Иван Любенко

Тайна персидского обоза

Дочери Валерии посвящаю

Часть I

Золотой обоз

1

Таинственная пропажа

Весьма секретно

Его Высокопревосходительству Господину главному начальнику III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии

Генерал-адъютанту Бенкендорфу

Настоящим имею честь доложить Вашему Высокопревосходительству, что вчерашнего дня из г. Тавриза прибыл военный обоз № 3411 из шести повозок с ценностями, кои выплачены Персией в качестве контрибуции России по мирному договору. В сундуке под № 8 выявлена пропажа золотых монет в совокупном числе 4500 штук. Приняты надлежащие меры к отысканию оного. Сургучные печати по пути следования не нарушены. Обозный офицер взят мною под строжайший арест. Учинено следствие.

Действительный Статский Советник фон Фок.

Санкт-Петербург.

Октября 14 дня 1828 г. № 146.

Серебристо-синее пространство балтийского неба затягивали черные, как деготь, грозовые тучи. Штормило второй день. Холодный северный ветер гнал к берегу аршинные волны, безжалостно разбивая их о серый гранит Английской набережной. Море сливалось на горизонте с облаками, образуя единую зловещую пустоту, будто существующую отдельно от всего остального, понятного людям мироздания. Эта потусторонняя, неведомая человеческому разуму субстанция дышала, двигалась, наливалась свинцовой тяжестью и тут же раскалывалась на части, оглушая землю громовыми раскатами. Молния, словно копье Люцифера, безуспешно сражалась с куполом Адмиралтейства. К Петербургу приближалась буря.

Император Николай I стоял у окна, заложив руки за спину, и, казалось, совсем не слушал докладчика, внимательно наблюдая за сменой караула. Разводящий, молодой офицер, увидев лик Государя, растерялся и невольно сбился с ноги, но тут же поправился и, отдав честь поворотом головы, зашагал, вытягивая носок, по скользкой брусчатке Дворцовой площади.

— Это ведь не просто воровство, Александр Христофорович. Это насмешка над памятью тысяч моих солдат. Ценою своих жизней они возвеличили мощь Российской империи. А вы говорите: «Обнаружена пропажа в количестве…» Это, если хотите, вызов всем нам. — Монарх резко повернулся на каблуках и, глядя в глаза Бенкендорфу, едва сдерживая гнев, спросил: — Кто отправлял золото из Персии?

— Полномочный министр при тегеранском дворе статский советник Грибоедов, Ваше Величество. Он самолично собирал сей фурштат[1] в Тавризе и опечатывал каждый сундук. — Генерал вытянулся во фронт, словно часовой у полкового знамени, и почувствовал, как от напряжения сводит судорогой скулы.

— А почему вы арестовали прикомандированного к обозу полковника? Вы что же, располагаете сведениями о его причастности к воровству? — прохаживаясь вдоль стены с гобеленами, осведомился самодержец.

— Никак нет, Ваше Величество. Но пока идет следствие, мы не можем его освободить. К тому же сведения об исчезновении монет должны храниться в строжайшей тайне, дабы мы имели возможность наблюдать за поведением остальных лиц, коим поручалось обеспечить сохранность груза.

— А Грибоедову вы тоже не доверяете? — удивленно поднял голову Император.

— Ваше величество, я обязан держать под подозрением всех, кто отвечал за доставку контрибуции.

— Кому собираетесь поручить расследование?

— Надворному советнику Самоварову, Государь.

— Какая забавная и простонародная фамилия. Кто таков? — вопросительно вскинул брови Николай Павлович.

— Вы правы, Ваше Величество, его род не дворянского происхождения. Отец его Авдей Самоваров, сын полкового священника, начал службу гренадером. За битву при Рымнике был представлен к званию прапорщика. А двумя годами позже он одним из первых ворвался в осажденный Измаил, за что был удостоен чести принять из рук генерала-фельдмаршала Суворова орден Святого Владимира III степени. Получив дворянство, Самоваров ушел в отставку и поселился в дарованном имении под Калугой. В том же году Авдей женился на дочери полкового маркитанта, и у них родился сын Иван, впоследствии окончивший университет и выбравший гражданскую службу. Сей чиновник старателен, обладает исключительной работоспособностью, и главное — он разработал собственный способ разгадки разного рода преступлений с помощью построения логических умозаключений, отраженных от образа мышления лихоимцев…

— Извольте пояснить, Александр Христофорович, — резко прервал царедворца монарх.

— Видите ли, Ваше Величество, это как в шахматах: если ты понял, что злоумышленник обладает ограниченным умом, ну, допустим, как пешка может ходить только в одном направлении, — то и ожидать от него стоит того же, а значит, для его поимки достаточно построить простую западню, в коей он обязательно окажется. Ну, а если злодей хитер и опытен, сродни ферзю, то с ним надобно избирать другую тактику: кропотливо, шаг за шагом укреплять позицию, постепенно отсекая от большего числа клеток. Противник начнет нервничать и в итоге обязательно проиграет. Ну, это, конечно, образное сравнение. С подозреваемыми в лиходействах он исключительно вежлив. А если говорить о результатах, то еще не бывало случая, чтобы после его допросов кто-либо не сознался. Здесь ему равных нет. Благодаря стараниям Самоварова в ссылку угодило около тридцати сообщников мятежа 14 декабря.

— Лестная аттестация. А каков его возраст?

— Тридцать девять, Государь.

— А что ж он до сих пор в надворных советниках ходит?

— Так ведь если он статского получит, то по своему положению дознанием лично заниматься перестанет, а второго такого мастера следственных дел мне по всей России не отыскать. Но наградами он не обижен, нет! Да ведь, Ваше Величество, в позапрошлом году вы самолично пожаловали ему перстень, усыпанный брильянтами…

— Да, кажется, припоминаю. Самоваров этот слегка лысоват и роста невысокого, взгляд цепкий. Он ли?

— Он, Государь, он. Правда, с тех пор от сидячей работы располнел, да волос поубавилось.

— А что Фок предлагает?

— Максим Яковлевич просит вашего дозволения связаться со штабом Паскевича. Как нам известно, у генерала имеется свой человек в окружении Фетх-Али-Шаха — Мирза-Якуб, прослуживший пятнадцать лет при гареме казначеем. Один из офицеров штаба, находящийся при свите Грибоедова, поддерживает с евнухом тайную связь. Возможно, Мирза сумеет пролить свет на это таинственное исчезновение…

— Вы, я вижу, генерал, достаточно хорошо осведомлены, но донесения, кои мы получаем от Мирзы через штаб армии, стоят намного дороже, чем пропавшее золото. И особенно сейчас, когда идет война с Турцией, я не хотел бы терять столь важный источник. Да, Персия повержена — но кто знает, как себя поведет наследник престола Аббас-Мирза, если мусульманское население Тавриза и Тегерана, поджигаемое турками, восстанет против наших гарнизонов? Налаживание мирных отношений с персами — основная цель посольства Грибоедова. Откровенно говоря, я не думаю, что кража золота каким-то образом связана с иноверцами. Ведь, по вашим словам, обоз охранялся круглосуточно. Так что времени зря не теряйте и начинайте расследование.

— Уже приступили Ваше Величество.

— Ну и слава богу. Вы уж не скупитесь и обеспечьте Самоварову наилучшие условия для выполнения этого поручения: объявите, что на время следствия он наделяется полномочиями тайного советника. А посему отдайте соответствующее распоряжение и составьте для него надлежащую бумагу. Не забудьте обязать местные власти, вплоть до генерал-губернаторов, оказывать ему всяческое содействие. Это же касается и корпуса жандармов. Пожалуй, все. Я думаю, что мне не стоит более отрывать вас от дел, Александр Христофорович…

Поклонившись, Бенкендорф удалился. Император направился к боковой двери, но вдруг остановился, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. Повернувшись, он увидел венецианское зеркало в массивной оправе из красного дерева. Его твердая поверхность вдруг заколыхалась, словно водная гладь. Не в силах оторвать взгляд, он наблюдал, как перед ним открывался неведомый, потусторонний мир, вобравший в себя высвеченные молнией тени ушедших правителей России. Они смотрели на него все вместе и откуда-то сверху, будто сравнивая с собой, оценивали и судили его дела, а чей-то такой знакомый женский голос пытался оправдать молодого государя перед собравшимися:

«Достигнув возраста Иисуса Христа, пятнадцатый царь рода Романовых уже третий год правит шестидесятимиллионной страной. Он лично участвовал в подавлении антигосударственного переворота на Сенатской площади, грозившего перерасти в погромы и убийства похлеще любой пугачевщины. Благодаря его настойчивости русские войска выступили против превосходящих по численности персов, коим он нанес сокрушительное поражение. Сразу же Николай I выступил и против Турции. Он лично участвует в сражениях и совсем скоро одержит блистательную победу. Поверженный турецкий султан будет смиренно просить Его Императорское Величество уменьшить размер победных выплат, и тот великодушно согласится, но предложит некогда могущественному мусульманскому правителю… «принять истинную веру — православие». Давно так высоко не поднимался престиж России в глазах Европы! Давно!»

Новый раскат грома вывел государя из небытия, и он понял, что ему слышался голос его тяжелобольной матери. Полный нехороших предчувствий, он устремился к ее покоям. Торопливая поступь монарха гулким эхом разносилась по огромному залу, путаясь и теряясь в бесконечных коридорах Зимнего дворца.

У дверей спальни вдовствующей императрицы Марии Федоровны со скорбным, каменным лицом его встретил старший лейб-медик.

2

Надворный советник

Иван Авдеевич Самоваров высоким ростом не отличался, и потому езда в карете, даже в высоком цилиндре, неудобств не доставляла. Его круглое открытое лицо без усов, кои согласно циркуляру статским чиновникам носить запрещалось, располагало к доверию. Широкий от рождения лоб незаметно переходил в лысину со следами еще сохранившихся по краям редких волос. Зато бакенбарды отличались завидной густотой и достигали почти середины щек. Карие глаза светились простодушием, но в глубине их пряталась едва заметная хитринка, распознать которую не всем вовремя удавалось. Встретившись с Иваном Авдеевичем на улице, вы непременно подумаете, что раньше вам уже приходилось с ним где-нибудь видеться, потому что служащие именно с такой наружностью годами прозябают в канцеляриях присутственных мест, а выйдя в отставку, преподают в гимназиях русскую словесность.

Стоило ему появиться в лавке вместе со своей благоверной, как слащавые молодые приказчики тотчас же обступали ее со всех сторон, навязчиво предлагая madame обновить гардероб, совершенно игнорируя ее мужа — этакого простофилю-помещика, чья красавица-жена только одна и знает настоящих отцов всех многочисленных отпрысков. В такие минуты Иван Авдеевич скромно усаживался в углу, пил сельтерскую и терпеливо ждал финала одной и той же изрядно поднадоевшей пьесы, когда обвешанный с ног до головы свертками и заставленный шляпными коробками приказчик назовет итоговую сумму и воцарится мучительная пауза. Наталья Петровна, как обычно, скромно потупит огромные, как блюдца, глаза, кокетливо взмахнет крылами-ресницами и, подняв умоляющий взгляд, тихо проронит: «Ну право, милый…» Он вздохнет, достанет porte-monnaie и расплатится ворохом ассигнаций.

Кажущейся внешней простотой Самоварова обманулись многие. Обладая острым умом и невероятной памятью, Иван Авдеевич умел докапываться до истинной природы человеческих поступков. Ему мало было раскрыть преступление. Он стремился понять глубинные корни замысла злодея: что двигало им? И почему он пошел против Бога, а значит, и против самого себя? Ведь сообразно его собственному убеждению, Господь есть в каждом из нас. Главное — прислушаться и услышать его голос. К подозреваемому он относился как к некой одушевленной загадке или ребусу, который он должен обязательно разгадать. Раскрыв злодейство, он терял всяческий интерес к личности преступника и быстро о нем забывал. Карьеристом Самоваров не был и судьбой своей оставался вполне доволен. Его непосредственный начальник Максим Яковлевич Фок, гроза всех вражеских шпионов и лазутчиков, подчиненного своего ценил и уважал. Раньше оба служили в Особенной канцелярии при Министерстве внутренних дел и занимались главным образом расследованием уголовных преступлений. События 14 декабря 1825 года застали империю врасплох. Созданная по указу государя Следственная Комиссия представляла собой лишь украшенный фасад из преданных Отечеству боевых генералов, ничего не понимавших ни в тактике допросов, ни в дознании. Первое время господа бунтовщики вели себя вызывающе и вину свою всячески отрицали, не понимая, что игры в тайные масонские общества закончились уже в тот момент, когда они вывели на Сенатскую площадь полки обманутых ими солдат. Вот тогда-то и привлекли коллежского асессора Самоварова в состав комиссии. По окончании следствия, через шесть с половиной месяцев после декабрьского мятежа гвардейских офицеров, Николай I подписал указ «О присоединении Особенной канцелярии Министерства внутренних дел к Собственной Его Императорского Величества канцелярии». Ее управляющим был назначен фон Фок.

Весь штат первой спецслужбы России состоял из шестнадцати гражданских чиновников, одним из них и был Иван Авдеевич Самоваров — следователь, уже получивший новый чин и золотой перстень от императора. Сослуживцы успеху своего коллеги завидовали. Одни высказывали догадку, что он наверняка заручился поддержкой нечистой силы, раскрывающей удачливому чиновнику тайны преступлений, другие считали, что надворный советник по воскресеньям ездит к некой монашке-прорицательнице, помогающей ему во всем. Иван Авдеевич внимания на завистников не обращал и, как отмечалось в его личном деле, «живота своего на службе не жалел». Дома же, после продолжительного семейного ужина, он с наслаждением раскуривал любимую трубку из орехового дерева и с удовольствием садился за составление шахматных этюдов, считая это детской забавой. «Мозг должен не только работать, но и развлекаться», — часто говаривал отец семейства.

Больше всего на свете он не любил отпуск и связанные с ним поездки в родительское имение супруги. Постоянные застолья и преферанс с соседями ему быстро наскучивали. Рыбалка или охота умственной нагрузки не требовали и потому ни малейшего интереса для него не представляли. Тренированный годами мозг изнывал от безделья. От этого его начинала донимать хандра, и все оставшееся время он уныло перелистывал подшивки «Ведомостей» пятилетней давности, скучая по работе. Но так было всего один раз. Впоследствии Иван Авдеевич заранее договаривался с нарочным родного ведомства о дате «неожиданного» вызова на службу. В такой день Наталья Петровна огорченно вздыхала и торопливо собирала мужа обратно в город, оставаясь в поместье в окружении многочисленной прислуги, со своей вдовствующей матушкой и детьми.

Но сегодня, после аудиенции у Фока, Самоваров все еще продолжал испытывать приятное легкое волнение, знакомое каждому охотнику перед началом псовой травли. «Вот это действительно стоящее дельце! — проносилось в голове у чиновника. — Тут уж придется не один день голову поломать. Ну что ж, я готов! Посмотрим, о чем поведает начальник обоза. Сдается мне, он здесь ни при чем». Поглощенный мыслями о предстоящем допросе, Иван Авдеевич не заметил, как, проехав мост, экипаж подкатил к Иоанновским воротам Петропавловской крепости.

3

Лавиринф

Каменная громада цитадели с ее бастионами, куртинами и равелинами, несмотря на солнечный день уходящего бабьего лета, всегда действовала удручающе. Покинув карету, Иван Авдеевич протянул дежурному офицеру пропуск. Послышался громкий окрик, и высокие ворота, подобно пасти неведомого чудовища, распахнулись, впуская в ненасытное чрево новую человеческую душу. За мостом, перекинутым через искусственный ров, отворились вторые ворота, Петровские. Пройдя по главной аллее до площади перед Петропавловским собором, надворный советник вошел в небольшое здание из двух этажей, именовавшееся Комендантским домиком.

Самоваров заполнил приказной ордер на доставку арестованного и оказался в небольшом помещении, приспособленном для допросов. Задержанного привели не сразу, поскольку, по особому распоряжению фон Фока, он содержался в секретном доме Алексеевского равелина, находящегося в другом конце острова. Арестанты этой тюрьмы не имели имен и фамилий. Их различали по номерам камер. По прибытии его делалась запись: «Прибыла личность», а в случае смерти или перевода в другое место заключения записывали: «Убыла личность». Наконец дверь открылась, и караульный, доставив подследственного, удалился.

Следователь молча изучал незнакомца. Перед ним стоял высокий худой человек лет тридцати пяти. Гусарские лихие усы и широкие густые бакенбарды выдавали в нем офицера. Манера широко ставить ноги свидетельствовала о принадлежности к кавалерии, и, вероятнее всего, к драгунам. Прямая осанка, гордый и властвующий взгляд говорили о привычке отдавать приказы, а значит, отнести его можно было к старшим офицерам не ниже майора; скорее всего, он командовал полком. Шрам на левой щеке красноречиво подтверждал все предыдущие выводы, присовокупив к ним еще и его непосредственное участие в лихих кавалерийских атаках. Тюремная одежда сидела на нем мешковато и никак не вязалась с бравой внешностью. Серый арестантский халат, надетый прямо на нижнее белье с завязками вместо пуговиц, простые черные кожаные туфли, скорее напоминающие тапочки, придавали его обличию несвойственную офицеру карикатурность. От всего этого он конфузился и был заметно расстроен.

— Извольте сесть, — холодно изрек надворный советник, указывая на привинченный к полу кованый железный табурет. — Я следователь Самоваров, и мне поручено заниматься расследованием обстоятельств по пропаже ценностей, вверенных вам для транспортировки. Зовут меня Иван Авдеевич. Если хотите, то можете ко мне так и обращаться. И теперь для составления протокола прошу точно назвать ваше имя, фамилию, отчество и должность.

— Карпинский Яков Спиридонович, полковник штаба генерала Паскевича. В прошлом полковой командир восьмого драгунского Астраханского полка.

— Год рождения?

— Тысяча семьсот девяносто третий.

«Надо же, — подумал Самоваров, — ему и правда тридцать пять».

— Итак, Яков Спиридонович, я надеюсь, вам хорошо известно, почему вы находитесь в этом не подходящем для вас месте?

— Я за эти дни многое передумал и до сих пор не могу понять: каким образом из проклятого восьмого сундука пропало золото? Этого никак не могло случиться! Я радикально отвергаю все обвинения в свой адрес! — От возмущения офицер взмахнул руками, подскочил, сделал несколько нервных шагов по узкой комнате и снова сел на место.

— Успокойтесь, господин полковник. Расскажите лучше, как формировался обоз и каков был порядок его следования. — Иван Авдеевич откинулся на спинку стула.

— Обоз составлялся в Тавризе. Всей работой руководил статский советник Грибоедов. Приказом начальника штаба я был откомандирован в его распоряжение. Это был уже не первый караван с ценностями, кои доставлялись в Россию по результатам мирного договора, посему…

На лице надворного советника внезапно вспыхнула искра осенившей его мысли, и, дабы не потерять ее, он прервал арестованного вопросом:

— Соблаговолите припомнить: откуда появились эти сундуки и как они комплектовались?

— Для транспортировки груза обычно приобретались деревянные сундуки, обшитые изнутри листами железа и укрепленные поперечными металлическими прутьями, с внутренним замком и тремя ключами. Дело в том, что кованые, во-первых, чрезвычайно дороги, а во-вторых, довольно тяжелы и на одну повозку больше двух не погрузишь — лошади надорвутся, а деревянных можно положить целых четыре. Их доставили из Тифлиса и после тщательной проверки на прочность передали помощнику Грибоедова. Всего пришло двадцать четыре штуки. Каждый из них наполнялся в моем присутствии, тут же составлялась подробнейшая опись. Один ее экземпляр оставался при мне, а другой клали сверху и замыкали, опломбировав сургучной печатью полномочного министра. Так были собраны все двадцать четыре единицы. Ключи хранились только у меня. Открывать в дороге поклажу воспрещалось. В тот же день обоз под охраной Сводного гвардейского полка отправился в Тифлис.

— Кто полковой командир?

— Полковник Баскаков. Он сопровождал нас только до Тифлиса, а там, покормив лошадей и немного отдохнув, мы уже вместе с Кабардинским пехотным полком майора Якубовича выдвинулись по направлению к Ставрополю. Приняв под охрану груз в Тифлисе, Якубович согласно действующему циркуляру опечатал каждый сундук.

— Стало быть, в Ставрополь обоз пришел уже с тремя печатями?

— Нет, с двумя.

— Извольте пояснить.

— Из Тавриза мы вышли с одной печатью полномочного министра, а в Тифлисе появилась вторая печать — Якубовича.

— Получается, что полковник Баскаков не опечатывал сундуки?

— Нет.

— Продолжайте…

— По прибытии в Ставрополь на охранение встал девятнадцатый драгунский полк майора Эверта, кой, приняв обоз, дополнительно опломбировал своей полковой печатью каждую единицу перевозимого груза. И через пару часов мы уже собирались снова двинуться в путь, да вот незадача — у одной телеги сломалась ось и вся поклажа оказалась на земле. Тогда мы решили выгрузить сундуки в склад местного Интендантства, отремонтировать колесо и утром отправиться дальше. Так мы и поступили: весь груз снесли в соляной подвал, майор Эверт при мне его опечатал и на дверях выставил часового. Остальное имущество находилось под охраной караульных. Утром я проверил наличие сургуча — пломбы были в порядке и везде по три печати.

— А восьмой ларец выгружали?

— Позвольте, позвольте, — задумался полковник, — ну да, ведь сломалась четвертая телега, а на ней как раз перевозили пятый, шестой, седьмой и восьмой сундуки.

— Что это было за помещение?

— Я же сказал, это был большой подвал, почти пустой. Надежней места было не сыскать, все равно что склеп — без окон, да и часовой у входа.

— Что значит «почти пустое»?

— В самом углу лежало несколько мешков с солью. Но вы не сомневайтесь, я проверил каждый из них — ничего, кроме соли.

— Кто предложил вам это хранилище?

— Один офицер.

— Кто такой?

— Я уже и не вспомню…

— А что дальше?

— Утром, проверив сохранность пломб на дверях склада, я отворил их и приказал погрузить все четыре сундука на ту же телегу. К тому времени ее уже отремонтировали, и, не мешкая, мы отправились в путь. А от Воронежа до Москвы нас сопровождал 16-й драгунский Тверской полк под командованием подполковника Слащева и от Москвы до столицы — 2-й драгунский Псковский полк Малянтовича. Но нигде больше на ночлег мы не останавливались.

— Выходит, когда обоз прибыл на Монетный двор Петропавловской крепости, на каждом сундуке было по пять разных пломб, то есть по числу полков, несших охранение, так?

— Ну конечно! Правда, за изъятием Сводного полка, поскольку, как я уже говорил, в Тавризе Грибоедов лично опечатывал весь груз собственной дипломатической печатью.

— А что потом?

— А потом и начался тот самый кошмар, кой продолжается и до сих пор: при передаче ценностей все шло хорошо, пока мы не добрались до восьмого сундука. Оказалось, что ключ с восьмеркой к нему не подходил, и открыть его сумел только слесарный мастер. Вместо золотых монет на дне лежали какие-то камни. Меня тотчас же арестовали… А ведь связку эту я всегда при себе держал и с ней не расставался! Поймите, Иван Авдеевич, я боевой офицер. Был под Бородино и под Красным, ходил в атаку под Дрезденом и Кульмом, дрался под Лейпцигом и Краоне! — Он помолчал, глядя в пол, и потом как-то растерянно добавил: — Видно, сама нечистая сила погубить меня решила.

— Ничего не скажешь, грустная история. — Самоваров поднялся из-за стола и подошел к окну. Заложив руки за спину, он в задумчивости рассматривал, как пожелтевший, но еще живой кленовый лист отчаянно боролся за жизнь, сопротивляясь безжалостному осеннему ветру. И вдруг тихо спросил: — А в Ставрополе хоть в баньке-то попарились?

— Ну да, слава бо… — запнулся на полуслове Карпинский и растерянно посмотрел в сторону надворного советника.

— На ночлег у кого останавливались? — мимоходом спросил следователь, продолжая смотреть в окно.

— Так у него, у полкового провиантмейстера.

— Фамилию помните?

— Да вроде бы… дай бог памяти… ну этот… как гриб, то ли Сыроежкин, то ли Подберезовиков? Или Груздев?

— А может, Рыжиков? — предположил Самоваров и повернулся. Изумленный офицер смотрел на него широко раскрытыми от удивления глазами.

— А откуда вам это известно? Вы что, его уже допросили?

— Помилуйте, Яков Спиридонович. Просто вы произнесли три названия, и в каждом из них заметную роль играет звук «эр». Вот я и предположил, что, вероятно, само слово должно начинаться на одноименную букву. А Рыжиков — самая подходящая вариация.

— Вы, я вижу, господин следователь, намекаете, что, пока я мылся в бане, у меня настоящий ключ выкрали? Но это никак невозможно. Походную сумку с ключами я передал под охрану дежурному по штабу. Так что штабс-капитан Рыжиков тут ни при чем. Откровенно вам скажу: без чертовщины тут не обошлось. Если даже представить, что кто-то в штабе подменил ключ — то как он мог проникнуть в этот подвал, если на дверях стоит часовой, печать не тронута, окон нет, проломов в стене или потолке тоже не наблюдается и подкопа не имеется? Что вы на это скажете?

— Если допустить, что все происходило именно так, как вы говорите, то выходит, что воровство случилось не в Ставрополе, — просто ответил надворный советник.

— Но где? С ключами я не расставался, и охрана обоза велась круглосуточно. Да и сам этот ларец неподъемный. Смотрю, а драгуны его волоком по каменным ступенькам в подвал тянут. Ну и задал я им феферу! Что ж вы, говорю, так с казенным имуществом обращаетесь! Не можете вдвоем, так помощь кликните, — оправдывался Карпинский.

— Получается, что этот восьмой сундук оказался самым ценным?

— Да, на мою беду. Мало того что он был доверху набит золотыми персидскими туманами, так еще и редкие монеты из золота высочайшей пробы имелись. Возможно, ими шах собирался наградить своих приближенных за разгром русских, да не сподобилось им. До вступления наших войск персидские мастера отчеканили только одиннадцать штук, и все они были в этом самом ларце. Вы бы видели, как радовался Грибоедов, когда сумел получить эти монеты в зачет победных выплат по цене простого золота. «Вы, Яков Спиридонович, — говорил он мне, — уж потрудитесь пояснить там, в Петербурге, что им самое место в Эрмитаже. А то ведь наши ухари без разбору все в переплавку пустят».

«Ах, Александр Сергеевич, Александр Сергеевич! — пронеслось в голове у Самоварова. — Горяч только больно! Во время допросов по делу четырнадцатого декабря не сдержался и давай ругать крепостное право… Едва успокоил его. Вы, говорю, водички попейте и забудьте, что мне тут «под запал» наговорили. И я вам тоже этого никогда не напомню». Взял я грех на душу, отписал в протоколе обратное, как он, мол, о верности государю распространялся и что жизнь готов за его величество положить. И дал ему подписать. Он прочел и от изумления слова вымолвить не смог. Только и выговорил что «спасибо». А в довесок в рапорте Фоку я отписал, что «г-н Грибоедов оказался неприкосновенным к делу смутьянов и нарушивших присягу мятежников, Государю предан и желает пользу Отечеству принесть». Вот эти две бумаги и легли на стол венценосному. Фок мне потом рассказывал, как Николай Павлович долго Александру Сергеевичу руку с благодарностью тряс. И вот теперь, после победы над персами, ему высочайше пожалован чин статского советника, орден Святой Анны II степени с алмазами да четыреста золотых червонцев в довесок, а самое главное — именным повелением он назначен полномочным министром при тегеранском дворе. Так-то! И это все в тридцать три! А тут уже пятый десяток на носу — и до сих пор надворный советник! Да ладно, чего уж там! Может, хоть потомки спасибо скажут!»

— На вас, Иван Авдеевич, да на Бога уповаю. Если и есть вина моя, так это в недосмотре — за что готов предстать перед судом и отвечать по всей строгости закона. Но к пропаже золота я, поверьте, никакого отношения не имею. Да только знаю, не верите вы мне, не верите, — в отчаянии махнул рукой арестант. — Чувствую, не выбраться мне никогда из этого лавиринфа.

— Поживем — увидим, господин полковник. Есть у меня одна мыслишка… Дайте только время.

4

Нить Ариадны

I

III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии располагалось на углу набережной реки Мойки и Гороховой улицы. Учитывая малочисленность штата, кабинетов хватало с избытком. Имелось даже специальное помещение для хранения предметов, изъятых на месте происшествия, и потому сослуживцы Самоварова изрядно удивились, узнав, что Иван Авдеевич распорядился перенести все вещественные доказательства по расследуемому им делу к себе. Мало того, для этого потребовалось внести еще два стола, кои забрали из комнаты дежурных жандармов. Никому другому начальство бы такого не позволило, а тут: «Не извольте беспокоиться, сию минуту исполним!» «Оно и понятно — любимчик самого Бенкендорфа!» — шушукались по углам завистливые коллеги. Сгорая от любопытства, они то и дело под разными предлогами заглядывали к надворному советнику в надежде понять, что же там происходит.

И действительно, небольшая комната была заставлена разнообразными предметами. В дальнем углу по соседству со старым шкафом времен графа Потемкина стоял объемный деревянный сундук, для прочности скрепленный железными полосами с медными клепками. На полу высилась груда осколков ракушечника и несколько больших камней. На двух сдвинутых вплотную столах рядами, как буквы на строчке, размещались дощечки с ярко-красными сургучными печатями. Располагались они кучками, по пять, и под каждой лежала бумажка с порядковым номером. Иван Авдеевич сидел в кресле, курил трубку, а прямо перед ним лежал какой-то ключ и два чистых листа бумаги.

Спустя три часа совершенно ничего не изменилось. Измученные любопытством сотрудники тайного ведомства изнывали в неведении, в то время как следователь, вооружившись лупой, рассматривал разложенные на столе печати. Через час несколько возбужденный хозяин кабинета спешно его покинул. Однако быстро воротился, сел за стол и опять долго курил. Самый проворный из коллег с помощью казенной подзорной трубы ухитрился разглядеть из окон коридора третьего этажа противоположного здания кое-что необычное: на столе надворного советника появился насыпанный горкой белый порошок неизвестного происхождения, блюдце с прозрачной, похожей на воду, жидкостью и кусок картона с дыркой посередине.

Вдруг Иван Авдеевич встал и с помощью чайной ложки начал проделывать непонятные манипуляции с блюдцем, жидкостью и печатями. Закончив, он тщательно вытер руки и снова закурил. А еще через час он зачем-то зажег свечку и стал капать воском куда-то на стол. Алхимик, да и только!

Когда день клонился к закату, по коридору в сторону кабинета управляющего канцелярии проследовал Самоваров. На его лице сияла довольная улыбка, а в руках был загадочный сверток.

II

Михаил Яковлевич фон Фок (по рождению Магнус Густав фон Фок) отличался острым умом, неутомимой энергией и прекрасными организаторскими способностями. В его руках были сосредоточены все нити жандармского сыска и тайной агентуры. Он был душою, главным деятелем и важнейшею пружиной III отделения. В совершенстве владея русским, немецким, французским и польским языками, он виртуозно использовал собственные возможности для вербовки тайных агентов из числа иностранцев, не говоря уж о представителях русского дворянства и даже военных.

Внешности обрусевший немец был самой что ни на есть обыкновенной и здорово походил если не на простолюдина, то в лучшем случае на продавца из мясной лавки. Невысокого роста и коренастого телосложения, с короткими, но сильными руками, он с успехом бы мог подбрасывать пудовые гири в цирке или участвовать в построении гимнастических пирамид. Круглая, будто капустный кочан, голова со светлой, почти рыжей шевелюрой, ниспадающей на открытый лоб, и небольшие, прямо посаженные глаза-буравчики вкупе с широким подбородком довольно слабо свидетельствовали о его аристократическом происхождении. Разве что слегка удлиненный нос придавал сходство с так называемым римским профилем. И это делало его удивительно похожим на Бонапарта.

В конце дня Максим Яковлевич, по давно заведенному порядку, просматривал секретные записки агентов для дальнейшей их обработки, составления доклада и передачи Бенкендорфу. Несмотря на привычку работать в тишине, он разрешал подчиненным посещать его кабинет в любое время. Вот и сейчас секретарь сообщил, что надворный советник Самоваров ждет аудиенции. Кивнув в знак согласия, фон Фок поднялся из-за стола, с удовольствием разминая затекшие от долгого сидения ноги. В большом проеме двери, как в портретной раме, возник живой образ Ивана Авдеевича с едва читаемой хитрой улыбкой, спрятавшейся в уголках его полных губ.

— Что ж, прошу вас, заходите. Может, чайку распорядиться? А то ведь при нашей работе и перекусить недосуг. Все дела, дела… — И, не дожидаясь ответа, попросил принести чайную пару. Указывая рукой на кресло, он предложил чиновнику сесть и, лукаво сощурившись, сказал: — Сдается мне, Иван Авдеевич, что вы принесли хорошую весть. Неужто полковник сознался, где спрятал персидское золото?

— Нет, Максим Яковлевич, до этого пока не дошло. Да к тому же я думаю, что Карпинский к самой краже не причастен. Но обрести в этом полную уверенность я смогу только после возвращения из Ставрополя.

— А почему вы решили начать именно оттуда? Вам сподручнее было бы отправиться в Москву, затем в Воронеж, потом в Ставрополь, а там уж и в Тифлис, а? — поинтересовался Фок.

Тем временем секретарь внес на подносе два чайника — один с кипятком, а другой с заваркой — и вазочку с заграничными конфетками в ярких бумажных обертках.

— Видите ли, я внимательно исследовал все пломбы обоза и обнаружил следующее: только сургуч первых трех печатей сундука № 8 разительно отличается от всех остальных, и не только по цвету, но и несколько размытыми буквами и гербами. Попрошу вас лично удостовериться. — Иван Авдеевич раскрыл на столике сверток, в котором оказалось пять сургучных оттисков.

— Действительно, на поверхности первых трех краска иная, да и гербы менее четкие, чем на остальных, — резюмировал Фок. — Ну и что?

Самоваров достал из кармана сюртука изготовленную из воска печать и протянул начальнику:

— А на это что скажете?

— Неужто самодел?

— Ну да! Все очень просто! Я взял кусок толстого картона от обычной папки, вырезал круглое отверстие по размеру нужной мне печати и положил его сверху так, чтобы вся остальная часть была им закрыта. Потом на сургучную печать я вывалил гипсовую кашицу. Через некоторое время гипс застыл, и я получил оттиск, послуживший мне матрицей для отливки. Не имея металла, я залил в форму горячий воск, дабы наглядно продемонстрировать весь процесс. — Самоваров озарился доброй и лучистой улыбкой, свойственной большинству излишне упитанных людей.

— Насколько я понял, Иван Авдеевич, вы доказали, что эти три сургучных оттиска были исполнены поддельными печатями, кои злоумышленники изготовили заранее, так? — осторожно осведомился начальник.

— Совершенно точно!

— А это означает, что поскольку последний из них был сделан в Ставрополе, то и кража произошла там, верно?

— Именно!

— Ну молодец, Иван Авдеевич, молодец! Нашел все-таки Ариаднину нить из этого коварного лавиринфа! А с поездкой тянуть нельзя; так что прямо завтра с утра и отправляйтесь. Прогонных денег пусть выдадут вдвойне. И еще: метод этот по изготовлению поддельных печатей извольте описать и оставить моему секретарю. А то ведь британцы совсем обесстыдились: под видом дипломатических депеш шлют через нашу курьерскую службу в Петербург указания своей агентуре, а мы поделать ничего не можем! Мешки-то с почтой они сургучом опечатывают. Зато теперь! — Фок потряс увесистым кулаком. — Ну да ладно, не буду вас задерживать. Да и мне генерал аудиенцию на семь назначил.

Самоваров вышел. Почти сразу за ним, застегивая на ходу плащ, комнату покинул и Фок. И только два остывших чайника и нетронутая горка заморских сластей остались охранять тишину главного кабинета Собственной Канцелярии Его Императорского Величества.

5

Полнолуние

Весной и осенью путешествие по России становится настоящим испытанием. Дожди превращают дорогу в непролазное болото. Любая карета, рыдван[2], дормез[3] или бричка, попав однажды в колею, кажется, уже не могут из нее выбраться, завязнув в клейкой глиняной каше, выматывающей лошадей до беспомощного состояния. Наверняка каждому знакома ужасная картина, когда обессиленное, загнанное жестоким возницей животное падает на брюхо и жалобно стонет, не в силах подняться. Сколько пегих, вороных, каурых, чалых, сивых, чагравых и еще бог весть каких мастей и пород, запряженных в дышло, пристяжных, коренных и выносных лошадок погибло на унылых просторах этой великой и многострадальной страны! Каких только проклятий, вперемежку со свистом плетей ямщиков, не слышали придорожные чахлые березки и редкие осины! А виной всему — устоявшийся российский обычай ежегодно засыпать вновь появившиеся ямы на почтовом тракте хворостом, вместо того чтобы мостить камнем, как делали это еще древние римляне. И лишь между Петербургом и Москвой существует одно-единственное на всю империю сносное шоссе, отсыпанное твердым мелким щебнем. Вот по этому шоссе и бежал дилижанс с одним-единственным пассажиром — мастером следственных дел Самоваровым.

Отягощенный грустным расставанием с семьей, Иван Авдеевич пытался отвлечься, рассматривая в окошко пролетающие мимо окрестности с убранными полями, перелесками и выстроившимися в ряд верстовыми столбами. Но это занятие ему быстро наскучило. Сняв цилиндр, он подложил под голову небольшую дорожную подушечку и сомкнул веки. Расслабившись, вояжер незаметно провалился в мягкий, как вата, сон, сотканный из множества иллюзорных картин, призрачных фантасмагорий и правдоподобных миражей. Темное покрывало сновидений полностью овладело сознанием надворного советника, погрузив в поток невероятных грез.

Едва различимая светящаяся точка медленно приближалась и наконец превратилась в тусклое пламя, выхватившее из кромешной тьмы очертания какого-то неведомого существа, отдаленно напоминающего человека. Провалившиеся, почти пустые глазницы и серое, земляного цвета лицо, густо обросшее щетиной, выдавали в нем мертвеца. И только слабое колыхание свечи показывало, что фантом еще дышит. Тяжело ступая, человек-призрак шел по темному сводчатому коридору, сжимая в руке оплывший огарок. Когда узкий проход уперся в каменный фундамент какого-то дома, он стал на колени и приложил ухо к стене. Ему опять послышалось пьяное многоголосье трактира, балалаечная игра, звон битой посуды, чьи-то возмущенные крики, перебранка половых… Несчастный стал истошно кричать, но, потеряв силы, издал хриплый, еле слышный стон мученика. Он встал и поплелся дальше, минуя поперечные галереи подземелья, в котором, видимо, уже достаточно хорошо освоился. Дойдя до еще одного фундамента, он поднес огонь к едва заметной щели, образовавшейся между тесанными из ракушечника камнями. Пламя заколыхалось. Обрадованный, незнакомец сложил ладони рупором и стал кричать одни и те же слова, произнесенные им уже тысячи раз: «Помогите! Я живой! Помогите!» Но лишь мертвая тишина была ему ответом. С трудом передвигая ноги, он пошел назад к тому месту, где подземелье подходило к поверхности максимально близко, и, сняв бляху, принялся остервенело скоблить ею потолок в надежде вырваться из могильного плена. Сверху сыпалась сырая земля, которую он подтаптывал под себя, уменьшая тем самым расстояние до поверхности. На этот раз грунт осыпался от одного лишь прикосновения, и работать было намного легче, чем прежде. Но вдруг истертый металл проскрежетал по камню. Несчастный остолбенел. Он с ужасом понял, что путь к спасению перегородила гранитная скала. Это означало конец. Надежда на спасение рухнула, а с нею медленно догорала последняя свеча. И тогда человек в оборванном военном мундире принял решение…

Оторвав голову от войлочной подушки, Иван Авдеевич осоловело посмотрел в окно. Экипаж переезжал мост, украшенный чугунными столбами с величественными императорскими гербами. Внизу торопилась на юг извилистая река. Темнело. От приснившегося кошмара на сердце было неспокойно, и потому хотелось ублажить растревоженную сновидениями душу горячим чаем и трубкой доброго голландского табака. На счастье, впереди показалась станция.

В заезжем дворе у длинной беленой конюшни уже стояли коляска, пролетка и малороссийский тарантас. Четырехугольный пестрый столб, установленный перед крытой тесом покосившейся избушкой, означал, что сие строение есть станция. В форменной фуражке и теплой, обшитой заячьим мехом кацавейке поверх зеленого мундирного сюртука, со слащавой улыбкой на пороге стоял станционный смотритель. Расправив худосочные плечи, он ожидал, пока проезжавшие подойдут к нему и станут просить поменять лошадей, коих у него в наличии никогда не было. Правда, если отяготить его карман некоторым количеством серебра, то лошадки могли и обнаружиться. Ямщик, не обращая на него внимания, принялся разнуздывать усталую, запряженную цугом четверку.

Иван Авдеевич выбрался из кареты и направился в дом.

— Вы, мил человек, зря сивых-то вызволяете. Заменить их все равно нечем. Все лошади в разгоне. Да и очередь, — лукаво щурясь, проговорил тщедушный человечек.

— Соблаговолите отметить подорожную, — протянул бумагу Самоваров и, окидывая прощелыгу с ног до головы, сказал: — А что лошадей нет, то не беда. Только вот, смотрю я, комплекции вы невеликой, и потому, голубчик, наш хомут будет вам несколько большеват и, глядишь, шею натрет. Дорога-то до Ставрополя длинная, почитай, суток десять, не меньше. Так что, покуда я чайку попью, подыщите себе подходящий размер.

Увидев бланк III отделения, станционный смотритель побледнел, подобострастно затряс головой и раболепно залепетал:

— Так не извольте-с беспокоиться, ваше высокоблагородие. А что до казенных дел-с, то у меня, как полагается, на это завсегда коняшки имеются. Сделайте одолжение-с, попейте чайку с бубличками, а сынок-то мой пока вашему ямщику поможет четверку сменить.

Кланяясь чуть ли не в пояс, он услужливо открыл входную дверь, пропуская гостя вперед.

Станция, она же дом смотрителя, представляла довольно грустное зрелище.

Розовые обои во многих местах уже оторвались и неприкаянными лохмотьями стыдливо болтались на загаженных мухами стенах. В подсвечниках коптили сальные свечи. Затхлый дух сырого, еще не натопленного помещения, смешанный со специфическим ароматом кислых щей, неприятно бил в нос. У самой печи лежали приготовленные дрова и топор. В правом углу висела икона и горела лампадка. Чуть ниже — расписание почтового начальства и несколько лубочных картин. Механическая кукушка, прокричав семь раз, исчезла за маленькой дверцей. Вдоль стены стоял длинный дощатый стол и несколько скамеек с табуретами. На одной из них сидел капитан-исправник и, не обращая ни на кого внимания, сосредоточенно выводил буквы на серой казенной бумаге, время от времени макая обгрызенное гусиное перо в чернильницу. Чиновник морщился и жевал губами, явно проговаривая про себя слова. На соседней скамье сидела немолодая семейная пара и тихо пила чай, отламывая кусочки от солидных размеров тульского пряника. Немного поодаль развалился, занимая добрую треть лавки, дородный купец, громко расправляющийся с жареным цыпленком и початой бутылкой вина. Напротив него, сглатывая голодную слюну, сидел студент в форменной шинели и читал книгу.

Самоваров прошел на свободное место и оказался рядом с исправником, который, завидев станционного смотрителя, окунул перо в чернильницу и проговорил:

— Ну вот что, Тарас, давай-ка я твои показания наново перепишу. А то сотский таких каракулей намалевал — вовек не разобраться! Так что ты рассказывай с самого начала. Фамилию, отчество, да год рождения не забудь.

— Посылкин Тарас Спиридонович, генваря четвертого дня, одна тысяча семьсот восемьдесят третьего года. Я восьмым родился. Батюшка строгий был. Помню, выйдет во двор…

— Ты, Тарас, давай-ка ближе к делу…

— Да разве ж я против, ваше благородие! А франтишка этот сразу внес беспокойство в мою душу. Не успел порог переступить — и давай приказывать. «Подай-ка, — говорит, — мил человек, кулебяку с вязигой, жареных перепелов под «Шабли» и форелей в белом вине! Да поскореича!» А я не сдержался и говорю: «А может, вам, премногоуважаемый господин-боярин, премилостивый вы государь, еще и кисельку на мондамине поднесть?» Тут он как заругается, да как кулаками замашет: «Ты что же это, свиная морда, позволяешь себе так с барином разговаривать?! Али ты помышляешь, что ежели я в обычном тарантасе прибыл, так со мной можно как с простым мужиком прекословить? Али думаешь, я беден?» Тут он сумку-то открыл и в сердцах на стол бросил. А в ней, мать честная! Одни ассигнации! «На, — говорит, — смотри». Я ему: вы, мол, господин, меня неправильно поняли. У нас тут обычная станция, а не номера в Милютином ряду или ресторации какой… Так что прошу меня покорнейше извинить, что не имею возможности ваш заказ исполнить. А он: «Раз ты не можешь меня подобающим ужином накормить, значит, нечего мне у тебя торчать! Давай лошадей!» — «Не извольте, — говорю, — беспокоиться, к утру лошадки будут, а покамест извольте щей суточных похлебать да кашки гурьевской с потрошками отведать». Только не послушал он. Встал, сумку на плечо бросил, плюнул на пол да дверью хлопнул. Он-то ушел, а я места себе не нахожу. Ну куда это, думаю, на ночь глядя он путешествовать вознамерился? Вокруг лес дремучий лихими людями кишит. Вышел я на порог, смотрю, а в ста шагах, у самой развилки, всадник на месте топчется, а на земле человек распластался. Луна-то хорошо светила, вот я и увидел. Я сразу понял, что недоброе свершилось, а потому для пущей уверенности взял я в сарае вилы и пошел. А верховой, как меня завидел, так и ускакал. Я подбежал, смотрю, а несчастный энтот уже мертв, а сумки и след простыл. Ну, тут я, как и положено, в уезд сообщил. Сотник наутро приехал и тело убиенного забрал. Вот ведь как оно бывает: был человек — и не стало. На все воля Божья. Царствие небесное убиенному, — трижды перекрестился Посылкин.

