то же. Иппо — причина всех твоих бед, он — твоя напасть, и ты до сих пор его боишься.

— Да брось, Адамберг. Кто бы стал бояться дегенерата, который переворачивает слова задом наперед?

— По-твоему, надо быть дегенератом, чтобы произносить буквы слова в обратном порядке? Нет, ты прекрасно знаешь, что для этого надо обладать особым даром. Дьявольским. И еще ты знаешь, что для твоего спасения Иппо должен быть уничтожен. Тебе всего сорок два года, еще не поздно начать жизнь сначала. Три года назад от тебя ушла жена, три года назад покончил с собой Режи. За это время твой страх перед Иппо непомерно разросся и превратился в навязчивую идею. Тебе ведь свойственны навязчивые идеи. Одна из них нашла свое воплощение в пышном ампирном убранстве твоей столовой.

— Это просто дань уважения, тебе не понять.

— Нет, это проявление мании величия. Как и твой безупречно сидящий форменный китель, в карманы которого ты не хочешь класть сахар, чтобы они не оттопыривались. Как и твоя манера постоянно изображать из себя бравого солдата. Правда, с величием как-то не получается, и все, что с тобой происходит сейчас, кажется тебе несправедливым, унизительным и постыдным, а о будущем и думать противно. Выход один. Порча, которую навел на тебя Иппо, перестанет действовать только после его смерти. Так что, с точки зрения невротика, устранение Иппо — случай допустимой самообороны. Но четыре убийства, которые ты совершил, в эту схему не укладываются.

— Если так, — сказал Эмери, снова откидываясь на спинку стула, — то почему я не убил его сразу? Это было бы проще всего.

— О нет. Ты панически боишься, что в его убийстве заподозрят тебя. Это и понятно. Здесь каждый знает, что между вами было в детстве, как ты в десять лет упал с велосипеда после его проклятия и как ты потом возненавидел всю его семью. Поэтому ты должен обеспечить себе алиби и найти козла отпущения, на которого можно будет свалить вину. Надо разработать масштабный хитроумный план действий, как в битве при Эйлау. Император, этот непревзойденный стратег, знал, что для победы его армия должна быть вдвое сильнее армии противника. И победил. Конечно, Ипполит Вандермот сильнее тебя раз в десять. Но ведь ты же потомок маршала, черт побери, ты сможешь одержать над ним сокрушительную победу. «Ты ведь не дашь им нас сожрать?» — сказал бы император. И был бы прав. Но для успеха твоей стратегии необходимо еще подготовить почву. Тебе не обойтись без помощника, каким при Эйлау для твоего предка, атакованного с правого фланга, стал маршал Ней. Вот почему ты зашел повидать Дени.

— Неужели?

— Год назад ты ужинал у графа в компании влиятельных людей города, среди которых были доктор Мерлан, виконт Дени, оценщик аукционного зала в Эвре и еще другие. Во время ужина графу стало плохо, и вы с Мерланом помогли ему дойти до спальни. Мерлан рассказал мне об этом. Думаю, тем вечером ты и заглянул в завещание графа.

Эмери весело, искренне рассмеялся:

— Ты что, был при этом, Адамберг?

— Да, в некотором роде. Я говорил с графом. В тот вечер он подумал, что умирает, дал тебе ключ от сейфа и попросил срочно принести ему завещание. Хотел перед смертью позаботиться об Иппо и Лине. Он дрожащей рукой приписал к документу несколько строк и попросил тебя заверить их твоей подписью. Он думал, ты не станешь читать эти строки, ты же офицер, человек чести. Но ты их, разумеется, прочел. Для тебя не было сюрпризом, что граф породил двух таких демонов, как Иппо и Лина. Ведь ты видел пятно у него на спине, когда Мерлан прослушивал его легкие. И ты наверняка видел такое же у Лины, ее шаль то и дело соскальзывает с плеч. На твой взгляд, оно напоминает не мокрицу с усиками, а голову дьявола с рогами: еще одно доказательство, что эти два незаконных отродья, брат и сестра, служат темным силам. В тот вечер тебе наконец-то представилась возможность избавиться от них обоих (Лину ты тоже ненавидишь). Почти реальная возможность. Ты долго размышляешь, поскольку не отличаешься смелостью, прикидываешь все «за» и «против» и через некоторое время заводишь разговор на эту тему с Вальрэ-младшим.

— У меня никогда не было дружеских отношений с виконтом, это знают все.

— Но ты ведь можешь нанести ему визит, ты же начальник жандармерии. Ты рассказал Дени о том, что граф внес в свое завещание кое-какие изменения. Ты объяснил ему, какими ужасными последствиями это обернется для него. Виконт — слабый человек, тебе это известно. И при своем вялом характере он не может сразу принять решение. Ты дал ему время подумать, все взвесить. Потом встретился с ним еще раз, чтобы надавить на него, развеять последние сомнения и предложить сделку: ты избавишь его от претендентов на часть его наследства, а он предоставит тебе алиби. Дени растерялся, захотел подумать еще. Но в конце концов, как ты и рассчитывал, согласился. Да и почему не согласиться на такое выгодное предложение: убийства ты берешь на себя, а от него требуется всего-то подтвердить, что ты в это время был с ним. Итак, вы договорились. Теперь ты ждешь, когда подвернется удобный случай.