— А орудия убийства там не было? Ну, топора какого-нибудь, — осведомился исправник.

— Нет, ничего не заметил.

— Ты хорошо смотрел?

— Обижаете, ваше благородие. Да разве при такой луне можно было не увидеть? Светло было точно как сейчас, — указывая в окно на яркий шар, объяснил станционный смотритель.

— А всадника не разглядел, часом?

— А как же! Был он в военном мундире, но без погон, обут был не в сапоги, а в лапти. Да что там, сразу видно — разбойник с большой дороги. Тать[4] — одно слово… Кажись, все, ваше благородие.

— Что ж, будем собираться. Поставь здесь свою загогулину, — нехотя проговорил чиновник, пододвигая бумагу.

— А может, чарочку под солененький груздочек, а? Да кашки гречневой с пережарочкой? Не побрезгуйте, отведайте. А то ведь вам, почитай, еще верст тридцать в казенной кибитке трястись, — с сахарной улыбкой щебетал Тарас.

— Ну, если только быстро… Так ты на меня обед запиши, не забудь, — обводя глазами присутствующих, громко проговорил исправник.

— Не извольте беспокоиться, у нас счетные книги завсегда в ажуре. Мы порядок знаем, почитай, уж восьмой год как станцию держим, — тараторил похожий на хорька человек, смахивая со стола в ладонь хлебные крошки и забрасывая их себе в рот.

Следователь тем временем уже выпил второй стакан чаю, доел сладкий пирожок, вытер рот платком и, набивая не спеша трубку любимым голландским табаком, заметил:

— А вы, господин Посылкин, зря пожадничали. Топор-то надо было выбросить, а то ведь, я смотрю, на ручке следы крови убиенного так и не смыли.

— А кто вы, собственно, такой, милостивый государь, и по какому праву вмешиваетесь? — смерив Ивана Авдеевича презрительным взглядом, раздраженно выговорил исправник.

— Ах да! Позвольте представиться: Самоваров — надворный советник III отделения.

Полицейский подпрыгнул, вытянулся в струну, пытаясь застегнуть непослушными пальцами верхнюю пуговицу мундира. А Иван Авдеевич, будто не замечая этого, продолжал раскуривать трубку. Тарас, словно стреноженная лошадь, от неожиданности подпрыгнул на месте и застыл в нерешительности, ожидая дальнейшей развязки.

— Я, конечно, понимаю, что вы сейчас станете доказывать, что на самом деле это кровь петуха, коего вы второго дня лишили возможности безнаказанно развлекаться с легковерными молодыми несушками, не так ли? — продолжал Самоваров. — Да ведь не это главное. Вы, господин Посылкин, сами себя, как говорится, подвели под монастырь, когда убеждали капитана-исправника, что две недели назад благодаря такой же, как сейчас, яркой луне вы с расстояния в сто шагов не только ухитрились разглядеть тело убитого, но даже и рассмотрели одежду нападавшего. Однако если учитывать, что сегодня полнолуние, то есть Луна имеет вид светящегося диска, благодаря тому, что находится примерно на одной линии с Солнцем и Землей, то две недели назад была темная ночь, то есть новолуние, когда этот спутник Земли вовсе Солнцем не освещался. А значит, стояла непроглядная темень, и вы совершенно ничего не могли узреть. Интервал между новолуниями — двадцать девять с половиной суток. Именно поэтому, воспользовавшись темнотой, вы незаметно покинули дом и, вооружившись топором, нагнали нетрезвого проезжающего. Затем убили его и присвоили деньги. А впоследствии, любезный, вы сочинили довольно правдоподобную историю, за исключением одной немаловажной детали — состояния Луны. Таким образом, получается, что вы изобличены благодаря вашим же собственным свидетельствам и ничтожным познаниям в астрономии. А вот теперь, господин исправник, соблаговолите допросить этого злодея еще раз, но уже в новом качестве. Мне же следует поторопиться. — Выйдя из оцепенения, полицейский отчего-то взял надворному советнику под козырек и, видимо, совсем лишившись дара речи, что-то невнятно промычал. — Надеюсь, лошади готовы? — Самоваров вопросительно посмотрел на станционного смотрителя, и тот обреченно кивнул в ответ.

Бросив на стол пятак, надворный советник направился к выходу, оставляя позади себя прозрачное облачко ароматного дыма и оцепеневших от неожиданного поворота людей.

Четверка лошадей сорвалась с места и понеслась в неизвестность, разрезая темноту слабым пламенем дорожного фонаря. Впереди оставались еще сотни верст, и откуда-то издалека слышалась трель звонкого дорожного колокольчика, отдававшаяся в ночи каким-то чудным и отчего-то грустным эхом.

6

Ставрополь

Уездные города в России — все на один манер, и отличия между ними нет почти никакого. Длинная, как коломенская верста, главная улица начинается с двухэтажного деревянного, оштукатуренного под кирпич дома городничего, а дальше по обеим сторонам смиренно кланяются приземистые грязно-серые домики обывателей, похожие на просящих подаяние нищих. Церковь — роскошная белая громадина с золоченым куполом; старый гостиный двор — хранилище гвоздей, упряжи и мануфактуры; напротив — приземистое одноэтажное строение с отражающейся в огромной луже надписью «Почта»; чуть поодаль — выкрашенный почему-то в яркий охристый цвет кабак под названием «Париж»; в самом конце — участок с квартирой полицмейстера, за ним — стройный ряд разного рода комиссий и пустырь, именуемый площадью, за которой — больница, тюремный острог да кладбище.

Вот примерно в такой город и въехала поздним осенним вечером израненная дорожными кочками и расшатанная безжалостными степными ветрами казенная карета надворного советника Самоварова. И, несмотря на то что минуло уже четыре года с того момента, как высочайшим указом Ставрополь был назначен центром Кавказской области во главе с генерал-губернатором, внешне он оставался обыкновенным уездным городом с населением в пять тысяч человек. Южная окраина России встретила гостя привычным, почти петербургским ненастьем: холодная мелкая изморось усиливалась и постепенно переходила в ливень. Остановившись у единственного мало-мальски схожего с гостиницей постоялого двора с издевательской надписью «Европа», Иван Авдеевич приказал выносить из экипажа вещи.

Закончив неотложные при заселении формальности и предупредив о необходимости разбудить его в восемь, он переступил порог плохо меблированной комнаты с широкой двуспальной кроватью, увенчанной пирамидой подушек, и маленьким пузатым комодом с висящим над ним тусклым зеркалом. На стене тикали простецкие ходики. Единственное окно с давно не мытыми, желтовато-мутными стеклами выходило на главную улицу — Большую Черкасскую. Носильщик принес чемодан, а вслед за ним с трудом затащил в комнату надворного советника ящик с торчащими из него острыми углами камней. С плохо скрываемой ненавистью он бросил ношу на пол. Заработав гривенник за труды, бородатый мужик помедлил, но так и не осмелился задать мучивший его вопрос касательно желтого ракушечника, привезенного аж из самого Санкт-Петербурга. Почесав затылок и окинув барина полным сожаления взглядом, он тяжело вздохнул и вышел.

Впервые за двенадцать дней уставший от многодневного переезда путник мог по-настоящему отдохнуть. Он мгновенно провалился в сладкую, обволакивающую дрему, но в мирном тиканье настенных часов ему снова чудился звон курьерского колокольчика и все еще виделся бесконечный, петляющий между холмами унылый почтовый тракт.

Утро пришло вместе с легким стуком в дверь. Извиняясь, коридорный напомнил о времени и удалился. Соскочив с низкой, вогнувшейся дугой наподобие гамака кровати, Иван Авдеевич наскоро побрился и освежился любимым «Parfum de la Cour». Помолившись на висевшую в углу икону, он спустился по скрипучей расшатанной лестнице в небольшую, расписанную еще с незапамятных времен в виде боскета залу. В комнате стоял запах несвежего кухмистерского обеда. В самом ее центре находился единственный свободный стол. Прислуживал один половой. Основными постояльцами оказались командированные офицеры Кавказской линии. Здесь встречались и те, кто только отправлялся в экспедиции, и те, у кого уже закончился годичный срок нахождения в передовых частях.

Холодная говядина, нарезанная толстыми пластами, слегка заветренный сыр, сваренные до синевы яйца, жирное коровье масло и чай со сладкими, но уже не очень свежими крендельками составляли неизменное утреннее меню этого далекого от домашнего уюта заведения. В неторопливой атмосфере неспешного завтрака мысли перекинулись на поиск главной разгадки, и незаметно для самого себя надворный советник стал обдумывать план дальнейших действий.

«Итак, надобно прежде всего еще раз уточнить, какой информацией я обладаю. — Рассуждая, Иван Авдеевич всегда представлял перед собой чистый лист бумаги, по которому свободно гуляло перо, выводя в столбцы аккуратные записи. — Во-первых, преступник имел возможность заранее подделать не только две полковые печати, но и личную печать Грибоедова, а ведь она использовалась только в двух последних обозах. Значит, злоумышленник имел доступ, скорее всего по долгу службы, ко всем ценностям, шедшим из Персии через Ставрополь. Во-вторых, он ухитрился добраться до связки ключей полковника и подменить один из них. Получается, что это человек из его окружения либо в какой-то момент находившийся рядом с Карпинским. В-третьих, подброшенный ключ тоже ведь должен подходить к какому-то замку. Хоть и слабая ниточка, но все же кое-что. В-четвертых, те несколько осколков ракушечника, кои я привез с собой, имеют явные следы обработки и покрыты серым налетом. Вполне вероятно, они взяты с какого-то разрушенного дома или старого фундамента. Однако, как я заметил, каменных домов в городе мало, и в основном они находятся в крепости, стало быть, преступник может оказаться среди офицеров местного гарнизона. Ну и, наконец, в-пятых, пропавшие четыре тысячи пятьсот золотых туманов, особливо учитывая наградные монеты персидского шаха, весят многим более двух пудов. Такую тяжесть в карманах не унесешь, следственно, их вынесли на глазах у всех, но в каком-то другом виде, не вызвавшем ни у кого подозрений. Ах да, чуть не запамятовал, этот Рыжиков. Надобно с ним непременно повидаться».

— А я, господа, считаю, что с горцами можно разговаривать только языком картечи, — горячо доказывал уже немолодому военному врачу юный корнет, — тут никакое Великое посольство не поможет. Эти разбойники привыкли веками грабить русских и тем жить.

— Жаль, что мы не пытаемся понять эти народы. К тому же не следует называть всех жителей Северного Кавказа разбойниками. Каждая новая экспедиция в горы приносит более вреда, нежели пользы, настраивая против России разрозненные пока племена. Но упаси господи, если они объединятся под властью какого-нибудь имама, узденя или князя. Вот тогда нам этот пожар придется тушить десятилетиями, если не веками…

Разделавшись с завтраком и не вмешиваясь в пустые рассуждения, Самоваров решил побродить по городу, чтобы составить о нем собственное мнение. Но занятие это после вчерашнего ливня оказалось непростым. Мощеных улиц не было вовсе, а тротуары представляли собой узкие деревянные настилы, отчего Иван Авдеевич чувствовал себя скорее неким эквилибристом, нежели пешеходом. Слава богу, спасали высокие кожаные калоши.

Ставрополь был центром всех гражданских и военных учреждений Северного Кавказа. По его улицам вереницей тянулись обозы, останавливались на ночлег бесконечные полки на марше и устало плелись, гремя кандалами, арестантские роты. Здесь размещались центральные склады, и сюда стекались на постой проходящие мимо части. Жизнь кипела днем и ночью, напоминая растревоженный муравейник или один большой военный лагерь, не имеющий ничего общего с представлениями о тихом провинциальном купеческом городе. Весь день раздавались отрывистые команды, слышалось бряцанье оружия, и голосистые ротные запевалы по-петушиному громко затягивали бравые строевые песни. Зато вечером наступал рай! В парке играл духовой оркестр, а по бульвару неспешной рекой текла праздно одетая толпа, отдававшая в сумерках разнообразием дамских нарядов и бликами золотых эполет. А в трактирах и харчевнях кого только не встретишь! Купцы, откупщики, подрядчики, мелкие агенты, авантюристы всех мастей и разного рода искатели приключений — все стремились поймать на этой российской окраине свою Птицу Счастья.

Сердце города — его крепость, имевшая некогда форму многоугольника, вытянутого с юго-запада на северо-восток, как фортификационное сооружение уже давно утратила былое значение. Высокие стены казарм с узкими бойницами частью разобрали, земляной вал срыли, а глубокий ров засыпали. От главного Черкасского въезда остались лишь каменные столбы с железными, будто клыки, крюками да торчащие из-под земли надолбы. Вторые ворота вели в раскинувшуюся к востоку станицу с пятью продольными улицами из похожих друг на друга саманных домов, крытых соломой. А на месте бывших третьих ворот стояли конюшня для подменных лошадей и Татарский питейный дом, где собирались приехавшие в Ставрополь ямщики, мелкие торговцы и отставные солдаты.

Недавно перестроенный дом командующего Кавказской линией обосновался совсем недалеко от крепости, на Генеральской улице, и представлял собой одноэтажное строение с красной черепичной крышей. В полосатых будках несли службу часовые.

Иван Авдеевич остановился перед высокими, обитыми железом въездными воротами.

Караульный солдат потребовал пропуск.

— Уж чего нет, того нет. Ты бы, братец, кого-нибудь из офицеров позвал, а?

Один из часовых исчез за калиткой и уже через минуту появился в сопровождении капитана.

— Надворный советник Самоваров, прибыл из Петербурга по неотложному делу. Имею надобность в аудиенции командующего.

Окинув с ног до головы простодушного на вид господина полунасмешливым взглядом, коим бравые щеголи-офицеры обычно одаривают растолстевших от спокойной жизни статских служащих, дежурный офицер впустил внутрь.

Двор штаба представлял собой прямоугольный плац, соседствующий с амбарами, каретным сараем, кухней, баней и прачечной. С южной стороны возвышался каменный забор в два с половиной аршина. Под тремя дубами-исполинами у небольшого загона стоял невысокий человек в генеральском мундире, но без головного убора. Отламывая от свежеиспеченного каравая куски еще теплого хлеба, он кормил с руки молодых кавказских оленей.

Попросив Самоварова оставаться на месте, дежурный офицер доложил генералу о прибытии столичного гостя. Командующий линией тут же прервал любимое занятие и, застегивая расшитый золотыми позументами ворот, с едва заметным прихрамыванием направился к ожидающему его чиновнику.

— Вот уж никак не думал, что из самой столицы нас решили почтить вниманием. Ну-с давайте знакомиться — барон Эртель, Георгий Арсеньевич, — и запросто протянул руку, даже не одетую в перчатку.

— Позвольте отрекомендоваться, ваше превосходительство. Самоваров Иван Авдеевич, надворный советник. Имею неотложную надобность в сугубо личной аудиенции, — ответил на рукопожатие следователь.

— Так за чем дело стало? Как говорится, милости просим, — по-свойски пригласил боевой генерал.

Минуя длинную анфиладу комнат, Самоваров оказался в небольшом кабинете с двумя перпендикулярно расположенными столами и немецкими стульями для совещаний. В правом углу висела икона. По обеим сторонам от входной двустворчатой двери в потолок упирались два высоких узких шкафа с полками, уставленными книгами и серыми папками. Как и положено, над головой командующего возвышался лик государя, а всю боковую стену занимала подробная карта Российской империи.

Барон сел в кресло и жестом пригласил гостя расположиться напротив.

— Итак, господин надворный советник, я вас внимательно слушаю, — поймав взгляд Самоварова, негромко сказал генерал.

— Дело, кое привело меня в эти края, ваше превосходительство, имеет весьма секретный характер. Я имею честь служить следователем в Третьем отделении Канцелярии Его Величества. — Иван Авдеевич достал из потайного кармана сюртука сложенный втрое лист, развернул его и протянул барону.

Внимательно ознакомившись с документом, Эртель вернул бумагу, быстро исчезнувшую в недрах партикулярного платья чиновника.

— Значит, в Третье отделение и следователь с особыми полномочиями… А я-то думал, вот наконец прислали нам гражданского губернатора и мне больше не придется отвлекаться на городские дела. Почитай, уже четыре года прошло, как Ставрополь из уездного стал областным, а гражданского начальника до сих пор не сподобились назначить. Но, видно, и на этот раз я просчитался. Однако ежели столь серьезное ведомство заинтересовалось нашим захолустьем, то смею предположить о наличии весьма существенных резонов, — барон вопросительно посмотрел на чиновника.

— Вы правы, ваше превосходительство. Именно исключительные обстоятельства заставили меня безотлагательно прибыть в Ставрополь на курьерских. Я не буду долго занимать ваше время и потому изложу коротко суть проблемы. В обозе, перевозившем контрибуцию по мирному договору с Персией, обнаружена недостача — исчезли четыре тысячи пятьсот золотых монет, среди коих есть экземпляры, имеющие большую историческую ценность. Но золото не просто украли. Вместо него на дно сундука положили камни — простые куски известковой породы. Мы проанализировали случившееся и пришли к выводу, что воровство сотворилось в Ставрополе.

— Но позвольте, господин… извините…

— Самоваров…

— Да-да, господин Самоваров. А вы точно уверены, что лиходейство свершилось здесь? Я достаточно хорошо знаю своих офицеров. Многие из них совсем недавно принимали участие в Персидской кампании, вместе со мною дрались в Кабарде и только что вернулись из Карачая, одержав блистательную победу над Ислам-Крым-Шамхалом. И на днях по этому случаю в городе пройдут торжества: салютации, награждения, балы, в конце концов. Уж не ошиблись ли вы, господин надворный советник? — с заметным раздражением выговорил барон.

— Поверьте, ваше превосходительство, у меня для этого есть весьма убедительные основания.

— Какие именно? — не унимался Эртель.

— Ваше превосходительство, в тайну дознания я имею право посвящать только своего непосредственного начальника и государя императора. Я смел бы надеяться, что те особые полномочия, коими я наделен высочайшим соизволением…

— Ладно, ладно. Иван А… позвольте?

— Авдеевич, господин генерал.

— Да-да. Уж не обессудьте старика, запамятовал. Так вот, Иван Авдеевич. Я все понимаю и постараюсь вам помочь. Вы где остановились?

— В «Европе».

Генерал поморщился:

— Вот уж настоящая конюшня, и хозяин плут. Все нет времени до него добраться. Словом, я вызову сейчас нашего обер-квартирмейстера и попрошу его подыскать вам приличную комнату на постой. Там же будете и столоваться. Так, а как бы лучше вас представить? — вопросил барон, потирая в задумчивости лоб.

— Господин генерал, смею считать, что до поры до времени не следует открывать истинную цель моего визита. Проводя дознание инкогнито, мне будет легче выявить всех причастных к совершенной краже лиц. Учитывая необходимость осмотра интендантских складов и расспросов офицеров провиантмейстерской и квартирмейстерской служб, по всему вероятию, меня следует именовать инспектором Провиантмейстерской комиссии при Главном штабе. Ну а потом, когда придется перейти к допросам, то все и так станет на свои места.

— Ну, вот и решили, — генерал поднял бронзовый колокольчик и позвонил.

В комнату, подобно ветру, сверкая эполетами, ворвался адъютант и застыл в ожидании приказаний.

— А пригласите-ка нам полковника Игнатьева.

— Слушаюсь, ваше превосходительство! — Силуэт офицера, словно призрак, бесследно растворился за дверью, оставив после себя лишь четкий щелчок сомкнутых каблуков.

— Да, неспокойная нынче выдалась осень, — нервно барабаня пальцами по столу, рассуждал командующий. — Недели три назад офицер у нас пропал… растаял подобно облаку в ясный день. Был полдня на службе — и вдруг исчез. Домой не явился. Думали, может, решил с ружьишком по лесу побродить да на абреков напоролся. Мы объявили горцам, что готовы выкупить пропавшего поручика за солидное вознаграждение. Но ответа так и не получили. Стало быть, и там его нет. Мне уже штаб-офицеры намекать стали: дескать, а не к туркам ли он подался? Мол, не лазутчик ли он султана Махмуда?

— Ваше превосходительство, а случаем, фамилия его не Рыжиков? — осведомился Самоваров.

— Рыжиков? Нет. Это поручик Рахманов. Он числился обозным офицером Навагинского пехотного полка, но последнее время все больше занимался доставкой провианта, и у него это неплохо получалось. Мы даже планировали его перевести в штаб под начало обер-провиантмейстера Безлюдского. Но позвольте, а при чем здесь штабс-капитан Рыжиков?

— Есть у меня, ваше превосходительство, несколько вопросов к этому офицеру, вот я и побоялся, что он пропал.

— Да неужто вы и его подозреваете? — широко раскрытыми от удивления глазами генерал уставился на столичного гостя.

— Покуда идет расследование, ничего определенного, ваше превосходительство, сказать не могу, но…

— Ох, простите старика! Как же, как же! Тайна дознания! — артистично взмахнул руками барон.

Адъютант доложил о прибытии офицера, и вслед за ним в комнату вошел высокий, подтянутый полковник в мундире, украшенном двумя боевыми орденами. Его холодный, пронзительный взгляд говорил о привычке не отступать перед трудностями. Поперек открытого лба лежала глубокая отметина от неприятельского кавалерийского палаша. Длинные, тронутые сединой бакенбарды придавали его облику строгость и одновременно солидность. Слегка удлиненный нос и правильные черты лица немного портила большая коричневая бородавка над верхней губой, но густые, слегка закрученные усы надежно скрывали эту едва заметную несуразность. Мужественности добавлял и угловатый подбородок. Серебряные эполеты зрительно увеличивали и без того широкие от природы плечи, а затянутая ремнем талия казалась неестественно, почти по-женски узкой. В начищенных до блеска хромовых сапогах-булках отражались ножки стульев.

«Вот стянулся, точно барышня на балу. Ох уж эта мода!» — пронеслось в голове у Самоварова.

Последние два года в Петербурге у немолодых военных популярностью пользовались мужские корсеты, придававшие на смотрах и парадах слегка располневшим офицерам былую стройность. Ходили слухи, что и сам государь император был не чужд этому поветрию.

— Полковник Игнатьев прибыл по…

— Вот, Родион Спиридонович, — махнул рукой командующий, прерывая доклад обер-квартирмейстера, — познакомьтесь: господин Самоваров, инспектор Провиантмейстерской комиссии при Главном штабе. Надо бы определить Ивана Авдеевича на постой в приличное место. Ну и окажите ему всяческое содействие по проведению разного рода ревизий в вашем ведомстве и в хозяйстве полковника Безлюдского.

— Ваше превосходительство, считаю, что я мог бы поселить гостя у себя. Есть, правда, одно маленькое неудобство — к рождению первенца готовим новую комнату. Мастера нет-нет да и нарушат покой. Но все равно лучше места, чем мой дом, для господина Самоварова во всей округе не найти.

— Это уж точно. У господина полковника лучший в городе особняк. Но не потому, что он отвечает за размещение вверенных мне солдат и офицеров, а лишь благодаря сердечным, можно сказать, делам. Всего лишь год назад он женился на дочери местного купца, подарившего молодым обитель напротив бывшей крепости. Человек он теперь семейный, на своем веку повоевал предостаточно, вот я и предложил Родиону Спиридоновичу перейти из кавалерии в штаб, поближе ко мне. Признаться, едва уговорил. Хозяйственные дела, конечно, посложнее, чем полком командовать, но ведь и должность начальника штаба Кавказской линии не за горами… Так что, господа, не задерживаю, — привстал барон, давая понять, что аудиенция закончена.

Иван Авдеевич покинул кабинет командующего и вышел на улицу. Ожидая полковника у штабных ворот, он оказался очевидцем довольно забавной картины: прямо посередине дороги, совсем не обращая внимания на остановившуюся телегу, в глубокой луже купалась большая пятнистая свинья. Лошадь наотрез отказывалась двигаться. Возница — мужичонка в рваном армяке — покрикивал на заплывшее жиром существо, но никакого проку от этого не было. Вдруг откуда-то из подворотни выскочила мелкая, размером с кошку, рыжая дворняжка и, подбежав к хрюшке, что-то протявкала. В ответ раздалось радостное повизгивание, и оба животных, продолжая переговариваться, скрылись в ближайшем дворе. Движение на Генеральской возобновилось.

7

Знакомства

Дом обер-квартирмейстера имел восьмой порядковый номер и действительно выделялся среди других. Двухэтажный, с большими светлыми окнами, он казался сказочным великаном по сравнению с приземистыми, крытыми соломой мазанками, разбросанными окрест.

Комнату надворному советнику отвели на втором этаже, окнами на Комиссариатскую улицу. В гостиной суетилась прислуга: молодая, лет двадцати, девушка в косынке и длинной до пят юбке, накрывая на стол. Лакей тем временем уже занес большой кожаный чемодан гостя и теперь с трудом втаскивал громоздкий деревянный ящик, доверху набитый камнями.

— А энто, вашбродь, куды изволите?

— А вот рядом с кроватью и поставь, — махнул рукой надворный советник.

Дверь приоткрылась, и на пороге возник хозяин дома.

— Уж не перепутал ли, Фома, часом, багаж? — указывая на торчащие углы ракушечника, неуверенно выговорил Игнатьев.

— Вы про камушки? Мои, мои. Притащил с собой по велению вышестоящего начальства, дабы выявить истинную стоимость строительства казенных ставропольских зданий из сходственного местного материала.

— Ну да, — недоуменно протянул полковник. — Приглашаю спуститься к чаю.

— С удовольствием.

Внизу, посередине просторной и светлой столовой господствовал накрытый белой скатертью круглый стол из орехового дерева с медным, хорошо начищенным самоваром, увенчанным пузатым фарфоровым чайничком фабрики Попова. Легкий дымок живописно клубился под самым потолком. Пахло древесным углем, ароматным кизиловым вареньем, и откуда-то из соседней комнаты внезапно ворвался аромат флер-д’оранжа, а вслед за ним показалась дама в длинном и свободном одеянии. В ее глазах читалась скрытая грусть и какая-то печальная безысходность, поселившаяся на бледном, цвета мелованной бумаги лице.

— Агриппина Федоровна, моя жена, — любезно представил супругу полковник.

Беременная брюнетка в муслиновом платье с круглым, будто отраженным в воде маленьким облачком-животом, слегка распухшим носом и пополневшими губами с трудом выдавила любезную улыбку и протянула гостю маленькую изящную ручку.

— Премного рад знакомству. Иван Авдеевич Самоваров, — надворный советник галантно поклонился и едва прикоснулся губами к нежной, как бархат, коже.

— Наш гость из столицы, из самой что ни на есть цивилизации: с театрами, газетами и французскими магазинами, — вздохнув, произнес Игнатьев.

— Ах, неужели! А я, право же, никогда не была в Петербурге.

— А вот родишь мне богатыря, окрепнешь, а потом и к берегам Невы наведаемся! — пододвигая жене стул, весело пробалагурил полковник.

— Буду рад, дорогая Агриппина Федоровна и уважаемый Родион Спиридонович, видеть вас в стенах моего дома, — учтиво склонил голову Самоваров.

— Благодарим за приглашение. А вы надолго к нам? — подавая гостю чай, поинтересовалась хозяйка.

— Это уж одному богу известно. Хорошо бы, конечно, управиться до заморозков. Очень уж не хочется назад в санях возвращаться, — прихлебывая чай, простодушно заметил Иван Авдеевич и вдруг предложил: — А что, если нам сегодня еще и в гарнизон наведаться? А? Родион Спиридонович?

— Как пожелаете, Иван Авдеевич…

— Вот и славно… Вы уж не обессудьте, Агриппина Федоровна, но хотелось бы безотлагательно приступить к делам. Однако же, думаю, мое общество еще успеет вам изрядно наскучить, — вставая из-за стола, извинительным тоном выговорил надворный советник.

— Ну что вы! Буду с нетерпением ждать ваших рассказов о Петербурге, — прощебетала раскрасневшаяся от жарко натопленной печи и горячего чая Агриппина.

Полковник с гостем вышли во двор. Раскидистый клен уже сбросил листву, и только увитая плющом деревянная беседка, выкрашенная в летний зеленый цвет, горделиво смотрелась на фоне пристыженных из-за своей внезапной наготы деревьев.

— Ох и красота! Прямо райский уголок, — восторженно изрек Самоваров.

— В этом, поверьте, нет моей заслуги. Все благодаря моему тестю. Федор Архипович строил дом для себя, но недавно овдовел… А когда я попросил у него руки дочери, он подарил его нам, а сам поселился в хате бывшего казачьего старшины. Тут, знаете ли, после переселения казаков на новую линию станица совсем опустела, и дома обесценились. Вот тесть-то мой и не растерялся, скупил за бесценок сразу несколько подворий. На месте одного из них он сейчас строит второй каменный дом. Купец-то он ухватистый, дай бог каждому, своего не упустит.

— А что, Родион Спиридонович, горцы все еще балуют? Мне генерал тут занятную историю поведал об исчезнувшем обозном офицере: «Ушел, — говорит, — на службу и не вернулся».

— Да-да. Поручик Рахманов пропал. Как корова языком слизала! Ко мне дважды его жена приходила, вся в слезах. Она ведь с Агриппиной в одном положении — на девятом месяце, и тоже первенца ждет.

— А вы-то при чем? Он что же, под вашим началом пребывал?

— Нет, просто дружили семьями, и я собирался стать крестным отцом его будущего ребенка. Корней для меня как младший брат был, — потухшим голосом произнес полковник и подошел к колодцу. Он молча бросил в темную бездну ведро, поднял его, зачерпнул оловянной кружкой холодной воды и протянул Ивану Авдеевичу: — Не желаете?

— Благодарю, Родион Спиридонович, да ведь только что чайком баловался.

— Как знаете, — пробормотал Игнатьев и большими нервными глотками выпил до дна. — Ну что, в гарнизон?

— Да уж, пожалуй, — согласился Самоваров, придерживая цилиндр и развевающиеся от ветра пелерины крылатки. Непослушные куски материи вздымались при ходьбе, и это делало петербургского чиновника похожим на ветряную мельницу.

Столичный гость мало отличался по внешнему виду от местных состоятельных горожан и мог бы легко сойти за какого-нибудь судью или даже статского генерала, если бы не его широкий боливар — шляпа с большими полями, кверху расширявшимися цилиндром. Такого здесь еще не видывали! Даже в Петербурге и Москве этот головной убор носили лишь самые отчаянные модники либо скрытые противники монархизма — сторонники республики и Симона Боливара, лидера восстания народов Латинской Америки против испанского владычества. Сказать по правде, Иван Авдеевич об этом и не подозревал, когда его дражайшая супруга вернулась после очередной прогулки по Невскому с ворохом пакетов и свертков, перевязанных тонкой бечевой. Наталья Петровна с неописуемой радостью извлекла из черной, будто вымаранной в саже коробки новомодный головной убор. Она тут же водрузила заморскую шляпу на круглую лысеющую голову мужа и, весьма довольная собой, радостно захлопала в ладоши. Иван Авдеевич с некоторой опаской приблизился к висевшему на стене овальному, в бронзовой раме, зеркалу, внимательно посмотрел на себя, тяжело вздохнул и с натянутой улыбкой поблагодарил жену. На следующее утро он вроде бы случайно попытался надеть старый привычный цилиндр, но, поймав на себе строгий взгляд супруги, кивнул и покорно облачился в обновку. С тех пор прошло три месяца, он настолько привык к боливару, что казалось, носил его всегда, но в глубине души он его ненавидел.

Багряная осенняя листва, подхваченная порывистым северным ветром, кружила по улице, норовя спрятаться за деревьями и углами домов, но, не найдя пристанища, будто стая бродячих собак отчаянно бросалась в ноги прохожим и вновь убегала вниз, теряясь в дорожках бульварной аллеи.

Впереди пестрела ярко-красная вывеска «Вещевого магазина». Серое здание, несмотря на устроенные при входе колонны, производило мрачное впечатление. Причиной тому были зарешеченные, на манер тюремных, окна кабинетов, выходивших на улицу. Там же располагался и штаб Навагинского пехотного полка. В одной из комнат, судя по всему, в интендантской, корпел над бумагами офицер лет тридцати. Увидев полковника, он подскочил и вытянулся в приветствии.

— Сидите, сидите, Николай Карпович, — по-свойски распорядился Игнатьев. — Вот, познакомьтесь — Самоваров Иван Авдеевич, прибыл из столицы с инспекцией по вашу душу. — И, обращаясь уже к надворному советнику, сказал: — Вы уж, я думаю, и без меня разберетесь. А вечером, Иван Авдеевич, ждем вас на ужин. Честь имею.

Полковник удалился, и в комнате повисла напряженная тишина.

— Ну-с, с чего начнем? — робко осведомился хозяин кабинета.

— Думаю, со знакомства. Насколько я понял, вы являетесь провиантмейстером Навагинского полка, только вот фамилия ваша…

— Рыжиков… Рыжиков Николай Карпович.

— Ну вот, теперь понятно, — разглядывая полкового интенданта, задумчиво протянул надворный советник. — Итак, хотелось бы для начала проверить состояние складских помещений и заодно ознакомиться с учетными книгами по каждому хранилищу.

По лицу штабс-капитана пробежала едва заметная тревожная тень, но быстро растворилась в поддельной улыбке.

— Как будет угодно. Прошу за мной, — предложил офицер и, выйдя во двор, неспешно направился к цейхгаузам, находившимся под охраной часовых.

Интендантский двор напоминал пятиугольник. Недавно выстроенные склады Кавказской линии выглядели монолитными каменными сооружениями в три этажа с уходящими в землю подвалами. Снизу, со стороны Подгорной слободы, это грандиозное хранилище армейского провианта, амуниции и боеприпасов походило на фортификационное укрепление, способное выдержать любое артиллерийское бомбардирование. Так, собственно, и было.

Осмотрев два десятка помещений, Самоваров внимательно изучил каждую строку в складской книге на интересующую его дату — 1 октября. Но к величайшему своему удивлению, он не нашел какого-либо упоминания о золотом обозе.

— Как вы объясните, господин штабс-капитан, что в учетных книгах, кои были представлены мне для ознакомления, даже не упоминается о том факте, что в ночь с первого на второе октября сего года в один из складов Интендантства поступил на хранение груз следовавшего через Ставрополь персидского обоза? — Самоваров впился в офицера пронзительным взглядом.

Штабс-капитан на мгновение задумался, но тут же нашелся:

— Дело в том, что мы осмотрели лишь часть помещений, относящихся непосредственно к Навагинскому полку. Но имеются еще и дополнительные подвальные хранилища, в одном из них как раз и находилось несколько сундуков из персидского обоза. Я прекрасно помню тот день, поскольку Рахманова нигде не могли найти и мне пришлось лично вносить запись в складскую книгу.

— Так чего же мы ждем? Давайте осмотрим.

— Это хозяйство полковника Безлюдского и его бывшего подчиненного поручика Рахманова. С тех пор как он пропал, ключи находятся в Интендантстве, но если вы желаете, я за ними схожу.

— Сделайте милость.

Поручик уже собрался идти, как надворный советник его окликнул:

— Погодите, господин штабс-капитан, позвольте один вопрос?

— Да.

— Если уж вы так хорошо помните тот самый день, когда прибыл обоз, то, вполне вероятно, вы можете сказать, чей караул был выставлен перед этим складом?

— Караул сопровождения фурштата. Его сняли на следующий день, как только сундуки погрузили на телеги.

— После убытия обоза этот подвал охранялся часовым?

— Соляные склады не предполагают отдельной охраны. Да и зачем? Часового на воротах вполне достаточно.

Сзади послышались голоса, обернувшись, Рыжиков проронил:

— А вот и начальство…

К ним приближался военный в длинной серой шинели и высокой обер-офицерской треуголке из черного плотного фетра. Рыжие усы, отчего-то напоминавшие жесткую сапожную щетку, глубоко посаженные глаза и массивный подбородок придавали внешности незнакомца слегка зловещий вид, от которого обычно приходят в испуг маленькие дети.

— Разрешите доложить, господ… — начал было рапортовать полковой интендант.

— Да полноте, Николай Карпович, — остановил доклад подчиненного старший офицер. — Родион Спиридонович уже уведомил меня о предстоящей ревизии. — И повернулся к столичному посланнику: — Позвольте отрекомендоваться — главный интендант Кавказской линии полковник Безлюдский, Григорий Данилович, если угодно.

— Надворный советник Самоваров Иван Авдеевич.

— Как проходит знакомство с нашим хозяйством?

— Только что осмотрели цейхгаузы Навагинского пехотного полка и собирались обозреть подвальные помещения, но господин штабс-капитан не взял ключи…

— А я на всякий случай их прихватил! — прервал Ивана Авдеевича Безлюдский. — Так что пожалуйста… С чего изволите начать?

— Господин надворный советник изъявил желание ознакомиться с соляным складом, в коий сгружали сундуки с персидского обоза, — бросив короткий взгляд на полковника, пояснил Рыжиков, делая ударения на двух последних словах.

— Да? А что такое? Позвольте узнать: чем вызван сей интерес? — удивленно скосил глаза в сторону столичного ревизора обер-провиантмейстер.

— На одном из сундуков обнаружен оттиск печати местного гарнизона, что противоречит циркуляру следования фурштата. Именно поэтому мне также поручено выяснить все обстоятельства, связанные с хранением груза в Ставрополе, что, впрочем, является пустой формальностью, — выпалил заготовленную фразу следователь.

— Ну разумеется! Пожалуйте в седьмой склад, — слащавым голосом пригласил Безлюдский.

Почерневшая от времени дубовая, изъеденная плесенью дверь заскрипела протяжно, завыла и, распахнувшись, охнула, будто столетняя старуха перевернулась на печи, разминая дряхлые больные косточки.

Солнечный свет едва озарил вход в темное и сырое пространство соляного склада. Штабс-капитан зажег фосфорную спичку и поднес к толстой свече, прилипшей к блюдцу с отбитым краем. Вспыхнув, она осветила стоящие у самой двери весы с гирями, несколько лопат, ржавый лом и нахмуренные лица сопровождающих.

— Вот здесь сундуки и сгружались, — нарушив молчание, объяснил Рыжиков.

— А с чем эти мешки?

— Так с солью, конечно.

«Ну и выжиги, ну и прохиндеи! — пронеслось в голове Ивана Авдеевича. — Надо же, до чего додумались! Соль в сыром помещении намокает и весу набирает. Отсюда — излишек. Вот они с прибытком ее и отпускают… Ладно, будет время, и до вас доберусь!»

— Да, недурственно, господа, недурственно! — многозначительно, с оттенком загадочности повторил ревизор, и эта непонятная двусмысленность насторожила полковника, и по его лицу пробежала едва заметная нервная судорога.

— Разрешите? — Иван Авдеевич взял у Рыжикова свечу и внимательно обошел по периметру хранилище. Каменный пол, усыпанный во многих местах крупной солью, между плитами порос серым мхом. Съеденная грибком штукатурка давно осыпалась и оголила старую каменную кладку с кусками местами оторванного зеленоватого мха. Какое-то непонятное, смутное сомнение одолевало надворного советника и заставляло обходить помещение снова и снова. Он пытался услышать свой внутренний голос, понять, ухватить едва показавшуюся и совсем не ясную догадку, но она, словно маленькая льдина в весеннем половодье, едва появившись, уходила на дно.

— Извольте удостовериться, господин Самоваров, учетная книга с записью, о кой я вам докладывал: «октября, 1-го дня, 1828 года, выгружено 4 сундука под №№ 6, 7, 8, 9 в опечатанном виде из обоза № 3411». А вот дальше: «октября, 2-го дня, 1828 года, в 9 часов 35 минут 4 сундука под №№ 6, 7, 8, 9 в опечатанном виде получены нач. обоза № 3411 п/ком Карпинским Я. С. в целости и сохранности». Так что все в лучшем виде-с.

— Да-да, все понятно. Только вот не ясно: почему вы не указали время получения груза? — осведомился Иван Авдеевич.

— Виноват-с, — поймал на себе укоризненный взгляд старшего начальника штабс-капитан. — В тот вечер уже стемнело, и колокол отбил… дай бог памяти… нет… не помню. Хотя время можно уточнить у доктора Краузе. Насколько я знаю, в лазарете ведется журнал погребений. А в тот день, как раз во время выгрузки этих четырех сундуков, санитары облили госпитальные подводы известью и стали выносить из морга гробы с холерными, укрытые парусиной…

— Что?! — не сдержавшись, громко выкрикнул надворный советник, но сводчатый потолок подвала быстро погасил звук.

8

День ангела

Небольшой пузатый самовар не унимался и все продолжал кипеть. Накаленные мехами угли раскалились докрасна и не хотели остывать. В его начищенном до блеска туловище отражался полный лысоватый господин с редкими засаленными волосами и бритым лицом, одиноко сидевший в столовой полковника Игнатьева. Он тщательно выскреб из розетки остатки липового меда, допил чай, кашлянул, вытер салфеткой рот и, сложив руки, конфузливо огляделся. Убедившись, что он один, мужчина достал из бокового кармана изрядно потертого сюртука серебряную табакерку, размял пальцами щепоть и, вдохнув бобковой смеси, тут же разразился чередой нескончаемых чихов. Промокнув выступившие от блаженства слезы, он тщательно высморкался в застиранный фуляровый платок и нетерпеливо посмотрел на дверь.

Почти в ту же минуту из соседней комнаты показался полковник в архалуке — домашней куртке без пуговиц в цветную яркую полоску. Родион Спиридонович с трудом сдерживал волнение, и на его уставшем лице отражалась перенесенная за последние дни тревога, вызванная страданиями Агриппины.

— Насилу успокоил, — развел руками Игнатьев. — И как долго это может продолжаться?

— Видите ли, господин полковник, страхи, ночные кошмары у рожениц штука, знаете ли, обыденная и вызвана, по обыкновению, предродовыми переживаниями. Но в данном случае мы наблюдаем крайнее проявление волнений и необоснованных беспокойств, выраженных в резкой ажитации мозговых полушарий. Следствием этих расстройств явились слуховые галлюцинации в виде заупокойных могильных голосов, взывающих о помощи. Такое случается…

— Послушайте, доктор, это уже длится почти месяц, и вы никак не можете вернуть Грушеньке спокойствие. Она вот-вот должна родить. Что же нам делать?

— Больше бывайте с ней на свежем воздухе. Полезны пешие неутомительные моционы. На ночь — успокоительные капли. Вот, пожалуйста, сигнатура, — доктор протянул лист бумаги, исписанный карандашом. И, почесав подбородок, неуверенно добавил: — Хорошо бы отвлечь Агриппину Федоровну от навязчивых мыслей, в театр сходить или там, на худой конец, в цирк…

— Помилуйте, сударь, — едва сдерживая гнев, возмутился полковник. — Откуда в этой дыре театр? Вы что, издеваетесь? Вы бы еще променад по петербургской набережной прописали или посещение римского Колизея! — Он на миг смолк. — Однако же прошу извинить меня. Устал я, знаете ли… Вот, соблаговолите принять, — и протянул несколько ассигнаций, стремительно перекочевавших в карман сюртука гарнизонного лекаря.

— Даст бог, все сладится, — перекрестился на образа доктор и в сопровождении хозяина прошел в переднюю, откуда раздалась трель входного колокольчика. Отворив массивную резную дверь, Игнатьев впустил краснощекого, пахнущего свежим воздухом Самоварова и тут же представил:

— Позвольте отрекомендовать — Иван Авдеевич Самоваров. А это — Лисовский Максим Емельянович, полковой врач.

Доктор внимательно, с ног до головы, осмотрел вошедшего, будто собираясь дать заключение о состоянии его здоровья, и, слегка прищурив правый глаз, спросил:

— Смею полюбопытствовать, уважаемый Иван Авдеевич: а грудной жабой вы, случаем, не страдаете?

— Н-не д-дум-маю, — опешил столичный посланник.

— А думать вам, милостивый государь, и не требуется. Просто приходите завтра ко мне в лазарет на осмотр, вот и узнаем.

— Ну, если вы так считаете…

— А вы разве другого мнения? Да у вас лишнего веса пуда два, не меньше!

— Простите, но ведь мы с вами примерно одной комплекции…

— А это, скажу я вам, никакого значения не имеет. Вот представьте себе, сударь, разразилась самая, что ни на есть природная катаклизма: дождь проливной, ветер свирепствует, а по лужам идут двое. У них ни зонтов, ни калош, ни какой-нибудь приличной непромокаемой одежонки. А путь-то долгий. Вот наконец пришли они домой. Оба чайком горяченьким да малиновым вареньицем побаловались. Легли спать. Наутро один здоров-здоровехонек и снова на службу отправился, а другой «кхе-кхе» — кашляет, чихает, и ничто ему уже помочь не может. Так болезный и упокоился навеки. А почему? Да потому, что у всякого организма собственная надобность имеется. Что одному во благо, то другому во вред. Может, его не чаем, а водочкой поить надо было? А? Кто знает? Habent mortalia casum, — подняв вверх указательный палец с отбитым черным ногтем, назидательно выговорил полковой лекарь и тут же перевел: — «Все преходящее подвержено случайностям». Ну да ладно, позвольте, господа, откланяться. — Доктор вышел, спешно раскрывая на улице зонт.

— Тоже мне философ нашелся, развел тут антимонию… Ходит, ходит, а толку никакого, — раздосадованно выговорил Игнатьев и, поймав на себе вопросительный взгляд гостя, пояснил: — Недели две назад просыпаюсь среди ночи, смотрю, а супруга вся в слезах. «Слышу, — говорит, — голоса заупокойные. Зовут они меня к себе… Умру я скоро… Ты уж ребеночка нашего воспитай, да не забудь мне показать — на могилку мою его принеси». С тех пор каждая ночь для нее — мука мученическая. Да и доктор уврачевать ее никак не может. Вот и сейчас — плачет, насилу успокоил. Сегодня вечером пожалует наш главный лекарь — доктор Краузе. Надеюсь, он поможет. Даст бог, все сладится.

— А капелек успокоительных не давали? — участливо поинтересовался Самоваров.

— Чего только не пробовали! И «адский камень» прикладывали, и бобковой мазью натирали; цветочные отвары, эликсиры, снадобья всяческие, даже старуху вещунью приводили, а все без пользы! Единственно и осталось, что молиться… А вот и она.