— Ты так и не ответил на мой вопрос. Почему меня должно было волновать, что граф прижил на стороне этих двух ублюдков? И что об этом узнал Данглар?

— Тебя волновали сами ублюдки. Но если бы об их происхождении стало известно всем, ты лишился бы сообщника: Дени уже незачем было бы тебя покрывать. Нет сообщника — нет алиби. Вот почему ты сбросил Данглара на рельсы.

В комнату вошел майор Бурлан и сдержанно приветствовал Адамберга, к которому не питал ни малейшего уважения.

— Пункты обвинения? — спросил он.

— Четыре убийства, два покушения на убийство, два умысла на убийство.

— Умысел не считается. У вас есть доказательства?

— Вы получите мой отчет завтра в десять утра. Решайте сами, передавать его следователю или нет.

— Что ж, это правильно. Следуйте за мной, капитан Эмери. Только без обид, я ничего не знаю обо всей этой истории. Но Адамберг руководит расследованием, я вынужден ему повиноваться.

— Мы с вами проведем вместе всего несколько часов, майор Бурлан, — сказал Эмери, величественно вставая со стула. — У него нет доказательств, он несет какой-то бред.

— Вы приехали один, майор?

— Да, комиссар. Сегодня ведь праздник.

— Вейренк, Ретанкур, проводите майора. Я начну писать отчет без вас.

— Все знают, что ты не в состоянии написать и трех строчек, — злорадно заметил Эмери.

— Пусть тебя это не волнует, Эмери. Еще кое-что. Удобный случай вскоре тебе подвернулся, и предоставила его Лина, сама того не желая, когда она увидела Адское Воинство и об этом стало известно всему Ордебеку. Ты решил, что это перст судьбы. Если убить трех «схваченных», все поверят, что пророчество сбылось, и тогда легко будет настроить общественное мнение против Вандермотов. Я видел эту надпись на стене: «Смерть Л.». А потом убить Лину и ее брата, пособника дьявола. В городе стали бы искать предполагаемого убийцу, неуравновешенного типа, который панически боится Адского Воинства и решил искоренить тех, кто его видит. В тысяча семьсот семьдесят пятом году таких испуганных людей в Ордебеке набралось несколько десятков, и они подняли на вилы Франсуа-Бенжамена.

— Не в семьдесят пятом, а в семьдесят седьмом, — поправил Вейренк, очевидно решив заменить отсутствующего Данглара.

— Да? Ладно, пусть в семьдесят седьмом, — согласился Адамберг.

— Дурак, — процедил сквозь зубы Эмери.

— На Дени лежит почти такая же тяжкая вина, как на тебе, — спокойно продолжал Адамберг. — Он виновен в том, что согласился стать твоим пособником, согласился из трусости, из малодушия. Но когда ты сообразил, что клуб «Блокпост»…

— «Форпост»! — рявкнул Эмери.

— …что «Форпост» обязательно доложит Дени о твоем звонке и о том, что его имя всплыло в расследовании, тебе стало ясно: долго он не продержится. Самое большее несколько часов. А потом заговорит и выдаст тебя. Он ведь был в курсе, что это ты убил троих «схваченных», чтобы подготовить почву для расправы над Вандермотами. Ты пришел к нему, поговорил с ним, постарался унять его страх, а потом оглушил его ударом по сонной артерии — твой любимый прием, — влил ему в глотку виски и заставил проглотить транквилизаторы и снотворное. Однако случилось то, чего ты не предвидел. Дени вдруг встал, почувствовав, что его сейчас вырвет, и бросился к открытому окну. В ту ночь, если помнишь, была гроза. Разгул стихии. Тебе достаточно было поднять его за ноги, и он, потеряв равновесие, выпал из окна. Все решат, что он покончил с собой, боясь неминуемого обвинения в убийстве. Вот и отлично. После мнимого самоубийства Дени план придется немного подкорректировать, но это не страшно. Погибли четыре человека, и даже если их смерть имеет рациональные причины, половина жителей Ордебека продолжает считать, что за всеми событиями стоит Адское Воинство. Это Владыка Эллекен явился и уничтожил «схваченных», а виконт был только исполнителем его воли, его послушным орудием. Таким же, как сатанинские отродья Иппо и Лина. И вполне естественно было бы предположить, что какой-то безумец решил избавить Ордебек от этих двух прислужников Эллекена. Безумец, которого никогда не найдут, поскольку большинство населения его молчаливо поддерживает.

— Целая гора трупов ради того, чтобы избавиться от одного-единственного парня! Не многовато ли? — спросил Эмери, надевая китель.