— Добрый вечер, Иван Авдеевич, ну и каковы же первые впечатления о нашем захолустье? — слегка улыбаясь, проговорила хозяйка. Ее бледное лицо казалось утомленным и немного обеспокоенным, а налитые красной усталостью глаза хранили печаль недавно выплаканных слез. Но в грустном облике этой изящной женщины присутствовала чистая, свойственная только роженицам святая красота, надежно упрятанная в балахоноподобное платье.

— Откровенно говоря, Агриппина Федоровна, я видывал места и похуже. А здесь и boulevard, и даже ресторация имеется…

— К сожалению, вы перечислили исчерпывающий перечень увеселительных заведений. Правда, наши лихие офицеры от скуки забавляются еще и дуэлями, а в перерывах между ними — преферанс, винт и фараон, — горько вздохнула Агриппина.

— О, я вижу, ты неплохо разбираешься в картах! — по-доброму сыронизировал Игнатьев.

— Вы слышите, слышите, кто-то стучит в стену! — испуганно выговорила женщина белыми как мел губами.

— Успокойся, дорогая, это мастера отделывают комнату для нашего малыша. Прикажи лучше на стол накрывать — скоро гости заявятся, — пытался отвлечь супругу от грустных мыслей полковник.

— Ну а я, пока есть немного времени, с вашего позволения, поднимусь наверх.

— Отдохните хоть немного, Иван Авдеевич. А то с дороги и сразу в Интендантство отправились…

— Служба-с.

Самоваров поднялся в комнату, зажег свечу и устало плюхнулся на кровать. Прислонившись к настенному коврику — подобию дешевого гобелена, изображавшего полногрудых пастушек, трубадуров и сказочных птиц, он прикрыл глаза. Ему всегда так лучше думалось. От накопившейся за день усталости бешено стучало в висках, но пренебрегать возможностью новых знакомств тоже не следовало. «Для первого дня новостей предостаточно. К тому же выясняется неожиданная подробность: в то самое время, когда в соляной склад заносили сундуки с золотом, одновременно на подводы грузили умерших. А что, если взглянуть на пропажу с другого боку и представить, что ключ, имевшийся на связке у полковника Карпинского, никто не трогал, а просто подменили сундук? Допустим, его поменяли местами с другим, спрятанным среди гробов, накрытых парусиной? Наверняка охрана, увидев приближение облитых известью холерных дрог, разбежалась как пуганые зайцы, опасаясь заразиться этой страшной болезнью. То, что они на время бросили без присмотра груз, весьма вероятно, да только в этом теперь никто не признается, включая самого начальника обоза. А ночью, при тусклом свете факелов и близости лазаретных подвод, заменить сундуки было совсем не сложно. С такой работой весьма легко могут справиться два человека. Но ведь тогда получается, что сундук-двойник должен был иметь две фальшивые печати? Ну да, их смастерили заранее при помощи гипса. В таком случае все выглядит логично: солдаты приняли набитый камнями сундук за настоящий, снесли его в хранилище, а утром он был опломбирован уже в третий раз. И обоз тронулся. Теперь понятно, почему не имеется следов проникновения в склад. Что ж, пока это единственный способ объяснить случившееся… Вот так-то! Но кто же эти двое? Возможно, служащие лазарета или те, кто выдавал себя за них…»

Ветер усилился и принес с собою мелкий, но настырный дождь. Косая капельная дробь барабанила по стеклу и резному деревянному подоконнику, выбивая замысловатый ритмический рисунок. Молодая дубовая ветка словно привидение стучала в оконницу, будто испрашивая разрешения войти. Недовольно зашипел фитиль, и тусклый, скачущий неровными языками огонь стал выхватывать из полумрака причудливые тени предметов, придавая знакомым очертаниям зловещий облик. Близость скорой невидимой опасности на мгновение овладела Самоваровым, но тотчас отпустила, оставив едва заметный горький след в душе. «Вот уж точно по дому затосковал, — подумал Иван Авдеевич. — Да и немудрено, почитай, две недели Анечку, Танечку и маленького проказника Алешку не видел; Наталья одна… скучает, наверное».

Снизу послышались незнакомые голоса, и надворный советник, поправив отложные петлицы на форменном фраке, спустился в гостиную. Ему навстречу вышел полковник, уже успевший переодеться в военный мундир. Став вполоборота к Ивану Авдеевичу, он проговорил:

— Позвольте представить — Иван Авдеевич Самоваров, прошу любить и жаловать, инспектор Провиантмейстерской комиссии при Главном штабе. Прибыл из столицы ревизовать наше гарнизонное хозяйство.

Иван Авдеевич поочередно склонял голову и подходил к каждой семейной паре, в то время как полковник представлял гостей:

— Латыгин Харитон Поликарпович, обер-комиссар, с супругой Марией Антоновной.

Казнохранитель, облаченный в темно-зеленый повседневный мундир с золотыми петлицами и обшлагами, носил небольшие аккуратные усики и эспаньолку. Круглые «глазастые» очки делали его похожим на старого, разжиревшего от спокойной жизни филина. В свои пятьдесят шесть он осознал, что пора перестать суетливо карабкаться по карьерной лестнице, и, присев на ступеньку, понять, что пришло время позаботиться о собственном благополучии. По правде говоря, он и раньше себя не забывал, но теперь делал это с еще большим размахом. Именно это и почувствовал Самоваров, когда чиновник, унизительно приседая, пожимал двумя руками ладонь столичного ревизора. Его жена, напротив, с интересом рассматривала гостя, и на ее тронутом незаметно подкравшейся старостью лице еще читалось прежнее, давно ушедшее обаяние когда-то веселой и беззаботной барышни.

— Примите уверения в чувствах совершеннейшего к вам почтения, — расточал любезности Латыгин.

— Безлюдский Григорий Данилович…

— А мы с Иваном Авдеевичем уже знакомы! Покорнейше просим! — растягивая рот в неестественно широкой улыбке, обер-провиантмейстер долго и душевно тряс Самоварову руку.

— Ах да, виделись в Интендантстве, вероятно, — догадался Игнатьев. — Ну тогда позвольте представить очаровательную Анастасию Филипповну, супругу Григория Даниловича.

Невысокая молодая женщина лет тридцати, в кружевной накидке и черных муаровых юбках, с аккуратным, вздернутым носиком, с ниспадающей на лоб челкой, с готовностью протянула изящную ручку в фильдекосовой митенке. Едва дотронувшись до кончиков ее пальцев, надворный советник почувствовал давно забытое ощущение трепетного восторга, от которого перехватывает дыхание и стучит в висках. «Роковая женщина», — пронеслось у него в голове, и, как всегда, робея перед очаровательными искусительницами, он невнятно пробормотал:

— Премного польщен вашим присутствием, мадам.

— Взаимно, сударь. Надеюсь, вы найдете время погрузить нас в поэтические эмпиреи столицы? — кокетливо опустив томный взгляд, пропела красавица.

— Несомненно, мадам.

Родион Спиридонович подошел к высокому сухопарому немолодому господину с бритым лицом. Длинный, слегка раздваивающийся к кончику нос, широкие бакенбарды и уже забытая в столице, но еще модная в провинции прическа тупей — с подбитыми спереди и зачесанными назад волосами — делали его несколько старомодным и похожим на торговца в немецком мясном ряду. И только темно-зеленый мундир с отливающими серебром волнообразными петлицами на воротнике, белые панталоны, заправленные в высокие ботфорты, и офицерская шпага указывали на штабной чин — главного врача всей Кавказской линии. Его спутница — полнеющая дама с живыми глазами и морщинистым лицом — напоминала добрую бабушку с иллюстрации сказки Шарля Перро «Красная Шапочка».

— Позвольте представить — обер-лекарь Краузе Отто Карлович с супругой Мартой Генриховной.

— Весьма рад, — надворный советник склонил в почтении голову.

— Скажите, а госпиталь вас тоже интересует?

— Да разве что так, для общего представления.

— Ну, так милости просим хоть завтра, — разведя руками, любезно пригласил доктор.

— Непременно наведаюсь.

— И наконец, мой старый друг — Арчаковский Андрей Петрович, командир Навагинского пехотного полка.

Высокий, статный офицер лет сорока с пышными, нафабренными до угольной черноты усами приветствовал Ивана Авдеевича коротким рукопожатием:

— Надолго к нам?

— За седмицу, даст бог, управлюсь, — просто ответил надворный советник и подумал: «Сухая и крепкая рука — признак верного здоровья. А у Безлюдского ладони-то потеют — жаден, стало быть, без меры… Господи, как же похож этот вояка на арестованного начальника обоза, прямо одно лицо. Только шрама нет. И возраст тот же, и взгляд: открытый, но пронизывающий, как штык гренадерской винтовки. Уж не родственник ли ему?»

— Вера Ефимовна, моя жена, — не дожидаясь Игнатьева, представил супругу полковник. Самоваров поднял глаза и увидел блондинку средних лет с завитыми локонами, в длинном платье из белого дамаста[5] с черными кружевами. Ее лицо напоминало рисованное сердечко: открытый лоб, карие глаза, правильный нос и немного увеличенные азиатские скулы при остром подбородке завораживали и притягивали магнитом… если бы не тонкогубый, почти лягушачий рот. Разделив очаровательное личико на две неровные части, он придал ему выражение неуместной строгости и высокомерия, ставшее, судя по всему, чертой ее характера. «Полковая командирша», — мысленно закончил устный портрет Самоваров и, устав от официоза, выговорил скороговоркой:

— Безмерно-рад-знакомству-с.

Послышался легкий скрип, и высокие двустворчатые двери гостиной, словно веки внезапно разбуженного исполинского старца, медленно и тяжело открылись.

— Кушанье подано, — обратился к гостям лакей с белоснежной салфеткой через руку.

Приглашенные парами прошли в столовую. В центре выстланной новым паркетом прямоугольной комнаты главенствовал овальный стол с приставленными к нему стульями с высокими спинками. У самого входа в кадках росли два молодых дерева: померанцевое и апельсиновое с уже распустившимися соцветиями. Аромат средиземноморских растений плыл по комнате, заглушая запах горящего воска в настенных бронзовых канделябрах. Огненные хвосты свечей отражались в развешанных зеркалах и, усиливая свет, тянулись дымной ниткой вверх, к украшенному лепниной потолку. По двум дальним углам на пьедесталах, словно античные статуи, возвышались высокие вазы с домашними цветами.

Перекрестившись, гости стали рассаживаться. По существующей традиции мужчины заняли места по одну сторону стола, женщины — по другую, но так, чтобы супруги оказались напротив.

На белоснежной скатерти, среди расставленных кувертов[6], блюд и соусов, возвышались жирандоли[7] из золоченой бронзы — на пять свечей каждая. Как и подобает хозяйке, Агриппина Федоровна самолично разливала горячее, а лакей разносил на подносе уже полные тарелки.

— Дивный вкус, господа. Признаться, такого горячего мне еще откушивать не приходилось. Как называется это блюдо? — промакивая белоснежной салфеткой рот, поинтересовался Безлюдский.

— Калья, Григорий Данилович, — ответил Игнатьев.

— А не одолжите-ка на пару дней мне вашего кудесника? Пусть и меня побалует!

— Повар здесь ни при чем. Это сам Родион готовил, — с ноткой гордости объявила Агриппина.

— Что ж, Родион Спиридонович, тогда откройте нам секрет вашего чудодейства, — не унимался обер-провиантмейстер.

— Ну что вы, господа, здесь нет никакого секрета. В калью, как и в уху, тоже кладут рыбу, но только очень жирную: осетра, севрюгу, белугу или большого карпа. Но главная особенность жидкой части этого рыбного супа состоит в том, что наряду с водой в него, примерно наполовину, вливается огуречный рассол. Это надобно сделать минут через двенадцать после варки рыбы в кипящей воде. Не забудьте добавить несколько луковиц, картофель, мелко нарезанные соленые огурцы и, конечно же, свежую икру. Поперчите, посолите, положите петрушку и лук-порей. Варить недолго — примерно с четверть часа. После снятия с огня выдавите в кастрюлю целый лимон. Вот и все. Как видите, Григорий Данилович, ничего сложного. Я научился готовить калью еще в семнадцатом, когда служил в Тифлисе под началом славного Алексея Петровича Ермолова. Это было его любимое кушанье.

— Недавно Родион потерял брегет, подаренный ему генералом на тридцатипятилетие, — с сожалением вымолвила Агриппина.

— Да, видно, обронил где-то. А ведь я их с двадцать третьего года носил, — тяжко вздохнул полковник.

— Имейте в виду, господа, — брегет за мной! А то, глядишь, и восьмое августа на носу! И думай тогда, что выбрать на день рожденья старому вояке! — весело пробалагурил Арчаковский.

— Зачем же ждать, господа? Я хотел бы это сделать прямо сейчас. — Самоваров отстегнул цепочку и протянул Игнатьеву золотую луковицу часов. — Примите, Родион Спиридонович, от меня на добрую память.

— Я, право, и не знаю, Иван Авдеевич, могу ли я… Чувствительно вам благодарен, — слегка смутился Игнатьев.

А на лице надворного советника было написано величайшее блаженство и умиротворенность. Иван Авдеевич любил преподносить окружающим неожиданные и приятные сюрпризы. Для него было сущим наслаждением созерцать, как в радостных вспышках человеческих глаз рождается короткое, мимолетное и, к сожалению, быстро проходящее счастье. В такие мгновения ему казалось, что оно вполне осязаемо и представляет собой простую материальную субстанцию — очень похожую на робкий утренний луч, нечаянно забежавший в еще не проснувшуюся комнату.

В столовую внесли жаркое, и настала первая перемена блюд, а значит, пришло время главной здравицы.

— Господа, разрешите предоставить нашему гостю почетное право объявить первый тост, — обратился к присутствующим хозяин дома.

Самоваров встал с наполненным бокалом в руке и, дождавшись, пока поднимется вся мужская половина, громко произнес:

— За государя императора, самодержца российского!

Гости дружно опустошили фужеры и заняли прежние места.

— Скажите, Иван Авдеевич, а какое сейчас в столице самое модное кушанье? — полюбопытствовала хозяйка.

— Макароны, — просто ответил надворный советник и добавил: — Это такое итальянское блюдо, его изобрели в Венеции, изготовленные из муки трубочки. Их некоторое время варят, потом посыпают итальянским твердым сыром «пармезан» и едят. Тут лучше недоварить, чем переварить, однако некоторые гурманы добавляют в воду столовую ложку оливкового масла.

— Наверное, очень вкусно? — заглядывая собеседнику в глаза, поинтересовалась Агриппина.

— Моей жене нравится, а я, признаться, с большим удовольствием променял бы это иностранное диво на наш расстегайчик с вязигой и налимьей печенкой, — усмехнулся Иван Авдеевич.

— А вот что я вам скажу, господа, — накладывая в тарелку кусок фаршированного груздями гуся, начал повествование полковник Игнатьев. — Недавно из Тифлиса мне привезли тамошние газеты, и в «Кавказских ведомостях» я прочел доселе неизвестный факт: один французский лекарь доказал, что питательная и вкусная пища препятствует появлению на лице морщин. Она придает глазам больше блеска, а коже — более свежести и в то же время укрепляет мускулы, потому как морщины суть главные враги красоты, и появляются они единственно по причине сокращения мускулов. После многочисленных опытов он открыл, что при одинаковых обстоятельствах те, кои умеют хорошо и аппетитно есть, выглядят десятью годами моложе других, чуждых этой привычке.

— Я слышала, Иван Авдеевич, что в столице уже давно врачуют без докторов и лекарств. Сказывают, сейчас в моде лечение по методу грефенбергского доктора Присницы: больному пациенту после ужина дают выпить четыре-пять графинов родниковой воды и велят пройти пешком пять верст. Вернувшись домой, надобно незамедлительно опустошить еще два графина и лечь спать около нагретой печи. Наутро страдающий недугом человек самостоятельно излечивается от любой болезни. Это правда? — подняв глаза на Самоварова, супруга обер-комиссара с непроницаемо серьезным лицом ожидала ответа.

Надворный советник положил приборы, промокнул салфеткой рот и уже собирался было ответить, как в разговор вмешался доктор Краузе:

— Правда, Мария Антоновна, истинная правда! Да только при одном условии: то была «живая вода» из волшебного источника! Ну разве можно в наш просвещенный век монгольфьеров, электрической дуги и паровых машин верить всякого рода архиплутам! Лет пятьдесят назад считалось, что лечение магнитами по способу австрийского доктора Месмера — сущая панацея! Да ведь к нему монархи на прием записывались! И что? Оказалось чистое шарлатанство! Крепкая семья, умеренность в кушаньях и питие — вот залог человеческого долголетия!

— Что ж получается, Отто Карлович, вы отрицаете любые новшества? А как же тогда ваш метод лечения с использованием алебастра? — вступился за супругу Латыгин.

— Этот способ далеко не нов, и моя заслуга лишь в том, что я усовершенствовал его. Еще во время кавказских экспедиций генерала Ермолова я обратил внимание, как горцы лечат переломы. Поврежденную конечность они обертывали шкурой, снятой с только что освежеванного барана. Несколько недель эту своеобразную повязку не снимали; шкура, засыхая, образовывала твердую, неподвижную коробку, и кость постепенно срасталась. Даже их метод был много лучше, нежели построение медленно застывающей и ломкой крахмальной шины. Спасибо поручику Рахманову, выдавшему на лазарет несколько мешков строительного алебастра.

— Рахманов? Это тот самый бесследно пропавший офицер? — как бы невзначай уточнил Самоваров.

— Да-да, только он никуда не исчез, он здесь! Я знаю, я слышала его голос! Корней звал меня, умолял помочь, а я не пришла. Ну почему мне никто не верит? — Агриппина закрыла лицо руками и неожиданно зашлась в судорожных и продолжительных рыданиях.

Игнатьев подбежал, обнял жену за плечи и, успокаивая, вывел в другую комнату. Затем он вернулся и пригласил доктора, который поспешно скрылся за дверью спальной комнаты.

— Вы уж помилуйте великодушно, господа, что так получилось. Я ведь и представить не мог… — сокрушался гость.

— Полноте, Иван Авдеевич, вы уж тут ни при чем, — ядовито улыбаясь, едва слышно пропела жена полкового командира, — во всем виноват этот француз.

— Кто, простите? — опешил надворный советник.

— Француз по фамилии Адюльтер, — прошептала Вера Ефимовна и, довольная собственной остротой, захихикала.

— Слезы на именинах дурная примета, — грустно проронила Марта Генриховна. — У Родиона Спиридоновича сегодня день ангела, и после второй перемены следует объявить в его честь тост. Надеюсь, мы еще успеем это сделать.

— Ну вот, стало быть, мой подарок пришелся весьма кстати.

В отсутствие хозяев гости почувствовали неловкость и замолчали. Тишину нарушила очаровательная супруга Безлюдского. С изрядной долей кокетства она поинтересовалась:

— Иван Авдеевич, но право же, расскажите что-нибудь о знаменитостях! Вы, случаем, с Пушкиным лично не знакомы?

— Нет, знаете, не приходилось, а вот стихи-то его некоторые почитывал… — сказал и тут же осекся Самоваров, понимая, что это стихотворение декламировать никак нельзя. Еще в январе прошлого года по Петербургу разошлось переписанное от руки послание, обращенное к мятежникам 14 декабря. Позже сотрудниками III отделения было установлено, что автором его являлся упомянутый господин Пушкин. Иван Авдеевич хорошо запомнил первые строки:

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье…

— Ну же? Мы ждем чего-нибудь новенького! — не унималась слегка экзальтированная Анастасия Филипповна.

— Минуточку… — напрягал мыслительный процесс Самоваров, но ничего другого, к сожалению, вспомнить не мог. И тут, слава богу, на выручку пришел Безлюдский:

— А с Каратыгиным не встречались?

— Нет-с, не довелось, но сказывают про него один весьма смешной эпизод, — облегченно выдохнул надворный советник.

— Ну так расскажите же поскорее! — тоном капризного ребенка потребовала неугомонная Анастасия Филипповна.

— А дело было так. Государь, находясь в Александринском театре, во время антракта прошел за кулисы, с тем чтобы лично поблагодарить актеров за прекрасную игру. Прибывая в шутливом настроении, он обратился к Василию Андреевичу: «А правда, говорят, Каратыгин, что ты можешь ловко превратиться в кого угодно?» — «Совершеннейшая правда, ваше величество» — ответил артист. «А меня, к примеру, можешь, изобразить?» — недоверчиво спросил самодержец. «Могу, ваше величество». — «А ну-ка попробуй!» — с тенью легкого сомнения предложил государь. Актер тут же встал в наиболее характерную для Николая Павловича позу и, обращаясь к директору императорских театров Гедеонову, голосом царя громко распорядился: «Послушай-ка, Гедеонов! А выдай-ка незамедлительно артисту Каратыгину двойное жалованье за этот месяц». Государь рассмеялся и, глядя на Гедеонова, добавил: «Извольте исполнить монаршую милость». И Василий Андреевич тотчас же был вознагражден.

— Восхитительно! — захлопала в ладоши Безлюдская.

— А какие у нас в провинции анекдоты случаются! Ни за что не поверите! Помнишь, дорогой, ту историю про сундуки? — обратилась к мужу Латыгина. — Ну, когда вы по казенной надобности накупили у лавочника Ерофея уйму ненужных сундуков и сгрузили их на склад этого Рахманова. В одном из них спал пьяный приказчик… — Увидев бледного, как веленевая бумага, мужа, дама слегка растерялась, но все-таки закончила рассказ: — А утром, когда его открыли, он был уверен, что находится в загробном мире, и, приняв караульного солдата за ангела, стал ему исповедоваться. Не правда ли, господа, смешно?

В ушах Латыгина стучала барабанная дробь, а лицо покрылось липким и противным, как прокисший холодец, потом. От внезапно накатившего стыда он прикрыл глаза и будто в страшном сне увидел, как его, уже переодетого в каторжные обноски, гонят этапом в Сибирь. Вырвав синюю обеденную салфетку, заправленную под толстый двойной подбородок, обер-комиссар судорожно вытер ею пот со лба и, слегка задыхаясь, обратился к Самоварову:

— Когда изволите почтить визитом мое ведомство?

— На днях, думаю…

— Буду ждать с нетерпением… Смею откланяться, господа, — резко выговорил казначей и решительным шагом направился в переднюю, а рядом с ним, шепча и причитая на ходу, точно собачонка, торопливо перебирала короткими ножками Мария Антоновна.

Лакей тем временем поменял скатерть, и на столе появился кипящий тульский самовар из красной меди, пузатый заварной чайник с плетеным серебряным ситечком, низенькие, на китайский манер, чашки с блюдцами, хрустальная масленка, тартинки в корзинках, сладкие сухарики и густые желтые сливки в фарфоровом молочнике. Крыжовенное, вишневое и абрикосовое варенье в хрустальных розетках мгновенно наполнило комнату ароматами ушедшего лета.

Мерцающие отблески свечей, отражавшиеся в темных стеклах окон, неожиданно дрогнули и заколыхались, борясь с набежавшим из отворенных дверей сквозняком, — в комнату вошли Игнатьев и Краузе.

— Прошу извинить за столь длительное отсутствие, но к десерту мы все-таки поспели. Агриппине Федоровне уже значительно лучше, и она непременно к нам присоединится. Пришло время наполнить кубки! — натужно изобразил веселость полковник.

— Старый боевой друг! Родион! В день твоего ангела позволь искренне пожелать тебе и всем твоим домочадцам божьего вспоможения, истинного благоденствия, крепкого дружеского плеча и богатырского здоровья! За святого апостола Родиона! — поставленным командирским голосом, от которого слегка звенело в ушах, пробасил Арчаковский.

— Благодарю, господа, благодарю.

Гости весело обсуждали местные сплетни, наперебой расспрашивали Самоварова о столичных новостях, поднимали бокалы за здоровье хозяев и разошлись только за полночь, подставляя под слабую осеннюю морось черную парусину зонтов.

Запах расплавленного воска, смешанный с табачным дымом, наполнил гостиную. На диване из зеленого кретона, утопая в мягких подушках, потягивал трубку Самоваров. Напротив, полулежа в глубоком вольтеровском кресле, с заморской сигарой блаженствовал Игнатьев. Полусонный лакей Филька в линялой плисовой жилетке беззвучно, словно привидение, проплывал по комнатам и гасил щипцами-съемами растаявшие наполовину свечи в настенных канделябрах.

— Как самочувствие Агриппины Федоровны? — вежливо осведомился надворный советник.

— Слава богу, заснула.

— Сдается мне, Родион Спиридонович, что чем раньше прольется свет на исчезновение Рахманова, тем скорее в вашей семье наступит мир и покой.

— Вы правы, Иван Авдеевич. Видимо, придется мне самому заняться его поисками. И поверьте — я найду его, чего бы мне это ни стоило.

— Можете рассчитывать на мою помощь.

— Благодарю вас. Знаете ли, я слышал, что тень-призрак безвестно сгинувших покойников преследует людей до тех пор, пока останки несчастного не будут погребены по церковному обряду; только вот я запамятовал, как эту тень величают…

— Следь…

Вдруг с шумом распахнулось большое окно гостиной, и в комнату, раздувая пузырем легкие кисейные занавески, ворвался сумасшедший ветер. Неожиданно черный квадрат окна осветился, и небо, расколотое на части десятками шрамов молний, разразилось бурлящими потоками падающей воды, будто силясь отмыть испачканную людскими грехами землю.

9

Реприманд

Бревенчатое здание лазарета строилось еще в первые годы основания крепости и в те стародавние времена состояло из трех больших и двух малых комнат. За последние десятилетия к дому приросли новые, частью деревянные, а кое-где и каменные пристройки. Оштукатуренное и выкрашенное в один серый цвет длинное одноэтажное сооружение, именуемое госпиталем, или лазаретом, с узкими, будто бойницы, окнами весьма напоминало батальонную казарму, но другого лечебного учреждения в городе не было.

У больничных дверей Ивану Авдеевичу пришлось посторониться: два солдата-санитара несли на парусиновых носилках покойника, накрытого рогожей. Одна нога усопшего соскочила вниз и пяткой волочилась по земле, но до этого никому не было дела. В узком полутемном коридоре с низким деревянным потолком Самоваров почти столкнулся с Лисовским. Всклокоченная куафюра полкового врача свидетельствовала о том, что он, видимо, совсем недавно снял головной убор и еще не успел привести себя в порядок.

— Вы, случаем, не ко мне? — глядя поверх очков на вошедшего господина, поинтересовался Максим Емельянович.

— К вам, доктор.

— Прошу, — лекарь провел следователя в маленькую комнатушку, отгороженную досками от основного помещения.

— Вы сами решили обратиться или по рекомендации? — не узнавая в пациенте вчерашнего знакомца, поинтересовался эскулап.

— Сам.

— Какие жалобы?

— Страдаю одышкой, хотя комплекция у меня, как и у многих других…

— Да что вы говорите, милостивый государь, — не дослушав надворного советника, перебил полковой врач. — Вот представьте себе, разразилась самая что ни на есть природная катаклизма: дождь проливной, ветер свирепствует, а по лужам идут двое. У них ни зонтов, ни калош, ни какой-нибудь приличной непромокаемой одежонки. А путь-то долгий. Вот наконец пришли они домой. Оба чайком горяченьким да малиновым вареньицем побаловались. Легли спать. Наутро один здоров-здоровехонек и снова на службу отправился, а другой «кхе-кхе» — кашляет, чихает, и ничто ему уже помочь не может. Так болезный и упокоился навеки. А почему? Да потому, что у всякого организма собственная надобность имеется. Что одному во благо, то другому во вред. Может, его не чаем, а водочкой поить надо было? А? Кто знает? Habent mortalia casum, — подняв вверх все тот же палец с черным отбитым ногтем, заученно протараторил полковой лекарь.

— «Все преходящее подвержено случайностям», — перевел Иван Авдеевич.

— Да-да, верно-верно, — доктор смотрел на Самоварова поверх очков с некоторой растерянностью, тщетно пытаясь что-то вспомнить. Но, видимо, устав от бесплодных попыток, спросил: — Скажите, а мы с вами раньше нигде не встречались?

— Как же, Максим Емельянович. Вчера, в доме у полковника Игнатьева.

— Ах да, конечно же, помню, помню. Вы ревизор из Петербурга, так?

— Именно.

— Вы уж не обессудьте, запамятовал. Да и не удивительно — работы, знаете ли, невпроворот. Ну что ж, давайте приступим к осмотру — помнится, у меня было подозрение на… на…

— На грудную жабу, доктор. Да бог с ней… У меня к вам есть несколько вопросов. Да вы присядьте, господин Лисовский.

Услышав официальное обращение, врач поник, как догоревшая фосфорная спичка, сгорбился и, кажется, стал меньше ростом. В его глазах мелькнул тусклый оттенок грусти, свойственный любому маленькому чиновнику, всегда знающему свое место. Он покорно опустился на стул, положил руки на колени и обиженным голосом тихо спросил:

— И какова же будет материя нашего разговора?

— Видите ли, Максим Емельянович, я хочу разобраться в одном чрезвычайно запутанном финансовом деле, и, по всему вероятию, вы могли бы мне помочь.

— Слушаю.

— В начале октября, как раз когда в Ставрополь прибыл фурштат из Тифлиса, в одном из складов случилась довольно крупная недостача. Тогда же из морга выносили трупы холерных… Скажите, вы руководили их дальнейшим погребением?

— Ну да, я.

— Я хотел бы просмотреть записи в соответствующем журнале.

— Извольте, — лекарь взял со стола толстую, похожую на амбарную, книгу, поплевал на указательный палец и стал быстро шелестеть страницами, отчего листы стали напоминать большую белую чайку с подрезанными крыльями, которая пыталась взлететь, но никак не могла. Остановившись, он показал нужное место Самоварову.

Ознакомившись, надворный советник спросил:

— Не могли бы вы припомнить, как далеко стояли госпитальные подводы от обозных телег?

— Практически рядом, в трех саженях.

— А где находилась обозная охрана?

— Как только солдаты увидели облитые известью телеги, они разбежались кто куда и вернулись только после того, как со двора уехала похоронная команда.

— Вы присутствовали на кладбище?

— Но какое это имеет зна…

— Вы присутствовали на кладбище? — ледяным голосом повторил вопрос Самоваров.

— Нет. Я, знаете ли, плохо чувствовал и послал вместо себя нашего фельдшера. Позже он мне доложил, что все шестнадцать тел погребены.

— Я бы хотел с ним пообщаться.

— Пойдемте, я вас проведу. Он, должно быть, в хирургическом зале.

Миновав несколько переходов, Самоваров оказался в другом крыле здания. Спустившись по щербатым ступенькам в полуподвальное, слабо освещенное помещение, они прошли несколько саженей и очутились перед дверью, из-за которой доносились пронзительные, душераздирающие крики.

— Это операционная. Подождите здесь, пожалуйста, — попросил Лисовский и прошел внутрь. В распахнувшемся на секунду узком дверном проеме взору Самоварова явилась ужасная картина: на выложенном плиткой полу лежал обнаженный человек, привязанный за конечности к чугунным кольцам, ввинченным в пол. Фельдшер и дюжие санитары держали несчастного за голову, руки, ноги, в то время как обер-лекарь Краузе в длинном окровавленном фартуке острой зубчатой пилой крошил белую кость голени несчастного. От увиденного Ивана Авдеевича стало слегка подташнивать, на лбу выступили капли холодного пота, а перед глазами побежали мелкие зловредные мошки — верный признак головокружения. Придерживаясь за стену, он поднялся по ступенькам и быстрым шагом, пройдя все переходы, устремился на улицу. Свежий и прохладный воздух вновь привел Самоварова в чувство.

Через пару минут появился полковой врач в сопровождении высокого широкоплечего мужчины с пшеничными, слегка седеющими усами.

— Фельдшер Пархомов, Иван Лукич. Чем могу служить? — пробасил немолодой уже господин в длиннополом сюртуке и фуражке с отливающим черным блеском козырьком.

— Надворный советник Самоваров. Я хотел бы взглянуть на могилы солдат, кои были похоронены первого числа прошлого месяца. Не соблаговолите ли показать их?

— Конечно. До военного кладбища рукой подать, — указал вниз медик.

— Что ж, не будем откладывать.

Спустившись вниз с Крепостной горы, они вскоре достигли погоста.

— Вот они — скромные защитники Отечества. Подряд все шестнадцать могил. Ни пуля, ни кривая персидская сабля их не смогли победить, а проклятая чужеземная хворь одолела. Земля им пухом, — троекратно перекрестился Пархомов и поклонился.

— А скажите-ка, Иван Лукич, вы были здесь до самого конца?

— Да. Назад вернулся вместе с похоронной командой.

— А сколько было в ней человек?

— Кажется, восемь.

— Восемь, говорите? — проронил Самоваров и тут же принялся мысленно рассуждать: «Выходит, что первоначальная версия о том, что похищенный сундук оказался в одном из шестнадцати захоронений, кажется маловероятной, поскольку в таком случае соумышленниками кражи оказались бы солдаты, копавшие могилы, что вряд ли возможно. А что, если персидский сундук спрятали среди гробов под парусиной, а потом во время следования незаметно сбросили с телеги? Но и в этом случае пришлось бы что-то объяснять сопровождающим. Трудно представить, что преступники были среди могильщиков. Ну как могли эти необразованные, далекие от науки люди заранее изготовить поддельные печати и опломбировать купленный ими точно такой же сундук? Нет, это положительно невозможно! И что же? Значит, я снова вернулся к истокам расследования? Тупик? Ну нет… Надо бы обязательно встретиться с Латыгиным, время еще есть». Испытывая непонятное, смутное сомнение, Иван Авдеевич потянулся было рукой к жилетному кармашку, дабы удостовериться, который час, но вспомнил, что вчера подарил брегет Игнатьеву. «Вот и славно! Без часов как-то свободней и легче дышится!» — успокоил себя надворный советник.

— Это на следующий день, когда выносили еще пятерых, отрядили уже десять человек, чтобы поскорее управиться, — вдруг заговорил Пархомов.

— Так, стало быть, и на другой день хоронили? — встрепенулся Самоваров.

— Ну да, трех холерных солдат и двух паломников. Только на этот раз на кладбище вместе с ними я уже не поехал. Почему-то сам доктор Краузе изволил сопровождать подводы.

— А что здесь удивительного?

— Да раньше никогда такого не случалось. Обычно этим занимался либо я, либо доктор Лисовский, но уж никак не главный врач гарнизона.

— А скажите, Иван Лукич, персидский обоз к тому времени уже покинул расположение части или еще оставался здесь?

— Как же! Они опять с нами столкнулись. Ведь морг как раз с этим соляным амбаром соседствует. Как только санитарные телеги подкатили, так их полковник сразу же выставил караульных у фурштата, а сам вместе с Рыжиковым отправился в интендантское управление.

— Вот, значит, какой реприманд вырисовывается, — задумчиво проронил Самоваров.

— Простите?

— Неожиданный, говорю, оборот дело принимает, — объяснил надворный советник. — Ну да бог с ним! Пора и обратно…

От каменных плит и деревянных крестов, опавших листьев и давно увядших цветов веяло прощением и покоем. Высокие морщинистые тополя, будто почтенные старики, махали на ветру сухими ветками-руками, прощаясь с посетителями воинской юдоли.

10

Рентерия

Величественное двухэтажное каменное здание Главного вещевого магазина Комиссариатской комиссии, ведавшей снабжением всей Кавказской армии вооружением, амуницией, продовольствием и денежными выплатами, было построено всего восемь лет назад и представляло собой длинное сооружение с галереями, вплотную примыкающими к еще сохранившимся старым складам.

Наиболее охраняемой его частью являлось казначейство с денежной кладовой — рентерией, где находился золотой и серебряный запас Кавказского войска и всей Кавказской области. От остальной части интендантского хозяйства она отделялась высокими деревянными воротами, охраняемыми караульным.

В тот момент, когда надворный советник уже подходил к ведомству Латыгина, ворота перекатисто загудели и навстречу выехали две телеги, груженные сундуками. В глубине двора главный казначей с высокомерным видом протягивал ладонь какому-то негоцианту, который подобострастно раскланивался с военным чиновником. Завидев Самоварова, взгляд Латыгина померк, его плечи опустились, и, стягивая на ходу белую перчатку, он двинулся навстречу столичному инспектору, забыв о прерванном разговоре с купцом, так и оставшимся стоять с полуоткрытым от непонимания ртом.

— Милости просим, Иван Авдеевич, — затараторил обер-комиссар. — Для таких гостей самовар всегда горячим держим… Пожалуйте сюда, а вот сейчас направо, — перебегая из стороны в сторону, суетился Латыгин, распахивая перед гостем двери и отдавая на ходу распоряжения денщику.

Пораженный богатством убранства кабинета обер-комиссара, надворный советник невольно остановился. Его внимание привлекли три большие картины в массивных золоченых рамах, изображающие батальные сцены римской истории. Люстра на пятьдесят свечей хоть и была изготовлена из поддельного венецианского стекла, а все равно казалась величественной снежинкой, высеченной изо льда. Стол из мореного дуба с ножками, выполненными в виде львиных лап, походил на мифическое чудовище, переносившее на плоской спине массивный письменный прибор — копию башен Московского Кремля. Высокое резное кресло с кожаной спинкой и подлокотниками больше походило на трон Людовика XVI, нежели на рабочее место скромного военного чиновника.

— Покорнейше прошу садиться, — Латыгин угодливо выдвинул из-за стола большущее кресло и предложил гостю.

— Да право же, неловко, — скромничал Самоваров, снимая цилиндр и скидывая плащ. «Кабинет командующего линией — унылая солдатская палатка по сравнению с этой поистине королевской роскошью», — мысленно отметил надворный советник.

— Нет уж, позвольте мне поухаживать. Перво-наперво чайку попьем, а уж потом о делах — такая вот у нас заведенция на Кавказе имеется. Хоть мы люди и окраинные, но человеческому пониманию не чуждые.

В мгновение ока денщик внес заварной чайник, небольшой кипящий самовар, чашки, блюдца, разного рода сласти и несколько видов сыра. При виде всего этого съестного благолепия Иван Авдеевич вдруг вспомнил, что как-то незаметно пропустил обед, и это угощение пришлось весьма кстати. Выпив чаю и отведав сайки из сдобного теста, Самоваров миролюбиво проговорил:

— Харитон Поликарпович, я не хотел бы излишне докучать вам расспросами, но некоторые обстоятельства мне все же придется выяснить, и без вашей помощи тут никак не обойтись. В частности, помните эту смешную историю, кою давеча поведала ваша супруга?

— Ну конечно. Вы имеете в виду того пьяного приказчика? — с наигранным безразличием произнес Латыгин.

— Приказчик, как вы понимаете, меня не интересует. Для начала мне надобно получить от вас список всех лиц, коим были переданы приобретенные вами сундуки. К тому же я обязан проверить, как в вашем ведомстве хранятся казенные ценности.

— Не вижу никакой трудности и готов к завтрашнему дню вам сей список представить, — дрогнувшим голосом ответил казначей, нервно одергивая фалды форменного мундира.

— И все-таки я попрошу вас выполнить это прямо сейчас. Я подожду.

Следователь невозмутимо продолжал пить чай.

— В таком случае буду вынужден на время вас покинуть, — с ноткой легкой обиды вымолвил обер-комиссар и удалился.

Косые лучи холодного ноябрьского солнца отражались в стеклянных дверках напольных английских часов и, разбиваясь о золотистое покрытие маятника, скользили по изразцовой поверхности натопленной голландской печи, издающей треск еще не перегоревших поленьев. «Неужели это доктор Краузе? — вновь задавался одним и тем же вопросом Самоваров и никак не мог дать однозначного ответа. — Очень уж на него не похоже, хотя многое сходится: изготовление поддельных оттисков с помощью гипса, совпадение времени погрузки обоза и похорон. И почему наутро он сам отправился на воинское кладбище? Не царское это дело… да и одному без помощника никак не справиться. Во-первых, надо суметь каким-то образом отвлечь выставленного у обозной телеги караульного и, во-вторых, быстро поменять сундуки. А потом под видом гроба опустить его в могилу и засыпать, с тем чтобы позднее, когда все утрясется, откопать. В таком случае воров должно быть не менее трех — целая шайка-лейка получается. И кладбищенский сторож ничего не должен был видеть. Хотя с ним проще всего: можно споить или подкупить. Но в любом случае злоумышленниками должны были оказаться либо служащие похоронной команды, либо переодетые в их форму люди. Довольно слабая version… И все-таки — почему Отто Карлович решил сопровождать холерные подводы?»

— Вот, Иван Авдеевич, прошу, — Латыгин передал листок.

— Да-да, премного благодарен, — Самоваров взял бумагу и стал читать вслух, — дня… месяца… м-м-м… куплено семнадцать сундуков… кои под роспись получили: штабс-капитан Рыжиков, поручик Рахманов, поручик Гладышев, доктор Краузе. Остальные, ввиду выявленных неисправностей замков, в совокупном количестве тринадцать штук, отправлены по месту закупки с возвратом прежней оплаты… А позвольте узнать, кто такой Гладышев?

— Поручик Гладышев — казначей Навагинского полка.

— Ясно. Насколько я понимаю, сундуки предназначались для хранения ценностей?

— В общем-то да. Всем вышепоименованным господам офицерам и обер-лекарю они положены согласно их должностям. Доктор самолично ведает поступлениями медикаментов и для этого получает в моем ведомстве крупные суммы, кои надо где-то хранить. Гладышев, как я уже объяснил, казначей. А штабс-капитан Рыжиков, как полковой интендант, закупает продовольствие. Рахманов же приобретал для вещевого магазина конскую упряжь.

— Я бы хотел лично удостовериться в правильности ведения расходных книг сих офицеров.

— Да-да, извольте проверить. Все ведется в точности с последними приказами Главного штаба.

— Попрошу вас, Харитон Поликарпович, проводить меня. Думаю, начнем с провиантмейстера Навагинского полка.

Штабс-капитан Рыжиков во время ревизии был на удивление спокоен. Сумма наличных в точности соответствовала указанному остатку расходной книги. Ключ от его кассы лежал на столе, и даже на глаз была заметна имевшаяся на его бородке дополнительная зазубрина, отсутствовавшая на образце Самоварова. Здесь же стоял и сундук пропавшего поручика, взломанный на третий день после его исчезновения. Иван Авдеевич с невозмутимым видом попытался его отпереть, но внутренний замок не поддался.

— Разрешите полюбопытствовать, уважаемый Иван Авдеевич: а что это у вас за волшебная отмычка? — в раболепной улыбке расплылся Харитон Поликарпович.

— Да вот подобрал вчера в интендантском дворе и теперь хочу выяснить, кто виноват в сем должностном небрежении.

— Не извольте беспокоиться, мы его обязательно отыщем и такие репрессалии устроим, что мало не покажется — шутливо потряс кулаком Латыгин и тут же протянул руку, пытаясь заполучить ключ. Надворный советник этот жест проигнорировал, и лишь гримаса брезгливого недовольства пробежала по его лицу. Сдвинув брови, он повелел:

— Показывайте мне вашего Гладышева.

Пожав плечами, обер-комиссар с обиженным видом прошел в соседнюю по коридору дверь. Находившийся там офицер тотчас же поднялся. У окна пылился большой деревянный ларец. Войдя в кабинет, Самоваров вставил ключ в замочную скважину, легко провернул его пару раз и отбросил крышку. Обернувшись, надворный советник увидел бледного поручика с трясущимися руками.

— Прошу оставить нас, — сухо обратился он к главному казначею.

Ожидая, пока оскорбленный недоверием Латыгин выйдет из кабинета, Иван Авдеевич с отрешенным видом рассматривал через окно, как по сливовой синеве небосвода холодный северный ветер гнал впереди себя тоскливую осеннюю хмарь.

11

Вор

Мыльная пена ложилась на лицо ровными белыми мазками-завитушками. Маленькое прямоугольное зеркало рукомойника, изуродованное пятнами проступающей ржавчины, в тусклом пламени свечного огарка отражало очертания нездорового человеческого лица с красными впалыми глазами и заострившимся, как у покойника, носом. Да ведь он и будет покойником! И всего через несколько минут! Он сам так решил, и теперь уже слишком поздно, чтобы пытаться что-либо изменить. Собственно говоря, эта мысль пришла к нему еще вчера, во время унизительного допроса, всплывавшего в памяти болезненным пятном раковой опухоли. Он мог воспроизвести весь разговор до мелочей, до каждой буквы, паузы или вздоха, и уже в который раз пересказывал его самому себе…

«Позвольте представиться. Надворный советник Самоваров — инспектор Главного штаба. Ну что ж, поручик, я жду ваших объяснений», — ледяным голосом проронил незнакомец. Сняв цилиндр, он аккуратно положил его на стол и, медленно стягивая с каждого пальца перчатку, рассматривал меня, словно экспонат из Британского музеума, а потом с видом хозяина кабинета предложил мне сесть.

«Я готов кровью смыть позор…»

«Да ведь это успеется, дорогой вы мой», — перебил меня он, — прежде я бы хотел знать причины, побудившие вас к этому ужасному поступку».

«Они банальны и стары как мир. Мне уже все равно, свой выбор я сделал, и теперь, поверьте, нет никакого смысла скрывать от вас правду. Что ж тут поделаешь? Попал, как черт в невод… Я вам все расскажу, и может быть, тогда вы, единственный из всех, не будете считать меня мерзавцем. Итак, все началось еще год назад, когда я впервые оказался в числе приглашенных на обед к баронессе Эртель — супруге командующего. Ее гостиная была открыта лишь для избранного круга лиц: адъютанты, штабные офицеры и еще несколько знакомых, среди них была и подруга баронессы Анастасия Безлюдская, жена обер-провиантмейстера. Вы, верно, видели ее?»

«Имел честь».

«В таком случае излишне распространяться о ее красоте. С первого взгляда я почувствовал, как между нами возникла некая скрытая душевная близость. Довольно быстро она переросла в чистое и непорочное чувство, однако же я не хотел превращать наши отношения в пошлый гарнизонный адюльтер. У нее была семья, да и у меня жена и маленькая дочь, но, как мне тогда казалось, каждый из нас надеялся на перемены. Законным путем достичь этого было невозможно, и однажды я решился преступить роковую черту. А почему бы и нет? Ну посмотрите по сторонам: вокруг каждого из нас общество понастроило разного рода барьеров и перегородок и, как оловянных солдатиков, расставило всех по ранжиру. Для одних — лишь видимость запретов, а для других их столько, что они давно превратились в клетки. И человек, наивно полагая, что он свободен, ходит на службу, пуншты пьет да картишками тешится, а на самом деле находится запертым намертво в этой решетчатой оболочке, коя сопровождает его до самой смерти. Однажды я перешагнул за черту невозвращения — начал подделывать финансовые отчеты, присваивая значительные суммы казенных денег. Я делал Анастасии подарки — один дороже другого, но она, по понятным причинам, не могла носить эти украшения. Однако мы оба верили, что вскоре это время настанет и мы будем свободны. Господи! Как я был наивен! А потом неожиданно меня отправили в Персию, а семья осталась здесь. На фронте все видится по-другому, и мои вчерашние переживания казались сущей безделицей, недостойной даже малейшего сочувствия любого стороннего наблюдателя. К тому же за эти долгие месяцы от Анастасии не пришло ни одной весточки, в то время как жена присылала мне десятки писем. Еще на войне я осознал всю низость своего поступка и, вернувшись, стал понемногу покрывать недостачу за счет своего жалованья, оставляя жене и маленькой дочери лишь самое необходимое, но полностью собрать требуемую сумму так и не смог. С Анастасией я больше не виделся. Мне стало известно, что в мое отсутствие у нее начался новый роман — она увлеклась моим приятелем Корнеем Рахмановым. Я до сих пор не могу понять, почему этот коротышка пользовался таким успехом у местного женского общества.

«А кого, кроме Анастасии Безлюдской, вы еще имеете в виду?»

«Я не хотел бы казаться в ваших глазах сплетником, но говорят, что раньше, еще до своей женитьбы, Корней ухаживал за Агриппиной, правда, у них там что-то не сложилось. Одним словом, она выбрала полковника Игнатьева».

«Но ведь они, насколько я знаю, дружили семьями?»

«Полковник относился к Рахманову как к младшему товарищу и не считал его соперником. Да и о каком соперничестве может идти речь, если Агриппина души не чает в муже».

«Бог с ним, с поручиком. А сколько вы остались должны?»

«Пять тысяч ассигнациями. Но это еще не все. Ежечасно ожидая позора, я попросил Корнея ссудить мне некоторую сумму. В ответ он расхохотался и сказал, что таких денег у него сроду не водилось. Знаете, что он посоветовал мне? Бежать! А на следующий день из ящика моего стола пропал ключ от сундука полковой кассы. Сообразно должностным предписаниям, мне надлежало заявить о случившейся утере. За этим неминуемо последовала бы ревизия расходных полковых книг и, как вы понимаете, мое неминуемое разоблачение. Но мне повезло: приказчик лавки, где покупались эти сундуки, сжалился надо мной и дал дубликат ключа. Потом прибыл фурштат из Тифлиса, и, как на грех, куда-то запропастился Рахманов. Но вы не подумайте ничего дурного! К исчезновению поручика я совершенно не причастен!»

«А не подскажете адресок вашего пропавшего приятеля, я имею в виду Рахманова?»

«Он жил по Казачьей улице, в доме жены, по-моему, номер двадцать шесть».

И тут надворный советник полез в карман крылатки и, словно факир, разжал перед моими глазами кулак — на его ладони появился длинный черный ключ. «Узнаете?» — глядя мне прямо в глаза, осведомился он.

«Но позвольте, откуда он у вас?»

Оставив мой вопрос без ответа, Самоваров продолжал меня удивлять:

«История, которую вы мне только что поведали, без сомнения, правдива и достаточно печальна. Только дело в том, господин поручик, что, к величайшему моему сожалению, до развязки еще очень далеко. — Он достал из широкого кармана плаща трубку, вытащил небольшой холщовый мешочек для табака, с удовольствием набил пальцами чашку, чиркнул дорогой английской серной спичкой и прикурил. — Итак, откровенность за откровенность. К интендантской службе и Главному штабу я никакого отношения не имею. Я служу следователем в Третьем отделении Канцелярии Его Величества и оказался в этом городе по делу государственной важности. Тот самый обоз, прибывший в Ставрополь из Тифлиса в день исчезновения Рахманова, через двенадцать суток достиг столицы. И все бы хорошо, да вот только один ларец под номером восемь никак не хотел открываться, а данный ключ, с такой же цифрой, к нему не подходил. Взгляните», — Самоваров перевернул ключ другой стороной, и я увидел выцарапанную на нем арабскую восьмерку.

«Но у меня не было никаких цифр», — сказал я.

«Допускаю. Так вот, когда сундук все-таки вскрыли, он оказался доверху набит кусками добротного ставропольского ракушечника, коего здесь, как я понял, залежи несметные. И теперь извольте объяснить, милостивый государь, как на связке начальника обоза мог оказаться ключ от вашей полковой кассы?»

«Не могу знать».

«А должен ли я в таком случае подозревать вас в совершении этой дерзкой кражи?»

Я молча кивнул.

«То-то и оно, что должен. Значит, так: все, что касается растраты казенных средств, оставляю на суд вашей совести и надеюсь, что до окончания моего пребывания в Ставрополе вы найдете способ покрыть недостачу, а затем я постараюсь забыть все, что вы мне сейчас наговорили. Но взамен я попрошу вас сохранить в тайне истинную цель моего визита в ваш чудный городок с поросятами на бульваре и крытой соломой ресторацией. Вам надлежит регулярно сообщать мне любую информацию, которая может пролить свет на ограбление обоза. О потере ключа забудьте. А господину Латыгину я скажу, что это простое совпадение. Такое, знаете ли, иногда случается. Вот, пожалуй, и все. И попрошу вас без глупостей. Помните о жене и дочери. Кроме вас, любезный, о них заботиться некому. Желаю здравствовать… желаю здравствовать», — следователь почему-то дважды повторил последнюю фразу и удалился.

Поручик тщательно смыл пену с лезвия, аккуратно положил на полочку бритву, промокнул белоснежной салфеткой лицо и, глядя на свое отражение, с горечью подумал: «Теперь я не только вор, но еще и тайный доносчик Третьего отделения. Ну уж нет! У всякого русского офицера всегда остается по крайней мере один достойный выход». Гладышев надел мундир и тщательно застегнул китель на все пуговицы. За окнами выл промозглый ветер, а от мирно спящей жены веяло теплом и домашним уютом. В деревянной детской кроватке, подложив крохотный кулачок под пухленькую щечку, пускала на подушку слюнявые пузыри пятилетняя дочь. На печи, мурлыкая, дремал кот, время от времени открывая один глаз.

Он покинул дом, бесшумно затворил калитку и пошел под гору по сбитым каменным ступенькам узкого переулка. Кое-где вспыхивали желтыми тускловатыми пятнами маленькие окошки просыпающихся домов. Поручик остановился у края темной, дышащей холодом пропасти. Ветер дул ему в грудь и отталкивал от черной бездны, будто пытаясь спасти. Бурная Ташла несла свои стремительные воды уже тысячу лет и всегда безразлично взирала на уходящие в вечность поколения живущих по ее берегам людей. Но сейчас и она, как могла, старалась образумить решившего уйти человека, обдав его лицо дождем ледяных брызг. Предчувствуя недоброе, жалобно застонал сыч.

Хлестким щелчком казачьей нагайки утреннюю тишину осени разрезал пистолетный выстрел, и в сумасшедшем водовороте закрутилась испуганная резким звуком река, так и не сумевшая предотвратить беду. Именно здесь, у самой кромки обрыва, на промозглой, покрытой кристаллами белой изморози земле заканчивались следы офицерских сапог.

12

Лавандовая соль

Длинные языки горящих свечей боязливо вздрагивали в паникадилах, отправляя под каменные своды собора дымные струйки сгоревшего воска. С верхних рядов трехъярусного иконостаса на прихожан благоговейно взирали пророки, апостолы и святые, давно прошедшие свой тернистый путь служения Господу. Доносившиеся с клиросов басы и дисканты певчих сливались воедино, заполняя чудным многоголосьем намоленное тысячами верующих пространство. Священник в светлой серебряной, украшенной золотым крестом ризе нес службу. Божественная благодать соединяла мирскую жизнь и неизведанный загробный мир.

В середине храма стояли наиболее почитаемые горожане: барон Эртель с женой, офицеры штаба с семьями, чиновники присутственных мест, богатейшие купцы и знатные мещане. Поодаль — простой люд.

Иван Авдеевич, поглощенный разговором с Богом, беззвучно шевелил губами: он вымаливал у Господа прощенья за большие и малые грехи и просил послать доброго здоровья жене, детям и самому себе.

— В смерти поручика Рахманова виновен полковник Безлюдский. Не поворачивайтесь и не старайтесь меня найти! — у самого уха тихо проговорил незнакомый женский голос. Шепот сделал его неузнаваемым, и определить возраст женщины было невозможно. Самоваров попытался повернуться назад, но точно прирос к полу: ноги деревянными сваями вросли в землю, позвоночник окаменел, а голова, будто зажатая в пыточном «испанском воротнике», смотрела только вперед — на алтарь. Прошло несколько минут, прежде чем надворный советник сумел наконец обернуться. К своему разочарованию, ничего подозрительного он не заметил. Позади него стояла дама в длинном бурнусе с накинутым капюшоном, отделанным по краям узорчатой тесьмой. Закрыв глаза, она усердно молилась. Рядом — старуха в черном вороном платке, с клюкой. Держа в руках тоненькую свечку, она что-то причитала, уставившись в серый каменный пол. Поблизости — купчиха с двумя непослушными мальчиками лет десяти, которые только делали вид, что молятся, а на самом деле с интересом наблюдали, как две молодые барышни, едва сдерживая улыбку, строили глазки совсем еще юному прапорщику. Прихожане стояли плотно друг к другу, и только у самого притвора следователь заметил некоторое движение, будто кто-то торопясь вышел на улицу. Преодолеть эту стену людей было немыслимо, и Ивану Авдеевичу ничего не оставалось, как смиренно дождаться окончания службы. Правда, он поймал себя на мысли, что перед глазами вдруг возник образ Натальи Петровны. «Наверное, это произошло потому, что я молился за нее и детей… Нет-нет, о жене я вспомнил уже после того, как раздался шепот, и я сразу же почувствовал этот едва уловимый аромат лаванды — излюбленный запах моей Наташеньки. Ну да! Вот поэтому-то я о ней и подумал! Да, но сейчас он уже улетучился, и, стало быть, незнакомка исчезла. Ну что ж, теперь сам Бог велел посетить супругу этого несчастного Рахманова», — Самоваров, погруженный в свои мысли, не заметил, как закончилась служба и в храме почти никого не осталось.

Яркое, как синий хрусталь, небо помрачнело и вновь оделось тучами, будто свинцовый карандаш невидимого художника отретушировал небесную глазурь серым оттенком осени. На землю упали первые капли дождя. Под большой раскидистой липой, еще не сбросившей багряную жухлую листву, стоял командующий линией. Мужественный римский профиль, черная треугольная шляпа из плотного войлока и темный плащ делали его похожим на гигантского черного ворона — Бога Птиц. Сделав несколько шагов навстречу, барон без лишних церемоний сказал:

— А у нас, Иван Авдеевич, происшествие — рано утром застрелился поручик Гладышев. Его тело нашли в реке местные жители.

— Как же это? А ведь у него осталась дочь? — рассеянно пробормотал надворный советник.

— Да, совсем еще маленькая, — удрученно кивнул генерал.

— Вот уж беда так беда! — неуклюже взмахнул обеими руками надворный советник и стал похож на откормленного петуха, безуспешно пытающегося взлететь.

— Как вы считаете, есть ли какая-либо взаимосвязь между кражей золота, исчезновением интендантского офицера Рахманова и гибелью казначея Гладышева?

— Выяснением этого вопроса я сейчас и занимаюсь, но однозначного ответа пока, к сожалению, дать не могу.

— Надеюсь, как только ситуация прояснится, вы непременно известите меня.

— Можете не сомневаться, ваше превосходительство.

— Ну что ж. В таком случае желаю успехов. Кстати, непременно жду вас на торжественном собрании по случаю присоединения Карачая. Оно состоится послезавтра в семь часов пополудни. Честь имею, — барон поспешил к ожидавшей его коляске.

Самоваров, запахнувшись глубже в крылатку, направился в нижнюю часть города. Известие о смерти поручика ошеломило и расстроило его. Ведь если бы вчера он распорядился арестовать Гладышева, возможно, это спасло бы офицеру жизнь. Совесть ржавой занозой бередила душу, не давая собраться с мыслями.

Оказалось, что от Троицкого собора до Казачьей улицы было совсем близко. Дом № 26 смотрел на дорогу маленькими косыми окошками, наполовину закрытыми чистыми сертянковыми занавесками. За плетнем виднелся сарай и остатки неубранного огорода. На деревянных перилах крыльца лежал кот, а на земле мирно дремала небольшая дворовая собачонка. Завидев незнакомца, она зашлась громким беспокойным лаем. Надворный советник постучал в окно и заметил, как дрогнула шторка и в сенях промелькнула чья-то тень.

Входная дверь распахнулась, и на пороге появилась дама лет двадцати двух, находящаяся, видимо, на последнем месяце беременности. На ее плечах поверх отделанного белыми кружевами одеяния лежал простой серый платок, край которого она нервно теребила тонкими, словно фарфоровыми пальчиками. Из-за приближающихся родов утонченные черты лица молодой женщины казались слегка размытыми, и лишь толстая, почти до самого пояса светлая коса и голубые глаза напоминали об истинной ее красоте.

— Прошу покорнейше извинить за беспокойство. Я разыскиваю дом поручика Рахманова.

— Я его жена. Что вам угодно?

— Позвольте представиться — надворный советник Самоваров. Хотел бы задать несколько вопросов по поводу исчезновения вашего мужа.

— Проходите.

— Признательно вам благодарен.

Дом состоял из трех небольших комнат. Внутреннее убранство особой роскошью не отличалось. Мебель, видимо, собиралась годами. Несмотря на свою добротность, она хранила явный отпечаток кустарного производства. То же самое можно было сказать и о висящем на стене крашеном полотняном коврике и домотканых половиках с темными пятнами влаги. Исключение составлял лишь резной буфет с расставленными на полке статуэтками и круглой жестяной коробочкой. Через неплотно прикрытые шторы опочивальни было видно спящую пожилую женщину в белом чепце. Рядом с ней стояла табуретка, сплошь заставленная всевозможными лекарственными пузырьками. Услышав шаги, она проснулась и, опираясь на рядом стоящую деревянную палку, попыталась приподняться, но кончик клюки поехал по полу, и старушка тяжело упала на кровать.

— Матушка, вам плохо? — Женщина бросилась к больной и стала усердно поправлять мягкие подушки. Надворный советник так и остался стоять посередине комнаты, держа в руках шляпу-цилиндр. Она быстро вернулась и, приняв у Самоварова мокрую одежду, повесила ее на вешалку рядом с хорошо натопленной печкой. Указывая на стул, она тяжело произнесла:

— Ну что ж, я вас слушаю.

— Позвольте для начала узнать, как вас величать, сударыня.

— Катерина… Екатерина Петровна Рахманова.

— А это пожилая женщина является вашей матушкой?

— Да. Но она не встает с постели с того самого дня, как пропал Корней.

— Екатерина Петровна, не могли бы вы припомнить в подробностях тот самый день, когда ваш муж ушел на службу и больше не вернулся?

— Да-да, конечно. Только тот день ничем не отличался от других. Он позавтракал и ушел… и все, — отведя в сторону опечаленные глаза, тихо выговорила Катерина и вновь стала перебирать тонкими пальчиками край платка.

— Но может быть, вы заметили что-то странное в его поведении?

— Нет, ничего такого…

— Ну хорошо, а ночью, когда ваш супруг так и не появился, неужели вы не обеспокоились?

— Нет, ему весьма часто приходилось оставаться по ночам на службе из-за того, что через город постоянно идут обозы и войсковые части пополняют запасы провианта в Интендантстве. Утром я собрала еду и понесла ему, но мне там сказали, что его нет. Вот и все.

— М-да… — задумчиво протянул Иван Авдеевич. — А не позволите мне переговорить с вашей матушкой?

— Ну что вы! Туда нельзя! Она очень плоха, и ей будет тяжело…

— Послушайте, сударыня, я, конечно, весьма сочувствую вашему горю, но не нужно поступать со мною столь бесчестным образом, разыгрывая этот жалкий спектакль. Полчаса назад во время церковной службы ваша драгоценная маменька сообщила мне, что виновником исчезновения поручика Рахманова является полковник Безлюдский.

— Но право же… это совсем не так, — смутилась роженица и опустила в пол глаза.

— Оставь, Катерина! Пустое! — Опираясь на клюку, тяжелой поступью в комнату вошла старуха в платье мышиного цвета.

— Вот с этого, уважаемые дамы, и надобно было начинать, — резонерским тоном выговорил надворный советник.

— Вы уж простите нас великодушно, уважаемый господин…

— Самоваров, Иван Авдеевич.

— Да-да, Иван Авдеевич, я вам все объясню. — И уже обращаясь к дочери, сказала: — Ты, Катенька, посиди пока у меня. Тебе сейчас любое волнение вредно. — Дождавшись, когда Екатерина выйдет, она продолжила: — Мой муж погиб, будучи еще в чине ротмистра, во время войны двенадцатого года. Ребенка пришлось воспитывать одной. Спасибо родственникам — не бросили в трудную минуту. Два года назад в наш дом определили на постой поручика Рахманова. Первое время никакого внимания молодой офицер моей девочке не оказывал, а все ухаживал за Агриппиной Толобуевой — дочерью богатейшего местного купца. Но встретился на ее пути красавец Игнатьев, и о нашем постояльце девушка забыла. Не успела еще отгреметь их свадьба, а Корней попросил руки Катеньки. Да ведь они и не встречались вовсе! Ох, чувствовала я, что не к добру это! Но через месяц они обвенчались. Все бы ничего. Начальство ценило его, и совсем недавно он получил новую должность. Вечерами офицерские семьи собирались у полковника Игнатьева. Там и появилась эта вертихвостка Анастасия, жена полковника Безлюдского. Вот и закрутила она мозги зятьку-то моему. Думаю, неладное это дело. Доченька пыталась поговорить с ним, да все без толку. Смотрю, плачет бедное дитя. А она как-никак на восьмом месяце. Ну, тогда я и решилась: бросила в форточку главному интенданту записку: «Ваша жена встречается с поручиком Рахмановым». Ох, грешница я! Хотела ведь как лучше! Видимо, в их семье большая аффектация после этого содеялась. Но и у нас серьезный разговор состоялся. Корней на коленях вымаливал у Катюши прощенья. Конечно, она его простила. А на следующей седмице он пропал! Вот в этом-то я себя и виню!

— Как вас величать?

— Дросида Ивановна Кулешова.

— Благодарю. Так вот, Дросида Ивановна, откуда вам стало известно, что между вашим зятем и Анастасией Безлюдской сложились некие отношения?

— Ангелина видела, как они целовались.

— Позвольте, кто?

— Ангелина — жена штабс-капитана Рыжикова. Я ее утром как-то повстречала. Нашего денщика почему-то задержали, и я решила сама сходить по воду. Только открыла калитку, смотрю — Ангелина…

— А что, Рыжиковы живут неподалеку?

— Соседи. Штабс-капитан человек ухватистый. Всего год как полковой интендант, а уже дом купил и баньку возвел!

— Ну и последний вопрос: а почему вы решили, что я буду заниматься поисками вашего зятя? Ведь я нахожусь здесь по сугубо ревизионным делам.

— Вы уж простите, господин Самоваров, но ведь вы прибыли к нам из самого Петербурга, и, кроме вас, нам здесь не к кому больше обратиться. А вы, я вижу, человек порядочный и мимо людского горя спокойно не пройдете. А полковник Безлюдский — страшный человек и, если захочет, сотрет нас в порошок. У него полным-полно подручных… Он и с абреками приятельствует. Они же сюда отары овец пригоняют да кожу на соль меняют. Вот я и думаю, что кормильца-то нашего они и порешили в каком-нибудь здешнем лесочке. Мы-то ведь даже и похоронить Корнеюшку по православному обычаю не можем… Катерине жалованье его не выдают и пенсион как вдове погибшего офицера оформить отказываются. А за всем за этим стоит этот проворовавшийся аспид! А у нас со дня на день ребеночек может появиться. Так что вы уж помогите… На вас, батюшка Иван Авдеевич, вся надежда.

— Хорошо, касательно пособия я похлопочу, — вставая с табурета, пообещал надворный советник. — Однако же должен заметить, что ваши подозрения в отношении господина Безлюдского не имеют каких-либо доказательств.

— Так это уж не нам решать… А разрешите напоследок один вопрос? А как вы догадались, что именно я была той самой богомолицей в церкви?

— Все дело в запахе. Когда вы подкрались ко мне сзади, я почувствовал аромат лаванды. На этом буфете в гостиной как раз и находится коробочка с лавандовой солью. К тому же на улице идет дождь, и когда я вошел, то обратил внимание на свежие водяные пятна на вашем половике, оставленные мокрым концом палки, соскользнувшим как раз в тот момент, когда вы решили на него опереться. И последнее: ваша клюка имеет слишком запоминающуюся ручку.

Женщина подняла на Самоварова черные как уголь глаза, в которых, казалось, совсем не было зрачков, и тихим голосом проговорила:

— Да поможет вам Отец Небесный покарать убийцу! Найдите изувера! Спасите душу раба божьего Корнея! Заклинаю вас!

Надворный советник почувствовал, как его тело вновь сковала судорога и ноги, будто спутанные тяжелыми кандалами, отказывались слушаться. Наконец старуха отвернулась, и следователь, испытывая легкую дрожь в коленках, нетвердым шагом покинул дом.

13

Таинственное послание

I

«Что же теперь будет с Анечкой, Танечкой и маленьким проказником Алешкой? Прости, прости, любимая Наташенька, что покинул вас навсегда!» Иван Авдеевич почувствовал, как из его глаз выкатилась маленькая постыдная слеза. Его руки и ноги были разведены в стороны и накрепко привязаны к вбитым в пол металлическим кольцам операционной. Суставы затекли и онемели. Гладкая поверхность камня могильным холодом колола спину и морозила затылок. Засунутая в рот грязная тряпка мешала дышать, и от недостатка кислорода бешено стучало в висках. Страх уже парализовал тело и постепенно завоевывал рассудок.

— Вы, дорогой мой Иван Авдеевич, все-таки не Иисус Христос. Так что поразмыслите хорошенько, да и поведайте нам об истинной цели вашего визита. Ну, а если откажетесь, мы с Максим Емельяновичем для начала вам ножку-то слегка подпилим! Да! Не извольте беспокоиться! Не так чтобы совсем, нет! Сперва лишим вас только правой ступни, но культю оставим — хотя если подумать, то зачем она вам? А вот ежели заговорить решите, то мучительной смерти сможете избежать, и я лично заколю вас прямо в сердце длинным солдатским штыком — смерть быстрая и легкая, как у откормленного к Рождеству поросенка! — весело балагурил доктор Краузе. Застенчиво улыбаясь, он подтачивал напильником и без того острые зубцы двуручной хирургической пилы. Его длинный кожаный фартук и затянутые шнурками нарукавники отливали каким-то зловещим темно-зеленым цветом, который обычно покрывает лицо мертвеца на второй день.

— А может, для начала пальчики-то на ручках ему подрежем, чтобы доносы на честных людей не строчил? А? — предложил полковой лекарь, чикая перед лицом следователя коваными ножницами.

— И то дело, Максим Емельянович, — согласился доктор и, вытащив у Самоварова кляп, проговорил: — Ну и?

— Хорошо, я все скажу, только дайте сначала попить…

— Водицы не жалко, пей сколько хочешь, собака жандармская! — Лисовский выплеснул в лицо следователю ушат студеной воды.

— Ох, и грубо вы, коллега, с самим надворным советником изволили обойтись. Не дождаться вам милости от столоначальников, не дождаться, — доктор Краузе подошел почти вплотную к жертве. — Итак, господин Самоваров, мы вас внимательно слушаем.

— Посягательство на жизнь государственного чиновника, находящегося при исполнении, карается бессрочной каторгой или смертной казнью…

— Ну все, надоел… Максим Емельянович, берите пилу!

Острая, незнакомая дотоле боль огненной молнией пронзила ногу, отдаваясь тысячами мелких болезненных иголок…»

Иван Авдеевич разомкнул веки и непонимающим взглядом уперся в потолок. Сердце стучало большим полковым барабаном. Правая нога занемела и отказывалась повиноваться.

«Надо же, чертовщина какая! Упаси господи этот кошмар наяву испытать!»

Надворный советник поднялся с постели, превозмогая покалывание затекших конечностей, прошлепал босыми ногами к иконе Божьей Матери, вытащил из-под длинной ночной рубахи серебряный нательный крестик, поцеловал его и, опустившись на колени, стал усердно молиться.

II

Как же не хотелось Ивану Авдеевичу после ночных кошмаров идти в лазарет! Но, к великому его сожалению, другого способа увидеть доктора Краузе у следователя не было. Комнатка обер-лекаря располагалась на первом этаже госпиталя. Медик сидел за небольшим столом и составлял какие-то бумаги. Увидев в дверях столичного посланника, главный врач губернии поднялся навстречу:

— Заходите, заходите, Иван Авдеевич! Весьма рад…

— Вы уж простите, Отто Карлович, что отрываю вас от дел насущных. Но у меня имеется несколько вопросов, кои надеюсь разрешить с вашей помощью.

— Присаживайтесь, — принимая у «военного ревизора» шляпу-цилиндр и крылатку, доктор указал на стул.

— А дело в том, Отто Карлович, что, приступив к ревизии интендантской службы, я обнаружил некоторые недочеты в ведении хозяйства Навагинского полка. И сдается мне, что бесследное исчезновение поручика Рахманова могло быть связано с финансовыми злоупотреблениями. Именно поэтому волей-неволей мне и приходится заниматься сим происшествием. Как мне стало известно, в тот злополучный день произошло еще два события: в Ставрополь прибыл обоз из Персии, и примерно тогда же хоронили умерших от холеры солдат. Фельдшер Пархомов, как и полагается, присутствовал там. А на следующий день земле предали тела еще трех защитников Отечества и двух странствующих богомольцев, коих вы лично сопровождали в последний путь. Не могли бы вы, Отто Карлович, пояснить мне, что заставило вас участвовать в том погребении?

— Мой долг… Видите ли, еще совсем недавно, во время сражений с персами, мне ежедневно приходилось оперировать десятки искалеченных солдат и офицеров. Многие из них умирали на операционном столе из-за болевого шока. Ничем, кроме водки, мы не могли облегчить страдания несчастных. А совсем недавно мне в голову пришла одна идея — использовать в качестве обезболивающего средства эфир. Но какова же приемлемая доза этого препарата? Выяснить это можно только опытным путем. А здесь поступили два паломника. Один из них был заражен «гнилой горячкой»[8], и помочь ему мы были не в силах. Наутро он преставился. У другого странника рука была поражена «антоновым огнем»[9], и следовало срочно провести ампутацию. Перед операцией я дал ему эфир, но в сознание он так и не пришел. Как показало вскрытие, больной страдал сердечным недугом, и необходимая для обезболивания доза стала для него смертельной. В результате моей врачебной ошибки этот паломник скончался. Чувствуя вину перед этим человеком, я и решил проводить его в последний путь. Признаться, мне все-таки не совсем понятно, почему вас это интересует, — расстегивая верхнюю пуговицу темно-зеленого мундира, доктор внимательно посмотрел в глаза собеседнику.

— Я пытаюсь выяснить, не мог ли злоумышленник, убив поручика, похоронить его под видом холерного больного или умершего странника, — слукавил следователь.

— Нет, это исключено. Однако, если позволите, я хотел бы поделиться с вами некоторыми довольно печальными наблюдениями, а делать выводы — не моя компетенция. Итак, во время персидского похода основная масса солдат выбывала из строя не в результате получения увечий или ранений, а по причине болезней. Главная беда состояла в том, что обмундирование не выдерживало дальних переходов. В особенности это касалось обуви. Выданные рядовому составу сапоги имели бумажную подошву и приходили в негодность от первого же соприкосновения с влагой. Насколько я знаю, закупками обуви занимались офицеры нашей интендантской службы. Но так было не только с одними сапогами. Даже спирт был разбавлен водой. А запасы перевязочного материала кончились уже через неделю, и потому за неимением бинтов фельдшерам приходилось брать из полков парусину и холст. Я уж не говорю о питании. А ведь еще до выступления мною посылались рапорта о необходимом количестве медикаментов. Но до этого, как оказалось, никому не было дела. Даже хирургических инструментов и тех катастрофически не хватало — оперировали старыми, пришедшими в негодность скальпелями. И вот, когда мы вернулись в Ставрополь и отмечали победу, Рахманов, выпив лишнего во время одного застолья, во всеуслышание признался, что в то самое время, когда войска испытывали нужду, местные интендантские склады ломились от обуви, одежды, амуниции, то есть всего того, чего нам не хватало во время персидской кампании. Правда, как он сказал, теперь склады опустели. Пьяного поручика отправили домой, а через несколько дней он пропал. Мне кажется, что те, кто способствовал его исчезновению, преследовали две цели: во-первых — убрать излишне болтливого свидетеля, а во-вторых — списать на него возможную недостачу, которая наверняка вскроется при первой же ревизии. Я немец, но три поколения назад мои предки осели в России, и мне мучительно больно видеть, как бессовестные чиновники грабят эту великую империю, теперь уже мою страну. Попрошу не счесть сказанное обычной сплетней или доносом и готов подписаться под каждым словом.

— Благодарю вас, Отто Карлович, за преданность государю. У меня больше нет вопросов, и, с вашего разрешения, позволю откланяться.

— Честь имею, сударь.

За воротами лазарета дышалось значительно легче. «Что ж, — подумал Самоваров, — версия доктора во многом совпадает с предположениями тещи Рахманова. Однако же до полной разгадки его исчезновения, судя по всему, еще очень далеко. Да и занимаясь пропажей поручика, я все более удаляюсь от главной цели — расследования кражи персидского золота». Надворный советник опустил руку в карман, пытаясь вынуть перчатки, но вместо этого в руке оказалась полоска тонкой бумаги, оторванной зигзагом. По краям виднелись остатки печатных букв. «Неизвестный доброжелатель, видимо, сильно торопился и использовал первое, что попалось под руку», — невольно рассуждал Самоваров. Он поднял записку к глазам и прочитал нацарапанные свинцовым карандашом слова: «Вам угрожает опасность. Срочно уезжайте». «Надо же, — подумал Иван Авдеевич, — опять мне чудится запах лавандового масла, или, может… я снова подумал о Наташеньке?»

14

Салютация

С самого утра город жил праздником. Вечером в доме командующего линией должен был состояться торжественный прием. После него в честь недавней победы под Карт-Юртом давался бал и ужин a la fourchette. На Соборной площади устанавливались мортиры и приспособления для производства салютов и замысловатых фейерверков. Такого здесь еще не видывали! Местный цирюльник Мойша Либерман, работавший под вывеской «Дамский мастер Жорж», к вечеру падал от усталости, причесывая, завивая и укладывая куафюры взыскательных провинциалок. По улицам с важным видом шагали офицеры в полукруглых черных треуголках, белых перчатках и коричневых, развевающихся на ветру шинелях, из-под которых разноцветными павлиньими перьями выглядывали парадные, в орденах, мундиры.

Уже с половины седьмого генеральский дом стал наполняться военной и штатской публикой. Квартет струнных музыкантов во фраках наигрывал вариации на темы популярных произведений Гайдна, Моцарта и Шуберта. Дамы, пришедшие в сопровождении мужчин, тут же от них отделились и разбились на несколько говорливых кучек, распространявших вокруг себя то громкий смех, то тихое перешептывание. Дорогие муслиновые, кисейные и батистовые наряды обер-офицерских жен сильно контрастировали с простенькими платьями спутниц капитанов, поручиков и прапорщиков.

Неожиданно полковые дамы устремили завистливые взоры на входную дверь, где в сопровождении мужа появилась Анастасия Безлюдская. Ее белое платье с открытыми плечами и декольте было украшено зелеными лентами и большим бантом сзади. Но более всего восхищала фероньерка — серебряный обруч, охватывающий лоб, с оправленным в золото изумрудом посередине. Купаясь в лучах всеобщего внимания, Анастасия грациозно проследовала через весь зал к баронессе. Спустя минуту обер-провиантмейстер уже оставил жену и скрылся за толстыми портьерами бильярдной комнаты, откуда слышались азартные возгласы офицеров, участвующих в сражении на зеленом сукне.

— Круазе в середину! — Арчаковский легким, но выверенным ударом срезал чужой шар, и он, отразившись от противоположного борта, под аплодисменты зрителей «забежал» в лузу. — Восьмого об пятого направо в угол. — И снова точный расчет, и шар, словно пущенная в садок рыба, затрепетал в сетке. — Партия, штабс-капитан, — полковник метнул на Рыжикова полный сожаления взгляд. Проигравший с невозмутимым видом достал из кармана форменной куртки ассигнацию и молча протянул ее сопернику.

Тут же появился адъютант командующего и пригласил офицеров в главную залу.

Отворились вторые двери, и, слегка прихрамывая на раненую ногу, к собравшимся вышел генерал-лейтенант Эртель. Парадный мундир с дубовыми листьями на петлицах украшала золотая австрийская медаль, а также Георгий 4-й и Владимир 2-й степеней. Красная Аннинская лента делила китель по диагонали и свисала бахромой у самой талии, перетянутой сетчатым плетеным поясным шарфом с кистями, соседствующими с оранжево-серебристым темляком золотой наградной сабли с надписью «За храбрость». Белые лосинные панталоны, заправленные в ботфорты с пристегнутыми шпорами, добавляли к сухощавой фигуре барона молодцеватости. Загрубевшее в военных походах лицо генерала было испещрено метками от французской картечи. Волосы и бакенбарды уже приобрели серебристый цвет приближающейся старости. Строгий и внимательный взгляд зеленых, глубоко посаженных глаз притягивал и пугал одновременно. Выдержав паузу, командующий Кавказской линией обратился к присутствующим:

— Господа офицеры! Термопилы Северного Кавказа взяты вами всего за двенадцать часов! Оплот горцев у подошвы Эльбруса уничтожен! Верховный правитель Карачая присягнул на верность государю! Россия обрела новые территории! Но не стоит забывать, какую цену мы заплатили за эту победу: на поле брани сложили головы четверо офицеров и сто двадцать шесть солдат. Вечная им память!

В комнате на мгновенье стало так тихо, что было слышно, как под тяжестью публики поскрипывал паркет и шуршали накрахмаленными юбками полковые дамы.

Помолчав, генерал продолжил:

— Но эти жертвы не напрасны, они принесены во славу России! Ура!

Огонь свечей в настенных канделябрах заколыхался, будто испугавшись ответного «Ура! Ура! Ура!».

— Позвольте считать бал открытым, — закончил короткую речь барон.

Офицеры, желающие танцевать, отстегивали шпаги и, оставляя их у швейцара, спешили к дамам. В отличие от них Самоваров был весьма холоден к всевозможным полонезам, мазуркам и котильонам, а потому Иван Авдеевич с удовольствием остановился у одного из небольших круглых фуршетных столиков. Вот где было развернуться петербургскому гостю! Треугольники слегка «плачущего» сыра, рубиновая ветчина, кружочками нарезанная колбаса, красная и черная икра в яичных белках, балыки, кусочки селедки на кубиках вареного картофеля, сардины, десятки видов всевозможных canape, не говоря уже о графинах с водками, наливками и вермутами. Надворный советник почувствовал, как от голода у него заурчало в животе, но, будучи истинным гастрономом, он не торопился, а оттягивал удовольствие, тем самым еще более усиливая предстоящее наслаждение от скорой трапезы. Вооружившись вилкой, следователь уже было нацелился на понравившийся ломтик осетрины, как вдруг услышал райский, словно пение жаворонка, голос:

— Здравствуйте, дорогой Иван Авдеевич.

Повернув голову, он увидел ослепительную Анастасию Безлюдскую.

Оставив в покое столовый прибор, Самоваров едва дотронулся до изящной дамской руки:

— Позвольте выразить восхищение вашей красотой, уважаемая Анастасия Филипповна!

— Благодарю вас. Но право же, составьте мне компанию. А то мне так и придется скучать весь вечер. Моего мужа совершенно невозможно оторвать от этого бильярда. Он готов проводить там день и ночь, совсем позабыв обо мне, — кокетливо заморгала длинными ресницами красавица. — А вы, часом, не любитель этой ужасно азартной игры?

— Признаться, мои способности к бильярду и разного рода подвижным забавам оставляют желать лучшего. Другое дело — шахматы. Они, знаете ли, превосходно тренируют мозг и не дают ему стареть, а в моем возрасте это уже немаловажно…

— Ну что вы! Зачем зря на себя наговаривать? Сорокалетний мужчина, так же как и двадцатилетний, мечтает найти под рождественской елкой барышню, но, в отличие от юноши, ему достается лишь… золотая табакерка. Вот и вся разница!

— Забавно! — не удержался от смеха Самоваров. — У вас прекрасное чувство юмора.

— Благодарю за комплимент. Вы единственный, кто заметил во мне что-то еще, кроме данной Богом внешности, — с наигранной обидой в голосе манерно вздохнула Анастасия, отчего моментально ожила крошечная родинка в ее открытом декольте. Самоваров с трудом отвел в сторону взгляд, и это обстоятельство не укрылось от взора искусительницы. — Мой муж не слывет ревнивцем, и потому я ангажирована почти на все танцы, и только вальс я оставила для него, однако он не обидится, если узнает, что я решила потанцевать с вами. — Она раскрыла веером висящую на кисти руки бальную записную книжку, изготовленную в виде пластин из слоновой кости, и что-то пометила крохотным свинцовым карандашиком.

Иван Авдеевич не успел опомниться, как невозмутимый, словно сфинкс, штабс-капитан, назначенный распорядителем танцев, тут же объявил вальс. Увлекаемый дамой, надворный советник закружился в безумном вихре, с трудом успевая за партнершей. Удивительно, но он хорошо помнил основные движения и, быстро освоившись, стал рассматривать Анастасию. Как же она была прекрасна! Ее завитые локоны, поднятые вихрем, слегка касались его щеки, и от этого прикосновения по спине бежали мурашки, и он, плененный давно забытыми ощущениями, все сильнее обхватывал узкую дамскую талию. Анастасия лишь слегка улыбалась и смотрела куда-то в сторону. И в тот момент, когда вальсирующие поравнялись с огромным, в человеческий рост зеркалом, Иван Авдеевич увидел в нем свое отражение, вернее сказать, это был не он, а некое разрумянившееся толстое существо, неуклюже снующее по залу с идиотски вздыбленным хохолком и одной подвернутой фалдой фрака, отчего другая напоминала хвост. Он сконфузился и почувствовал, что краснеет. «Господи, старый дурак, — пронеслось в голове, — выставил себя на посмешище!»

Музыка стихла, и Самоваров галантно повел даму к тому месту, откуда они начали танец. Им навстречу спешил расплывшийся в неестественно широком приветствии «рыжеусый таракан» Безлюдский. Впрочем, улыбался только его рот, а глаза, будто застывшие кусочки льда, казались неподвижными.

— А я вот собрался вальс с женушкой потанцевать, а меня опередили! — разведя руками, полковник наигранно изобразил досаду.

— Вы уж извините, Григорий Данилович, что без вашего разрешения имел честь пригласить…

— Да полноте, Иван Авдеевич, я ведь пошутил. Танцуйте на здоровье с Анастасией Филипповной сколько душеньке вашей будет угодно. Я, признаться, грешен перед ней — если не на службе, то за бильярдным или ломберным столом пропадаю. Так что оставляю свою ненаглядную половину на ваше, так сказать, попечение, а сам позволю откланяться — подходит мой черед дать бой непобедимому Арчаковскому. Так что, милая моя женушка, как говорится, поздно не жди — буду утром. Честь имею.

На этот раз штабс-капитан объявил полонез, и прямо перед Анастасией неизвестно откуда вырос незнакомый поручик, и пара незаметно скрылась за колоннами, оставив надворного советника в одиночестве.

— Предлагаю, Иван Авдеевич, хорошенько выпить и закусить! А то, я смотрю, Анастасия Филипповна со своими танцами вас совсем голодом заморила, — пошутил невесть откуда взявшийся полковник Игнатьев.

— С удовольствием приму ваше предложение, Родион Спиридонович.

— Водочки?

— Пожалуй.

— Ваше здоровье, Иван Авдеевич!

— И вам того же!

— Рыбку-то откушайте…

— Благодарю…

— Ну а теперь по второй, за победу!

— За славу России!

— А вот этот сырок осетинский — превкуснейшая, скажу я вам, закусочка…

— Да, недурственно…

— А помните, Иван Авдеевич, давешний разговор о поручике Рахманове?

— Ну да, конечно, — кивнул надворный советник.

— У меня имеются на этот счет некоторые соображения.

— Слушаю вас, — положив ломтик балыка на маленький поджаренный кусочек хлеба, Самоваров с удовольствием отправил его в рот.

— Ни для кого не секрет, что поручик в свое время по уши втрескался в вашу недавнюю партнершу.

— В Анастасию Филипповну?

— В нее самую.

— И что же? — накалывая кружочек колбасы, осведомился Иван Авдеевич.

— По этому поводу был у него неприятный разговор с ее супругом. Я бы даже назвал это ссорой. В общем, Григорий Данилович угрожал Рахманову, и сразу после этого Корней пропал.

— Позвольте полюбопытствовать: а откуда у вас имеются эти сведения? — повернулся в сторону собеседника следователь.

— От самого Корнея. Мы ведь дружили. Странно как-то все получилось…

— Что именно?

— Да его исчезновение. Ведь я видел его в тот день. Все было как обычно, он никуда не собирался, а потом его просто не стало.

— Скажите, Родион Спиридонович, а поручик Рахманов исчез задолго до прибытия золотого обоза из Тавриза или сразу после того, как подводы въехали во двор Интендантства?

— Простите?

— Видите ли, тогда же в Ставрополь прибыл фурштат, перевозивший золото и серебро, полученные по контрибуции из Персии. У одной из телег сломалась ось, и было принято решение сгрузить часть сундуков в соляной подвал. Но этим хранилищем заведовал Рахманов, а его в тот вечер нигде не могли найти, поэтому Рыжиков и сделал за него запись в складской книге.

— Ну как же, я все прекрасно помню… Мне ведь приходилось лично за всем следить — я же был дежурным по гарнизону.

— Вы? — Самоваров перестал жевать и уставился на полковника.

— Ну да, я. А что в этом удивительного?

— А кто был дежурным по Навагинскому полку?

— Сразу не вспомню, хотя… подождите-ка… по-моему, Гладышев. Ну да, он, царствие ему небесное, упокой его душу Господи! — трижды перекрестился Игнатьев. — А что касается Рахманова, то вы правы — Корней пропал сразу же после прибытия фурштата. — Полковник взял в руки графин с водкой. — Ну что, еще по одной?

— Я, пожалуй, на этот раз предпочту наливочку.

— Хозяин — барин.

— За отыскание убийцы моего друга! — поднял рюмку полковник.

— Мы его, Родион Спиридонович, с вами и так найдем. Несомненно. Я бы лучше выпил за здоровье вашей супруги Агриппины Федоровны.

— Признательно вам благодарен.

— Даст бог, все наладится, — кивнул надворный советник, потягивая маленькими глотками тягучий напиток. — Как она?

— Скучает, наверное, в одиночестве.

Послышалась тихая механическая мелодия. Игнатьев вытащил из кармана брегет и, открыв крышку, сказал:

— Вот и ваш подарочек заговорил: через четверть часа на Соборной площади начнутся салютации. Не хотите ли посмотреть?

— С удовольствием.

— Тогда пора.

Самоваров тщательно застегнул на все пуговицы крылатку, пригладил редкие остатки волос, и, водрузив на стремительно лысеющую голову боливар, вместе с полковником отправился лицезреть феерическое представление.

На город опустилась вязкая пелена тумана. Серая водяная пыль заполнила собой все улицы, дворы и, казалось, даже колодцы. Тусклые огоньки лампадок отсвечивались в узких, подслеповатых окошках обывателей, благодаря чему можно было хоть как-то ориентироваться в темноте. От нескольких керосиновых фонарей, установленных у генеральского дома, не было никакого проку.

— Самая что ни на есть чеченская погода, — перепрыгнув через огромную лужу, в сердцах выговорил Игнатьев.

— Простите? — не понял следователь.

— Туман опаснее темноты. Ночью слух делает для человека то, в чем отказывает ему зрение, а в туман оба главных органа самосохранения, глаз и ухо, одинаково бессильны и не могут предупредить человека об опасности. Горцы, в особенности чеченцы, в такую погоду умудряются угонять табуны лошадей даже у линейных казаков.

— Вот о такой дерзости басурман мне еще не приходилось слышать, — едва удерживая равновесие на переброшенной кем-то через яму доске, проговорил следователь.

— Поживете у нас еще — и не такое узнаете…

— Благодарю, конечно, но, признаться откровенно, очень хочется домой.

— Ох, простите, — отшутился Игнатьев, — совсем забыл, что вы не здешний.

— А вы не находите, Родион Спиридонович, что погода совсем даже не для салютаций?

— Это уж точно. Однако мы у цели.

На небольшой площадке собралась толпа. Никогда ранее город не знал ни салютов, ни фейерверков, и потому поглазеть на такое диво собралась масса народу: военные с женами, духовенство, купцы с семьями, мещане и простые крестьяне. На мокрых и скользких ветках сидела вездесущая ребятня. Два младших чина и один прапорщик с важным заговорщицким видом колдовали у большого железного обруча и нескольких мортир, почти отвесно направленных в небо. Еще два солдата с горящими факелами ожидали команды и опасливо поглядывали в сторону генерала, находившегося здесь же. Младший офицер подал команду, и огонь начал производить невиданные чудеса: серое небо осветили множественные блики, расходившиеся разноцветными фонтанами, которые медленно гасли, умирая у самой земли. Зажженный железный обруч крутился с немыслимой скоростью, разбрасывая по кругу снопы искр.

— Смотрите, Иван Авдеевич, вон еще одна, — по-мальчишески радостно кричал Игнатьев, указывая на выпущенную ракету.

— Да-да, вижу, — вторил ему Самоваров, стоя под ветками старого дуба, усыпанного стайкой детворы.