— Да, многовато. Но ведь тебе доставляло несказанное удовольствие громоздить эту гору трупов. В свое время ты не смог привлечь к ответственности Глайе и Мортамбо, они над тобой посмеялись, унизили тебя. И ты их возненавидел. Эрбье ты тоже ненавидел: тебе так и не удалось его арестовать. Все это были плохие люди, а ты хотел избавить город от плохих людей. В частности, от Иппо, который должен был умереть последним. Но не это главное. Главное то, Эмери, что ты панически боишься Адского Воинства. Убивая «схваченных», ты надеялся, что в награду за это Владыка Эллекен пощадит тебя самого. Ведь имя четвертой жертвы осталось неизвестным, и, очевидно, у тебя были основания полагать, что это будешь ты. Недаром ты избегал разговоров о неназванной четвертой жертве. Думаю, ты убивал и раньше, когда-то давно, и, подобно Глайе и Мортамбо, сумел избежать преследования. Но эту тайну ты унесешь с собой в могилу.

— Хватит, комиссар, — вмешался Бурлан. — Ничто из прозвучавшего здесь не может быть использовано как доказательство.

— Я знаю, майор, — с улыбкой ответил Адамберг и легонько подтолкнул Вейренка и Ретанкур, предлагая им следовать за суровым офицером из Лизьё.

— Орлиного гнезда питомец дерзновенный,

Чей предок другом был властителя Вселенной,

Взмыл в небо, но упал, и вот во прахе он:

Напрасно грезился бедняге Пантеон, —

прошептал Вейренк.

Адамберг бросил на него укоризненный взгляд, давая понять, что эта тирада неуместна: точно так же он смотрел на Данглара, когда тот рассказывал о Ричарде Львиное Сердце.

LIV

В этот день Лина не пошла на работу: распорядок в доме Вандермотов был нарушен известием о задержании капитана Эмери, служителя закона. Мир перевернулся с ног на голову. Ознакомившись с отчетом Адамберга (большую часть которого составил Вейренк), майор Бурлан решил передать его следователю, который подписал постановление о временном задержании. Каждый в Ордебеке знал, что Луи-Никола Эмери сидит в камере предварительного заключения в Лизьё.

И, что гораздо важнее, граф передал семье Вандермот письмо, в котором признавал себя отцом Ипполита и Лины. Как он объяснил Адамбергу, ему хотелось, чтобы дети узнали об этом от него самого, а не стороной, из досужих сплетен, все искажающих и опошляющих.

От графа Адамберг направился к Вандермотам. Был уже почти полдень, а они бесцельно бродили по столовой, словно бильярдные шары, которые сталкиваются друг с другом на плохо натянутом сукне, о чем-то спорили на ходу, кружили возле стола с неубранными остатками завтрака.

Прихода Адамберга как будто никто и не заметил. Мартен осторожно измельчал пестиком что-то, умещавшееся на самом донышке ступки. Ипполит, обычно исполнявший роль хозяина дома, сегодня кругами ходил по комнате, проводя указательным пальцем по стенам, словно чертил на них невидимую линию. Играет, как ребенок, подумал Адамберг. Иппо выстраивал свою жизнь заново, у него на это уйдет много времени. Антонен в тревоге следил за быстрыми движениями брата, то и дело перемещаясь, чтобы Иппо случайно не ушиб его. Лина устроилась на стуле и ногтем сцарапывала с него чешуйки облупившейся краски так тщательно, словно от успеха этой работы зависело все ее будущее. Только мать сидела совершенно неподвижно в своем привычном убежище — большом кресле. Вся ее поза — поникшая голова, крепко стиснутые тонкие ноги, руки, обхватившие плечи, — говорила о нестерпимом стыде, от которого нет спасения. Теперь каждый знал, что она спала с графом, что она изменяла Вандермоту, и весь Ордебек будет судачить об этом до бесконечности.

Ни с кем не здороваясь — поскольку все явно были не в состоянии ответить, — Адамберг сначала подошел к матери и положил ей на колени букет, который принес для нее. От этого, как ему показалось, ей стало еще тяжелее. Она чувствовала, что недостойна этих цветов. Но Адамберг все-таки заставил ее взять их, осторожно вложив стебли ей в руки. Затем повернулся к Мартену:

— Тебя не затруднило бы сварить нам кофе?

Эти слова, а также обращение на «ты» привлекли к себе внимание всей семьи. Мартен отложил пестик и, почесывая голову, направился к плите. Адамберг сам достал из буфета кружки и расставил их на неубранном столе, сдвинув грязную посуду в угол. Потом попросил каждого по отдельности занять свое место. Лина приняла приглашение последней и, усевшись, тут же принялась сцарапывать ногтем облупившуюся краску с ножки стула. Адамбергу, не обладавшему талантом психолога, на секунду захотелось убежать из этого дома. Он взял у Мартена кофейник, наполнил все кружки и поднес одну из них матери, которая не стала пить: ее руки все еще судорожно сжимали букет. Адамберг подумал, что он, наверно, никогда не пил так много кофе, как в Ордебеке. Иппо тоже отказался от своей кружки, вместо этого он открыл бутылку пива.

— Ваша мама боялась за вас, — начал Адамберг, — и была тысячу раз права.

Он увидел, как все опустили глаза и чуть заметно пригнули головы, словно собирались прочесть молитву.

— Если ни у кого из вас не хватило смелости вступиться за нее, кто же это сделает?

Мартен потянулся было к ступке, но передумал.