— А вон другая…

— Ага! Надо же, какая салютация, я, признаться, и в Петербурге такого праздника давно не видывал, — прокричал столичный гость и почувствовал, как в этот момент с головы слетел боливар и открытой всем ветрам лысине стало холодно. Головной убор валялся немного поодаль в грязной луже. Иван Авдеевич поднял его и с удивлением обнаружил в нем сквозное отверстие, куда легко проник его указательный палец. Следователь в растерянности огляделся.

Судя по всему, никто из окружающих ничего не заметил, правда, откуда-то издалека послышалось истошное «Сто-о-ой!». Он узнал голос Игнатьева. Вскоре из зарослей боярышника возник обер-квартирмейстер. Он имел жалкий вид: его лицо, мундир, панталоны и сапоги — все было перепачкано грязью; серебряная бахрома с правого эполета была сорвана, а левого не было вовсе. Он стоял без шинели и треуголки. Первым на него обратил внимание командующий:

— Что случилось, полковник?

— Ваше превосходительство, во время пуска ракет я заметил, как с головы господина надворного советника слетел цилиндр. Повернувшись, я увидел человека с пистолетом. Сделав выстрел, он попытался скрыться. Я бросился за ним. Мне почти удалось настичь злоумышленника, но в лесу я его потерял.

— Немедленно пошлите солдат с факелами прочесать окрестности. А к господину Самоварову с сегодняшнего дня приказываю приставить вооруженного казака, кой обязан следовать за ним неотлучно.

— Позвольте, ваше превосходительство, обсудить с вами один сугубо личный вопрос, — поглаживая «раненый» подарок Натальи Петровны, испросил разрешения следователь.

Извинившись перед супругой, барон отошел в сторону:

— Я слушаю вас, Иван Авдеевич.

— Видите ли, господин генерал, приставленный ко мне человек затруднит проведение дознания, и я просил бы вас великодушно отменить сей приказ…

— Господин надворный советник, — перебил Самоварова командующий, — осмелюсь напомнить вам, что вы направлены сюда с поручением государственной важности, и, как следует из вашей бумаги, я обязан оказывать вам всяческое содействие. Но поскольку дело приняло столь серьезный оборот и на вас совершено покушение, я вынужден выделить вам охрану. И прошу более не возвращаться к материи сего вопроса. Договорились?

— Что ж поделаешь…

— Вот и славно! Скажите, у вас уже есть кто-то на подозрении?

— До окончания расследования я не хотел бы бросать тень на кого-либо, однако я уверен, что в меня стрелял человек, погубивший Корнея Рахманова. Кстати, его жена вот-вот должна родить, но пенсия ей до сих пор не назначена. Мне кажется, что несчастная вдова испытывает сильную нужду. Не могли бы вы ускорить это разбирательство?

— Откровенно говоря, до сих пор еще не совсем ясно: вдова она или нет… Но, как бы там ни было, я распоряжусь, чтобы ей выдали жалованье мужа за прошлый месяц, а потом, даст бог, вы раскроете и эту тайну.

— Благодарю вас, господин генерал.

— Смотрю я на вас, Иван Авдеевич, хороший вы человек, ежели о чужих людях печетесь. А я, признаться, о вашем брате был другого мнения. Ну да ладно, мне пора. Супруга заждалась. Честь имею.

Откланявшись, Самоваров подошел к дереву, рядом с которым он стоял в момент выстрела, и, попросив прапорщика посветить факелом, с помощью солдатского штыка извлек деформированный кусок свинца. «Обычная пистолетная пуля. Прицельная дальность из такого оружия — не более тридцати шагов. Скорее всего, слежка за мной велась от самого генеральского дома. Но ведь рядом было полно людей, и стрелок мог попасть в кого угодно, например в Игнатьева. А впрочем, вокруг меня были одни офицеры в треуголках и лишь я один в боливаре. Вот поэтому-то преступник и метил в цилиндр, едва не прострелив мне голову. Да, веселенький оборотец принимает сия история!» — мысленно резюмировал следователь и, положив пулю в карман, зашагал к дому полковника.

В окнах горел свет. Надворный советник уже собирался потянуть за шнур дверного колокольчика, как вдруг понял, что приносить с собой простреленный головной убор не было никакого смысла. Он сжал его в блин и с размаху, по-мальчишески задорно запустил круглый диск в бескрайнюю черноту неба.

— Вот и славно. Наконец-то избавился! — радостно потирая руки, сказал самому себе Иван Авдеевич и почему-то снова вспомнил вальс и несравненную Анастасию Филипповну.

15

Серебряная пуговица

Ночной сумрак рассеялся, и вместе с ним исчезли и непонятные, словно миражи, тени, превратившиеся незаметно в обыденные предметы: в шандал[10] с оплывшей свечой, поставец[11], чемодан, стул и кованую печную кочергу. После покушения Иван Авдеевич так и не сомкнул глаз до самого утра. Он провел в этом забытом богом городишке уже почти целую неделю, а в расследовании кражи так и не продвинулся ни на дюйм[12]. Хотя, конечно, задачка была не из простых! Да кто ж спорит? Оно и понятно — почти полтора месяца минуло с того дня, когда в ворота Интендантства заехал персидский обоз, и поди теперь отыщи улики… Да, он действительно многое выяснил, но все это имело лишь косвенное отношение к разгадке и скорее мешало, чем помогало делу. С первого дня надворный советник никак не мог избавиться от подсознательного чувства, что он каждый раз проходит мимо того самого заветного ключа, способного отворить эту потаенную дверцу. Ему все время казалось, что ответ покоился где-то здесь, рядом, на поверхности. «Надо только внимательно присмотреться к деталям», — сверлила мозг одна и та же уже изрядно надоевшая фраза. Он ее повторил тысячу раз — да что проку?

Большие старые часы на первом этаже протяжно зашипели, хрипло «прокашлялись» и отбили семь раз. Засуетилась кухарка, внося с кухни самовар, за ней тяжело протопал по лестнице истопник, что-то недовольно бормоча себе под нос чуть ли не под самой дверью надворного советника. Дом проснулся и стал похож на большой корабль, где каждый матрос хорошо знал свое дело.

Помолившись и приведя себя в порядок, Иван Авдеевич спустился в столовую. Полковник пил чай в одиночестве.

— Доброе утро, Иван Авдеевич! Присоединяйтесь.

— С удовольствием. Ну, и как же вчерашняя охота?

— Весь лес излазили, а лиходея так и не нашли.

— А разглядеть вам его, случаем, не удалось?

— К сожалению, нет. Но бегает быстро и, по-моему, был одет в темный сюртук. А казак, к вам приставленный, уже на улице дожидается… Эх, Иван Авдеевич, растревожили вы это осиное гнездо! — Полковник поймал на себе непонимающий взгляд Самоварова и пояснил: — Я имею в виду хозяйство полковника Безлюдского. Да и Латыгин тоже птица не без греха. Вот, говорят, у поручика Гладышева обнаружена большая недостача. Человек погиб, горе в семье, а эти господа готовы на него теперь всех собак повесить.

— Да, негоже сие дело.

— Вот и я говорю.

— А как самочувствие Агриппины Федоровны?

— Ей опять что-то нездоровится. Доктор говорит, что в ближайшие дни возможны роды, а мастера еще комнату для новорожденного так и не закончили. А вообще, местные строители — сущие прохиндеи…

— Так отчего же только местные? Они и у нас в Петербурге такие же… Вон у графа Одинцова в прошлом году умельцы фасад отделывали и для прочности добавили в штукатурку сырых опилок. Работу закончили, управляющий с ними рассчитался, а через пару месяцев дом позеленел. Над графом смеялась вся столица.

— Позеленел?

— Ну да, зацвел.

— Как это?

— Мхом покрылся…

— Чем? — всплеснул руками в удивлении полковник и зашелся диким, необузданным хохотом. — Ну это ж надо! А? Кому скажешь — не поверят! Вот это фокусники! Дом позеленел! — раскрасневшийся обер-квартирмейстер хлопал в ладоши и по-детски топотал ногами. — Ух, Иван Авдеевич, уморили на славу! — вытирая платком выступившие от смеха слезы, Игнатьев посмотрел на Самоварова. Надворный советник сидел не шевелясь, словно каменное изваяние, и с отрешенным видом смотрел в пол. — Что с вами, Иван Авдеевич?

— Да как же это я раньше не догадался? — сокрушенно развел руками следователь.

— Вы о чем? — непонимающе спросил полковник.

— О мхе…

— О каком?

Самоваров оставил вопрос без ответа и поднялся:

— Родион Спиридонович, надобно безотлагательно осмотреть соляной склад. Не могли бы вы сопроводить меня?

— Прямо сейчас?

— Сию минуту.

— Ну хорошо, только прежде я хотел бы вам подарить новую треуголку. К тому же все ранее прибывавшие к нам инспектора Главного штаба обычно носили форменные головные уборы. И хотя это правило, видимо, на вас не распространяется, все же мой подарок вам подойдет больше, нежели новомодный, но простреленный цилиндр, — усмехнулся в усы полковник.

— Вы совершенно правы, к упомянутому военному ведомству я прямого касательства не имею. Да это теперь и не важно. Однако не будем тратить попусту время.

За парадной дверью Самоварова встретил исполин огромного, на все двенадцать вершков[13], роста. Из-за черной овчинной папахи, надвинутой на самые глаза, казак выглядел настоящим головорезом. Пышные, слегка обвислые черные усы, тяжелый свинцовый подбородок и широкие скулы дополняли первоначальное впечатление. Длинный синий полукафтан был подбит лисьим мехом, а шаровары упрятаны в согнутые гармошкой юфтевые сапоги. Висевшая на левом боку сабля в деревянных, кожаных ножнах доставала великану лишь до колена и от этого казалась игрушечной. Глядя сверху вниз на Самоварова, гигант приложил к виску широкую, с воронье крыло ладонь и пробасил:

— Иван Побединцев. Прибыл для охраны ваш-бла-родия.

— Что ж, любезный, следуй за нами, — повелел надворный советник и вслед за полковником направился в здание Интендантства, расположенное в ста саженях[14] от дома обер-квартирмейстера. Ничего не понимающий дремавший на стуле штабс-капитан Рыжиков вытянулся в струнку, когда в комнату вошла столь представительная делегация.

— Штабс-капитан, попрошу вскрыть соляной склад, — повелел следователь.

Прихватив большую связку ключей и накинув шинель, Рыжиков, словно старая тягловая лошадь, годами следовавшая одним и тем же маршрутом, послушно потрусил к цейхгаузам.

Дверь хранилища отворили, и узкая полоса слабого солнечного света едва достигла двух саженей. Провиантмейстер Навагинского полка зажег свечу на блюдце и передал ее Ивану Авдеевичу, тот прошел в дальний левый угол подвального помещения и приказал своему новоиспеченному ординарцу оттащить в сторону несколько наваленных друг на друга мешков с солью.

Сняв перчатки, столичный посланник опустился на четвереньки и с особым тщанием принялся водить ладонями по каменным плитам. Дюйм за дюймом он изучал серый щербатый пол, освещаемый неспокойным пламенем свечи. Офицеры молча переглядывались и только удивленно пожимали плечами. Но вдруг Самоваров остановился и подобранным здесь же ржавым гвоздем начал снимать серый, высохший между плитами мох. А затем поднялся, отряхнул колени и приказал охраннику:

— А принеси-ка мне, мил человек, водицы попить… ведра два.

— Слушаюсь, ваш-бла-родь.

Вскоре появился казак с полными, обтянутыми кожей, деревянными ведрами. В одном из них плавал фигурный ковш.

Следователь зачерпнул воды, сделал несколько больших глотков и, довольно крякнув, спросил:

— Не желаете, господа? А то ведь не достанется! — Офицеры отрицательно покачали головами. — Ну, тогда не обессудьте! — изрек Иван Авдеевич и, положив черпак на пол, старательно вылил содержимое ведра на пол.

Между неправильными кусками выбитого камня вода просачивалась вниз, и на ее месте вздувались и лопались воздушные пузыри. Точно такая же участь постигла и второе ведро. Влажная поверхность холодного пола почти не напоминала о том, что здесь недавно разлили целое море.

— А ну-ка, братец, возьми-ка в углу лом и сдвинь эту плиту, — распорядился надворный советник.

Действуя ломом как рычагом, казак сместил каменный пласт примерно на восемь вершков. Снизу потянуло застарелой плесневелой сыростью.

— Дальше невозможно, ваш-бла-родь. Выступ не пущает, — утирая с лица пот, объяснил он.

Иван Авдеевич стал на колени и опустил в открывшуюся темную бездну руку со свечой. Тусклый свет горящего фитиля выхватил из темноты сводчатый потолок и стены подземного хода, выложенного желтым ракушечником, за многие десятилетия покрывшимся серым налетом. Оглядев присутствующих, следователь понял, что ни один из них не сумеет протиснуться в столь узкий лаз.

— Николай Карпович, а не могли бы вы найти солдатика подходящей комплекции, кой смог бы опуститься в сие подземное царство? — попросил Рыжикова следователь, явно находившийся в приподнятом настроении.

— Да, конечно, — офицер вышел из склада.

Самоваров достал кисет, трубку, неторопливо набил ее табаком и закурил.

— Ума не приложу, Иван Авдеевич, как вы догадались о наличии здесь подземного хода? — изумился Игнатьев.

— Да все очень просто, Родион Спиридонович. Осматривая это помещение еще в день моего приезда, я заметил, что каменный пол во многих местах был усыпан крупной солью, и лишь в самом углу между плитами виднелся серый мох. Тут же по стене ползли куски местами оторванной неприхотливой зеленоватой растительности. Тогда я не придал этому особенного значения. Но сегодня, рассказывая историю о графе Одинцове, я наконец понял, почему на полу мох был серого цвета, а на стене зеленого. А дело в том, что кто-то оторвал куски зеленого мха со стены и расположил их лентой между каменных плит. Однако соль быстро убила его, и, высохнув, он принял серый оттенок. Возникает вопрос: для чего нужно было это делать? Ответ ясен: чтобы скрыть пространство между плитами, за коими, видимо, что-то находится. Вылитая на пол водица лишь подтвердила мое предположение о наличии подземного помещения. Давно замечено, что жидкость, просачиваясь в недавно образованные полости, образует на поверхности воздушные пузырьки, свидетельствующие о том, что в этом месте относительно недавно копали либо сдвигали камни.

— Ну, теперь уж точно вижу, что к Главному штабу вы никого касательства не имеете.

— Ваша правда, Родион Спиридонович, я следователь Третьего отделения Канцелярии Его Величества.

— Так, собственно, я и предполагал.

Рыжиков вернулся в сопровождении невысокого и настолько худого рекрута, что казалось, он мог бы пролезть и в печное поддувало. Взяв свечу, маломерок осенил себя крестным знаменьем и, придерживаясь за край ямы, осторожно спустился вниз.

— Тут, ваш-благородь, проход завален. Дальше идти никак не можно, — послышалось снизу.

— А что там?

— Мешок с камнями да пуговица охвицерская!

— Давай все наверх.

— Одному мне тяжко будет. Может, веревку опустите? Или лестницу? — жалобно проскулил коротышка.

— Не беспокойтесь, ваш-бла-родь, сейчас исполним, — казак лег на живот перед лазом и прокричал: — Ну, пехота, подавай мешок!

Кряхтя и охая, вояка приподнял поклажу, и сильная казачья рука вмиг вытянула ее на землю. — Пожалте, ваш-благородь. — Следом вылез солдат и протянул надворному советнику посеребренную пуговицу с черными нитками на ножке.

— А как же это ты, служивый, выбраться-то сумел? — прошипел ему на ухо казак.

— А по ступенькам, — хитро улыбнулся тот.

— У, шельма! — пригрозил рядовому великан. — Мог бы и сам вынести!

Самоваров пару раз потянул трубку, но она, так и не ответив ему взаимностью, погасла. Крякнув от досады, он сунул ее в боковой карман и, глядя на полкового интенданта, раздраженно спросил:

— Что скажете?

— Поверьте, ни сном ни духом!

— А у меня, господин Рыжиков, имеется понятие совсем другого рода. А посему вы арестованы. Сдайте оружие.

— Да кто вы такой? Вы даже не имеете права приказывать мне, а не то что арестовывать! — возмутился офицер.

— Имеет, Николай Карпович, имеет. Вы уж мне поверьте, — грустно произнес полковник, и, уже обращаясь к солдату, скомандовал: — Вызовите наряд.

Штабс-капитан снял шпагу и в сопровождении конвоя был помещен в кордегардию[15].

А в соляном хранилище кипела работа. По указанию надворного советника в помещении установили факелы, и солдаты безостановочно разбирали завал. Им удалось пробиться на целых пять саженей.

Тем временем следователь провел обыск в кабинете арестованного. Под выдвинутой половой доской был обнаружен пистолет, который, как выяснилось, никому не принадлежал. Судя по свежему запаху и следам пороха на стволе, из него совсем недавно производили выстрел. Калибр его полностью совпадал с пулей, со вчерашнего дня покоившейся на дне кармана самоваровского плаща. Найденные в мешке камни имели точно такую же фактуру и серый налет, как и те, что привез с собой надворный советник.

Но вскоре раскопки пришлось остановить — путь преградила тяжелая глыба. В полдень приезжал командующий и, поинтересовавшись успехами, уехал. До наступления темноты оставалось мало времени, и, чтобы успеть засветло, под камень подложили мощный пороховой заряд. Но случилось непредвиденное: от сильного взрыва сдвинулась горизонтальная гранитная скала и заняла место предыдущей, перекрыв подземелье более чем на двадцать саженей. Это выяснилось уже поздно ночью, когда Самоваров приказал делать вертикальные шурфы. Кованые буры выбивали снопы искр и как щепки ломались о твердый гранит. А в довершение ко всем злоключениям на задней стене проявилась глубокая диагональная трещина, угрожавшая несущим стенам. Словно старческая морщина на молодом лице, она уродовала здание. Прекратив работы, уставший и продрогший на пронизывающем ветру следователь отправился к игнатьевскому дому. У самой калитки его окликнули. Повернувшись, он узнал жену Рахманова.

Судя по промокшей насквозь одежде, она давно караулила надворного советника. Дрожа и заикаясь от холода, Катерина вымолвила:

— Люди говорят, будто в соляном с-складе нашли какое-то п-подземелье. Это п-правда, Иван Авдеевич?

Следователь достал из кармана какой-то предмет и передал даме:

— Скажите, Екатерина Петровна, вам знакомо это?

Она поднесла к глазам серебристую офицерскую пуговицу, сжала ее в руке и тихо заплакала. Глотая слезы, вдова еле слышно ответила:

— Это от его мундира… она едва держалась, и Корней попросил ее пришить. Дома не оказалось серых ниток, и я аккуратно, чтобы не было заметно, обмотала ножку пуговицы черными. Я могу оставить ее себе?

— Безусловно. — Чтобы как-то утешить убитую горем женщину, Самоваров сказал: — Генерал пообещал выплатить вам жалованье мужа за истекший месяц.

— Спасибо, Иван Авдеевич. Храни вас бог.

Накинув капюшон, Рахманова удалилась.

Спустя четверть часа надворный советник провалился в мягкую, невесомую бездну сна и уже не слышал, как в окна стучался проливной ноябрьский дождь и бесцеремонный степной ветер пытался распахнуть парадные двери. Не найдя пристанища в домах обывателей, стихия вымещала злобу на случайных прохожих и гарнизонных часовых, тихо дремавших в полосатых будках.

16

Отъезд

I

Ливень шел не переставая второй день. Самоваров смотрел на летящие потоки воды сквозь стекла генеральского дома, ожидая окончания военного совета и личной аудиенции командующего.

Оказалось, что третьего дня, когда на город опустился густой туман, горцы совершили дерзкий набег на разбросанные под самым Ставрополем богатые Надеждинские хутора. Перед рассветом хаты запылали, и теперь лишь трубы печей свидетельствовали о том, что там еще совсем недавно жили люди. Четверо крестьян, оказавших сопротивление, были убиты, а двенадцать захвачены в плен. Имущество разграблено, скот угнан. На следующий день неприятель сжег дотла поселение отставного казака Рыбалкина, а ночью абрекам даже удалось увести большой табун Хоперского полка, ходивший по берегам реки Калаус. От лояльного к России ногайского султана Саламат-Гирея стало известно, что его сосед, султан Саго, готовит нападение на Рогачевские хутора, расположенные вблизи станицы Казанской.

Дверь открылась, и штаб-офицеры один за другим покинули генеральский кабинет; адъютант кивком пригласил надворного советника. С бюваром в левой руке Самоваров вошел в кабинет.

— Заходите, заходите, Иван Авдеевич, — барон поднялся из-за стола и вышел навстречу. Пожав руку следователю, он усадил его напротив. — Ну, дорогой мой, рассказывайте: быть может, у вас есть хорошие новости?

— Боюсь, ваше превосходительство, мне нечем вас обрадовать. Найденная в подземелье пуговица, как выяснилось, принадлежала поручику Рахманову. Камни, положенные в сундук вместо золота, судя по всему, отколоты от той же самой породы ракушечника, что и найденные в мешке. К тому же пролезть в образовавшееся отверстие мог только достаточно худой человек небольшого роста, коим и был поручик. Следовательно, можно предположить, что Корней Рахманов принимал участие в краже. Но совершенно ясно, что он не мог этого сделать в одиночку. Его соумышленник, обладая значительной силой, заранее сдвинул плиту и опустил в яму орудия преступления: свечу, копии печатей, сургуч, пустые мешки. Очевидно, как только прибыл фурштат, один из преступников вытащил ось в колесе телеги, и начальник обоза, понимая, что для устранения поломки необходимо время, решил заночевать в Ставрополе. Сообщник Рахманова успел поменять ключ на связке начальника обоза, привесив туда другой — от полковой кассы поручика Гладышева. Правда, для вящего подобия на нем выцарапал восьмерку. Это было сделать нетрудно, так как полковник Карпинский сдал ключи в комнату дежурного, куда, как вы понимаете, мог зайти любой из офицеров. По случайному совпадению именно Гладышев был ответственным по Навагинскому пехотному полку в ту ночь. Обоз, как выяснилось, охранял лишь один часовой, а все остальные со страху разбежались — в это время из лазарета выносили трупы холерных солдат. Видимо, тогда Рахманов и его сообщник тайно открыли соляной склад, и поручик спустился в подземелье. Его напарник замаскировал отверстие и запер снаружи ворота. Позже, когда было принято решение о ночлеге, четыре сундука с ценностями снесли в тот самый подвал, о чем свидетельствует учетная запись, сделанная штабс-капитанов Рыжиковым. Ночью поручик вылез из укрытия, вскрыл восьмой сундук и, подменив золото камнями, имевшимися в подземелье, опечатал сургучом пломбы. Дожидаясь рассвета, он снова спустился вниз, не забыв закрыть лаз мешковиной. Утром, когда обоз покинул двор Интендантства, подручный Рахманова выпустил его. Потом они задвинули плиту на прежнее место, а напольные щели замаскировали мхом. Больше поручик не появлялся.

— Стало быть, Рыжиков и есть тот второй злодей?

— Похоже. Он сознался во многих темных делах: уличил в казнокрадстве полковника Безлюдского и обер-комиссара Латыгина, но свое участие в краже золота, равно как и в покушении на меня, штабс-капитан полностью отрицает. Считает, что пистолет, найденный в его кабинете, кем-то подброшен. — Надворный советник протянул командующему папку: — Вот материалы его допроса.

Барон углубился в чтение. По брезгливому выражению лица генерала было заметно, насколько тяготило его чтение. Оторвав взгляд от бумаг, он с видимым сожалением произнес:

— Что ж, сейчас же распоряжусь отстранить этих негодяев от дел и назначу следственную комиссию. Одно непонятно: откуда они могли знать, что сундуки отнесут именно в это помещение?

— Смею предположить, что злодеи готовились к совершению кражи загодя — еще со времени первого фурштата из Персии, поэтому поступающие грузы, амуницию, продукты и даже соль они намеренно размещали в других хранилищах, оставляя этот склад почти пустым. Судя по всему, уже тогда, используя гипс, преступники изготовили матрицы печатей полков, шедших в охранении.

— Как я понял, кроме найденного пистолета, других улик против Рыжикова нет?

— Нет.

— А что, если этот пистолет ему и впрямь подбросили?

— Конечно, полковой интендант — очень удобная фигура для того, чтобы записать его в сообщники Рахманова: ведь когда исчез поручик, складами заведовал именно он. Но, признаться, мне не понятно: почему же тогда он до сих пор не сбежал? Как бы там ни было, но в настоящий момент других обвинений, кроме казнокрадства, мы штабс-капитану предъявить не можем.

— Поверьте, Иван Авдеевич, этого ему до конца жизни хватит.

— Откровенно говоря, и вина исчезнувшего поручика Рахманова чисто условная, и все обвинение строится лишь на одной-единственной пуговице. А что, если он оказался невольным свидетелем кражи и поэтому его убили, труп скрыли, а пуговицу подбросили или даже она сама оборвалась?

— Не исключено. И все-таки загадок, к сожалению, меньше не становится. И что же еще вы собираетесь предпринять?

— Видите ли, ваше превосходительство, есть у меня еще одна мыслишка, но для того чтобы ее проверить, мне необходимо получить план подземных коммуникаций старой крепости, а также ваше дозволение на производство еще как минимум пяти шурфов вокруг здания Интендантства.

— А вот этого разрешить никак не могу. После учиненного вами взрыва стена и так треснула. Весь двор и даже плац изрыли. Убытку-то сколько! Не обессудьте, Иван Авдеевич, это выше моих сил. Да и не до этого мне сейчас. Неспокойно опять становится: ногайцы зашевелились, а банда Аджи-мурзы грабит казачьи хутора. В ближайшие дни я собираюсь отрядить в горы экспедицию и учинить в его родовом ауле репрессалии. Это необходимо сделать именно сейчас, пока перевалы не засыпало снегом. А у меня сабель не хватает, на постах выставить некого, не говоря уж о патрулях, пикетах да казачьих разъездах!

— Ну, тогда мое пребывание в Ставрополе теряет всякий смысл, и я сегодня же отправлюсь домой.

— Соскучились, поди, по цивилизации? А?

— Семью давно не видел, детишек…

— А сколько их у вас?

— Трое: Анечка, Танечка и Алеша.

— Я прикажу, чтобы вам дали четверку лучших лошадей. С божьей помощью доберетесь без происшествий.

— Благодарю вас, ваше превосходительство. Рад буду встретиться с вами в столице. Желаю здравствовать.

— Надеюсь.

Мысли о скором отъезде настолько овладели надворным советником, что он шлепал по глубоким лужам, не замечая ни проливного дождя, ни бесполезного собранного зонта.

II

Узнав, что Иван Авдеевич уезжает, весь игнатьевский дом пришел в движение. Агриппина тотчас же известила мужа, и Родион Спиридонович вернулся со службы. Кухарка успела напечь пирогов и ватрушек в дорогу, нажарить кур и гусей. Пустые стеклянные бутылки она наполнила квасом и тщательно закупорила их деревянными пробками, а для большей надежности еще и завязала бычьим пузырем.

Собрав вещи, Самоваров спустился вниз. После короткого застолья хозяин дома на некоторое время куда-то исчез, но скоро вернулся, держа в руках небольшой обшитый кожей ларец.

— Подарочек вам, Иван Авдеевич, незаменимая во время путешествия штука — погребец. Смотрите-ка, открываем крышечку, а здесь поднос, а внутри чего только нет: тут вам и чайный прибор, и графин походный, два стакана, молочник и прочие мелкие принадлежности чайного удовольствия. Имеется достаточно места и для всяческой снеди.

— Ну зачем, Родион Спиридонович?

— А это от меня, чтобы в дороге не пришлось скучать, — Агриппина протянула надворному советнику толстую книгу.

— Вальтер Скотт, «Пуритане», — прочел он вслух. — Сердечно вас благодарю.

— А супруге вашей от нас низкий поклон и еще вот, — хозяйка подала небольшой сверток. — Этот шарф я связала сама, а фасон позаимствовала из модного журнала «Московский телеграф», к сожалению, он за прошлый год, — смутилась она. — Но у нас в провинции и это большая редкость.

— Вы не представляете, как Наталья Петровна обрадуется! — воскликнул растроганный вниманием следователь.

— А камни-то забыли… Куды прикажете, ва-ше-ство? — донесся сверху голос истопника.

— В них уже нет надобности, — ответил за гостя Игнатьев. — Присядем на дорожку.

После непродолжительного молчания Иван Авдеевич трижды перекрестился на образа и в сопровождении Игнатьева и Агриппины вышел во двор. Дождь почти прекратился, будто давая возможность хозяевам проводить постояльца.

Прислуга, отягощенная кульками, корзинками, коробками и чемоданами, сновала вокруг, нагружая карету, у которой от тяжести стонали и плакали рессоры. Ямщик подтягивал сбрую лошадям и недовольно качал головой. Какой-то странный незнакомец с окладистой бородой проверял прочность перевязанного багажа и лично перекладывал некоторые вещи. Он был облачен в новый картуз с темным козырьком и короткий фризовый кафтан. Серые шаровары были заправлены в дорогие опойковые сапоги. На безымянном пальце его правой руки красовался украшенный изумрудом золотой перстень.

— А это мой батюшка, Федор Ильич. Только что в город приехал — и сразу к нам, — улыбнулась Агриппина.

— Федор Толобуев, купец первой гильдии. Позвольте проводить вашу милость и пожелать всяческого благоденствия. Покорнейше просим принять хлеб-соль на дорожку… Не обессудьте — чем бог послал. Вы уж не побрезгуйте, а кушайте на здоровье! В пути все может пригодиться! Коли бог приведет вашу милость обратно, нижайше просим нас не обидеть и не проехать мимо нашего дома. Мы, признательно сказать, вашей особе по искренности рады!

Поблагодарив гостеприимных хозяев, Самоваров забрался в экипаж и, крикнув вознице «трогай», покатил по широкой улице. Низенькие, крытые соломой ставропольские хатки вскоре исчезли, а широкая дорога городского проспекта как-то незаметно перешла в большак. Редкая ноябрьская изморось сменилась ливнем, легкий ветерок — бурей. И опять, как почти две недели назад, гремел гром, и дождь заливал дорогу, и деревья гнулись на ветру, и только четверка лошадей, запряженных цугом, упрямо тянула по почтовому тракту сонную карету.

17

Возвращение

I

За долгие дни унылой поездки Иван Авдеевич извелся и не находил себе места. И хоть до Петербурга оставалось всего три дня пути, дорога вымотала его до предела. Вальтер Скотт был прочитан, съестные припасы давно закончились, а до ближайшей станции еще полдня ходу. Одним словом — ни поесть, ни почитать. Мысленно перебирая в уме содержимое своего багажа, он вдруг вспомнил о подарке Агриппины, точнее, даже не о самом вязаном шарф, а о газете, в которую это рукоделие было завернуто. И какая разница, что новости давно устарели, а прогнозы не сбылись? Главное, будет чем занять мозги! Надворный советник открыл саквояж, сверток лежал на самом верху. Развернув его, он прочитал название: «Кавказские ведомости». Ну конечно, это как раз та самая газета, кою Родиону Спиридоновичу доставили из Тифлиса. А вот и нашумевшая статья «Вкусно кушаешь — долго живешь». Хоть, признаться, это не самое лучшее чтиво на голодный желудок… Ну да бог с ним, почитаем.

Вдруг глаза следователя остановились, отказываясь двигаться по коротким строчкам, а сердце испуганной птицей забилось в груди. Его правая рука, будто повинуясь чьей-то невидимой воле, сама достала из внутреннего кармана сюртука недавно подброшенную записку с остатками печатных букв и приложила ее к оторванной зигзагообразной кромке газетного листа. Края совпали…

А дальше включился и начал работать натренированный годами мозг, подсказывающий Ивану Авдеевичу самые невероятные гипотезы: «Конечно, это написала Агриппина, пытаясь меня спасти. Теперь — Игнатьев… Так, надобно постараться собрать воедино все, что мне о нем известно… Помнится, тогда на именинах она упомянула о том, что недавно ее муж потерял брегет, подаренный ему генералом Ермоловым на тридцатипятилетие. В ответ Игнатьев добавил, что он носил их с двадцать третьего года. Стало быть, он родился в тысяча семьсот восемьдесят восьмом году, а полковник Арчаковский собирался подарить ему такие же часы на день его рождения. По-моему, он назвал восьмое августа. Следственно, Игнатьев родился восьмого августа одна тысяча семьсот восемьдесят восьмого года. Ну да! Точно!»

Надворный советник открыл дверь кареты и крикнул ящику:

— Разворачивай!

— Куды, ваш-благородь? Станция через две версты!

— Разворачивай назад.

Оторопелый возница остановил экипаж, думая, что ему послышалось, и, повернувшись вполоборота, недоверчиво переспросил:

— Куды, куды?

— В Ставрополь, — устало ответил пассажир.

II

Почти двадцать суток минуло с того дня, когда Самоваров покинул ставший уже привычным город. И вот теперь, усталый и заметно исхудавший, служащий III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии возвращался назад. Остановив экипаж под яркой желтой вывеской «Здесь стригут, бреют, ставят пиявки и пущают кровь», он вспомнил, что лезвие бритвы не касалось его лица последние три дня. Он настолько расслабился под теплым, наложенным на лицо марлевым компрессом, что почти заснул. Надо отдать должное цирюльнику — работал он мастерски, и постепенно внешность надворного советника стала приобретать привычный вид. Уже через полчаса посвежевший и пахнущий о-де-колонью с легким ароматом жасмина Иван Авдеевич вышел на улицу. «В этом захолустье совсем ничего не меняется, — подумал он, — та же самая свинья купается в той же самой луже перед тем же генеральским домом».

Часовой узнал надворного советника и пропустил. Оставив в гардеробном шкафу изрядно помятую в дороге крылатку, следователь прошел в приемную. Увидев его, адъютант от неожиданности выронил перо и уставился на Самоварова каменным взглядом, но, придя в себя через пару секунд, слегка заикаясь, спросил:

— Прикаж-жете дол-ложить?

— Сделайте милость.

Но стоило офицеру скрыться за дверью, как в приемную навстречу Самоварову вышел сам генерал:

— Прошу, Иван Авдеевич. Что стряслось? Неужто имеете что-то новое?

— Именно так, ваше превосходительство.

— Так рассказывайте же поскорее.

— Видите ли, как раз перед покушением кто-то оставил в моем плаще записку, — Самоваров протянул генералу клочок бумаги, — вот эту.

— «Вам угрожает опасность. Срочно уезжайте», — прочел вслух барон. — И что же?

— Тогда я не мог предположить, кто ее написал. Но в день моего отъезда Агриппина Федоровна Игнатьева подарила моей супруге шарфик, связанный ею собственноручно, и завернула его вот в эту самую газету. — Следователь достал из внутреннего кармана фрака «Кавказские ведомости» и отдал командующему.

— Так-так. Ну а дальше-то что?

— Если вы, ваше превосходительство, приложите записку к газете, то ее нижний край полностью совпадет. А это значит, что именно Агриппина и предупредила меня о покушении, и, следственно, ей об этом было уже что-то известно. Допустим, она могла случайно увидеть, как Игнатьев заряжал пистолет, или еще что-то… Но это еще не все! Помните, я говорил вам, что преступники вскрыли сундук под номером восемь? А почему именно его? Ведь они могли открыть любой другой. Ответ прост: полковник Игнатьев родился восьмого месяца, восьмого числа, одна тысяча семьсот восемьдесят восьмого года! И, как вам известно, живет в доме под номером восемь! Выходит, восьмерка — его счастливая цифра! Вот поэтому они и выбрали восьмой сундук!

— По-вашему, полковник и есть тот второй злоумышленник?

— Это самоочевидно! Полагаю, что Рахманов был лишь его орудием в достижении главной цели.

— Но почему тогда он не исчез? Чего он дожидается? — удивленно поднял брови генерал.

— А что, если он уже получил свою часть золота, спрятал и теперь просто ждет, пока все утихнет? Пройдет время, и через годик полковник тихо выйдет в заслуженную отставку, переедет в столицу или, на худой конец, в Москву и заживет так, как давно мечтал! Выстроит дом и не будет больше ходить в примаках! Вот и все, — махнул рукой следователь.

— Складно у вас получается, Иван Авдеевич! Ничего не скажешь! Что ж, стало быть, это он на вас покушался?

— Да. Отойдя в темноту, он выстрелил и тут же спрыгнул в овраг, делая вид, что преследовал злоумышленника. Потом сорвал с плеча эполет, измазался в грязи и вернулся, а ночью он подложил в кабинет Рыжикова пистоль! Моя же догадка — мох, вода, подземелье — и последующий обыск в кабинете штабс-капитана были ему только на руку! Но это все лишь мои рассуждения. Ответ может дать только сама Агриппина. У меня в руках явное доказательство того, что послание написано ее рукой. Она не сможет отрицать этот факт, и ей придется обо всем рассказать. Вот тут-то ниточка и потянет за собой весь клубок!

— Погодите, Иван Авдеевич. Вы, верно, еще ничего не знаете? — осторожно поинтересовался барон.

— О чем вы?

— Дело в том, что на следующий день после вашего отъезда у Агриппины Федоровны начались роды. Ребенка удалось спасти, а ее — нет. С девочкой остались кормящая мать и отец покойной.

— Умерла? Да как же это? — следователь потер лоб рукою и прикрыл ладонью глаза. — Боже милостивый! Ну почему, почему так бывает? Добрая, молодая, красивая, и… ушла? Ведь совсем еще ребенок! А как это перенес полковник?

— После ее похорон Игнатьев написал рапорт о переводе его в действующую часть. Я назначил его командиром одного из сводных отрядов, сформированных в составе экспедиции под общим командованием генерала Турчанинова. Они перешли Кубань и двинулись к верховьям Урупа для захвата родового аула кабардинского князя Аджи-мурзы-бека Хамурзина. Оттуда им предстоит встретить обоз, сопроводить его до Псефира, и только после этого они вернутся в Прочный Окоп.

— Мне надобно срочно встретиться с полковником, — Самоваров бросил на барона полный решимости взгляд.

— Как вы это себе представляете? Экспедиция воротится в Ставрополь не раньше чем через три недели.

— Что ж, я преодолел почти три тысячи верст, проеду и еще…

— Двести… двести верст, дорогой вы мой Иван Авдеевич, по ущельям и козьим тропам! Да ведь вокруг пули будут свистеть и абреки шашками над головой махать! Что вы надумали?! Это ведь не по рязанским перелескам вояжировать! Здесь война! — В ажитации барон поднялся и заходил по комнате.

— Ваше превосходительство, поймите, для меня решительно важно допросить полковника! Все, что я имею на сегодняшний день, — это всего лишь клочок записки с газетой да брошенная кем-то пуговица от мундира поручика Рахманова. Но этого крайне мало для того, чтобы найти исчезнувшие сокровища! Только неопровержимые факты и бесспорные улики могут выявить злоумышленников и привести к пропавшему золоту! — с жаром доказывал свою правоту надворный советник.

— Хорошо. Я предоставлю вам охранение, но прежде… угощу вас обедом.

18

В горах

Мирное безмолвие холодного утра притаилось в еще не пробудившемся ущелье. Тусклая сероватая дымка, опутавшая спящий аул, постепенно рассеялась, открывая очертания убогих каменных лачуг, прилипших к небольшому плато у подножия рвущихся в небо горных вершин. Передовой отряд Игнатьева, состоявший из роты Навагинского пехотного полка, ста пеших черноморских казаков и сотни линейцев с одним конным орудием, занимал исходные позиции. Солдаты в шинелях, с кожаными ранцами за спиной, заряжали винтовки и примыкали к стволам штыки. Казаки вместе с пехотинцами растягивались в цепь, полностью окружив селение.

— Вперед! — прозвучала команда, и триста пар сапог ринулись вверх, сбрасывая в ущелья выбитые подошвами камни. Аул был взят легко, без единого выстрела, но в нем не оказалось ни одной живой души. Кабардинцы увели в горы скот и домашнюю птицу. Даже скирды хлеба и те были убраны. Победителям достались только голые стены каменных саклей с почерневшими от копоти дымовыми отверстиями.

Полковник построил подчиненных офицеров:

— Господа! Нам предстоит скрытно совершить марш по тылам противника. Выступать приказываю боевым порядком! В авангарде — линейцы, по флангам — пехота. Во время следования не курить и не разговаривать! Всем соблюдать тишину!

Игнатьев прекрасно понимал, что, двигаясь боевым порядком, а не походным, колонна потеряет в скорости, зато горстка его пеших воинов в любой момент будет готова вступить в бой. На войне такие предосторожности никогда не бывают лишними.

Предав дома огню, сводный отряд, как и предписывалось, шел навстречу обозу, следовавшему из Усть-Лабинской крепости. Им предстояло пройти через владения двух враждебных племен: махошевцев и ерукаевцев, находившихся в вассальной зависимости от сильного термигоевского князя Джембулата. Стремясь избежать ненужных потерь, командир изменил маршрут. Продираясь сквозь густой лес, он обогнул опасные земли махошевцев, но был вынужден вторгнуться во владения ерукаевцев.

На рассвете войска приблизились к Сфири. Широкая горная река несла свои воды, с шумом разрывая безмолвие давно потухших древних вулканов. Игнатьев ехал во главе экспедиции. Внезапно его конь остановился и принялся бить копытом, отказываясь идти дальше. Предчувствуя недоброе, полковник спрыгнул с лошади и, пробравшись сквозь густые заросли дикого терна, едва разглядел бесконечную темную полосу, заслонявшую переправу. «Похоже на лесной завал», — подумал он. Но через минуту, когда плотный речной туман рассеялся, офицер понял, что это чернели бурки и папахи горцев. «Никак не меньше тысячи!» — прикинул опытный воин. Не растерявшись, он скомандовал:

— Орудие — в авангард колонны. Картечью пли!

Пушка с расстояния полуружейного выстрела в клочья разбросала врага. Его ряды смешались. Артиллерийская канонада отозвалась нескончаемым горным эхом, разрезавшим предутреннюю тишину. Шедшая в боевом порядке колонна с ходу ринулась в атаку. Казаки рубились отчаянно. Пехота пустила в дело тесаки. Игнатьев находился в самой гуще сражения. Не выдержав напора, неприятель рассыпался по лесу. Воспользовавшись замешательством противника, Сфирь была тут же форсирована.

Оправившись от неудачи, басурмане дождались, пока отряд выйдет на равнину. И только там они поняли, что втрое превосходят русских по численности. Осмелев, кабардинцы окружили смельчаков и со всех сторон молча, без единого выстрела понеслись в атаку.

— Картечью пли! Ряды сомкнуть! — с ледяным спокойствием приказал полковник.

Навагинцы и пешие черноморцы встретили летящую на них лавину ощетинившимся частоколом казачьих пик и солдатских штыков. Единорог, установленный на деревянных, обитых железом колесах, словно сказочный монстр извергал клубы порохового дыма и жуткого пламени, выбрасывая из своего жерла чугунные ядра со смертельной начинкой. Направленное прямой наводкой орудие разрывало на части тела горцев, приводя скопище диких всадников в смятение. В ту же минуту командир во главе сотни линейцев врезался в стан противника. Не ожидая такой дерзости, нападавшие дрогнули и, подбирая на ходу убитых и раненых, отступили. Небо заволокло черным дымом, и запахло едкой пороховой гарью.

— Отря-яд стано-ви-ись! — разнеслось кругом. Солдаты и казаки наскоро приводили себя в порядок, быстро образуя стройные шеренги.

— Господа офицеры, доложить о потерях! — Игнатьев выехал перед строем на коне. В пылу сражения он потерял треуголку и потому принимал доклады офицеров без головного убора.

— Во второй роте Навагинского полка девять убитых, шесть раненых, — доложил штабс-капитан Новиков.

— В третьей сотне Кавказского линейного казачьего полка погибло четверо, ранено девять. Сотник Рыдва убит. Командование принял хорунжий Осадчий, — негромко отрапортовал немолодой уже казак.

— В первой сотне второго Черноморского казачьего полка убито тринадцать, ранено восемь, — докладывал окровавленный казачий офицер, одновременно зажимая тряпкой уцелевшую часть уха.

— Полкового лекаря сюда! Быстро! — приказал командир.

— Не стоит, господин полковник, доктор помогает тяжелораненым. А это так… ничего серьезного.

Начальник колонны проскакал перед строем, остановился и громко, во всю силу своих легких прокричал:

— Поздравляю с победой! Враг позорно бежал! Ура!

— Ура! Ура! Ура! — неслось со всех сторон.

— Благодарю за службу!

— Рады стараться, ваше высокородие!

— Всем разойтись. Привал. Можете покурить, но долго не рассиживаться. Скоро выступаем.

Командир гарцевал перед строем, будто на параде. Казалось, не он, а кто-то другой только что участвовал в недавней смертельной сече. Единственное, что доставляло ему неудобство, был треснутый по шву левый рукав. Он соскочил с лошади и передал мундир своему денщику. Оставшись в нижней рубахе, Игнатьев подошел к сидевшим на поваленном дереве офицерам, набил трубку и с наслаждением принялся ее раскуривать.

— Сдается мне, господа, что это еще не все испытания, кои нам предстоит пройти. Басурманам нужен наш единорог. За него Аджи-мурза готов положить не один десяток своих воинов. Если они снова сунутся, то наверняка уже с большими силами. У нас, к сожалению, зарядный ящик почти пуст. А посему приказываю: штабс-капитан Новиков останется за старшего, а я с сотней линейцев прикрою отход колонны. Там всего одна дорога, и она приведет вас в верховья реки Гиого. Осталось каких-нибудь полдня пути. Сей фурштат, наверное, уже подошел. Встретив его, отряд должен воротиться обратно и дойти до Псефира. И только после этого — домой, в Прочный Окоп. У подполковника Флюге давно закончилось продовольствие и на исходе боеприпасы, вследствие этого приказываю следовать ускоренным маршем. Лишь взвод черноморских казаков под началом сотника Баратова, повстречав обоз, сразу вернется в Прочный Окоп и доставит туда всех убитых и раненых. Ну, а теперь пора!

Полковник надел уже починенный мундир, взлетел на верного коня и скомандовал:

— Казакам спешиться! На седлах разместить раненых, через седла — убитых! Порядок следования прежний!

Изрядно поредевшее воинское соединение, будто заведенный механизм, сразу пришло в движение; солдаты разобрались по рядам и шеренгам, охранение заняло привычные места, образуя походный боевой порядок.

Скоро они миновали еще одну гору, открывавшую вид на широкую долину, чем-то напоминающую бескрайнее русское поле. До обоза оставалось всего несколько верст. Где-то позади раздался непонятный гул, будто за кулисами театра прогремел искусственный, вызванный громыханием железного листа, гром. Командир проскакал в конец экспедиции и увидел приближающихся к реке всадников в сверкавших на солнце кольчугах и нагрудных панцирях. Конца тому воинству не было видно. От реки до хвоста отряда оставалось совсем немного.

— Новиков, принимайте колонну! — крикнул Игнатьев и, обнажив саблю, скомандовал встрепенувшейся казачьей сотне: — Шаш-ки на-го-ло! За-а мной!

За топотом копыт, улюлюканьем и свистом померкла красота изумрудных вершин, янтарных снегов и бриллиантовых водопадов Кавказа. И даже солнце, словно испугавшись кровопролития, затаилось на время и спряталось за тучу.

Вязкий, как патока, и плотный, как парусина туман окутывал каменистое ущелье. Заполняя собой пространство, он медленно перебирался на лежащую у подножия гор равнину.

19

Встреча

I

Во дворе генеральского дома текла обычная армейская жизнь. Старший урядник Никодим Сомов, приставленный к Самоварову в качестве начальника охранения, внимательно осмотрел надворного советника с ног до головы и, натужно вздохнув, спросил:

— А взаправду люди гутарят, что вы, ваше благородие, прибыли к нам из самого Петербурга?

— Истинная правда, служивый, — весело пробалагурил Иван Авдеевич.

— Видно, вы, ваш-благородь, все больше на извозчиках да ямщиках ездить изволите, — приглаживая рукоятью нагайки седые усы, предположил Никодим.

— Ты это, казачок, к чему клонишь? — насторожился следователь.

— Так ведь лошадку-то не просто будет вам подыскать. Дорога длинная, почитай, три перехода, а ваше благородие не всякий мерин выдержит.

— А что, разве кареты нет? — робко поинтересовался надворный советник, догадываясь, какое испытание может его ожидать.

Нельзя сказать, что Самоваров совсем не умел держаться в седле. Нет. Ездить верхом он научился еще в детстве, в имении отца. Правда, с тех давних пор минуло почти две дюжины лет, и Ивану Авдеевичу больше не доводилось вставлять ногу в стремя. Вот с непривычки и было боязно.

— Оно конечно, — хитро улыбнулся младший офицерский чин, — и в карете можно, и в коляске, и в дормезе, да только ведь тогда в лесу от лиходеев не спрячешься и речку вброд не перейдешь, ваш-благородь. Это ежели по почтовому тракту ехать… так это ажно все пять переходов будет. Да и то днем, а мы под вечер трогаем. А ночью абреки рыщут в окрест дороги точно волки. Одно неприятство от них. Верхом бы сподручнее…

— Абреки?

— Хищники, или разбойники по-нашему. Так себя величают горцы, давшие клятву жить грабежом и до самой смерти воевать. Мы их в полон не берем, да ведь они и не сдаются. Каждый абрек дерется до последнего патрона, а потом портит свое ружье, ломает шашку и бежит на солдатские штыки с одним кинжалом. С них взять нечего, кроме головы, прости, господи, мя грешного!

— Кроме головы? — надворный советник приоткрыл от удивления рот.

— Видно, ваш-благородь, вы здешней жизни не ведаете, — усмехнулся урядник. — За Кубанью мы с их братом обходимся так же, как и они с нашим. Черкесы пленным казакам горло как баранам режут. Вот и мы их мертвым басурманам смоляные кубышки отрезаем.

— А зачем?

— По местным обычаям тело нельзя похоронить без головы, поэтому родственники их у нас и выкупают.

— Как это?

— За деньги!

— Но ведь это не по-христиански, — растерянно развел руками пораженный следователь.

— Так они нехристи и есть! — оправдался Сомов и как ни в чем не бывало спросил: — Так, значит, в экипаже ехать изволите?

— Хотелось бы.

— Как прикажете. Лошади запряжены и давно у ворот дожидаются. Да вы не сумлевайтесь, ваше благородие, охранение и так удвоенное. Я вас в цельности и сохранности в Прочный Окоп доставлю! Не впервой! Ну что, выдвигаемся?

— Давно пора.

«Вот баламут, — подумал Иван Авдеевич. — Экипаж стоит, усиленное сопровождение ждет. А зачем тогда, спрашивается, он мне пудрил мозги этой верховой ездой? А потому, наверное, что в России каждый маленький начальник страсть как хочет почувствовать свою значимость. Вот и этот казак живой тому пример».

Самоваров забрался в карету, и четверка лошадей в сопровождении казачьего охранения покатила надворного советника вниз, к Большой Черкасской улице, мимо редких зевак, провожающих ее любопытными взглядами.

II

Очередное промозглое утро застало Ивана Авдеевича в пути. Проснувшись, он посмотрел в окошко. Обложной дождь почти прекратился. Дорога стелилась по крутому возвышенному берегу Кубани, так что реки совсем не было видно. Вдали лежали безлюдные закубанские степи. На горизонте в хмурой синеве выросли горы. Они казались мрачными великанами, издалека наблюдающими за горсткой всадников рядом с качающейся на ухабах каретой.

Временами на возвышенностях маячили казачьи посты с вышками, конюшнями, казармами и сараями для орудий. Возле них торчали высокие шесты, обернутые соломой, со смоляными бочками наверху, которые зажигались при появлении неприятеля и дымом обозначали место прорыва. Через каждые три версты встречались пикеты из двух казаков. Они выставлялись только в дневное время, а ночью снимались.

К полудню экипаж без приключений достиг Прочного Окопа. Крепость, построенная на самом высоком месте правого берега Кубани, против устья Урупа, господствовала над местностью и потому была видна издалека. По ее углам располагались четыре орудия малого калибра.

Надо сказать, что внешний ров во многих местах осыпался и сложности для преодоления этой искусственной преграды не представлял. Высота ее насыпного бруствера не превышала и шести футов. Попав внутрь через высокие дубовые ворота, Иван Авдеевич поразился бедности и неопрятности тамошних построек, загромождавших и без того скудное пространство. Дом кордонного начальника с небольшим садом, провиантский магазин, артиллерийский цейхгауз и солдатские казармы представляли жалкое зрелище и могли рассыпаться при первом же сильном урагане. На всем лежала печать скуки, ветхости и военного однообразия. Единственным добротным сооружением внутри крепости была квартира генерала. Приезжавших сюда туземных князей она приводила в истинное восхищение от разного рода европейских удобств и современных предметов обихода. Горцы в долгу не оставались и наполняли ее стены всяческими предметами азиатской роскоши.

В ста саженях на север от укрепления лежал форштадт — два ряда низких, крытых камышом мазанок, огороженных кругом колючим плетнем со рвом. В них ютились семейства женатых солдат.

Представившись генералу и назвав в качестве цели приезда допрос полковника Игнатьева по фактам злоупотреблений штаб-офицеров Безлюдского и Латыгина, следователь выяснил, что колонну полковника ожидают давно и вскоре она должна войти в крепость.

Генерал-майор Турчанинов оказался довольно приветливым человеком. Небольшого роста, сухопарый, с живыми умными глазами, источавшими спокойную и уверенную силу, в свои пятьдесят он выглядел значительно моложе, видимо, благодаря давней привычке обливаться по утрам холодной водой. Он тут же пригласил гостя отобедать, и уставший после долгого пути надворный советник с радостью согласился.

Стол изобиловал местными дарами: фазаны, оленина, копченый кабаний окорок, осетрина, раки, всевозможные соленья и виноградное вино местного производства; все было приготовлено со знанием дела, и каждое блюдо имело изысканный и неповторимый вкус.

Утолив голод, Иван Авдеевич закурил трубку, выслушивая сетования командира цитадели по поводу устаревшей системы укреплений и беспечности линейных казаков, у которых неприятель умудряется уводить из-под носа табуны лошадей.

Внутри крепости всегда царило столпотворение. Кроме русских офицеров, собиравшихся здесь для экспедиций, нередкими гостями были покоренные кабардинские князья, а иногда в роли парламентариев выступали и враждующие с властями чеченцы. Двор кипел как муравейник.

Неожиданно дозорный на бруствере ударил в набат, и солдаты заняли положенные при нападении места. Капитан вскинул подзорную трубу и скомандовал:

— Караул вон!

Десять человек выступили из укрепления и построились с внешней стороны ворот.

Прошло еще несколько минут, и послышалась новая команда:

— Отставить!

Снова заскрипели ворота, и в крепость вошли казаки, ведущие под уздцы лошадей. На некоторых из них полулежали, обнимая могучие конские шеи, раненые солдаты. Но большая часть была занята висящими через седла и притороченными к ним мертвыми телами линейцев и навагинцев. Убитых было так много, что некоторые лошади везли по два трупа.

Двор в один момент притих. Израненным воинам помогли добраться до лазарета. Мертвых сняли с седел и положили в один ряд. Одно тело было завернуто в шинель и перевязано веревками. Появился полковой священник. Объявили всеобщее построение. Вышел генерал, а с ним и Самоваров. Казаки приняли строй. Из первой шеренги отделился сотник с перевязанным ухом и, чеканя шаг, доложил:

— Третий взвод первой сотни второго Черноморского казачьего полка в составе сводного экспедиционного отряда прибыл к месту службы. Доставлено тридцать семь убитых и четырнадцать раненых. Среди них: полковник Игнатьев, сотник Рыдва, рядовые казаки и солдаты. Хорунжий Осадчий погиб. Доставить его тело, как и останки восьмидесяти семи казаков третьей сотни Кавказского линейного казачьего полка, не представилось возможным. Остальная часть сводного отряда под командованием штабс-капитана Новикова продолжает выполнение боевой задачи по сопровождению фурштата. Командир взвода — сотник Баратов.

— Спасибо тебе, дорогой ты мой! — едва сдерживая слезы, генерал обнял молодого казака.

— Рад стара…

— Да брось ты, сынок! Брось! Пойдем, расскажешь…

— Полк, вольно! Разойдись! — зычно крикнул генерал и вместе с раненым командиром проследовал в дом. К ним присоединился и Самоваров.

Из рассказа Баратова следовало, что, завидев, как неприятельская конница панцирников подходит к реке, полковник Игнатьев принял на себя командование линейцами и прямо с горы бросился вниз по склону, надеясь изрубить кабардинцев в тот момент, когда те начнут взбираться на отлогий берег. Расчет оказался правильным лишь отчасти… Завидев летящую лавину шашек, партия горцев растянулась по всему руслу реки. Несмотря на огромное количество зарубленных врагов, защитников колонны стали теснить. Учитывая десятикратное превосходство противника, казаки не смогли заставить хищников повернуть и сами перешли к обороне. Это было равносильно смерти. С каждой минутой под ударами шашек гибли десятки линейцев, окруженные стаями абреков. Из почти целой сотни оставалось всего два десятка человек во главе с их бесстрашным командиром, решившим идти до конца. Потом их осталось семеро. Окружив своего отважного начальника, они схватили за повод его лошадь и силой увлекли ее из боя, пытаясь спасти полковника. Вырваться удалось только троим. Игнатьев с разрубленной головой, с пулей в боку, весь залитый кровью, остановил коня, пытаясь, что-то сказать, но… упал замертво. Отряд догнал только один казак, который передал тело командира и рассказал о его подвиге. Изуродованный в бою труп завернули в шинель и обвязали веревками. Но на следующий день и этот храбрый линеец скончался от полученных ран. В той жаркой схватке сотня Игнатьева изрубила более пятисот горцев. Не ожидавшие такого исхода кабардинцы повернули остатки своей конницы назад, и колонна была спасена.

Дослушав рассказ о героической смерти полковника, надворный советник тихо прошел в отведенную ему комнату. Он зажег оплывшую свечу и тяжело опустился на кровать. Зыбкое, печально колеблющееся пламя выхватывало из темноты тени предметов, превращавшиеся воображением в лица недавно ушедших людей: поручика Гладышева, Агриппины и полковника Игнатьева. Они будто силились ему что-то рассказать и объяснить, а он никак не мог их понять. Скоро свеча совсем догорела, и потусторонние блики исчезли. В передней похрапывал дремлющий казак, а в ночной безмолвной степи где-то очень далеко протяжно выл одинокий волк. Стало так тихо, что можно было расслышать писк червяка, точившего дерево. Израненная пулями и частыми набегами крепость погрузилась в беспокойный, некрепкий сон. Вскоре уснул и Самоваров.

20

Расставания

I

Раскисшая от нескончаемых дождей дорога обещала надворному советнику трудный и неприятный путь назад. Осенняя распутица удерживала в своем грязном плену десятки карет и легких колясок.

За крепостью, на солдатском кладбище, полковой священник с раннего утра читал молитвы и, размахивая кадилом, отпевал усопших. Тело Игнатьева было решено отправить в Ставрополь и похоронить там со всеми воинскими почестями.

Обратно Самоваров отправлялся в сопровождении тех же казаков, только теперь за экипажем тянулись дроги со свинцовым гробом, где покоились останки полковника. Весть о его подвиге быстрокрылой чайкой разнеслась по окрестностям, и линейные казаки на постах, завидев укрытый пологом гроб, брали на караул.

Мелкая беспрерывная изморось делала поездку совсем невыносимой, и карета то и дело застревала в непролазном, жидком болоте. Казакам приходилось вытаскивать на руках то дроги, то экипаж, вывязивая колеса из топкой трясины, условно именуемой почтовым трактом.

Ночью неожиданно начался снегопад, укрыв осеннюю распутицу и непролазную грязь белым пушистым одеялом. Дорога слегка подмерзла, и ехать стало значительно легче. В Ставрополь Самоваров добрался утром следующего дня. Повсюду царило оживление. Извозчики меняли коляски на сани, детвора весело играла в снежки, а торговцы дровами и хворостом бойко распродавали оставшиеся с осени запасы топлива. В город пришла зима.

Четверка лошадей вместе с казаками остановилась у дома командующего. За ней подкатили дроги. Надворный советник в сопровождении дежурного офицера вошел во двор. Снова, как в первый раз, он застал генерала за любимым занятием: Георгий Арсеньевич отламывал куски от свежего каравая и кормил оленей. Хлеб был еще теплый, и из него клубами шел пар. Услышав шаги, Эртель повернулся и, обращаясь к Самоварову, заметил:

— Вижу, Иван Авдеевич, дорога-то вас порядком измотала.

— От этого, ваше превосходительство, никуда не денешься.

— Похороны полковника Игнатьева начнутся совсем скоро…

— Вам уже обо всем известно?

— Согласно уставу генерал Турчанинов сразу же отправил в штаб вестового с депешей.

— Ах да, — понимающе кивнул следователь, — военный порядок.

— А когда вы собираетесь назад?

— Я, ваше превосходительство, хотел бы проводить Родиона Спиридоновича в последний путь и сразу же выехать.

— Это правильно, Иван Авдеевич, что решили почтить его память. Я много думал над вашими догадками и, к сожалению, понял, что они вполне логичны, а значит, могли подтвердиться. Героическая смерть полковника, пожалуй, лучший исход в этой таинственной истории с исчезновением золота. Он вряд ли бы вынес эти унизительные допросы и упоминание в них Агриппины. Так что пусть он останется в нашей памяти офицером, с честью выполнившим свой долг.

— Мне иногда кажется, что некая неведомая, потусторонняя сила вмешивается в ход расследования. А сейчас, после смерти Родиона Спиридоновича, все еще больше запуталось…

— И тем не менее вы сделали все возможное…

— Благодарю, ваше превосходительство, за столь лестную оценку моих скромных усилий, и все-таки жаль, что мне не удалось довести это дело до конца. Смею надеяться, господин генерал, что в случае появления каких-либо новостей, имеющих хоть косвенное отношение к пропаже, вы найдете возможность послать мне весточку.

— В этом можете не сомневаться. Ну что ж, Иван Авдеевич, пойдемте, скоро начнется отпевание…

II

В городе все было готово к торжественным похоронам. Запаянный гроб на траурном катафалке в составе почетного офицерского караула привезли в главный городской храм — Троицкий собор. Казалось, все пятитысячное население Ставрополя пришло проститься с героем. Священник в присутствии однополчан совершил божественную заупокойную литургию отпевания, и по ее окончании штаб-офицеры, согласно воинскому ритуалу, сопроводили траурную колесницу до военного кладбища. Обнажив голову, командующий оглядел присутствующих и произнес:

— Сегодня русская земля примет останки еще одного сына, отдавшего жизнь за ее процветание и благодать. И каждый день над этим солдатским кладбищем будет всходить солнце и озарять светом могилу заступника земли русской — Игнатьева Родиона Спиридоновича, сложившего голову в жарком бою за православную веру, за государя и Отечество. Мы будем хранить в наших сердцах священную память о нем. Мир праху, мир душе, мир ему!

Гроб опустили. Командующий первым бросил горсть земли, а за ним и все остальные. Людей было так много, что яма быстро наполнилась. Оружейный залп прогремел над могилой и негромким эхом разнесся по округе, известив Господа, что под сенью креста почил еще один русский офицер.

Самоваров заметил отца Агриппины. Он стоял в первом ряду, держа на руках завернутого в розовое одеяло грудного ребенка. Федор Толобуев что-то шептал младенцу, будто разговаривая с ним. Он то и дело смахивал с глаз набегавшие слезы. К нему подошел командующий и, испросив разрешения, взял на руки малютку.

Неожиданно небо затянуло густой чернильной мглой, и солнце поглотили большие серые тучи. Они нависли над присыпанной первым снегом землей так низко, что казалось, цеплялись за голые верхушки уснувших на зиму деревьев. Тень накрыла собой кладбище и людей, стоящих вокруг. В толпу ворвался ветер. Он срывал головные уборы и качал растущие рядом тополя с такой силой, что с них с шумом падали ветви. Одна из них, подхваченная воздушным вихрем, угодила в только что поставленный крест; он покосился и упал. Солдаты бросились его поправлять. Народ испуганно загудел. Кто-то прокричал: «Это Следь пришла! Гореть покойнику в аду!»

Народ стал медленно расходиться. Иван Авдеевич почувствовал, что кто-то за ним наблюдает. Повернувшись, он увидел смеющийся беззубый старушечий рот и черные, почти пустые глаза. Надворный советник ощутил, как в жилах студеной водой леденеет кровь и сосет под ложечкой… Но скоро оцепенение прошло, и среди провожающих он рассмотрел знакомые лица: Анастасия Безлюдская шла рядом с женой бывшего казначея Латыгина, но, заметив Ивана Авдеевича, обе дамочки поспешили прочь; полковой лекарь Лисовский в чем-то горячо убеждал жену командира Навагинского полка. Подойдя ближе, Иван Авдеевич услышал:

— Вот представьте себе, Вера Ефимовна, разразилась самая что ни на есть природная катаклизма: дождь проливной, ветер свирепствует, а по лужам идут двое. У них ни зонтов, ни калош, ни какой-нибудь приличной непромокаемой одежонки. А путь-то долгий. Вот наконец пришли они домой. Оба чайком горяченьким да малиновым вареньицем побаловались. Легли спать. Наутро один здоров-здоровехонек и снова на службу отправился, а другой «кхе-кхе» — кашляет, чихает, и ничто ему уже помочь не может. Так болезный и упокоился навеки…

«Надо же, — подумал Самоваров, — а здесь опять все по-прежнему. И люди и слова все одно… Наверное, и через сто лет будет расхаживать по здешним кривым улочкам какой-нибудь полковой лекарь и рассказывать обывателям одну и ту же вечную историю про двух путников, а горожане будут его слушать, кивать понимающе и потом дружно ходить к нему на прием. А чему удивляться? Это и есть обычная провинциальная жизнь — тихая и неторопливая, как утренняя молитва».

Неспешным шагом надворный советник добрался до генеральского дома. Колеса уже успели заменить полозьями. Свежие лошади били копытами, и у них изо рта шел пар. Собравшиеся кучкой казаки что-то горячо обсуждали. Отворилась штабная калитка, и показался командующий, а за ним проследовал знакомый урядник с какой-то поклажей. Охранение вытянулось во фронт.

— Вольно, братцы, — по-свойски скомандовал генерал и, обращаясь к Ивану Авдеевичу, сказал: — Мой вам подарок — медвежья шкура, спасет от самого лютого мороза. Ну а провиантом вы обеспечены на все пятнадцать суток, так что не беспокойтесь.

И только тут следователь заметил на задках ящики. Верхний доходил до самой крыши.

— До Ростова доберетесь с казаками, а там уже дорога спокойней. День теперь короткий. Опасный участок надобно засветло миновать. Так что не теряйте времени.

— Позвольте, ваше превосходительство, выразить вам искреннюю признательность и благодарность. Буду весьма рад видеть вас у себя дома. Так что пожалуйте в гости.

После прощального рукопожатия Иван Авдеевич сел в экипаж, и лошади тронулись в путь. Барон перекрестил уходящую за поворот карету и вымолвил:

— Даст бог, свидимся…

Но судьба распорядилась иначе.

В 1831 году исламский фанатик Кази-Мулла, собрав под знамена борьбы с неверными несколько тысяч горцев, совершит набег на крепость Внезапную. На помощь осажденным защитникам выступит генерал Эртель. Преследуя отступающего противника у селения Акташ Аух, командующий лично поведет в атаку солдат, но получит седьмое, самое опасное ранение, ставшее для него роковым.

Надворный советник Самоваров благополучно доедет до Санкт-Петербурга и еще много лет будет мысленно возвращаться к так и не разгаданной до конца тайне исчезновения персидского золота.

Часть II

Нетопырь

1

Дом с привидениями

Ставрополь, 1909 год

I

— Ситуация, скажу я вам, Клим Пантелеевич, престраннейшая… Вот уже несколько лет я слежу за здоровьем Загорской Елизаветы Родионовны. Старушка, правда, древняя — прошлой осенью ей пошел девятый десяток. За эти годы она потеряла не только мужа, но и троих детей. На похоронах любимого сына у нее случился удар. Парализовало обе ноги. С тех пор она передвигается в инвалидной коляске. Зато другие болезни ее миновали. И я нисколько не удивлюсь, если она внуков своих переживет. Все бы хорошо, да вот последнее время стали происходить с Елизаветой Родионовной разного рода странности: то ей голоса заупокойные слышатся, то шаги за дверью, а то жалуется, что в окно ей по ночам кто-то тарабанит. До вчерашнего дня я, признаться, думал, что у моей пациентки начались возрастные склеротические изменения. — Доктор пригубил рюмку с вишневой наливкой, причмокнул от удовольствия и облизнул губы. — А второго дня я сам убедился в правдивости ее слов.

— Неужто с привидением за руку поздоровались? — насмешливо спросил Ардашев.

— Почти, — невозмутимо ответил доктор. — Я как раз находился в ее спальне и выписывал сигнатуру, как вдруг кто-то постучал в окно, и комната тотчас же наполнилась стоном, ужасным воем и каким-то непонятным свистом и уханьем. Я выглянул в окно — никого не было. А через минуту в жирандоли стали поочередно загораться свечи.

— Что значит — загораться? — теперь уже недоуменно осведомился присяжный поверенный.

— А вот так, Клим Пантелеевич. Ни с того ни сего вспыхивали по кругу, будто кто-то их зажигал, сами по себе. Запылали все, кроме одной. Как перед Истинным говорю, — перекрестился на образа Лисовский.

— Н-ну, допустим, — задумчиво протянул адвокат. — И чего же вы от меня хотите?

— Моя состоятельная пациентка хочет, чтобы именно вы взялись за выяснение причин появления этих чрезвычайно странных явлений.

— Это, скажу я вам, дорогой Викентий Станиславович, вы совсем не по адресу… У нас в городе имеется достаточно последователей госпожи Блаватской. Возьмите, к примеру, отставного штабс-ротмистра Порфирия Нифонтоновича Пустогородова. Совсем недавно он предсказал моей горничной новое удачное замужество в следующем, 1910 году. И с кем бы вы думали? С капитаном военного корабля! Мало того что ближайшее море от нас за четыреста верст, так еще и второй брак! А ведь, заметьте, Варвара еще в барышнях ходит! Какой уж тут второй брак? Но за услуги целковый взял, а потом полез к наивной девушке целоваться. Ну, она его по щекам и отхлестала… Бессовестный шарлатан, да и только! А ведь был когда-то офицером, служил в Нижегородском драгунском полку! — Адвокат взял со стола рюмку и маленькими глотками допил содержимое.

— Вот поэтому, Клим Пантелеевич, старушка и нуждается в вашей помощи. Гонорар она оплатит сполна. Вы не сомневайтесь! Она же внучка купца первой гильдии Федора Толобуева. Участь его так же грустна, как судьба всех остальных родственников. А вы разве ничего не знаете о проклятии ее рода?

— Нет.

— Впервые я услышал эту печальную историю от своего прадеда, служившего когда-то лекарем в Навагинском пехотном полку. Так вот он рассказывал, что не успела Елизавета Игнатьева появиться на свет, как при родах умерла ее мать и вскоре в бою погиб отец. Воспитывал ее рано овдовевший дед — известный в городе торговец. Судьба его так же печальна, как и участь всех остальных родственников, — впоследствии его убил собственный кучер. Его труп нашли в степи охотники. Как потом выяснилось, негоциант продал большую партию скота и возвращался с весьма крупной суммой. Возница, увидев, что хозяин спит, зарезал его и, прихватив денежки, скрылся. Злодея нашли через несколько лет аж в Нижнем Новгороде и приговорили к бессрочной каторге. Когда Елизавете исполнилось семнадцать, она вышла замуж за молодого офицера Андрея Загорского. От этого брака у них появилось трое детей. Но счастье, как вы знаете, субстанция скоротечная, и в 1853 году началась Крымская война. При обороне Севастополя ее мужа разнес в клочья снаряд с английского корабля. В том же году провалился под лед и утонул в пруду Бибердовой дачи ее младший сын Святослав. Через несколько лет ее дочь Ульяна обвенчалась с артистом Ярославского театра Шахманским, бывшим здесь на гастролях. У молодых родился сын. Только брак этот оказался недолговечным. Супруг был изрядный волокита, и однажды, узнав об измене мужа, Ульяна Андреевна отравилась синильной кислотой. Мальчишку отец отправил в Ставрополь, к теще. Теперь внук давно вырос и служит ныне коллежским секретарем в акцизном управлении. Возможно, вы его знаете — Шахманский Аркадий Викторович. Кстати, именно он предложил привлечь вас к расследованию… Но это еще не все. На рубеже столетий, в 1900 году, по нелепой случайности из жизни ушел последний сын Елизаветы Родионовны — конезаводчик Виссарион Андреевич Загорский. Он объезжал породистого жеребца, да не удержался в седле; со сломанным позвоночником бедняга не прожил и дня. Вот тогда-то у нее ноги и отказали.

— Скажите, доктор, а чем владеет госпожа Загорская?

— Насколько я знаю, у нее имеются два доходных дома, мельница на Ташле и маслобойня на Мамайке.

— А кто же следит за всем хозяйством?

— Мельницей и маслобойней управляет приказчик по фамилии Чаплыгин. Видел его несколько раз, и, признаться, он произвел на меня далеко не лучшее впечатление. Словом, прощелыга каких свет не видывал. Говорят, давным-давно его предок держал в Ставрополе первую гостиницу под вывеской «Европа», но потом разорился. А доходными домами она сама ведает. Старушка хоть и возраста преклонного, а разума чистого и светлого.

— А кто еще живет с ней?

— Внучка, внук и племянник мужа. Он, кстати, священника пригласил, чтобы выгнать из дома нечистую силу. Да только проку никакого: у батюшки во время молитвы кадило потухло, раздались стоны и свист такой, что кровь в жилах останавливалась. Неожиданно в жирандоли зажглись свечи. Святой отец со страху из дома выскочил, приговаривая, что где-то рядом затаился сатана. За ним входная дверь захлопнулась с такой силой, что оторвалась одна из петель. А потом ветер стих и начался ливень. В общем, страх господний…

— Ну, хорошо. Положим, я осмотрю дом. Когда госпожа Загорская намерена меня принять?

— В любое время, Клим Пантелеевич.

— Не сочтите за труд, Викентий Станиславович, передайте вашей пациентке, что я приду завтра в десять.

— Вот и договорились.

II

Лето в Ставрополе — лучшее время. Город благоухает ароматом спелых фруктов, а в садах разливается неподражаемая соловьиная трель. В кронах высоких тополей равномерно отсчитывает чей-то короткий век кукушка и на невидимой флейте высвистывает несложную мелодию иволга. Восточный степной ветер доносит терпкий запах чабреца, зверобоя и мяты.

По улицам, мощенным речным булыжником, важно следуют извозчичьи коляски с надувными шинами и сиденьями, обитыми малиновым бархатом. Их почти не слышно. Зато телеги, дроги и тарантасы издают беспорядочный и нестерпимый стук, к которому, правда, обыватель давно привык и просто его не замечает.

Жизнь сытого южного края течет лениво и благочинно. Торговцы холодным квасом, пирожками с зайчатиной, карамельными петушками и сахарными персиками предлагают прохожим товар и, не найдя отклика, вздыхают и сами им угощаются. Дремлющие в лавках приказчики вздрагивают от трели дверных колокольчиков и неторопливо занимают места у высоких деревянных прилавков.

А спадет жара — и зайдутся благозвучным перезвоном колокола на звоннице храма Казанской Божьей Матери, оповещая православных о скорой вечерней молитве. Неспешно потянется по домам простой и служивый люд с полными кульками сластей для ребятишек. Хозяйки достанут из холодных погребов «что бог послал» и, помолясь, сядут ужинать за общий семейный стол. Затеплятся в окнах желтыми пятнами фотогеновые лампы, и город медленно отойдет ко сну. Только заслышится где-то вдалеке трель нейзильберового полицейского свистка и лай разбуженной цепной собаки. Все как обычно. Тихо и чинно. И так день за днем — провинция…

«А что может быть лучше всего этого?» — мысленно рассуждал присяжный поверенный окружного суда Клим Пантелеевич Ардашев, вышагивая по асфальту Николаевского проспекта, именовавшегося когда-то Большой Черкасской улицей. Отставной коллежский советник Министерства иностранных дел России вспоминал, как четыре года назад карьера тайного агента неожиданно закончилась и будущее рисовалось только в черных тонах. Но постепенно тьма рассеялась, и на смену ей пришла новая, не менее интересная, чем прежде, жизнь. Он вернулся в город своего детства и занялся частной юридической практикой, наслаждаясь спокойствием и размеренностью патриархальных устоев. Да вот только мир, вступив в безумный двадцатый век, будто сошел с ума, и отголоски этого сумасшествия докатились и до южных окраин империи.

С тех пор адвокат Ардашев раскрыл более двух десятков громких преступлений, оказавшихся не по зубам местной сыскной полиции. Слава о его способностях давно перешагнула за пределы губернии. И даже «Московский листок» поместил фотографический снимок Клима Пантелеевича с подробным описанием истории расследования таинственного убийства директора московского отделения Торгового дома Бушерон господина Жоржа Делавиня и его двадцатилетнего сына Людовика.

Распутывая сложные дела, он погружался в знакомое любому охотнику состояние, когда в погоне за жертвой стучит в висках и учащается дыхание. Недаром Вероника Альбертовна, находясь в ажитации, как-то сказала ему, что он просто не может жить без риска. «Да, наверное, супруга права, — подумал тогда Ардашев. — Детей у нас нет, заботиться не о ком. И если совсем не встряхивать нервную систему, жизнь может превратиться в унылое и самодовольное существование без чувств и страстей».

Выбрасывая вперед трость, Клим Пантелеевич незаметно для самого себя достиг Александрийской, бывшей Комиссариатской, улицы. Дом под номером восемь казался не таким уж большим по сравнению с расположенными через дорогу зданиями присутственных мест. Но по всему было видно, что строили его на века. Правда, за многие десятилетия к нему пристроили множество разных помещений, и от этого он расползся во все стороны, напоминая собой разжиревшую морскую черепаху.

Повернув несколько раз ручку механического звонка, присяжный поверенный услышал шаги, и вскоре могучую парадную дверь отворили. Молодая симпатичная горничная некоторое время с интересом рассматривала незнакомца в белом костюме и, прервав затянувшуюся паузу, наконец спросила:

— Что вам угодно, сударь?

— Моя фамилия Ардашев. Меня ожидает госпожа Загорская.

— Входите, пожалуйста.

Оставив шляпу и трость в передней, Клим Пантелеевич прошел за девушкой через анфиладу комнат и вскоре остановился у высокой двустворчатой двери.

— Прошу вас, — пригласила прислуга.

Перед глазами адвоката предстала сидящая в каталке пожилая женщина, которую язык не поворачивался назвать старухой хотя бы потому, что лицо ее не казалось изуродованным глубокими старческими морщинами, как это бывает у людей преклонного возраста. Оно выглядело гладким и свежим, как у ребенка. Ее прямой нос имел совершенно правильные очертания. Большие, не утратившие синевы глаза смотрели приветливо и в то же время внимательно. Но где-то глубоко в ее взгляде мелькали искорки легкого беспокойства. Седина волос пряталась под кружевным чепцом. Темно-синее платье современного покроя и многочисленные перстни, украшенные изумрудами и рубинами, выдавали в ней завзятую модницу.

— Вот мы и встретились, уважаемый Клим Пантелеевич. Спасибо, что откликнулись на мою просьбу. Располагайтесь поудобнее, — Загорская указала лорнеткой на деревянное кресло с высокой спинкой. — Надо же! Лучший адвокат города у меня в гостях. А знаете, именно таким я вас и представляла: молодым и красивым.

— Весьма польщен… Правда, я уже далеко не молод. Сорок два, Елизавета Родионовна, уж никак не двадцать два!

— Но уж точно не восемьдесят два! — удачно пошутила хозяйка.

— А вот на эти годы вы совершенно не выглядите, — не остался в вежливом долгу Ардашев.

— Спасибо на добром слове. Утешили старушку. Ну, не буду отнимать ваше драгоценное время пустой болтовней. К тому же, насколько я слышала, оно и впрямь у вас ценится недешево. Да это и правильно — хорошая работа всегда стоит дорого. Я выписала вам чек на три тысячи рублей. Возьмите его, он как раз перед вами, на столике.

— Но это довольно значительная сумма, и я не уверен, что она соответствует…

— Не волнуйтесь, Клим Пантелеевич, — перебила адвоката Загорская. — Я не привыкла мелочиться… И если для достижения цели вам удастся затратить гораздо меньше усилий, чем предполагалось, то в этом будет единственно ваша заслуга. К тому же, судя по тому, как в прошлом году вы блистательно раскрыли загадочное убийство господина Жих и вернули вдове похищенные брильянты, мне стало ясно: адвокат Ардашев — единственный, на кого я могу положиться.

— Благодарю вас. Итак, в чем же, собственно, состоит ваше поручение?

— Оно во многом необычно. Я хочу, чтобы вы открыли тайну нашего родового проклятия.

— Прошу извинить меня, но, скорее всего, я не смогу быть вам полезен. Я не колдун и не прорицатель. Боюсь, Викентий Станиславович не совсем правильно обрисовал вам род моих занятий. Жаль, что испортили чек…

— Не торопитесь отказываться, господин адвокат! Что касается денег, то они уже ваши, и о чеке не стоит вспоминать. — В глазах Елизаветы Родионовны на мгновенье вспыхнули огоньки неудовольствия, свидетельствующие о том, что кровь в ее жилах еще не застыла и она принимает самое непосредственное участие во всем, что происходит вокруг. — Давайте будем считать, что это была моя плата за возможность поведать вам то, что меня тревожит. Скажите, вам известно что-нибудь о смерти моей матери?

— Почти ничего. Господин Лисовский упомянул лишь о том, что она умерла при родах.

— Это так. Но, как мне рассказывал мой дед, за несколько недель до кончины ей слышался голос одного ее бывшего ухажера… Его звали Корней Рахманов. Он пропал в том же году. Мне отчего-то кажется, что существует какая-то связь между его исчезновением, смертью моей мамы и гибелью отца. Хотелось понять, что на самом деле с ними произошло…

— Позвольте узнать, как давно это было?

— В год моего рождения — в 1828 году. Маме грезилось, что этот поручик находился в опасности и просил ее о помощи. Очередной приступ страха и стал причиной ранних родов. Дедушка рассказывал, что она предчувствовала свою смерть. Когда ее не стало, папа отправился воевать с горцами и геройски погиб. Дедушка был на его похоронах и держал меня на руках. Неожиданно разразилась буря, и слетевшая с дерева ветка упала рядом с нами. Она никому не причинила вреда, но свалила крест, что всегда считалось дурным предзнаменованием. И к сожалению, оно сбылось: за свою жизнь я потеряла дедушку, мужа и всех своих детей. Заметьте, все они ушли из жизни трагически! Никто не умер от старости или болезни. За что меня постигла эта чудовищная божья кара — жить и видеть, как один за другим уходят в могилу твои самые близкие люди? — Старушка достала платок и промокнула влажные от слез глаза. — Я прекрасно понимаю, что человек не может противостоять высшим силам. Да об этом я вас и не прошу. Но вы в состоянии разгадать причины людских поступков. Пусть и очень давних.

— Вы хотите, чтобы я отыскал поручика, пропавшего восемьдесят лет назад? Помилуйте, но это же решительно невозможно!

— Но ведь была какая-то причина его исчезновения. Может быть, живы его родственники, коим что-то известно? А что, если через него вам удастся выйти на истоки нашего семейного проклятия? Или вдруг окажется, что на дне одной загадки лежит другая? Я предчувствую, что дьявольщина, поселившаяся в моем доме, как-то связана с прошлым.

— Или вовсе не имеет к давним событиям никакого отношения, — предположил Ардашев.

— А это уж, голубчик, вам решать!

— В данном случае я не могу гарантировать вам никакого положительного результата, — осторожно заметил присяжный поверенный.

— А мне, дорогой Клим Пантелеевич, достаточно того, что вы не отказали…

— Прежде чем я познакомлюсь со всеми обитателями этого дома, я хотел бы услышать их характеристику.

— С кого начнем? — поинтересовалась Загорская.

— Пожалуй, с вас, Елизавета Родионовна. Скажите, каким состоянием вы владеете и кто является вашим наследником? Если, конечно, своим ответом вы не нарушите тайну завещания.

— Здесь нет никакого секрета. У меня два доходных дома. В одном мы сейчас с вами находимся, а другой — на Есеновской улице. Есть мельница и маслобойня. На счетах имеется довольно значительная сумма. А вот духовная еще не составлена. Раньше я собиралась разделить все между внуком, внучкой и племянником, но потом Глафира завела шуры-муры с эти щелкопером, и я стала опасаться, что он пустит бедную девочку по миру. Да и племянничек тоже стал фертикулясы всякие выкидывать.

— Глафира — ваша внучка? — уточнил Ардашев.

— Да. Это дочь моего старшего сына. Он погиб, объезжая лошадь. В тот же день его жену хватил удар, и она умерла несколькими днями позже. После смерти сына выяснилось, что все его имущество заложено… Но я сполна рассчиталась со всеми его кредиторами, а сироту — Глашу — забрала к себе. Сейчас она преподает в женской гимназии. Изначально я намеревалась отписать ей все дома, мельницу — внуку, а маслобойню — племяннику. И все бы хорошо, но тут на Пасху появился этот новый жилец. Из Костромы приехал. По паспорту — Георгий Поликарпович Савраскин, газетный репортер. А называет себя на французский манер — Жоржем или Жоресом. Тьфу, противно! Прости, господи, грешную, — перекрестилась хозяйка. — Ну где вы, Клим Пантелеевич, видели такое сочетание — Жорж Савраскин, это все равно что Пьер Кобылкин! Ну не права я, а? — Присяжный поверенный не смог сдержать улыбки, и это не ускользнуло от внимания рассказчицы. Довольная удачной остротой, Загорская продолжила: — Я не раз ей говаривала: «Смотри, Глафира, не послушаешь меня, выйдешь замуж за эту промокашку — хлебнешь горькой водицы! Он весь капитал растратит, тебе рога наставит, а потом сбежит! Негодный он человек, Глаша, не для жизни!» Да только без толку все это… Вот тогда-то сердце мое не выдержало, и я ей объявила: если она своего Жоржика не бросит, то не видать ей этих двух домов, как Рождества на Пасху!

— И что же Глафира?

— Молчит и плачет тихонько… Любит она его, беса кучерявого!

— А Савраскин?

— Чистый лис. Ластится, презенты всякие ей дарит… В карты стал с нами играть. Одним словом, старается мне понравиться. Но я-то вижу его хитрющие глаза и мелочную душонку.

— Понятно. А что скажете о господине Шахманском? — Ардашев выжидающе посмотрел на старушку.

— Да-да. Аркаша — сын Ульяны. — Загорская снова достала платок и вытерла слезу. — Непутевый он какой-то… Вроде бы и неглупый, книжек много читает, а с барышнями у него не ладится. Я уже и сватать пыталась, да все без толку… «Одному, — говорит, — сподручней. Расходов меньше. Вот когда буду мельницей заправлять, тогда и женюсь». Так и ходит бобылем. Да и на службе у него не все ладится, а жалованье — кошкины слезы. Его одногодки давным-давно надворных получили, а он все в коллежских секретарях застрял.

— А ваш племянник?

— А это еще одна моя беда! Сын золовки… Человек неплохой, добрый, но никчемный. Семьей так и не обзавелся.

— Позвольте спросить его имя?

— Варенцов Аполлинарий Никанорович.

— Где он служит?

— Уже нигде. Вышел в отставку коллежским асессором. Приехал несколько лет назад погостить, да так и остался на моих щедротах. Да разве я против? Сродственничек все-таки… Тоже хотела оставить в наследниках, но, видимо, не судьба… Недавно был у меня с ним трудный разговор. Повадился он в Купеческом клубе в карты играть по-крупному, ну и продулся там до последних портков. В итоге отписал долговых расписок на приличную сумму. Через неделю кредиторы ко мне наведались… И что же мне оставалось? Я долги оплатила, а его предупредила, чтобы на серьезное наследство не рассчитывал…

— А кто-нибудь из посторонних бывает на вашей половине дома?

— Да нет, только свои. Разве что картежники мои раз в неделю собираются…

— Кто такие?

— А пожалуйте к нам в пятницу, часикам этак к восьми, вот зараз со всеми гостями и познакомитесь. А я, грешным делом, люблю в картишки-то перекинуться, вот и приглашаю народ поразвлечься. Ставки у нас копеечные, так, ради забавы.

— Что ж, не вижу повода не принять предложение. Но в ближайшее время мне надобно осмотреть весь дом, включая дворовые постройки. Главное, не привлекать лишнего внимания к истинной причине моего появления. Для этого вы объясните им, что адвокат должен составить текст духовного завещания, и потому ему необходимо ознакомиться со всеми помещениями, включая комнаты постояльцев. И попросите их завтра никуда не отлучаться между десятью и одиннадцатью часами утра. А кто не сможет, пусть оставят ключи.

— В этом нет надобности. У меня имеются запасные…

— Прекрасно. А сейчас я хотел бы увидеть ту злосчастную комнату, где и происходили те самые чудеса.

— А мы как раз в ней и находимся.

Присяжный поверенный приблизился к выложенной глянцевой керамической плиткой печи и внимательно ее обследовал. Потом зачем-то открыл чугунную дверцу и заглянул внутрь. С особенной тщательностью он осмотрел большую жирандоль.

— Очевидно, именно эта свеча не зажглась? — поинтересовался Ардашев.

— Мы с доктором от страха совсем растерялись, так что я не могу этого припомнить, — призналась Загорская.

Адвокат распахнул окно, внимательно осмотрел раму, затем высунулся наружу, пытаясь что-то разглядеть в самом верху.

— Вполне вероятно, Елизавета Родионовна, что сегодня все может повториться вновь, и потому прошу вас сильно не пугаться. А еще лучше — поменяйте комнату или пригласите сюда кого-нибудь из прислуги… Надеюсь, скоро мне удастся распознать природу этих загадочных явлений, но для этого надобно время. А сейчас я, пожалуй, откланяюсь…

— Клим Пантелеевич, не забудьте чек.

— Благодарю, Елизавета Родионовна.

— Надеюсь и уповаю только на Господа и на вас, — тихо произнесла хозяйка дома и не заметила, что от волнения прикусила губу. В ее глазах читалась тоска обреченного человека, а на лице проступила неясная печать страха. Распрощавшись с адвокатом, она дала указания горничной и выпила порошки. Через большое венское окно ей хорошо было видно улицу и спешащих по делам людей. Поднимался ветер, и его заунывная, простая мелодия была строга и печальна, как траурный марш Шопена. С востока неторопливо плыли антрацитовые облака, заслонившие собой еще недавно чистый небосвод. Запахло дождем. В памяти пожилой женщины проносились года, люди и неясные обрывки прошлой жизни. Неожиданно разразилась гроза и ударила молния. Дом задрожал, будто собираясь рассыпаться на части, и откуда-то сверху донесся противный, нарастающий звук, будто кто-то царапал ржавым гвоздем по стеклу… Испуганная старушка изо всех сил покатила кресло к выходу. Она потянула на себя ручку, но дверь не поддавалась. Шум усилился и превратился в вой, от которого не было никакого спасения. К нему добавилось слезливое оханье и дикое шуршание; казалось, будто тысячи крыс стали одновременно грызть стены. Нестерпимая боль выдавливала наружу глаза и буравом высверливала изнутри мозг. Глухо стукнуло сердце — будто речной булыжник упал на дно. Загорская потеряла сознание.

2

Плохая примета

I

Солнце настойчиво пробивалось сквозь занавески и согревало лицо. Елизавета Родионовна открыла глаза и обнаружила себя в кровати. Врач усиленно натирал ей виски камфарой. У противоположной стены Ардашев с любопытством рассматривал старинные английские часы, отмеряющие золотым маятником безвозвратно уходящее время.

— Вот и проснулись, дорогая моя. Как вы себя чувствуете? Что вас беспокоит? — любезным голосом пропел медик.

— Вы уж простите, господа, что я встречаю вас в таком виде. Мало того что старая, так еще и растрепанная баба-яга, — проронила явно смущенная Загорская. — У меня нет никаких жалоб. Слава богу, этот кошмар закончился.