— Граф спас ее от сумасшествия, — отважно продолжал Адамберг. — Никто из вас не в состоянии представить себе, в каком аду она жила. Вальрэ охранял вас всех, и за это вы перед ним в долгу. Он не дал пристрелить Иппо, как пристрелили бедного Шарика. За это вы тоже должны быть ему благодарны. В одиночку она не сумела бы защитить вас, а с его поддержкой вы были как за каменной стеной. Она выполнила свой долг матери. Вот и все.

Адамберг не поручился бы, что все сказанное им — чистая правда, что мать тогда действительно сходила с ума, что Вандермот-старший непременно выстрелил бы в Ипполита, но сейчас суть была не в этом.

— Это граф убил отца? — спросил Иппо.

Глава семьи первым нарушил молчание: добрый знак. Адамберг вздохнул с облегчением. Сейчас бы закурить, но ни Кромса, ни Вейренка с сигаретами рядом не было.

— Нет. Кто убил отца, мы никогда не узнаем. Возможно, это был Эрбье.

— Да, — быстро проговорила Лина, — вполне возможно. За неделю до убийства между ними произошла ужасная сцена. Эрбье требовал у моего отца денег. Они так орали друг на друга.

— Все понятно, — сказал Антонен, широко раскрыв глаза — кажется, впервые за последнее время. — Эрбье, должно быть, узнал про Иппо и Лину и стал шантажировать отца. А он ни за что не допустил бы, чтобы это стало известно всему городу.

— Если дело обстояло так, то это отец должен был бы убить Эрбье, а не наоборот, — возразил Иппо.

— Да, — согласилась Лина, — вот почему орудием убийства стал его собственный топор. Отец действительно хотел убить Эрбье, но тот одолел его.

— Не забудьте, — сказал Мартен, — Лина видела Эрбье с Адским Воинством. А это значит, что он совершил какое-то преступление. Мы знали, что сделали Глайе и Мортамбо, но не знали, что сделал Эрбье.

— Точно, — подвел итог Иппо. — Это Эрбье зарубил отца.

— Наверняка это был он, — подтвердил Адамберг. — Все сходится, а главное, все закругляется.

— Почему вы сказали, что мама была права, когда боялась за нас? — спросил Антонен. — Ведь Эмери убил не нас, а других людей.

— Вас он тоже собирался убить. Его конечной целью было убить Иппо и Лину, а ответственность за это свалить на кого-нибудь из жителей Ордебека, который якобы сошел с ума от страха перед Адским Воинством.

— Как в тысяча семьсот семьдесят седьмом году.

— Именно. Однако из-за смерти виконта Эмери пришлось отложить расправу над вами. Кстати, виконта тоже убил Эмери, выбросив из окна его спальни. Но теперь все кончилось, — сказал Адамберг и повернулся к матери семейства, которая чуть приподняла голову, словно теперь, когда комиссар вслух оправдал ее поведение в прошлом и подал голос в ее защиту, она могла выйти из оцепенения. — Время страха для вас прошло. Никто больше не будет смотреть на вашу семью с предубеждением. Люди узнают, что ни один из вас не был замешан в этой бойне, более того — вы должны были стать ее жертвами.

— Значит, мы больше никого не сможем напугать, — с разочарованной улыбкой произнес Иппо.

— Да, возможно, ты что-то теряешь, — согласился Адамберг. — Становишься обычным пятипалым парнем.

— Хорошо еще, что мама сохранила отрезанные пальцы, — вздохнул Антонен.

Адамберг посидел у них еще час, потом попрощался, бросив последний взгляд на Лину. Перед тем как выйти из столовой, он тронул мадам Вандермот за плечи и попросил проводить его до машины. Маленькая женщина смутилась, отложила букет, встала и пошла за комиссаром, прихватив тазик, чтобы на обратном пути снять высохшее белье.

Идя рядом с ней вдоль веревки, натянутой между яблонями, Адамберг помогал снимать белье и складывать его в тазик. Он хотел задать ей один вопрос и все думал, как это сделать поделикатнее.

— Как по-вашему, кто убил месье Вандермота? — тихо спросил он. — Эрбье?

— Конечно Эрбье, — прошептала маленькая женщина.

— Но ведь это неправда. Его убили вы.

Она уронила прищепку для белья и обеими руками ухватилась за веревку, чтобы не упасть.

— Об этом знаем только мы с вами, мадам Вандермот. Дело прекращено за давностью лет, никто не станет ворошить прошлое. У вас не было другого выхода. Речь шла о жизни двух ваших детей. Детей Вальрэ. Он собирался убить их. И вы их спасли единственно возможным способом.

— Как вы узнали?..

— Правду знал еще один человек. Граф де Вальрэ. Дело об убийстве Вандермота замяли только благодаря его вмешательству. Он сказал мне об этом сегодня утром.

— Вандермот хотел их убить. Он знал, что они — дети графа.

— Кто ему сказал?

— Никто. Однажды он привез в замок деревянные балки для ремонта, и Вальрэ помогал ему при разгрузке. Вальрэ зацепило зубьями погрузчика, рубашка на нем разорвалась пополам. В этот момент Вандермот увидел его спину. И отметину на ней.

— Но ведь есть еще кое-кто, знающий правду, пусть и не всю до конца.

Женщина взглянула на Адамберга, в глазах у нее был страх.