Подле доктора над старушкой нависали лицемерно-заботливые физиономии близких, обступивших кровать со всех сторон.

— Господа, я был бы вам душевно признателен, если бы вы оставили меня с Елизаветой Родионовной наедине, — обратился к присутствующим присяжный поверенный.

Родные неохотно потянулись к выходу.

— Мне тоже выйти? — спросил доктор.

— От вас, Викентий Станиславович, у меня секретов нет.

Адвокат сел на освободившийся стул и осведомился:

— Что же все-таки произошло, Елизавета Родионовна?

— После вашего ухода, Клим Пантелеевич, я дала необходимые распоряжения и вернулась в свою злосчастную спальню. Я сидела у окна и долго смотрела на улицу. Помню, как небо затянули тучи и начался ветер, а потом в ушах возник этот ужасный заупокойный гул. Дверь комнаты никак не открывалась, и я потеряла сознание, — устало выдохнула хозяйка.

— А шум был тот же самый или уже другой?

— Такой же, как раньше… и еще непонятный шорох.

— Ну, не буду больше вмешиваться во врачебные дела и отправлюсь осматривать дом. Елизавета Родионовна, я настаиваю, чтобы подле вас постоянно кто-то находился. День и ночь. Договорились?

— Как скажете.

— До свидания.

— Не забудьте, дорогой Клим Пантелеевич, что завтра в восемь вечера мы встречаемся за ломберным столиком, — напомнила она уже повеселевшим голосом.

— Буду непременно.

Загорская сняла с тумбочки бронзовый колокольчик и позвонила. В дверях показалась служанка.

— Скажи-ка мне, Нюра, ты предупредила жильцов по поводу осмотра комнат?

— Да, Елизавета Родионовна.

— Тогда покажи Климу Пантелеевичу дом и весь двор.

— Хорошо, — угодливо кивнула горничная и бойко застучала каблуками по деревянным ступенькам. Но Ардашев не спешил. Подойдя к распахнутому настежь коридорному окну, адвокат остановился, достал коробочку любимого монпансье «Георг Ландрин», медленно выбрал понравившуюся конфетку и отправил ее в рот. Не обращая никакого внимания на нетерпеливые вздохи ожидающей его прислуги, он смотрел в окно и размышлял.

II

Известие о том, что Загорская готовит духовную, всколыхнуло и без того неспокойную жизнь доходного дома, отодвинув на второй план слухи о привидениях, бывших, по мнению постояльцев, не чем иным, как плодом больного старческого воображения. Наследники не находили себе места и, выйдя из комнаты Елизаветы Родионовны, поднялись к Варенцову, чтобы обсудить будущее.

— Согласитесь, дорогие мои родственнички, что судьба распорядилась несправедливо, поставив наше благосостояние в зависимость от настроения взбалмошной и выжившей из ума старушенции, — начал разговор служащий акцизного управления.

— Смотрю, Аркаша, уж больно ты смелый. А стоит ей в дверях появиться, так ты ужакой стелешься: «Дорогая моя бабушка, дорогая моя бабушка…» — передразнила родственника Глафира.

— За меня беспокоиться нечего… Ты бы лучше со своим газетчиком побыстрее распрощалась. А то, глядишь, старуха осерчает, да и лишит тебя призрачной мечты. Будешь тогда угол у меня снимать! На отдельную-то комнату деньжат все равно не наскребешь!

— Тоже мне, братец нашелся! Когда наш забор горел, ваш дед пятки грел! Вот и все родство!

— Отвели душу, поругались вдосталь, пора и честь знать, — начал разговор хозяин комнаты. — Я предлагаю вам, сродственнички мои драгоценные, идеальное решеньице… Причем оно является в некотором роде универсальным и не зависит от изменений настроения вашей дорогой бабушки, а моей любимой тетушки.

— И что же это? — недоверчиво поинтересовалась классная дама.

— А все очень просто, достопочтеннейшая Глафира Виссарионовна. Если заранее все предусмотреть, то каждый завсегда при своем останется. — Отставной чиновник выждал паузу и полез за папиросой.

— Ладно, Никанорыч, не тяни кота за хвост! Давай выкладывай поскорей! — не утерпел коллежский секретарь.

— Suum cuiisque rei tempus est — «всему свое время», молодой человек! — Пуская кольца синевато-серого папиросного дыма, двоюродный дядюшка наслаждался вниманием к собственной персоне. — Значит, так, ежели каждый из нас даст письменное нотариальное обещание, что, получив любую часть наследства от Загорской Елизаветы Родионовны, он обязуется разделить его поровну между собой и двумя остальными родственниками, коими являются либо Шахманский Аркадий Викторович, либо Глафира Виссарионовна Загорская, либо я — Аполлинарий Никанорович Варенцов. И этими бумагами мы обменяемся друг с другом! Все честь по чести!

— Эк, куда хватил! Поровну захотел! Да тебе, кроме этой захудалой маслобойни, ничего и не светит! А мне она два дома обещала! — погрозила пальцем Глафира.

— И один из них казенный! — вставил колкую реплику двоюродный брат.

— Ты, Аркашка, язык бы попридержал! А то ведь я всем расскажу, как ты бабку отравить грозился! Что, забыл? Меньше надо было водки жрать!

— Вот, Никанорыч, посмотри на нее — чистая ведьма! А еще в гимназии преподает! Да чему ты научить-то можешь, коли сама живешь во грехе! Невенчанная! Срам!

Перебранку прервал стук в дверь. На пороге появилась камеристка[16], а за ней адвокат.

— Позвольте, господа, осмотреть размеры и расположение сего помещения.

— Не вижу никаких препятствий, уважаемый Клим Пантелеевич! Прошу покорнейше почтить вниманием, — затараторил отставной коллежский асессор.

Ардашев обошел комнату, делая карандашные пометки в записной книжке. За открытым окном была видна ветка старого дуба. У бесполезной летом голландской печи присяжный поверенный споткнулся о пару хромовых сапог на каучуковой подошве. Пытаясь поставить обувь на место, он наклонился и заметил под прикроватной тумбочкой черепаховый гребень с легкой золотой каймой. Извинившись за беспокойство, Клим Пантелеевич вышел в коридор.

— Не нравится мне этот адвокатишка, — задумчиво проронил Варенцов, — ходит, вынюхивает что-то… Будто пакость какую готовит.

— Твоя правда, — согласилась Глафира.

— Пожалуй, надо бы за ним присмотреть. А то, не ровен час, надоумит старуху передать наследство какому-нибудь попечительскому совету, и будем тогда по три рубля в месяц на брата получать, — Шахманский подскочил со стула и, сунув руки в карманы, нервно заходил по комнате.

— Тут надобно все хорошенько обдумать, — Аполлинарий Никанорович плотно затворил дверь…

Тем временем Нюра уже стучала в соседнюю дверь, где проживал Назар Филиппович Корзинкин. Перед Ардашевым предстал долговязый мужчина с заплешинами, в толстых роговых очках с одной треснутой линзой. Длинный, слегка крючковатый нос и редкая козлиная бородка делали его сильно похожим на дьячка захудалой сельской церкви. Про него рассказывали, что лет пять назад он получил в ведомстве графа Бобринского «открытый лист» на ведение археологических изысканий. Целый год Корзинкин копал скифское золото, но так ничего не нашел и разорился. После этой неудачи он пристроился в местном музее, отчего приобрел привычку именовать себя «краеведом земли русской». За деньги Назар Филиппович составлял безродным купцам родословные таблицы, доказывая, что их предки происходили если не от самого Рюрика, то, по крайней мере, от равнопрестольного князя Владимира или святого Михаила Черниговского.

— А для чего это вам, господин адвокат, понадобилось осматривать мою комнату? — глядя поверх треснутых очков, поинтересовался кладоискатель.

— Для составления духовной.

— Ну да, ну да… Но ведь завещание нотариус удостоверяет, а не адвокат…

— Вы, несомненно, правы. Я лишь помогаю составить текст.

— Ну да, ну да… А комнаты при чем?

— Они, как и другое имущество, могут быть поделены между наследниками.

— Ну-да, ну-да… А вы, случаем, в полиции раньше не работали?

— Нет, не приходилось.

— Ну да, ну да… А в жандармерии?

— Нет.

— Ну да, ну да… — бубнил бывший археолог, подозрительно рассматривая присяжного поверенного поверх очков.

Жилище музейщика напоминало кладовую, набитую старыми книгами, газетами, осколками древней глиняной и бронзовой утвари, каменными наконечниками стрел, затвердевшими за миллионы лет моллюсками и даже двумя черепами, мирно покоившимися на одежном шкафу.

— Позвольте узнать, это настоящие? — не скрыл удивления присяжный поверенный.

— Конечно, — гордо ответил Корзинкин. — Предположительно, это останки двух сарматских воинов.

— А разве им место не на кладбище?

— Это материал для научного исследования, сударь, — официальным тоном выговорил Назар Филиппович.

Не найдя ничего, что заслуживало бы внимания, Клим Пантелеевич покинул желчного и раздражительного постояльца и прошел к комнате художника Модеста Бенедиктовича Раздольского. Хозяина дома не оказалось, и горничная отворила дверь своим ключом.

По стенам были развешаны картины, в основном — пестрые натюрморты с изображением цветов, выполненные акварелью, и пейзажи, написанные маслом; на стульях лежали подрамники и свернутые в трубочку холсты. Но одна работа явно выбивалась из общего жизнерадостного настроения и притягивала к себе, как глаза гипнотизера. На небольшом, аршинного размера полотне была изображена часть комнат с открытым в осенний сад окном. Вдали, почти у самого горизонта, висело затянутое оранжево-бордовыми тучами зарево, бросающее на землю тень в виде изломанного креста, а в правом углу виднелось большое зеркало в резной окладистой раме. В нем едва отражалось будто сотканное из тени изображение старухи в черном платке. Картина называлась «Следь».

— Духи усопших, не нашедших покоя, изо всех сил стараются зацепиться своими костлявыми руками за мир живых, — проговорил чей-то голос. Ардашев обернулся. Перед ним стоял невысокий человек с настолько густой растительностью на лице, что виднелись только белые пятна лба, носа и тонкие черточки губ. Со стороны могло показаться, что незнакомец провел несколько лет на необитаемом острове и потому не имел возможности посетить цирюльника. — Разрешите отрекомендоваться: Модест Раздольский — автор, — представился мужчина в белой подпоясанной ремешком рубахе и серых просторных брюках.

— Ардашев Клим Пантелеевич, присяжный поверенный окружного суда. Вы уж простите, Модест… э…

— Бенедиктович.

— …Модест Бенедиктович, что без вашего присутствия нахожусь здесь, но это исключительно по воле…

— Не стоит извиняться, Клим Пантелеевич, Нюра еще вчера меня предупредила. Но я задержался.

— Скажите, сколько стоит эта картина?

— Вы собираетесь ее приобрести или так, ради праздного любопытства интересуетесь?

— Хочу купить.

— Я думаю, рубликов-с… ну, скажем, двадцать пять. Да и то только для вас…

— Извольте получить тридцать, — адвокат выудил из портмоне несколько бумажек и протянул живописцу, — и, пожалуйста, подберите раму поинтересней. И если вас не затруднит, отправьте ее ко мне — Николаевский, дом тридцать восемь.

— Не сомневайтесь, сегодня же будет у вас.

— Благодарю.

— Был рад знакомству. Надеюсь, не последний раз видимся, — любезничал художник.

Следующая дверь открылась сама, и перед присяжным поверенным возникла худощавая фигура человека лет тридцати пяти, с темной кудрявой шевелюрой, небольшими усами, бородкой и прямым, слегка приплюснутым носом. Судя по красным, почти кроличьим глазам и бледной одутловатости лица, его обладатель был не чужд излишеств и пороков. Полосатые брюки, синяя сорочка с воротничком а-ля Гладстон, завязанный на шее цветастый галстух[17] и светлые штиблеты, — все выдавало в нем завзятого модника.

— Неужели Клим Пантелеевич пожаловал собственной персоной? Вот наконец-то и мне представилась возможность черкнуть пару строк о знаменитом Ардашеве. Ах да, я не отрекомендовался, — спохватился молодой человек, — Георгий Савраскин. Можно просто Жорж. Работаю репортером в «Северном Кавказе».

— Да-да. Я читал ваши довольно смелые статьи, многие из которых заканчивались судебными разбирательствами.

— В этом нет ничего удивительного. Правде всегда нелегко… Заходите, пожалуйста. Я снимаю эту берлогу всего неделю. А до этого жительствовал в комнате Варенцова. Но здесь ему было, видите ли, жарко, и меня попросили с ним поменяться. Я согласился, но с заметным уменьшением ренты.

— Что ж, разумно.

На столе покоилась толстая амбарная книга со старательно выведенной на обложке надписью «роман».

— Простите за холостяцкий беспорядок. Не хватает заботливой женской руки. А вы, я слышал, работаете над составлением духовной? — осведомился газетчик.

— Да.

— Судя по тому, что вы изучаете все помещения в этом доходном доме, могу предположить, что Елизавета Родионовна намеревается его разделить между наследниками.

— Вполне возможно.

— Вот будет драчка!

— Простите?

— Родственнички перегрызутся между собой. Ну да бог с ними! Вы лучше скажите, Клим Пантелеевич, когда мы сможем с вами пообщаться. Я бы с удовольствием написал о вас статью. Человек вы удивительный, и нашим читателям будет весьма любопытно узнать как можно больше о знаменитом адвокате.

— Сегодня, к сожалению, много неотложных дел. Но думаю, выберем как-нибудь часок-другой.

— Был рад знакомству, — репортер протянул обе руки и растекся в слащаво-приторной улыбке.

— Взаимно, — ответил Ардашев, пытаясь не выдать брезгливости, возникшей от прикосновения потных ладошек Савраскина.

Последняя дверь по коридору второго этажа принадлежала артистке театра Пахалова мадам Ивановской. Маленькая, не более восьми саженей, комнатка была сплошь уставлена букетами бордовых свежесрезанных роз и белоснежных лилий. На подоконнике, полу, комоде и туалетном столике — всюду стояли цветы. От них веяло летом и любовью. Дама лет тридцати пяти, облаченная в легкое утреннее неглиже, курила пахитоску[18]. Волосы брюнетки были аккуратно собраны черепаховой заколкой с позолотой по краям. Ее очаровательного лица уже коснулись нежные косметические кисточки. Но ни пудра, ни крема не смогли скрыть под большими карими глазами паутинки морщин — предвестников грядущего увядания.

— Простите за вторжение, мадам.

— Ах, полноте! Какие пустяки! Мне самой неловко за весь этот беспорядок, но тут уж ничего не поделаешь — вчера в театре состоялась премьера, — проворковала актриса.

— Надеюсь, среди всего этого благоухающего великолепия есть и мой букет. Я, как и многие счастливцы, имел честь вчера насладиться вашей неповторимой игрой, Изабелла Юрьевна.

— Кажется, я вас припоминаю. Вы сидели в партере в обществе одной симпатичной дамы, не так ли?

— Вы правы, я был с супругой.

— А чем вас привлекла моя скромная обитель?

— Видите ли, я присяжный поверенный Окружного суда. Моя фамилия Ардашев… Клим Пантелеевич. Я помогаю Елизавете Родионовне составить духовную, а для этого необходимо убедиться, насколько сегодняшние помещения соответствуют планировке дома.

— Интересно, кому же решила старуха отписать все свои сокровища?

— Прошу извинить, но этого я пока не знаю…

— Да, собственно, меня это нисколечко и не интересует. Это я так, из праздного любопытства, — манерно вздохнула Ивановская и, вплотную приблизившись к адвокату, ласково проворковала: — Но… не преминете шепнуть, если что-нибудь прояснится.

Нежное щебетание актрисы и сладкий запах остроумовских духов, смешанный с ароматом дорогого табака, вскружили Климу Пантелеевичу голову, и он поймал себя на мысли, что ему вдруг захотелось прикрыть глаза и навсегда раствориться в этом блаженном состоянии, но… присяжный поверенный вежливо откланялся.

Спустившись по скрипучей деревянной лестнице, он осмотрел комнаты Шахманского и Глафиры Загорской, соседствовавшие с покоями хозяйки. Коллежский секретарь и учительница изящной словесности молча наблюдали, пока Ардашев делал пометки в записной книжке.

Во дворе, в старом яблоневом саду пахло резедой и олеандром. Вековой клен заботливо прикрывал от солнца широкими зелеными ветвями землю. Теплый июльский ветер, точно игривый щенок, лизнул адвоката в нос и, будто испугавшись своей смелости, спрятался за покосившимся каретным сараем. Поодаль одиноко высилась беседка с почерневшими от старости досками. Заплетенная снизу доверху многолетним плющом, она, кажется, только и держалась благодаря прочным узлам толстой лианы.

Желая напиться, Клим Пантелеевич бросил в колодец ведро, но так и не услышал характерного всплеска. Металлическая цепь размоталась во всю длину, не достав до поверхности нескольких вершков. «Надо же, — подумал адвокат, — вода уходит: дурной знак».

3

Аллюзии и аберрации

В нафабренном чернотой небе неслышно тонули зеленые июльские сумерки. День кончился, словно кто-то прикрутил у солнечной лампы фитиль. Из Воронцовской рощи доносилась музыка — на балконе театра Пахалова, как всегда по пятницам, играл оркестр: четыре скрипки, флейта и контрабас. Легкомысленная опереточная мелодия уступила место старому венскому вальсу, а за ним зазвучал зажигательный, искрометный матчиш.

Во дворе, на террасе доходного дома, шумел самовар, аппетитно источала аромат розовая ветчина и пускал скупую белую слезу нарезанный ломтиками осетинский сыр; рядом с вазами, полными спелых абрикосов, краснобоких яблок и медовых груш, высились откупоренные бутылки всевозможных портвейнов, сотерна и коньяка.

За столом, облокотившись на широкие деревянные перила, сидел старик в наваченном сюртуке, белой сорочке со стоячим воротником, темном галстуке и толстых шерстяных брюках. Он внимательно читал «Губернские ведомости», время от времени прихлебывая из стакана слабенький чай. Седая старческая голова была увенчана большой проплешиной, а бритое морщинистое лицо имело цвет пожелтевшей от продолжительной варки луковицы. Рядом с ним скучала дама лет двадцати семи в длинном платье из тонкого шелка и в легкой шляпке, украшенной букетом искусственных фиалок. Смуглое лицо с едва заметными выступающими скулами, острым подбородком и большими, чуть раскосыми глазами в обрамлении длинных, как крылья бабочки, ресниц невольно приковывало взгляд. Она медленно опускала ложечку в небольшую хрустальную розетку с крыжовенным вареньем и грациозно подносила ее к маленькому упрямому рту, беззвучно запивая чаем из фарфоровой чашки. Семейная чета Катарских отдыхала.

Рано овдовевший граф Акинфий Иванович Катарский вышел в отставку еще пять лет назад и, получив под занавес действительного статского советника, женился на дочери своего подчиненного Леонида Григорьевича Безлюдского — титулярного советника, так и не добившегося карьеры из-за темного прошлого своего отца, бывшего обер-провиантмейстера, лишенного всех сословных привилегий за казнокрадство.

Альбина Леонидовна, будучи барышней практичной, сей мезальянс приняла с радостью. Понимая, что бедность ей уже не грозит, она надеялась в скором времени обрести свободу, кою имеют обычно вдовы. Но ожидания затянулись, и от этого ей иногда становилось нестерпимо грустно. В такие минуты она жалела себя, люто ненавидела вечно сморкающегося старикашку и, как избалованный ребенок, капризничала по пустякам. Акинфий Иванович терялся, оправдывался, просил прощения, сам не зная за что, и в конце концов все разрешалось покупкой очередной драгоценной безделицы или нового наряда.

Альбина, как любая умная женщина, очень дорожила репутацией верной и любящей жены. Именно таковой ее в городе и считали. Но когда ей случалось оказаться одной на залитой солнцем ялтинской набережной или у прохладных источников на водах, она не избегала adultere и давала волю чувствам, награждая себя за ранее утраченные возможности. А потом целый год «строгая пуританка» жила прошлыми воспоминаниями и мечтала о новых, еще более волнующих ощущениях.

Приглушенный свет керосиновой лампы, упрятанной в зеленый фарфоровый абажур, отбрасывал тень в угол веранды, где под самым навесом трудился паук, обматывая липкими тенетами угол.

Загорская, в компании Варенцова, отставного военного Пустогородова и репортера Савраскина, мирно предавалась любимому занятию — игре в винт. Неподалеку в кресле-качалке дегустировал вино Ардашев.

— Нет, ну до чего же нынче народ исподличал! А?! — возмутился Катарский и, поймав на себе укоризненный взгляд жены, конфузливо проговорил: — Да ведь что пишут! Вы только послушайте: «Вчера усилиями сыскной полиции на Нижнем базаре задержаны двое персидских подданных — Али-Аз-Тер-Оглы и Кербалай-Хаджи-Мемад-Оглы. Означенные личности продали одному известному в городе купцу под видом старинных золотых монет 250 медных пуговиц, обработанных купоросом. При них найдено еще 300 штук. По их словам, они будто бы сами купили эти «монеты» за 800 рублей у неизвестного лица. Идет следствие».

— Ты бы, дорогой, нам что-нибудь занимательное почитал, — попросила Альбина Леонидовна.

— А вот, извольте: «Из Владивостока в Варшаву пришел пешком Игнатий Домбек. Он шел два года, останавливаясь в попутных городах для заработка», — зачитал Акинфий Иванович. — А из Парижа сообщают, что «готовится новый воздухоплавательный полет на аэропланах Губерта Латама, Фармана и графа Ламбера». А вот и местные новости: «В Кисловодске спустившийся на дно колодца Нарзана водолаз-инженер, вызванный из Кронштадтского порта, обнаружил в северной части место, куда уходит целебная вода. Для изучения вниз спускались также инженеры Огильви и Кутейников. Дно источника, оказывается, не очищалось со времени устройства каптажа. Обнаружена масса попавших туда посторонних предметов. Найден, например, дамский зонтик. Водолазами произведена заделка кислоупорным составом обнаруженной в колодце Нарзана дыры. Дебет источника сразу увеличился на 20 000 ведер».

— Вот и в нашем колодце надо бы дно почистить, а то, говорят, вода стала уходить, — заметила Загорская.

— Чисти, не чисти — все без пользы. Это окаянный людей из дома выживает, — сдавая карты, высказал догадку Аполлинарий Никанорович.

— А что же делать? — растерянно осведомилась Загорская.

— Тут надобно правильное заклинание прочесть, — заметил Пустогородов.

— Так за чем же дело стало, Порфирий Нифонтонович? А насчет оплаты вы не беспокойтесь. Всяк за свои труды вознаграждение должен иметь.

— Все чудодейства, скажу я вам, господа, всегда имеют земную причину своего появления, — оторвался от газеты Катарский. — Вот, к примеру, когда я был совсем еще желторотым мальцом, поведала мне матушка одну историю. В тридцатых годах прошлого века, после усмирения польского восстания, в Ставрополь переселили много семей из охваченных беспорядками западных районов империи. Среди них оказалась и богатая семья Зеньковских. На Воронцовской улице они купили усадебное место и собственным иждивением выстроили двухэтажный доходный дом с мясной лавкой на первом этаже. В общем, все у них ладилось. Через несколько лет их старшая дочь Каролина приглянулась одному поручику местного гарнизона. Молодые обвенчались. Свадьбу справляли там же. В самый разгар застолья друзья невесты решили подшутить над женихом и спрятать от него нареченную. Но девушка ухитрилась сбежать от всех и затаиться. Время шло, а суженая не появлялась. Гости с особым тщанием обыскали каждый уголок — Каролины нигде не было. Стало не до смеха. Не помогло и обращение в полицию. Свадьба, как вы понимаете, сорвалась. Сраженный горем жених впал в безысходное отчаяние. Люди стали говорить, что, скорее всего, невеста сбежала с кем-то другим. Но через некоторое время постояльцы доходного дома стали замечать необычные явления: в тихую безветренную погоду сами открывались и захлопывались окна, задвигались портьеры, а ночью в самых отдаленных покоях слышался задорный девичий смех, эхом разносившийся по коридорам. Казалось, что кто-то невидимый продолжал играть в прятки. По городу поползли слухи, что в нехорошем доме под № 13 по Воронцовской улице поселилось привидение — душа Каролины, которая бродит по комнатам и не может обрести покоя. От страха все жильцы съехали, многочисленные комнаты опустели, и лишь семейство Зеньковских оставалось на месте. Но в один прекрасный день куда-то затерялся их дымчатый котенок. В поисках любимца младшая дочь забралась на чердак. Серый проказник сидел и мяукал на крышке большого старого сундука. Взяв его на руки, девочка из любопытства открыла внешний накидной самозащелкивающийся замок. Подняв крышку, она обомлела от накатившего на нее ужаса — на дне в белом подвенечном платье лежала высохшая мумия ее сестры. По-видимому, во время игры невеста спряталась в сундук и захлопнула его. От сильного удара автоматически сработал замок… Вскоре состоялись отпевание и похороны. С тех пор привидение исчезло, — закончил рассказ Акинфий Иванович и как ни в чем не бывало вновь уткнулся в газету.

— Порфирий Нифонтонович, а вы бы смогли решить эту проблему? — осведомилась Альбина Леонидовна.

— Безусловно. — Пустогородов положил карты на ломберный столик и повернулся всем корпусом к даме: — Для этого лишь надлежало войти в контакт с духом умершей.

— А на мой взгляд, господа, все эти спиритические сеансы и гадания — фокусы чистой воды. Я вполне согласен, что многие природные и физические явления человек еще не в состоянии объяснить, однако это отнюдь не означает, что они имеют некую потустороннюю сущность. Согласитесь, когда-то гроза, дождь и молния казались первобытным людям чем-то таинственным и сверхъестественным. Но теперь эти явления не вызывают страха или тревоги. Вполне возможно, что и скитания неотпетой человеческой души тоже имеют вполне объяснимую природу. — Клим Пантелеевич с интересом посмотрел на чародея.

Ноздри отставного штабс-ротмистра раздулись, и большая черная бородавка, точно готовая взлететь муха, задрожала от негодования на мясистом носу.

— А как же тогда, милостивый государь, вы можете объяснить, что на некоторых фотографических пластинах во время спиритических сеансов удалось запечатлеть изображения неизвестных существ? — возмущенно нахохлился обеспокоенный недоверием чародей.

— Это всего лишь аберрации.

— Что, простите? — переспросил Пустогородов.

— Своего рода оптические искажения на линзах и зеркалах, — пояснил присяжный поверенный.

— Значит, господин адвокат, вы считаете, что нельзя вызвать дух умершего человека? — не унимался поклонник магии.

— Решительно невозможно!

— Хорошо, тогда я позволю прервать игру, с тем чтобы доказать непреложную ошибочность ваших взглядов. Итак, Елизавета Родионовна, чей дух будем вызывать?

— А может, все-таки доиграем? — робко предложила Загорская.

— Нет уж, дорогая наша хозяюшка! Покорнейше прошу извинить, но ведь и я свою амбицию имею! Итак, с кем войти в контакт? — не унимался Порфирий Нифонтонович.

— Ну, хорошо. Вызовите дух поручика Рахманова, — задумчиво произнесла старушка.

— Кого, простите? — переспросил Савраскин.

— Рахманова, Корнея Рахманова.

Медиум щелкнул крышкой карманных часов и проговорил:

— Без четверти девять. Следует поторопиться. Мне понадобятся свободная комната, два куска хлеба, чашки, мел и пара свечей.

— Так и быть, — тяжело вздохнув, произнесла Елизавета Родионовна, — раз уж в моей комнате и так полно всякой чертовщины, то там и проводите свои опыты.

Пустогородов зажег свечи и поставил их на стол рядом с двумя чашками, в каждой из которых лежало по краюхе черного хлеба. Он наглухо задвинул портьеры и занавесил темным покрывалом зеркало. Затем отставной кавалерист расположил напротив два стула и, очертив на полу окружность, обратился к столпившимся у двери гостям:

— Господа, можете наблюдать за мной, но только попрошу не заходить в круг и сохранять абсолютную тишину. — С полминуты он стоял молча, а потом, с отрешенными глазами, стал проговаривать заклинание: — Вызываю и выкликаю из могилы земной, из доски гробовой. От пелен савана, от гвоздей с крышки гроба, от цветов, что в гробу, от венка, что на лбу, от монет откупных, от чертей земляных, от веревок с рук, от веревок с ног, от иконки на груди, от последнего пути, от посмертной свечи. С глаз пятаки упадут, холодные ноги придут по моему выкрику, по моему вызову. К кругу зову-зазываю, с кладбища приглашаю. Иди ко мне, раб божий Корней. Гроб без окон, без дверей, среди людей и не среди людей. Сюда-сюда, я жду тебя! Отпустите его, силы сна, хоть на полчаса, хоть на минуточку. Слово и дело. Аминь.

В этот самый момент старые напольные часы зашлись надрывным хриплым звоном, а внутри их неожиданно вспыхнуло яркое огненное пламя. Огонь вырвался наружу и полностью охватил деревянную лакированную поверхность, постепенно подбираясь к персидскому ковру. С визгом лопнуло стекло на часовой дверце. Виновник переполоха упал ниц и стал торопливо молиться, глухо стукаясь лбом о пол.

Альбина Леонидовна испуганной сойкой вылетела из комнаты, а ее муж, держась рукой за сердце, медленно сползал по стене. Варенцов осенил себе дорогу крестом и, сбивая на своем пути стулья и цветочные горшки на деревянных подставках, точно обезумевший бык ринулся в коридор. Одолеваемый цепким страхом Савраскин, с белыми, как мел губами, позорно трясся в углу.

— Cauchеmar! — вскрикнула Елизавета Родионовна, закатила глаза и потеряла сознание. Ее руки, словно крылья подстреленной птицы, беспомощно упали вниз.

Ардашев не растерялся. Он проворно вытащил из большой напольной вазы букет гладиолусов, разбил ногой треснутое стекло дверки часов и плеснул внутрь воды. Огонь погас. Адвокат переложил старушку на кровать и настежь распахнул окно. В комнату ворвалась свежая вечерняя прохлада. Загорская открыла глаза.

Увидев это, Пустогородов осмелел, поднялся с колен, прокашлялся и тихо выскользнул из комнаты. С тех пор местного колдуна и прорицателя больше никто в городе не встречал. Сказывают, его видели среди послушников Свято-Георгиевского монастыря.

4

Разоблачение

Утром следующего дня, едва ступив на порог дома Загорской, присяжный поверенный услышал непонятный шум и страшный душераздирающий вопль Аполлинария Никаноровича. Не мешкая, он поднялся на второй этаж. Из полуоткрытой двери комнаты Варенцова несло керосином. Хозяин со всклокоченной головой и перекошенным от страха лицом сидел на кровати, подобрав ноги. Из одежды на нем был лишь один носок и белое, застиранное до серости исподнее. На полу, в темной пахучей луже, валялась большая фотогеновая лампа с оторванной ручкой и несколько крупных стеклянных осколков.

— Что случилось? — спросил Ардашев.

Опасливо косясь на окно, мужчина пояснил:

— Сначала кто-то постучал в окно, и в нем появилось белое как снег лицо. Оно была прозрачное, точно кисейная занавеска. Потом оно проникло в комнату и внезапно исчезло в зеркале. Как гром среди ясного неба взорвалась керосиновая лампа и вспыхнула скатерть. Слава богу, я быстро потушил огонь…

— Да, действительно странно, — задумался на миг адвокат, и его лицо просветлело, будто ему в голову пришла удачная мысль.

— Когда же наконец этот ужас прекратится? — в сердцах воскликнул Варенцов.

— Не беспокойтесь, Аполлинарий Никанорович, все уже позади. Не могли бы вы собрать всех родственников в гостиной? Настало время объяснить причину всех этих необычных явлений. Я пока подожду на террасе. Там лучше думается.

Присяжный поверенный покинул комнату, достал из кармана любимое монпансье, открыл жестяную коробочку и, выбрав приглянувшуюся конфетку, отправил ее в рот.

Известие о том, что знаменитый Ардашев готов пролить свет на природу странных явлений, в мгновение ока облетело весь дом, собрав в зале не только родственников, но и некоторых постояльцев. Среди них оказалась Изабелла Ивановская, расположившаяся на стуле рядом с Варенцовым, и Жорж Савраскин в компании Глафиры Загорской. Шахманский устроился на кожаном турецком диване и смотрел на всех надменно-насмешливым взглядом. Вскоре горничная прикатила кресло с Елизаветой Родионовной и отправилась звать адвоката.

Клим Пантелеевич не заставил себя долго ждать и, поздоровавшись, обратился к присутствующим:

— Настало время, уважаемые дамы и господа, объяснить вам, что же происходило здесь всю последнюю неделю. Я думаю, не стоит терять время на доказывание отсутствия в реальной жизни персонажей народного фольклора: домовых, леших, упырей или блуждающих фантомов. Именно поэтому с самого начала я пытался найти разумное и логичное объяснение тем явлениям, свидетелями которых вы оказались. Давайте на них и остановимся: первое — неясное постукивание в окно хозяйки дома; второе — ужасный вой и почти человеческое оханье вкупе со странным шелестом. Но что же объединяет эти явления? Во-первых, они происходили только в комнате Елизаветы Родионовны, а во-вторых, только тогда, когда портилась погода и поднимался ветер. В тот же день я внимательно осмотрел окно и обнаружил… едва заметные углубления у самого стекла в древесине оконного штапика. Такие отверстия бывают, если в раму воткнуть иголку, булавку или тонкий гвоздик. Это могло быть следствием крепления стукалочки — детского озорного развлечения, состоящего из воткнутой иголки, привязанной к ней гайки и длинной шелковой нити. Благодаря незатейливому устройству можно находиться на довольно значительном расстоянии и создавать постоянный стук, оставаясь в то же время незамеченным. Но в таком случае и страшный гул, и ужасный шелест тоже должны были оказаться рукотворными, не так ли? Но каким образом? Я долго размышлял на эту тему — и вдруг меня осенило: а что, если в вентиляционные трубы засунуть какие-либо предметы, чтобы во время сильного ветра это привело к появлению звуков и создался бы эффект свистка? Как только эта мысль пришла мне в голову, истина стала очевидной. Но что мог положить злоумышленник внутрь воздуховодных отверстий? Чтобы ответить на этот вопрос, мне пришлось вызвать домой трубочиста, который и поведал мне о довольно распространенной мести строителей хозяевам новостроек: в вытяжки и печные отверстия недовольные оплатой подрядчики иногда наталкивают яичную скорлупу, обрезки труб и бутылки. И когда поднимается сильный ветер, все это стонет, воет, охает и шуршит на разные голоса. Теперь можно убедиться в правдивости моих доводов и извлечь мусор из печных вытяжек. Как видите, разгадать первую загадку большого труда не составило. Не скрою, я поделился своими соображениями с Елизаветой Родионовной и попросил хранить их в тайне до того момента, когда я полностью разоблачу злоумышленника, подстроившего все эти так называемые ужасы. Главное, что благодаря моему объяснению она больше не боялась находиться в своей комнате, что было непонятно злодею, и потому он решил прибегнуть к новым, еще более изощренным фокусам. А я только этого и ждал. — Клим Пантелеевич перевел дух и машинально достал любимое монпансье, но, осознав, что его монолог не закончен, опустил жестяную коробку в карман.

— Позвольте, а как же свечи? — воскликнул Варенцов. — Они ведь на наших глазах и в присутствии батюшки зажигались!

— Да-да. Вы правы, Аполлинарий Никанорович. Свечи… С ними-то как раз все просто. Из гимназического курса химии вы наверняка помните, что белый фосфор самовозгорается и потому хранится под водой. Обычно его добывают из красного. Я не буду утомлять вас технологией его кустарного производства, замечу лишь, что при малейшей неосторожности им можно сильно обжечься. Для самовозгорания свечей надобно смешать белый фосфор и диэтиловый эфир, играющий роль растворителя. Затем следует смочить полученным веществом распушенный фитиль и обязательно налить несколько капель в углубление свечи у самого его основания. Через некоторое время растворитель испарится, и белый фосфор вызовет самовоспламенение свечи. А например, в жирандоли они начнут загораться поочередно, что, согласитесь, выглядит еще эффектнее.

— А как же часы, Клим Пантелеевич? Ведь они запылали в момент вызова духа умершего? — недоверчиво поинтересовалась хозяйка.

Ардашев приблизился к изрядно подгоревшим, но рабочим напольным часам и, как учитель, стал наглядно объяснять:

— Здесь применяется фокус иного рода. Для этого к гире привязывают фосфорные спички, а внизу, на известном расстоянии, в зависимости от того, в какой именно час поджигатель желает вызвать пожар, ставится сосуд с серной кислотой. Головки спичек, войдя с ней в соприкосновение, воспламеняются. В нашем случае там была спрятана еще и деревянная чашка с керосином. Я обнаружил ее обгоревшее донышко внутри часов вместе с треснутой фаянсовой чашкой, куда наливали серную кислоту. — Присяжный поверенный нагнулся, вытащил названные предметы и продемонстрировал их. — Согласитесь, господа, это не может быть результатом деятельности призраков.

— Но откуда злодей мог знать, что именно в это время Пустогородов решит проводить сеанс? — всплеснул руками удивленный Савраскин.

— А он этого и не знал. Это было простое совпадение, — парировал вопрос адвокат.

— Но почему тогда он хотел, чтобы это произошло ровно в девять вечера? — спросила учительница и уставилась непонимающими глазами на присяжного поверенного.

— Да просто злоумышленник, чтобы отвести от себя подозрение, решил устроить самовозгорание часов именно в пятницу и в двадцать один ноль-ноль, когда он, вместе с другими гостями, будет на террасе. Он был уверен, что это будет его alibi и он окажется вне подозрений.

— А что вы можете сказать в отношении сегодняшнего привидения в комнате Аполлинария Никаноровича и взрыва керосиновой лампы? — с заметной ноткой иронии осведомилась актриса.

— Ничего.

— Как это — ничего? — нервно переспросила Ивановская.

— А это значит, что не было ни взрыва, ни привидения. Это чистая ложь с целью запутать меня и в случае необходимости объяснить происхождение хорошо видимых фосфорных ожогов на своих руках.

— Послушайте, милостивый государь, — вскричал Варенцов, выходя за пределы холодной учтивости, — да по какому такому римскому праву вы смеете делать столь бездоказательные заявления?!

— Извольте, сударь, — спокойно отреагировал Клим Пантелеевич. — Фотогеновая лампа может взорваться только в одном, чрезвычайно редком, случае, когда в ее резервуаре образовалась смесь известного количества воздуха с парами горячего керосина, что возможно при нахождении там очень маленького количества горючей жидкости. А из вашего светильника вытекла целая лужа… Но более того, сам взрыв происходит в момент соприкосновения паров с огнем, что может случиться только при наличии свободного отверстия между пламенем горелки и резервуаром. Ни при каких других условиях взрыв невозможен. Ну а если все-таки он прогремел, то лампу разносит на такие мелкие кусочки, что их просто невозможно собрать, я не говорю уж о стеклянном колпаке, кой превращается в пыль… А в вашей комнате ничего подобного я не увидел и потому комментировать лживые утверждения о призраке не вижу никакого смысла.

— Выходит, вы меня в злодеи записали? Да? — проговорил Аполлинарий Никанорович и горько вздохнул. Он поднялся, конфузливо развел руками и вновь повернулся к Ардашеву: — Хоть вы, сударь, и образованного класса, а все-таки заблуждаетесь… Не так-с это, не так-с… Да и зачем надобно мне это безобразие вытворять, ежели уже третий год пошел, как я здесь квартирую?

— О мотиве я могу только догадываться. Вероятнее всего, вы, зная о так называемом проклятии рода Загорских, предполагали до смерти напугать Елизавету Родионовну, доведя ее тем самым до очередного удара. В этом случае она не успела бы исполнить свою угрозу и лишить вас наследства, оставив лишь скудное содержание. А значит, после ее смерти вы получили бы свою законную долю — одну треть.

Лицо коллежского асессора застыло, словно на него надели гипсовую маску. Он нерешительно приблизился к хозяйке дома и виновато признался:

— Насурмил, матушка, насурмил! Лукавый попутал! — Варенцов опустился на колени, обхватил морщинистую руку и начал судорожно ее целовать.

— Да разве я тебя, Аполлоша, не любила? А кто же тебя махонького козьим молочком из бутылочки-то поил? Да к-как же это? Меня убить? Старуху беспомощную? — слезно причитала Загорская и гладила облысевшую, уткнувшуюся ей в ноги голову племянника. — Неужто ты смог бы жить с этим? А? Ну не молчи, Аполлоша, не молчи! Скажи что-нибудь… Дуботол ты этакий!

Елизавета Родионовна вытащила из рукава батистовый платочек, вытерла мокрые глаза и обратилась к адвокату:

— Спасибо вам, Клим Пантелеевич. Век не забуду, — она горько вздохнула и, подозвав горничную, поехала к себе.

Аполлинарий Никанорович поднялся с колен, обвел присутствующих непонимающим взглядом, сгорбился и поник, будто из него только что вынули душу. Тяжело ступая по скрипучему паркету, он поплелся в свою комнату собирать вещи. За ним неслышно проследовала Ивановская.

— Позвольте, Клим Пантелеевич, — робко начал коллежский секретарь, — я не могу понять, зачем ему надо было так все усложнять. Он ведь мог, простите за цинизм, совершить убийство много быстрее и проще. Допустим, подсыпать яд.

— Видите ли, дело в том, что в случае разоблачения отравления ему бы грозила бессрочная каторга. А эти фокусы с привидениями происходили как бы независимо от него самого, и доказать его вину было бы очень сложно, если бы не сегодняшняя выдумка с керосиновой лампой. Да и преступлением это никак не назовешь — так, розыгрыш, да и только. Но даже если бы духовная все-таки появилась, он бы имел все шансы оспорить ее в суде, признав распорядительницу состояния не вполне здоровой, то есть недееспособной. Недостатка в свидетелях, готовых подтвердить, что Елизавете Родионовне везде мерещились призраки, у него, согласитесь, не было. В итоге, устав от бесконечных судов и не имея возможности вступить в права владения имуществом, вам бы, скорее всего, пришлось пойти с ним на мировую и поделиться.

— Смотри-ка, Аркаша, что этот упырь задумал! — не удержалась от негодования Глафира.

Не обращая внимания на возглас двоюродной сестры, Шахманский спросил:

— И все-таки, Клим Пантелеевич, когда вы впервые заподозрили Варенцова?

— Зайдя в его комнату, где, кстати, находились и вы, я заметил сапоги на каучуковой подошве, а ведь это любимая обувь воров-домушников. Признаться, я подумал, что таким образом Аполлинарий Никанорович бесшумно навещает госпожу Ивановскую. И это, как вы знаете, тоже оказалось не так далеко от истины. Кроме того, благодаря такой обуви он мог неслышно ступать по дому, устраивая свои бесчеловечные светопреставления. Не ускользнуло от моего внимания и три других обстоятельства: во-первых, рядом с окном его комнаты находится толстая дубовая ветка, по которой можно было легко забраться на крышу, с тем чтобы опустить в печную вытяжку спальни Елизаветы Родионовны предметы, создающие шум; во-вторых, это окно было единственным свободным от листвы, что позволяло нитке двигаться беспрепятственно; ну и, в-третьих, в случае опасности иголка с гайкой легким движением вверх вытаскивалась из рамы и оказывалась в комнате Варенцова. Именно поэтому ни доктор, ни горничная ничего не заметили, когда осматривали дом снаружи, — подытожил присяжный поверенный.

Краем глаза адвокат заметил, что Савраскин, согнувшись, словно аист, что-то старательно помечает в маленьком блокноте.

Оказавшись за его спиной, присяжный поверенный изрек:

— Надеюсь, молодой человек, вы не допустите, чтобы без дозволения Елизаветы Родионовны в прессе вдруг появился подробный отчет об этой пустяковой семейной неурядице, не так ли?

Застигнутый врасплох репортер согласно закивал.

— Что ж, господа, разрешите откланяться.

Как обычно после удачно проведенного расследования, Клим Пантелеевич достал коробочку монпансье, открыл крышечку и, выбрав цвет очередной «жертвы», с удовольствием вознаградил себя маленькой зеленой конфеткой. Уже через минуту, привычно выкидывая вперед трость, Ардашев шествовал по зеленому бульвару Николаевского проспекта.

5

Таинственное захоронение

I

Утро понедельника в редакции газеты начиналось с вавилонского столпотворения и полнейшей неразберихи, свойственной любому печатному изданию, будь то «The Times», «Le Figaro» или ставропольский «Северный Кавказ».

Жорж Савраскин, как всегда, не успевал сдать в срок колонку «Новости. Происшествия. Находки». Терзаемый муками сомнений, какая из новостей достойна стоять первой, журналист чесал за ухом огрызком карандаша и часто позевывал, вспоминая сладкую ночь, проведенную с Глафирой. Мысли прервал озорной уличный свист и крики «Го-о-шка! Го-о-шка!». Репортер выглянул в окно. Завидев знакомое лицо, рыжий, покрытый веснушками мальчуган вытер тыльной стороной ладони сопливый нос и прогундосил:

— Гош, на Соборной скелет нашли! Мужики говорят — охвицер!

— Я тебя сколько раз просил не величать меня так. Зови Жоржем! — отчитал сорванца молодой человек. — На вот, лови! Заработал! — Савраскин бросил мальчишке медную монету и, спустившись по ступенькам, выбежал на улицу.

От редакции до Соборной площади было рукой подать. На склоне горы собрались несколько человек, по всей видимости, артельщиков. Застегнув пиджак и поправив шейный платок, газетчик придал себе начальствующий вид и, подойдя к землекопам, строго спросил:

— Ну, что здесь произошло?

— Да вот, ваше благородие, копали фундамент под керосиновую будку и наткнулись на мощи, там… — облокотившись на лопату, кивком головы указал молодой парень.

В яме лежал скелет, совсем небольшого роста, одетый в полуистлевший офицерский мундир времен Николая I и сапоги. Особенно хорошо сохранились серебристые пуговицы. Правда, одной не хватало.

— А ну-ка глянь, что у него в карманах, — попросил Савраскин.

— Вам надо, барин, вы и смотрите. Наше дело копать, а не по карманам у мертвецов шарить, — огрызнулся мужик с окладистой бородой и в холщовой рубахе навыпуск.