— Это Лина, — продолжал комиссар. — Она видела, как вы его убили. Вот почему она вытерла рукоять топора. А потом захотела стереть все, покрыть мраком забвения. И от этого у нее случился первый в ее жизни приступ, вскоре после убийства.

— Какой приступ?

— Когда она увидела Адское Воинство и среди «схваченных» узнала Вандермота. Таким образом, получалось, что в его смерти виноваты не вы, а Владыка Эллекен. И с тех пор она так и цеплялась за эту безумную идею.

— Нарочно?

— Нет, бессознательно, чтобы не смотреть в лицо правде. Но сейчас пора избавить ее от этого кошмара.

— Это невозможно. Есть вещи, против которых мы бессильны.

— Может быть, стоит сказать ей правду, и тогда…

— Нет, ни за что. — И маленькая женщина опять ухватилась за веревку.

— В глубине души она уже начинает понимать, как все было на самом деле. А если понимает она, то и братья догадываются. Если они узнают, что это сделали вы и почему вы это сделали, для них начнется новая жизнь.

— Нет, ни за что.

— Выбор за вами, мадам Вандермот. Представьте: глина, из которой сделан Антонен, отвердеет, Мартен перестанет есть кузнечиков, у Лины прекратятся галлюцинации. Подумайте, взвесьте все, ведь вы — мать.

— Если бы только не было этой глины, — сказала она слабым голосом.

Таким слабым, что, налети в этот момент порыв ветра, она наверняка улетела бы, как улетают семена одуванчика, похожие на пушистые парашюты. Маленькая, хрупкая, растерянная женщина, которая топором разрубила надвое своего мужа. Одуванчик, этот скромный, незаметный цветок, на диво крепок и вынослив.

— Но кое-что останется навсегда, — продолжал Адамберг. — Иппо, как и раньше, будет произносить слова задом наперед. А Воинство Эллекена, как и раньше, будет проезжать через Ордебек.

— Само собой, — сказала женщина уже более твердым голосом. — Это здесь ни при чем.

LV

Вейренк и Данглар без церемоний втащили закованного в наручники Мо в кабинет Адамберга и силой усадили на стул. Адамбергу приятно было снова увидеть этого парня: он с некоторой гордостью думал о том, что сумел спасти его молодую жизнь.

Вейренк и Данглар, стоявшие справа и слева от арестованного, отлично играли свои роли: у обоих были жесткие настороженные лица. Адамберг едва заметно подмигнул Мо:

— Зря ты надеялся от нас убежать, Мо.

— Как вы меня нашли? — спросил молодой человек, пожалуй, недостаточно агрессивным тоном.

— Рано или поздно ты все равно попался бы. У нас была твоя записная книжка.

— А мне плевать, — огрызнулся Мо. — Я имел право сбежать, я был вынужден. Потому что я не поджигал ту тачку.

— Я знаю, — сказал Адамберг.

Мо не слишком убедительно изобразил удивление.

— Поджог совершили сыновья Клермон-Брассера. Им уже предъявлено обвинение в предумышленном убийстве.

Тремя днями ранее, перед отъездом комиссара из Ордебека, граф пообещал ему поторопить судью с предъявлением обвинения. Адамбергу нетрудно было добиться от графа этого обещания: старика глубоко потрясло зверское убийство, совершенное братьями Клермон. После всех ужасов, которые случились в Ордебеке, граф не был расположен миндальничать даже с самим собой.

— Его сыновья? — притворно удивился Мо. — Его собственные сыновья подожгли тачку, в которой он сидел?

— Да, и устроили так, чтобы подозрение пало на тебя. Подожгли машину твоим способом, подбросили залитые бензином кроссовки тебе в шкаф. Только вот Кристиан Клермон не умел завязывать шнурки, как сейчас принято у вас, у юнцов. И вдобавок огонь от пожара опалил ему волосы.

— Так бывает почти каждый раз.

Мо вертел головой то направо, то налево, как человек, вдруг осознавший, что обстановка резко изменилась.

— Значит, я свободен?

— Да неужели? — жестко сказал Адамберг. — А ты забыл, как ты вышел отсюда? Нападение на офицера полиции, угроза оружием, побег из-под стражи.

— Я был вынужден, — повторил Мо.

— Может быть, и так, мой мальчик, но закон есть закон. Сейчас тебя поместят в камеру предварительного заключения, а где-то через месяц твое дело рассмотрит суд.

— Я же вам ничего не сделал, — запротестовал Мо. — Ну, стукнул разок, да и то еле-еле.

— За это «еле-еле» ответишь перед судом. Тебе не привыкать. Пусть решает суд.

— Сколько мне могут дать?

— Два года, — ответил Адамберг. — Учитывая исключительные обстоятельства и причиненный тебе ущерб. При хорошем поведении сможешь выйти через восемь месяцев.

— Восемь месяцев? Черт! — возмутился Мо, на этот раз почти искренне.

— Ты бы лучше спасибо мне сказал за то, что я нашел настоящих поджигателей. А ведь у меня нет никаких причин помогать тебе. Знаешь, что могут сделать с комиссаром, который позволил преступнику сбежать?

— Да плевал я на это!

— Кто бы сомневался, — сказал Адамберг, вставая. — Уведите его.

Адамберг поднял руку и взглянул на Мо. Это означало: «Я же предупреждал тебя. Восемь месяцев. Другого выхода нет».

— Вы правы, комиссар, — сказал вдруг Мо, протягивая к нему скованные наручниками руки. — Мне бы надо сказать вам спасибо.

Пожимая руку Адамбергу, Мо сунул ему в ладонь шарик, скатанный из бумаги. Размером он был чуть больше, чем скатанная в шарик обертка из-под сахара. Когда Мо увели, Адамберг плотно закрыл дверь, оперся о нее спиной, чтобы никто не вошел, и развернул записку. Крошечными буквами Мо написал ему целое исследование о тонкой веревочке, которой были связаны лапы у голубя Эльбо. В конце он указывал фамилию и адрес сукиного сына, сотворившего эту подлость. Адамберг улыбнулся и засунул записку поглубже в карман.

LVI

Как в прошлый раз, граф Вальрэ принял необходимые меры и добился, чтобы остеопат в назначенный день прибыл в больницу к Лео. Двадцать минут врач священнодействовал в палате, за ним наблюдали только доктор Мерлан, не желавший упустить ни минуты этого чуда, и охранник Рене. Остальные, как в прошлый раз, ждали в коридоре. Адамберг, Лина, медсестра нервно расхаживали взад-вперед, граф, сидя на стуле, постукивал тростью по линолеуму, охранники из тюрьмы Флери стояли перед дверью. Такая же тишина, такое же напряжение, как тогда. Но сегодня у Адамберга была другая причина для волнения. Если в прошлый раз доктор должен был спасти жизнь Лео, то сейчас важно было узнать, вернется ли к ней речь. И сможет ли она назвать имя ордебекского убийцы. Адамберг сомневался, что без ее показаний капитану Эмери предъявят обвинение. Вряд ли на судью произведут впечатление обертки из-под сахара, на которых, как и опасался Адамберг, не нашлось никаких отпечатков. Да и нападение на Ипполита у колодца никак не могло служить доказательством того, что капитан совершил четыре убийства.

А графу важно было знать, станет ли Лео такой, как была прежде, или навсегда замкнется в своем безмятежном молчании. О повторном браке он больше не вспоминал. После всех потрясений, страхов и скандалов Ордебек словно притих, наклонно растущие яблони склонились еще ниже, медлительные коровы превратились в изваяния.

Волна дождливой и прохладной погоды захватила Нормандию и вернула ее в привычное состояние. По этому случаю Лина сегодня была не в одной из своих цветастых блузок с низко расстегнутым воротом, а в джемпере, закрывавшем шею почти до подбородка. Адамберг как раз размышлял над этой неприятностью, когда из палаты наконец вышел Доктор Эльбо, сияя и почти что подпрыгивая от радости. В одном из кабинетов для него, как и в прошлый раз, был накрыт стол. Все молча зашли туда вслед за ним, и он, потирая руки, заверил их, что с завтрашнего дня Лео будет говорить как всегда. За это время она поднакопила достаточно душевных сил, чтобы стойко перенести возникшую ситуацию, поэтому он смог снять блокировку с речевой функции. Мерлан, подперев голову рукой, смотрел, как ест Доктор Эльбо, и глаза его были полны обожания.

— Хотелось бы кое-что прояснить, — сказал доктор, продолжая есть. — Когда кто-то набрасывается на вас и хочет убить, вы в любом случае переживаете моральную травму. Если этот кто-то ваш друг, травма значительно усиливается. Но шок, который пережила Лео, был просто непомерным, таким, что она категорически отказывалась воспринимать это событие как реальность. Примерно такой могла бы быть ее реакция, если бы на нее напал, скажем, ее собственный сын. Не знаю, что там произошло, но, уверен, нападавший был для нее не просто знакомым, а чем-то большим.

— Вы правы, — задумчиво произнес Адамберг. — Это человек, которого она в последние годы видела нечасто. Но очень давно она познакомилась с ним при необычных обстоятельствах.

— Каких? — спросил врач, и глаза у него загорелись напряженным вниманием.

— Когда этому человеку было три года и он провалился в прорубь, Лео спасла ему жизнь.

Врач долго качал головой.

— Этого мне достаточно, — сказал он.

— Когда я смогу ее увидеть?

— Прямо сейчас. Но допрашивать сможете только завтра утром. Кто ей принес эти ужасные книги? Идиотский любовный роман и ветеринарный учебник. Бред какой-то.

— А мне понравился любовный роман, — сказала медсестра.

Адамберг еще раз прогулялся по Бонвальской дороге, обошел вокруг часовни Святого Антония, наведался к старому Уазонскому колодцу и, порядком устав, пришел ужинать в «Кабан», то ли «синий», то ли «бегущий». Во время ужина ему позвонил Кромс, вернувшийся в Париж из своего итальянского путешествия, и сообщил, что Эльбо впервые сумел подняться в воздух и улетел навсегда. Это была прекрасная новость, но Адамберг почувствовал в голосе сына что-то похожее на растерянность.

Этот день для него начался в семь утра с последнего завтрака под яблоней. Он торопился к Лео, хотел поговорить с Лео первым, до майора Бурлана. Доктор Мерлан и та самая медсестра обещали устроить так, чтобы двери больницы открылись для него на полчаса раньше положенного. Он положил в кофе два кусочка сахара, который больше не вызывал у него отвращения, а затем аккуратно закрыл коробку и снова обернул ее резинкой.

В восемь тридцать медсестра сама открыла ему дверь. Лео уже ждала его, сидя в кресле, полностью одетая. Доктор Мерлан решил сегодня ее выписать. В двенадцать за ней должен был приехать бригадир Блерио вместе с Лодом.

— Вы пришли не только ради удовольствия повидаться со мной, верно, комиссар? Хотя зачем я так с вами, — спохватилась она. — Ведь это вы привезли меня сюда, вы сидели со мной, вы привели ко мне этого доктора. В какой клинике он работает?

— Во Флери.

— Мерлан сказал, что вы даже причесывали меня. Какой вы славный.

«Мы славные ребята». Адамберг мысленно увидел лица младших Вандермотов, двух светловолосых и двух темноволосых. В сущности, то, что они о себе говорили, оказалось чистой правдой. Адамберг строго запретил доктору Мерлану говорить Леоне об аресте Эмери, чтобы это не повлияло на ее показания.

— Вы правы, Лео. Я хочу знать, кто это.

— Луи, — прошептала Лео. — Это был мой маленький Луи.

— Эмери?

— Да.

— Вы справитесь с этим, Лео?

— Да.

— Что произошло? И при чем тут сахар? Вы сказали мне три слова: «Эйлау» — это название битвы, «Лод» и «сахар».

— Не помню. Когда это было?

— Через день после того, как на вас напали.

— Все равно не помню. Хотя да, была какая-то странная история с сахаром. За десять дней до этого я приходила в часовню Святого Антония и не заметила ничего необычного.

— За десять дней — это еще до исчезновения Эрбье.

— Да. А в тот день, когда мы с вами встретились, я сидела на поваленном дереве, ждала Лода и вдруг увидела маленькие белые бумажки, рассыпанные на земле, прямо у моих ног. Я набросала сверху листья, потому что на этот мусор было неприятно смотреть. Бумажек было самое меньше шесть штук. На следующее утро я о них вспомнила и задумалась. По Бонвальской дороге никто никогда не ходит, вы это знаете. Мне показалось странным, что кто-то болтался там как раз в то время, когда убили Эрбье. А я знаю только одного человека, который съедает по шесть кусков сахара зараз. И который никогда не сминает обертки в комок. Это Луи. Знаете, у него бывают приступы гипогликемии, когда ему нужен сахар, чтобы восстановить силы. Вот я и задумалась. Если Луи решил пойти в лес, чтобы поискать там тело пропавшего Эрбье, то почему не сказал об этом мне, а главное, почему он не нашел тело? Мне стало любопытно, и я позвонила ему. У вас, случайно, нет сигары, комиссар? Я так давно не курила.

— У меня есть одна помятая сигарета.

— Годится.

Адамберг открыл окно, дал Лео сигарету и щелкнул зажигалкой.

— Спасибо, — сказала Лео, выпуская дым. — Луи сказал, что сейчас приедет. И как только вошел, сразу набросился на меня. Я не знаю, зачем он это сделал. Я ничего не понимаю.

— Ордебекский убийца — это он.

— Он убил Эрбье?

— И остальных тоже.

Лео сделала глубокую затяжку, сигарета дрогнула у нее в руке.

— Луи? Мой малыш Луи?

— Да. Вечером у нас будет уйма времени, чтобы поговорить об этом, если вы пригласите меня на ужин. Еду приготовлю я.

— Хорошо бы поесть суп, приправленный перцем. Здесь совсем не дают перца.

— Суп я вам обещаю. Но скажите, почему вы назвали его «Эйлау»? Почему не «Луи»?

— Это его детское прозвище, — ответила Лео, и взгляд у нее изменился, как бывает, когда перед человеком вновь предстает далекое прошлое. — Чуть не с пеленок его готовили к военной карьере. Отец подарил ему барабан и стал называть его «маленьким барабанщиком Эйлау». До пяти лет он был «малыш Эйлау». Значит, я назвала его так?

В то время когда происходила эта беседа, средства массовой информации сообщили о раскрытии убийства Клермон-Брассера. Эффект был подобен разорвавшейся бомбе. Многие высказывали мысль, что у братьев-разбойников мог быть покровитель, благодаря которому они долго оставались вне подозрения. Но копнуть поглубже никто не захотел. Как и вникнуть в обстоятельства ареста юного Мохаммеда. Несколько дней эта история будет оживленно обсуждаться, а потом канет в пропасть забвения, темную, как Уазонский колодец, куда чуть не свалился Иппо.

Адамберг рассеянно слушал новости по маленькому, покрытому пылью радиоприемнику Лео: все это, разумеется, гнусно, но другого и ожидать не следовало. Он уже сходил за покупками, сварил протертый овощной суп. Легкий ужин, как раз для человека, только сегодня вышедшего из больницы. Впрочем, он думал, что сама Лео предпочла бы куда более сытный, даже обильный ужин. Если он не ошибался, вечер должен был закончиться стаканом кальвадоса и сигарой. Адамберг выключил приемник и развел в камине огонь, чтобы протопить комнату к приезду хозяйки. С арестом убийцы жара прекратилась, и в измученном Ордебеке настала обычная, то есть очень прохладная, летняя погода.

LVII

Месяц с лишним спустя, в среду, курьер доставил в Контору объемистый ящик с двумя ручками. Посылку, за которую расписался Данглар, пропустили через детектор. Досмотр показал, что в ящике, плотно набитом древесной стружкой, находится предмет прямоугольной формы, прикрытый сверху и снизу досками. Курьер поднял ящик и бережно поставил на стол Адамберга. Данглар сразу понял, что́ в посылке. Он пожирал ее взглядом, даже погладил шершавую поверхность ящика, но не решился снять крышку. От мысли, что здесь, на расстоянии нескольких сантиметров, лежит картина школы Клуэ, у него кружилась голова. Когда Адамберг пришел на работу, Данглар встал у него на пути.

— Вам посылка, лежит на столе в кабинете.

— Хорошо, Данглар.

— Думаю, это Клуэ.

— Что?

— Картина из собрания графа. Школа Клуэ. Драгоценность, чудо, радость жизни.

— Хорошо, Данглар, — повторил Адамберг, заметивший, что майор раскраснелся, а на лбу у него выступил пот.

Несомненно, Данглар уже давно с лихорадочным нетерпением ждал его прихода. А сам он напрочь забыл о картине, которую пообещал ему граф во время их беседы в библиотеке замка.

— Давно принесли?

— Уже почти два часа.

— Я был у Жюльена Тюило. У них там чемпионат по кроссвордам второго уровня.

Адамберг без особых предосторожностей вскрыл ящик и начал голыми руками выгребать из него стружку. Данглар забеспокоился:

— Только не повредите ее, черт побери! Вы не понимаете, с чем имеете дело.

Обещанная картина лежала перед ними. Адамберг вложил ее в инстинктивно протянутые руки Данглара и, глядя на счастливую улыбку майора, невольно улыбнулся сам. Комиссар не видел улыбки Данглара с тех пор, как вовлек его в борьбу с Адским Воинством.

— Поручаю ее вашим заботам, Данглар.

— Нет! — почти закричал испуганный майор.

— Я так хочу. Я неотесанный парень из горной деревни, вечно витающий в облаках, и более того — невежда, как мне дал понять Эмери. Так оно и есть. Возьмите ее к себе, у вас ей будет лучше, уютнее. Она должна быть рядом с вами, смотрите, она сама прыгнула вам в руки.

Данглар, склонив голову, смотрел на картину. Он не мог произнести ни слова, и Адамбергу показалось, что он сейчас заплачет. Обостренная чувствительность Данглара иногда возносила его до вершин благородства, недостижимых для Адамберга, а иногда толкала на низости, как на станции в Сернэ.

Помимо картины — а комиссар прекрасно понимал, что получил бесценный подарок, — граф еще прислал приглашение на свое бракосочетание с мадемуазель Леоной Мари Поммеро, имеющее быть пятью неделями позднее в ордебекской церкви. Адамберг обвел толстым синим фломастером дату на настенном календаре и послал воздушный поцелуй старой Лео. Он непременно поставил бы в известность доктора из Флери, но было очевидно: даже если граф пустит в ход все свои связи, врачу не разрешат присутствовать на торжестве той, кого он вернул к жизни. Для этого потребовалась бы поистине безграничная власть, какой обладают только Клермоны и им подобные, засевшие в неприступных крепостях: стоило Адамбергу прорыть в одну из таких крепостей крысиную нору, как тысячи услужливых рук принялись потихоньку заделывать ее, скрывать подлости, убирать пособников, заметать следы.

Прошло еще три недели и пять дней. И вот однажды утром Эльбо снова появился на подоконнике в кухне. Встреча была радостной, приветствия — бурными. Голубь поклевал руки Кромсу и Адамбергу, сделал несколько кругов по столу, долго ворковал, рассказывая о своих приключениях на воле. Час спустя он улетел, провожаемый двумя задумчивыми, затуманенными взглядами — Адамберга и его сына.

Примечание

Рассказ о том, как Гошлен, священник из Бонваля, повстречался с Адским Воинством, приводится в хронике Ордерика Виталя, написанной в XII веке. Он достаточно известен, и на него можно найти не одну ссылку в Интернете. Средневековые тексты, которые цитируются в романе, взяты из книги Клода Лекутэ «Призраки и привидения в Средние века» (Париж, 1886).

Примечания

1

См.: Фред Варгас. Заповедное место.

2

См.: Фред Варгас. Вечность на двоих.

3

См.: Фред Варгас. Заповедное место.

4

См.: Фред Варгас. Вечность на двоих.

5

Имеется в виду т. н. святая Тереза из Лизьё (Тереза Мартен, 1873–1897), монахиня, канонизированная в 1923 г. В детстве страдала галлюцинациями. (Прим. перев.)

6

См.: Фред Варгас. Заповедное место.

Content

Фред Варгас
Адское Воинство

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

Примечание

Примечания