— Назови цену…

— Да так, рублишко бы от щедрот, — нехотя ответил старший артельщик.

— Ладно, — со вздохом согласился репортер, — полезай!

Мужик не шелохнулся, но крикнул кому-то:

— Петька, чего рот раззявил? Не слыхал, что ли?

Молодой парень аккуратно спустился вниз и уже оттуда воскликнул:

— Ого, да тут много чаво!

Савраскин передал старшему рубль, и тот приказал:

— Давай все наверх!

II

В открытое окно комнаты полицейского управления залетела большая черная муха и, описав несколько кругов, нагло уселась на медаль с надписью «За храбрость», гордо украшавшую форменный сюртук помощника начальника сыска Антона Филаретовича Каширина. Сию награду он получил в прошлом году за участие в поимке банды грабителей, возглавляемой социалистом-революционером Михаилом Евсеевым и Рамазаном Тавлоевым — уголовником по кличке Рваный.

— Итак, господин Савраскин, вам должно быть хорошо известно, что любое лицо в случае обнаружения какого-либо захоронения обязано тотчас же уведомить об этом полицию. Позвольте полюбопытствовать: почему же вы не соизволили так поступить? Или вам закон не писан? — осведомился коллежский секретарь, согнав щелчком надоедливое насекомое.

— А разве я обязан отвечать на ваши вопросы, господин полицейская ищейка? — поигрывая цепочкой от карманных часов, нагло хохотнул корреспондент и забросил ногу на ногу.

— За оскорбление полицейского чина, находящегося при исполнении, я имею право заточить вас на десять суток в арестантский дом. Для этого мне достаточно лишь подать рапорт на имя полицмейстера, — едва сдерживая гнев, предупредил чиновник.

— Попробуйте только! Я напишу об этом в газете и ославлю вас на всю Россию-матушку!

— А ты, мил человек, не ершись, а рассказывай как на духу, что попало в твои загребущие руки. К тому же я уже допросил артельщиков, — теряя самообладание, полицейский метнул на репортера полный ненависти взгляд.

Газетчик тут же подскочил и, размахивая руками, прокричал:

— Сатрапы! Как вы смеете допрашивать меня и разговаривать в таком тоне! Да я в двух университетах учился, меня профессор лично…

Каширин неожиданно приблизился к журналисту и, наступив ему на ногу, легонько толкнул его, отчего последний потерял равновесие и плюхнулся на свое место. Поставив носок ботинка на край стула, сыщик зло выговорил:

— Слушай сюда, штафирка рваная: либо ты сейчас во всем сознаешься, либо я тебя определю в камеру к шниферам и конокрадам. А там за бутылку «смирновки» они выбьют из тебя все, что мне нужно. Ты даже вспомнишь в подробностях ту богом проклятую ночь, когда твой отец согрешил с твоей матушкой. — Полицейский достал из пачки папиросу, чиркнул спичкой и, неторопливо прикурив, выпустил в лицо представителю прессы клуб желтого едкого дыма.

Молодой человек выглядел ошарашенным, как если бы на него свалился кирпич с колокольни. С трудом выговаривая слова, он промямлил:

— Да право же… я не совершал никакого преступления! За что же вы на меня гневаетесь?

— Знамо за что! За осквернение могилы и расхищение безымянного захоронения.

— Хорошо. Берите. — Он извлек из кармана потускневший брегет и положил его на стол перед полицейским.

Сыщик открыл крышку и, разглядывая циферблат, восхищенно проговорил:

— Надо же, они показывают время минувшего девятнадцатого века!

— Без четверти пять, — робко добавил Савраскин.

— Да, интересная вещица.

— Часы все одно негодные. Их надобно в починку сдать, — совсем осмелев, добавил журналист.

— Мой двоюродный дядька был часовщиком и обучил меня этому ремеслу.

Антон Филаретович выдвинул ящик стола, достал перочинный нож и, открыв заднюю крышку, присвистнул от изумления…

III

С самого утра Елизавета Родионовна не находила себе места, испытывая необъяснимое беспокойство, которое навещает старых людей перед грозой или близкой смертью. Но грозы не было, а смерть и так давно сторожила ее, но почему-то до сих пор не приходила. К обеду ей стало совсем плохо, и она решила прилечь. Вскоре Загорская уснула, и во сне ей пригрезился отец. Девчонкой она всегда представляла его офицером богатырского телосложения, с усами и орденами. Но в этот раз он явился в образе странствующего богомольного старца с седой бородой до колен. Он долго смотрел на нее, а потом попросил воды. Забыв о своих одеревеневших ногах, она словно девчонка стремглав кинулась к колодцу, бросила вниз ведро, но набрать воды так и не смогла. Вода ушла… От досады и бессилия она расплакалась и, услышав собственное всхлипывание, тут же проснулась. Позвав горничную, хозяйка привела себя в порядок и покатила на террасу.

Вскоре по дому разнеслась веселая трель дверного колокольчика. Прислуга сообщила о визите Ардашева, и лицо старушки просветлело.

Присяжный поверенный принес с собой запах дорогой туалетной воды и свернутую газету.

— Клим Пантелеевич! Очень рада вас видеть! Присаживайтесь, коли зашли.

— Благодарю, — гость удобно расположился в деревянном кресле. — Вот, Елизавета Родионовна, прочитал новость — и сразу к вам, — адвокат протянул свежий номер «Северного Кавказа».

— А что здесь?

— В конце раздела «Происшествия. Новости. Находки» заметка под заголовком «Таинственное захоронение».

Загорская раскрыла лорнет:

— Так. Ага, вот нашла: «Таинственное захоронение. Вчера на Соборной горе во время производства работ по закладке фундамента керосиновой будки строителями-артельщиками обнаружены останки офицера. Судя по хорошо сохранившимся посеребренным пуговицам и погонам, военный являлся поручиком и служил еще во времена Государя Николая I. В карманах его мундира найдены разнообразные предметы, но особый интерес вызывают позолоченные часы марки «Breguet» с хорошо читаемой надписью: «Майору Р. Игнатьеву от генерала Ермолова». По-видимому, погребенный офицер и есть майор Игнатьев. Однако непонятно, почему он одет в мундир поручика. Странным также кажется и тот факт, что в могиле полностью отсутствуют какие-либо части гроба. К тому же, как нам сообщили в епархиальном ведомстве, на восточном склоне Соборной горы (ранее именовавшейся Крепостной) никогда не производили захоронений. Полиция проводит расследование».

Елизавета Родионовна отложила газету и спросила:

— Как это может быть? Это что, однофамилец? Ведь мой отец, полковник Игнатьев, погребен на Варваринском кладбище. И почему они решили, что этот человек вообще Игнатьев?

— Видимо, по часам.

Старушка задумчиво подняла глаза к потолку и тихо произнесла:

— Странно все это.

— Что вы имеете в виду?

— Дело в том, что от моего отца осталось совсем немного вещей: трубка, ордена и… карманные часы.

— Они сохранились?

— Да.

Хозяйка вскинула колокольчик, и в дверях появилась камеристка.

— А принеси-ка, Нюра, часы, что лежат в моем комоде, — распорядилась хозяйка.

Спустя пару минут Клим Пантелеевич уже открывал золотую луковицу хронометра.

— Господи, да ведь это же старинный брегет с боем, календарем и музыкой! Да они именные! Правда, буквы уже потускнели от времени, и не разобрать, что здесь…

— «Самоваров». Там написано «Самоваров», — объяснила Загорская. — Еще в детстве я обратила на это внимание, и дедушка мне рассказывал, что когда-то генерал Ермолов подарил отцу на тридцатипятилетие брегет. Но незадолго до смерти матери, когда папа уже служил обер-квартирмейстером, часы бесследно исчезли. В то время в нашем доме остановился посланник из Петербурга по фамилии Самоваров. Он-то и преподнес отцу взамен утерянного брегета свой собственный.

— Если я не ошибаюсь, день святого апостола Родиона в ноябре, не так ли?

— Да, десятого ноября.

— Стало быть, десятого ноября 1828 года в Ставрополе находился некий посланник из Петербурга под фамилией Самоваров. А для чего, интересно, он прибыл к нам?

— Этого я не знаю. Но дедушка упоминал, что этот самый Самоваров тоже искал Корнея Рахманова и даже приказал вырыть несколько глубоких ям во дворе Интендантства.

— Интересное дело получается. Допустим, действительно исчез поручик местного гарнизона. Ну и что? Да мало ли пропадало военных во время войны с горцами? А тут посланник из столицы почти две недели трясется в экипаже, чтобы заняться поиском простого армейского поручика? Странно… А вот по поводу интендантского двора вообще непонятно, для чего они пробивали шурфы. Видимо, здесь скрыта какая-то другая тайна, о которой мы пока и не подозреваем. — Адвокат поднялся с кресла и, подойдя к перилам террасы, сказал: — Сдается мне, Елизавета Родионовна, что все эти события далеко не случайны и, возможно, некоторым образом связаны между собой. Я имею в виду исчезновение поручика Рахманова, приезд петербургского посланника, непонятные страхи вашей матушки, ее смерть и последующая гибель вашего отца. А теперь вот появилось это захоронение и брегет… с надписью.

— Ой, как все запутанно!

— Боюсь, что мне придется начать разматывать весь этот клубок с самого начала, то есть с 1828 года. Надобно разузнать, кто был этот Самоваров и какова была истинная цель его поездки в Ставрополь. К сожалению, без этой информации мы будем долго топтаться на месте.

— Скорей бы все выяснилось… А то давеча на закате мне опять почудилось, что на стене моей комнаты проступили кровавые пятна, и я вдруг почувствовала, как страшная тень опустилась на меня и вокруг стало темно и холодно, как в сырой могиле.

— Не стоит расстраиваться, Елизавета Родионовна. Злоумышленника я отыскал, он теперь далеко, и вам нечего бояться.

— Нет-нет, Аполлоша здесь.

— А разве он не уехал? — удивился Клим Пантелеевич.

— Я его простила. Пусть живет… дом большой — места всем хватит.

— Вы очень великодушны.

— Ах, дорогой Клим Пантелеевич, когда вы будете в моем возрасте, то поймете, как важно для пожилого человека, чтобы о нем помнили после смерти и поминали только добрым словом. Скажу вам честно, нотариус уже засвидетельствовал духовную, по которой Аполлоше за его грехи я оставила только годовое денежное содержание, и теперь он будет получать единственно регулярные выплаты с моих банковских счетов. Но и они довольно значительные… Глафире, раз она не послушалась меня и все равно продолжает встречаться с Савраскиным, я отписала мельницу и маслобойню, а племяннику — два доходных дома. Об этом я им уже объявила. Ну да бог с ними, с родственничками… Я вот о чем хотела бы вас попросить: а нельзя ли получить мне эти самые часы с надписью генерала Ермолова? Ведь они когда-то принадлежали моему отцу.

— Хорошо, я наведаюсь в полицию и поговорю. Ну, а теперь позвольте откланяться, — адвокат осторожно передал старушке часы и ощутил теплоту ее рук. Едва слышно она проронила:

— Спасибо вам, добрый вы человек, Клим Пантелеевич, — женщина достала из рукава цветастый платочек и в очередной раз смахнула янтарную слезинку.

6

Золотой туман

За последние несколько лет отношение полицейского начальства к Ардашеву претерпело резкие изменения: от подозрительно-холодного раздражения до подобострастно-учтивой благосклонности. Пожалуй, только один человек — начальник сыскного отделения Ефим Андреевич Поляничко — был всегда рад встрече с Климом Пантелеевичем и с первого дня их знакомства демонстрировал свое явное к нему расположение. Вот и сейчас, едва завидев из окна кабинета знакомый силуэт с тросточкой, он сразу же спустился вниз, чтобы лично встретить присяжного поверенного.

— Уж не к нам ли, скромным государевым следопытам, путь держите? — усмехнулся Поляничко.

— Да ведь с тех пор, как вы возглавили сыскное отделение, от всевидящего ока полиции не укроется ни одно событие. Вот потому-то в гости и пожаловал.

— И в чем на этот раз заключается ваша просьба?

— А нельзя ли, Ефим Андреевич, мне взглянуть на вещи безымянного поручика, найденные землекопами на Соборной горе?

— Отчего ж нельзя? Пожалуйте наверх! Только отчего же он безымянный? Мне Каширин докладывал, что фамилия его установлена — Игнатьев. Вот только одного понять не могу: почему на нем мундир поручика, да еще и пуговицы одной не хватает, — пожал плечами Поляничко, поднимаясь по стоптанным ступенькам лестницы.

— Вот и я о том же. Согласитесь, легче предположить обратное — что это поручик с часами майора Игнатьева, а не майор Игнатьев, переодетый в форму поручика…

— Да уж и впрямь чепухенция какая-то непонятная… да-с. А вам-то это зачем? — входя в кабинет, осведомился полицейский.

— Я занимаюсь этим делом по просьбе моей клиентки — Загорской, в девичестве Игнатьевой, Елизаветы Родионовны. Старушка древняя, и ей немало лет. Как следует из семейного предания, генерал Ермолов, в бытность главнокомандующим, подарил ее отцу на тридцатипятилетие часы. Однако позже, будучи уже обер-квартирмейстером, тот их то ли потерял, то ли их у него украли, — присаживаясь на заботливо подставленный Поляничко стул, пояснил адвокат. — Сам полковник Родион Игнатьев геройски погиб в конце первого десятилетия Кавказской войны и похоронен на Варваринском кладбище.

Ефим Андреевич сел за стол, достал табакерку и спросил:

— Она что… хочет эти часы получить?

— Ну да. Желание, согласитесь, законное.

— Да я, собственно, и не возражаю. Только вот с этим брегетом слишком много непонятного… — не докончив мысль, Поляничко втянул носом с подушечки большого пальца измельченную табачную крошку, вынул из сюртука белый, квадратами отглаженный платок, замер на секунду и, поймав нужный момент, выдал в батистовую материю череду приглушенных, схожих с хлопаньем петушиных крыльев чихов. Вытерев слезы умиления, сыщик довольно крякнул и, как бы оправдываясь, произнес: — Чумаковский табак — злой, как тещин язык. Вы уж простите старика… Так о чем это мы?

— О часах, — улыбнулся Ардашев.

— Ах да…

Ефим Андреевич выдвинул ящик письменного стола и передал присяжному поверенному золотой брегет:

— Взгляните.

Адвокат нажал на кнопку, и крышка легко поддалась.

— «Майору Игнатьеву от генерала Ермолова». Надо же, будто и не пролежали в земле десятилетия! Без четверти пять! — восхитился Клим Пантелеевич и попытался их завести.

— Не трудитесь. Внутри полностью отсутствует механизм, а вместо него лежала вот эта начинка. — На матерчатую поверхность стола шлепнулся желтый кружок металла. Диск был украшен восточными письменами, а в центре сиял полумесяц.

— Золотой туман. На нем отчеканено имя персидского шаха Ага Мухаммада и год — 1211, что соответствует нашему 1797-му. Мне довелось видеть подобные в Эрмитаже. Насколько я знаю, в Россию они попали в 1828-м как часть контрибуции, выплаченной Персией по условиям Туркманчайского мирного договора. Вообще в этой восточной стране издавна существовала традиция одаривать высокопоставленных подданных золотыми монетами. Поэтому часто они были размером с хорошую медаль. А некоторые еще больше, — блеснул эрудицией Ардашев.

— И что все это значит?

— По крайней мере, мы теперь точно знаем, что найденные на Соборной горе останки появились там в 1828 году и никак не могут принадлежать обер-квартирмейстеру Родиону Игнатьеву, похороненному в то же самое время на Варваринском кладбище.

— Тогда чьи же это кости?

— Говорят, что в том же году пропал поручик местного гарнизона по фамилии Рахманов. Обстоятельства его исчезновения покрыты тайной до сих пор. Только вот он ли это?

— Для чего же ему понадобилось портить часы и класть внутрь монету?

— А вот на этот вопрос пока ответа нет… Скажите, Ефим Андреевич, не было ли найдено каких-либо других предметов?

— Были, но так, разная мелочовка.

— А что именно?

— Да вот, смотрите, — с этими словами Поляничко вынул откуда-то тряпицу и развернул ее. Перед адвокатом предстали остатки коробка от английских спичек и ключ с едва заметной выцарапанной на ушке восьмеркой, сургучные оттиски печатей и кусочек воска.

— И где это все лежало?

— В карманах мундира. А иначе бы и не сохранилось.

— Ну, теперь совершенно ясно, что могилой это никак не может быть…

— Почему?

— Потому что перед похоронами покойнику не кладут в карманы сургуч, свечной огарок, серные спички, ключ и часы… Да и от мундира пуговицы не отрывают…

— Вы намекаете на то, что его убили, а потом закопали?

— Весьма вероятно. Скажите, Ефим Андреевич, а имеются ли на костях какие-либо видимые повреждения, свидетельствующие о насильственном характере смерти?

— Доктор ничего подобного мне не говорил, правда, заметил, что поручик был при жизни довольно низкого роста, — вспомнил Поляничко. Немного помолчав, он проронил: — Похоронить его надо, сердечного, да и закрыть дело поскореича… А то ведь совсем не по-христиански поступаем: кости лежат в ящике, ящик — в каретном сарае, а по нему крысы по ночам бегают…

— Вполне возможно, что через несколько дней я смогу узнать его имя, и тогда можно будет организовать погребение, как и положено офицеру: со службой, отпеванием и другими почестями. Есть у меня одна версия, надобно только ее проверить.

— Ну и слава богу! На вас, Клим Пантелеевич, единственного и уповаю. А то ведь у меня и так дел невпроворот, чтобы этой самой археологией заниматься! Часы можете забрать и вернуть вашей старушке. Скажите, что пропажа нашлась — не прошло и восьмидесяти лет! — ухмыльнулся в нафиксотуренные усы полицейский. — А вот на золотой туман бабушка никаких прав не имеет. Тут уж извините-с! Но вы и так лучше меня ведаете, что в теперешней ситуации эта персидская деньга есть имущество бесхозное, сиречь казне принадлежащее. Вот ежели б на ней, к примеру, было бы нацарапано, что, мол, подарена сия золотая штукенция господину Игнатьеву, тогда б все вышло гладко, как по писаному. Ан нет, не обессудьте! По окончании следствия, согласно действующему циркуляру, я обязан передать находку в Присутствие и одновременно направить нотицию в городской музей. А там уж пусть господин Прозрителев самолично решает, где монетке красоваться: на деревянных полках его выставки или в хрустальных витринах столичного Эрмитажа. Это уж не моей улицы свадьба!

— Что ж, решение правильное. Я, кстати, собираюсь к нему наведаться.

Поблагодарив начальника сыскного отделения за оказанное внимание, адвокат покинул участок.

Как всегда перед грозой, в воздухе пахло свежестью недавно скошенной травы, а в поросшей лебедой канаве сонно квакала лягушка. Две крикливые вороны, усевшись на толстых ветвях столетнего дуба, преподавали птенцам азы воздухоплавания. Завидев приближающегося человека, они обеспокоенно захлопали крыльями, будто опасаясь, что незнакомец принесет беду их счастливому семейству. Придорожная тропинка, залитая лучами солнечного света, бежала в сторону высоких кованых ворот старых интендантских складов. Проходя мимо, Клим Пантелеевич подумал: «Надо же, никогда не помышлял, что мне придется распутывать загадки почти столетней давности!»

7

Дневник генерала

С самого утра работа у тихого музейного хранителя не ладилась, и даже любимое занятие — перекладывание с места на место редких древнегреческих монет — не приносило привычного наслаждения. От вчерашнего благоговейного вечера осталось лишь одно воспоминание и терпкий привкус дешевого чихиря во рту. И хотя Назар Филиппович Корзинкин не относился к числу почитателей Бахуса, но последнее время он очень пристрастился к этому красному недобродившему вину. По правде говоря, он даже на него и не тратился, потому что по воскресеньям его приглашала в гости одна милейшая семейная пара — Акинфий Иванович Катарский и его жена Альбина Леонидовна. Престарелый муж — страстный любитель шахмат — нуждался в постоянном сопернике, а неприхотливый в еде и закусках Назар Филиппович был наилучшим кандидатом на клеточные баталии. К тому же он умел правдоподобно восхищаться всем, что вставало у него перед глазами в богатом особняке отставного действительного статского советника. Щедрая лесть, расточаемая гостем, аршинными волнами разливалась вокруг и с головой накрывала хозяина, повергая Акинфия Ивановича в чувство глубокого умиления и гордости за себя и свой выбор — красавицу жену. В довершение ко всему было у Корзинкина и еще одно бесценное и редкое качество — он всегда старательно проигрывал и очень правдоподобно тому сокрушался.

Минувшей ночью Назар Филиппович несколько раз просыпался от одного и того же кошмарного сна. Ему виделось, будто огромная, с человеческий рост, кошка запрыгивала к нему на кровать. Нежно лизнув его в нос, она обхватывала человеческую шею мягкими белыми лапами и, преклонив пушистую морду у самого уха, начинала мурлыкать. От нахлынувшего спокойствия и тепла он становился беспомощным и таял, словно прошлогодний мартовский снег. Но постепенно дышать становилось все тяжелее, и в шею вонзались длинные острые когти хищника. Корзинкин задыхался, в страхе подскакивал на кровати и заходился громким чахоточным кашлем, пачкая в крови исподнее.

Завтракая в кухмистерской, он не мог избавиться от неясного предчувствия близкой беды, которое сбивало его с привычного ритма и серной кислотой разъедало душу.

Невеселые мысли прервал стук в дверь, и, не дожидаясь разрешения, в комнате появился уже знакомый присяжный поверенный Окружного суда.

— Если помните, меня зовут Ардашев Клим Пантелеевич, — представился вошедший.

— Чем обязан? — холодно спросил музейщик.

— Скажите, могу ли я ознакомиться с архивными материалами за 1828 год?

— Что именно вас интересует?

— Прежде всего приказы и распоряжения местного гарнизонного начальства. И еще я был бы вам глубоко признателен, если бы вы предоставили мне возможность увидеть фортификационный план крепости.

— Ну да, ну да… приказы, распоряжения — понятно, — задумчиво повторил краевед. — А план-то зачем?

— Изучаю историю.

— Ну да, ну да, историю… Соблаговолите подождать, сударь, мне надобно спуститься в хранилище.

Оставшись в одиночестве, Клим Пантелеевич с интересом разглядывал развешанные по стенам работы кисти Рембрандта, Клевера, Гофмана и Айвазовского. Но больше всего внимание присяжного поверенного привлекла картина неизвестного мастера под названьем «Прибытие персидского обоза в Ставрополь». На фоне опускающихся сумерек художник изобразил двор Интендантства, занятый телегами, лошадьми и служивым людом. Несколько солдат затаскивали в склад какой-то сундук. На открытых воротах белела цифра 7.

Вскоре появился Корзинкин и внес две картонные коробки. Поставив ношу на стол, он сказал:

— Вот все, что нашел по 1828 году. Вы, господин адвокат, присаживайтесь и работайте. Выносить документы не позволяется. Сейчас принесу план крепости.

— Благодарю.

Присяжный поверенный достал монпансье, отправил конфетку в рот и стал разбирать бумаги. Большая их часть интереса не представляла. В основном это были приказы генерала Эртеля о награждении солдат и офицеров, отличившихся в боях с карачаевцами и кабардинцами. Но между стандартными канцелярскими циркулярами ему попался один лист с оторванными краями, исписанный мелким, трудно читаемым почерком. Твердой рукой на пожелтевшей от времени бумаге было выведено:

«1828 — 16/X. Войска под моим командованием выступили из Бургустана двумя колоннами на Карачай.

1828 — 19/X. У северного склона Эльбруса отряды соединились и, приняв боевой порядок, двинулись на неприятеля. Во главе экспедиции следует авангард под командованием майора Верзилина в составе батальона Навагинского полка с кегорновыми мортирами, ротой стрелков и двумя сотнями спешившихся линейцев с одним конным единорогом.

1828 — 20/Х. 10 часов утра. Я отдал приказ штурмовать гору Хоцек. В бою ранен майор Верзилин. Командование авангардом принял подполковник тридцать девятого егерского полка Ушаков. 11 часов — вершина покорена. Впереди последний оплот горцев — Карачаевский перевал.

1828 — 21/Х. Войска спустились в долину и перешли реку Худес-Су. 7 часов утра — начат штурм. Идет ожесточенный бой. 11 часов — неприятель подорвал пороховой заряд, учинив камнепад. Рота егерей под командованием майора Мицкевича зашла во фланг и взяла соседнюю возвышенность. Установив мортиры, они начали анфилировать[19] позиции противника. Штурм продолжается. 7 часов пополудни — враг повержен! Карачай взят!

1828 — 22/Х — выдвигаемся в места постоянной дислокации.

1828 — 23/Х — похороны погибших.

1828 — 30/X — прибыли в Ставрополь.

1828 — 3/XI — я отдал приказ составить списки для награждения.

1828 — 8/XI. Из Петербурга прибыл надворный советник Самоваров — чиновник III отделения. По его словам, месяц назад, во время следования фурштата из Персии в Петербург, в Ставрополе случилась пропажа золота».

Ардашев почувствовал, как у него часто заколотилось сердце, будто на волю вырывалась птица. «Наконец-то», — пронеслось у него в голове.

— Вот, извольте ознакомиться — фортификационный план, правда, документ очень ветхий, так что я прошу вас…

— Не беспокойтесь, я аккуратно.

Адвокат бережно развернул квадратики старой карты и разложил ее на столе. Через всю территорию крепости проходили хорошо заметные пунктирные линии, отчасти напоминающие букву «Х». Они тянулись с востока на запад и, пройдя под седьмым строением, уходили за пределы укреплений.

— Я бы хотел сделать фотокопии карт и вот этого листка, — Клим Пантелеевич указал на исписанную бумагу. — Могу ли отнести это в фотографическую мастерскую?

— К сожалению, на это наложен строжайший запрет.

— Ну, хорошо… А позволительно ли будет прийти с фотографом?

— Видите ли, сударь, для этого надобно получить дозволение у старшего музейного смотрителя.

— Я думаю, с этим у меня не будет сложностей. Тем более что господин Прозрителев окажет мне содействие.

— Ну да, ну да, весьма поможет-с, несомненно-с, — заискивающим тоном заговорил краевед. — Григорий Николаевич — председатель нашего попечительского совета. Вы уж, ради бога, не обессудьте, порядки у нас такие-с…

Проводив гостя, археолог бережно свернул карту фортификационных сооружений, начерченную штабными офицерами еще во времена светлейшего князя Потемкина-Таврического, и уже начал убирать бумаги, как вдруг его внимание привлек заинтересовавший Ардашева листок. Пробежав глазами текст, Корзинкин вздрогнул, будто рядом с ним ударил большой церковный колокол.

8

Кража с малиновым вареньем

У городского музея собралась толпа зевак. А все началось еще утром, когда Евлампий Колыванов — дворник дома № 5 по Александрийской улице — заметил, что в окне первого этажа отсутствует стекло. Пустая глазница рамы зияла чернотой, и от слабого ветра слегка колыхались серпянковые занавески. Но странное дело — на тротуаре не было осколков. Колыванов почесал бороду, неторопливо достал из кармана широких штанов казенный свисток и во всю силу разнес по еще спящим домам тревожную раскатистую трель. В ответ послышался перелив полицейского нейзильберового собрата, и вскоре из-за угла вынырнул запыхавшийся городовой второго участка Степан Силантьевич Переспелов, всей округе известный как Силантьич. Он нес бессменную вахту у губернаторского дома уже шестнадцатый год.

— Что, Евлампий, народ будоражишь в такую рань? — недовольно проворчал Переспелов.

— Да кабы ничего не стряслось, не шумел бы зазря, а то ведь… вона, глядите, в музее аспиды стекло выставили.

Городовой внимательно осмотрел окно, недовольно покачал головой и спросил:

— А этот, как его… — запнулся полицейский, — ну… Лукошкин, кажись, неподалеку квартирует?

— Я господина с таким именем не ведаю, — важно ответил дворник, — а вот ежели вы про Корзинкина Назар Филипповича изволили осведомиться, так он тутоть, как раз насупротив, у Елизаветы Родионовны квартирует. Ох, и добрая она, скажу я вам, барыня! Теперь таких днем с огнем… Второго дня я у них двор убирал, так она меня целковым одарила. «Прими, — говорит, — Евлаша, от чистого сердца. Я ведь тебя еще ребятеночком малым помню». А я ей…

— Ну конечно, Корзинкин нам и нужен, — перебил бородача полицейский. — Ты эти азовские басни брось! Мне их слушать недосуг. Давай-ка, Евлампий, зови этого музейщика, пусть дверь отворяет! Да побыстрей!

— Это я мигом, — дворник тяжело вздохнул, поставил к стене метлу, поправил картуз, одернул книзу подпоясанную узким ремешком рубаху и важной гусиной походкой направился к дому Загорской.

Поскрипывая новыми, начищенными до блеска яловыми сапогами, городовой чинно прохаживался по тротуару Александрийской улицы. Остановившись, Силантьич дыхнул пару раз на Георгия IV степени, протер орден рукавом, поправил пояс и, достав из кармана пачку дешевых папирос с витязем на упаковке, закурил. О том, что страж порядка в прошлом был заслуженный воин, свидетельствовали не только боевые награды, но и поперечный унтер-офицерский погон, а также нашитая на воротнике гвардейская петлица. И хотя окурок вскоре нашел свое пристанище в чугунной, похожей на раскрытый тюльпан урне, дворника все не было.

Наконец полицейский заметил, как через дорогу отворилась парадная дверь и со скоростью кавказского экспресса, пугая редких прохожих, прибежал запыхавшийся Колыванов.

— А он того…

— Чего «того»? — не понял полицейский.

— Упокоился, сердечный, — выдохнул Евлампий. — Стучал я ему, стучал, а все без толку. Дверь не поддается. Тогда Нюрка, прислуга ихняя, запасной ключ принесла. Но все одно — комнату открыть не смогли, потому что не только ключ изнутри торчал, но еще и на задвижку заперто было. Тут жильцы сбежались… А чтоб дверь не ломать, решили ее с петель снять. Когда вошли, смотрим — бедолага на спине лежит и не шелохнется. Верно, во дреме и помер. Оно, конечно, жалко, да видать, хороший был человек, ежели вот так, без мучений, во сне, когда душа блуждала…

— Вот так сурприз! Что ж делать? А ну давай тащи лестницу, надо бы проверить, отчего окно разбито. А уж потом и покойника навестим. Ему теперь спешить некуда. Чует мое сердце, без Ефим Андреича нам не обойтись.

— Без кавой-то? — недоверчиво спросил дворник, устанавливая сбитую из старых жиденьких досок приставную лестницу.

— Да без сыскной полиции, — растолковал Силантьич и, поставив ногу на ступеньку, проговорил: — Ты давай держи получше, а то, не ровен час, загремлю, как слепая ворона со старого дуба.

Блюститель порядка исчез в оконном проеме, но вскоре появился вновь с вполне просветлевшим лицом. Правда, вокруг дворника уже собралась толпа обывателей. По-молодецки спрыгнув с лестницы, городовой важно распорядился:

— Беги-ка, Евлампий, в полицейское управление и доложи, что так, мол, и так… воровство в музее приключилось. Да про Лукошкина не забудь рассказать…

Понятливо кивнув, дворник выразительно кашлянул пару раз и с видом государственного человека степенно зашагал к Полицейскому переулку. Тем временем число любопытствующих граждан увеличилось, и Переспелов, придав голосу начальствующие нотки, провещал:

— А вы, господа, не толпитесь и проходите по своим надобностям. Водевилев здесь разыгрывать не будут… Так что не задерживайтесь…

Скоро показалась полицейская пролетка. Не дождавшись полной остановки, с подножки спрыгнул маленький, толстый, похожий на пасхальный кулич Каширин, за ним проследовал долговязый, точно рождественская свечка, следователь. В пользу его молодости свидетельствовали красные от волнения щеки и старательно отпускаемые усики с бородкой (редким светлым пушком). Замыкал шествие Ефим Андреевич Поляничко.

Завидев начальство, городовой привычно выгнул дугой грудь и доложил о случившемся. Первым в окно проник начальник сыскного отделения, за ним, чертыхаясь и злословя, по шатким перекладинам забрался его помощник. Следователь Леечкин, Цезарь Аполлинарьевич, оказался на месте происшествия последним.

Сладкий ароматный запах перебивал затхлость сырого помещения. На полу валялись куски оконного стекла, приклеившиеся к развернутой газете непонятной желеобразной массой. Поляничко обмакнул в нее палец, понюхал и облизал. Каширин и Леечкин последовали его примеру.

— Малиновое варенье, господа. Скорее всего, из прошлогодних запасов. Помните, Антон Филаретович, ограбление ювелирного магазина Лейба?

— Как же, как же, Ефим Андреевич… Только тогда стекло обмазали медом, газетку наклеили, вырезали по периметру стеклорезом и аккуратно вдавили внутрь. Сработали тихо, без шума и пыли. Вот и здесь мастера орудовали!

— Выходит, почерк тот же самый? — озадаченно спросил облаченный в синий мундир следователь.

— Способ проникновения, конечно, похож. Да вот только Ванька-Оглобля с дружками уже второй год на сахалинской каторге мается. Сомнительно все это… Да и на кой ляд нашим босякам музей понадобился? Разжиться здесь особенно нечем. Так, хлам один да старье ненужное, — засомневался Каширин.

— Уж не скажите, Антон Филаретович, не скажите, — возразил Леечкин. — Это, допустим, нам с вами оно без пользы, а для завзятого коллекционера — самые что ни на есть бесценные экземпляры. Вот, например, взгляните на оружие — чего здесь только нет! Фитильный дробовик, кремневые гладкоствольные образцы и даже пистолеты-кинжалы! А про картины я уж и не говорю!

— За старшим смотрителем послали? — Поляничко посмотрел в сторону Каширина.

— А вон он, легок на помине! — глядя в окно, ответил помощник.

За дверью послышались шаги, и в комнату в сопровождении городового вошел взлохмаченный мужчина с бородой и в пенсне. Весь его гардероб состоял из видавшей виды застиранной сорочки, поношенного пиджака, серых брюк с отвислыми, заглаженными до блеска коленками и черных, когда-то лаковых туфель со сбитыми каблуками. Он растерянно огляделся и, будто не замечая полицейских, охая и причитая, стал подбирать с пола разбросанные предметы.

— Послушайте, любезный, — обратился к нему Поляничко, — не могли бы вы уточнить, что пропало из вашего музея?

— Ах, простите, я так расстроен, что даже не представился. Галактион Борисович Фришкин. Чтобы проверить все экспонаты, понадобится не один час.

— Галактион Борисович, а не могли бы вы прежде проверить сохранность карты-плана крепости и листка из дневника генерала Эртеля за 1828 год? — произнес чей-то голос, и в дверях показался присяжный поверенный Ардашев.

— Клим Пантелеевич? — удивленно вскинул брови начальник сыска. — Какими судьбами?

— Простите за вторжение, господа. Но еще вчера я работал с этими документами и сегодня собирался снять с них копии. А тут молочница рассказала моей горничной об ограблении музея, вот я и обеспокоился.

Адвокат поднял из-под ног осколок, измазанный вареньем, и поднес его к свету. С помощью карманного пинцета он аккуратно извлек из рамы ровный кусок стекла и стал рассматривать его край через складную лупу.

— Что ж, господа, видимо, плана крепости и листка из дневника командующего не окажется, — с досадой выговорил Ардашев.

— Это вы в волшебном стекле разглядели? — насмешливо хмыкнул помощник начальника сыска.

— Как ни странно, Антон Филаретович, но на этот раз вы правы. Более того, могу вам сказать, что никакого проникновения и в помине не было.

— Позвольте, позвольте! Как это не было? — скрестив руки на груди, недоверчиво спросил Леечкин.

В ту же минуту в комнате появился Фришкин и, подозрительно уставившись на адвоката, громко объявил:

— Действительно, план крепости и листок из дневника барона Эртеля украдены. Все остальное на месте.

— Извольте объяснить, Клим Пантелеевич, откуда вам это было известно? Уж не та ли молочница рассказала? — съязвил Каширин.

— Если бы вы были повнимательней, достопочтенный Антон Филаретович, вам бы не пришлось задаваться этим вопросом. Изучив измазанный вареньем осколок, я заметил, что его обратная сторона имеет грязные разводы от дождя и пыли, а значит, является наружной частью. Другими словами, малиновое варенье наносилось не с улицы, а из комнаты. Это обстоятельство подтверждается и следами от стеклореза, оставившего характерный угловой след изнутри. Таким образом, злоумышленник, находясь здесь, намазал стекло сладким варевом, прорезал его по всему периметру и приложил газету. Выйдя на улицу, он забрался на каменный выступ и слегка надавил внутрь, имитируя тем самым распространенный среди домушников способ проникновения в помещение через окно. Пропавшие документы, как вы понимаете, похититель ранее забрал с собой.

— Да, но откуда вы знали, что похитили именно эти бумаги? — не удержался от вопроса Леечкин.

— Это нетрудно предположить, если учесть, что еще вчера я изучал архивные материалы, выданные мне Корзинкиным, а сегодня оказывается, что некто, скорее всего сотрудник музея, сымитировал кражу. Выходит, накануне он узнал из тех же источников что-то очень важное, если решился на такой шаг. По-моему, сейчас самое время с ним пообщаться, и тогда…

— Корзинкин умер, — перебил Ардашева Поляничко.

— Как? От чего? — изумился адвокат.

— Да бог его знает… Преставился, и все, — пожал плечами Ефим Андреевич. — Мы как раз туда собираемся…

— Вот уж не ожидал, — расстроенно покачал головой присяжный поверенный.

— И все-таки я никак в толк не возьму: зачем кому-то понадобилась старая карта и что было в тех бумагах? — не унимался следователь.

— В дневнике генерал Эртель подробно описывает взятие Карачая, а также упоминает о прибытии в Ставрополь некоего господина Самоварова — сотрудника Третьего отделения, расследовавшего исчезновение золота с обоза, двигавшегося из Персии в Петербург через Ставрополь, — разъяснил Ардашев.

— Как вы думаете, Клим Пантелеевич, может ли та пропажа быть как-то связана с персидской монетой, которую я вам вчера показывал? — снова вступил в разговор Поляничко.

— Весьма возможно.

— Карта, пропавшее золото… Что ж, получается, кладом запахло? — расправив усы, начальник сыска выжидательно посмотрел на адвоката.

— На этот вопрос, Ефим Андреевич, можно будет ответить только после того, как вы официально запросите у Департамента полиции сведения об имевшей место давней пропаже. Если с Фонтанки, шестнадцать, вам ответят, что золото, исчезнувшее еще в 1828 году, так и не нашлось, то тогда можно будет надеяться на отыскание клада. Правда, при условии, что прежние злоумышленники не растратили похищенное и спрятали золотые монеты в наших краях.

— Раскрыть преступление почти столетней давности и вернуть казне похищенное золото?! — Каширин нервно сглотнул слюну. Его глаза округлились, челюсть отвисла, и полицейский, полуприкрыв ладонью рот, выговорил дрожащим от волнения голосом: — Батюшки-светы! Да это ж как минимум внеочередной титулярный советник, Станислав II степени и перевод в Санкт-Петербург!

— «А вы, голубчик, не волнуйтесь и смотрите на жизнь философически!» — сказал палач арестанту, накидывая ему петлю на шею, — сострил Леечкин.

— Учила ворона сокола летать, — не остался в долгу Антон Филаретович и, словно воробей в дождливую погоду, обиженно нахохлился.

— Ладно, господа, по-моему, давно пора осмотреть этого Корзинкина, — предложил Поляничко и первым направился к выходу, а за ним гуськом потянулись остальные, и только Ардашев не мог оторвать взгляд от старого, покрытого паутиной трещин полотна неизвестного художника.

9

Загадочная смерть

Покойник лежал на кровати, накрытый длинной простыней, и словно большой белый сугроб занимал почти половину комнаты. На низкой, похожей на старый пень тумбочке тупо уставились в стену теперь уже осиротевшие очки археолога с одним вечно треснутым окуляром. Слепое завешенное зеркало имело печальный и бессмысленный вид. Через открытое окно доносилось веселое воробьиное щебетание, перебиваемое озорным скворцовым присвистом-перещелком. Разложенные на одежном шкафу черепа двух сарматских воинов смотрели пустыми зловещими глазницами и, кажется, злорадно улыбались.

Доктор Лисовский уже закончил осмотр и, примостившись на краешке стола, старательно скрипел стальным пером. Завидев полицейских в компании Ардашева, он привстал:

— Через минуту, господа, медицинское заключение будет готово.

— Позвольте узнать, доктор, как вы здесь оказались? — справился Поляничко.

— Рано утром меня вызвала госпожа Загорская. Однако если вы считаете, что освидетельствование должен дать штатный полицейский врач…

— Нет-нет. Мы вам крайне признательны за помощь.

Начальник сыскного отделения одним махом скинул простыню с бездыханного тела. Назар Филиппович лежал на спине, его голова была склонена набок, а левая рука сломанной веткой свисала вниз. Бездыханное лицо приняло землистый цвет, и мертвая синь покрыла крючковатый нос и уши.

Лисовский вручил Поляничко лист почтовой бумаги, исписанный разборчивым, совсем не докторским почерком, и сказал:

— Ну, а если в двух словах: Назар Филиппович Корзинкин скончался сегодня под утро, между тремя и четырьмя часами. Покойный ранее мною обследовался, и мне известно, что он страдал чахоткой. Вероятнее всего, смерть наступила в результате отека легких серозной жидкостью, чему предшествовал острый приступ сильнейшего кашля с извержением кровавой мокроты. Более подробную картину можно будет получить, проведя вскрытие.

— Я думаю, таковой надобности не имеется, однако я попросил бы вас еще немного подождать.

Викентий Станиславович ответил согласием на просьбу Поляничко и тут же покинул комнату. Каширин, не дожидаясь указаний начальства, судорожно перебирал лежащие на столе бумаги. Не обнаружив ничего интересного, он распахнул шкаф и стал рыться в вещах теперь уже бывшего постояльца.

Устный опрос свидетелей, проведенный Леечкиным, еще больше убедил полицейских, что Назар Филиппович умер в результате естественных причин. Дворник, горничная, Варенцов, Савраскин, актриса Ивановская и Шахманский подтвердили, что дверь краеведа была заперта изнутри не только на ключ, но и на щеколду, поэтому и решили снять ее с петель. Войдя в комнату, они увидели лежащего на кровати Корзинкина. Единственное окно было плотно зашторено и закрыто на шпингалеты.

Клим Пантелеевич тем временем осмотрел тело и, выйдя в коридор, побеседовал с прислугой, а затем долго и настойчиво что-то объяснял доктору. Во время разговора лицо Лисовского принимало оттенки явного неудовольствия — от свекольной красноты до капустной бледности.

— Ничего нет, Ефим Андреевич, ни карты, ни дневника. Все обыскал, — Каширин опустил руки и утомленно облокотился на дверную притолоку.

— Зря старались, Антон Филаретович. Ведь с самого начала было понятно, что документы забрал убийца, — поигрывая круглой ручкой трости, заключил вошедший Ардашев.

— Ну вот, Ефим Андреевич, слышали? А? Каково? — от негодования полицейский затряс головой, будто собирался бодаться. — У нас на руках имеется медицинское заключение, где черным по белому…

— Дело в том, господа, что Клим Пантелеевич просит провести осмотр вторично, — прервал Каширина медик. — Чтобы развеять его сомнения, давайте еще раз полюбопытствуем, — с этими словами доктор взял со стола чайную ложку, с ее помощью раскрыл рот покойного еще шире. Он внимательно обследовал ротовую полость и, к своему собственному удивлению, извлек пинцетом из области верхнего неба совсем небольшое перышко. Опустив глаза, Лисовский удрученно промолвил: — Господин присяжный поверенный прав. Вынужден признать — мой вывод ошибочен.

— Позвольте, но ведь дверь была заперта изнутри не только на замок, но и на задвижку, а окно закрыто на шпингалеты! Выходит, что краеведа убил фантом, вышедший сквозь запертую дверь. — Леечкин вплотную приблизился к Ардашеву. — Так?

— Я вижу, пора внести ясность. — Клим Пантелеевич жалостливо посмотрел на молодого человека. — Начнем с того, что наволочка у покойного надета наизнанку, о чем красноречиво свидетельствует толстый рубец по верхнему краю подушки. На первый взгляд может показаться, что в этом нет ничего удивительного. Однако имеются два труднообъяснимых обстоятельства: во-первых, стирка постельного белья жильцам включена в стоимость ренты и прислуга меняет его еженедельно. Согласитесь, вряд ли бы горничная допустила такую оплошность, а если бы даже такое и случилось, то Корзинкин давно бы переодел наволочку самостоятельно, ведь шов располагается на очень неудобном месте; во-вторых, ближе к середине подушки имеется бурое пятно. Но посмотрите, оно не снаружи, а изнутри наволочки. А почему? Ответ на этот вопрос достаточно ясен… но все-таки давайте разберемся во всем по порядку. Итак, из медицинского заключения нам известно, что Назар Филиппович страдал легочными заболеваниями, осложненными кровохарканием. Этой ночью было очень жарко, и смею предположить, что Корзинкин спал с открытым окном, через которое и проник злоумышленник, вооруженный, — адвокат сделал паузу, — подушкой. Да-да, господа, именно так… Убийца набросил на лицо жертвы свое мягкое оружие, и через пару минут все было кончено. Заметив, что на орудии убийства остались следы кровавой мокроты, злодей решил тут же избавиться от главной улики и поменял наволочки. В суматохе он надел одну из них наизнанку, что сразу же и привлекло мое внимание, хотя и не только это… Посмотрите на положение тела покойного: голова склонена набок, рот полуоткрыт, и одна рука свисает с кровати. Склоненную набок голову и полуоткрытый рот можно объяснить тем, что жертва напряженно пыталась хватать ртом воздух, отчего он и остался полуоткрытым, а голова, когда с нее сняли подушку, бессильно упала набок. Положение руки тоже понять нетрудно, ибо, когда человека душат подушкой, он невольно хватается руками за все, в частности за постельное белье на кровати. И наконец, Викентий Станиславович только что обнаружил самое главное доказательство — перышко, оказавшееся в ротовой полости убитого.

— И все-таки вы так и не объяснили, как душегубец ухитрился выбраться из запертой изнутри комнаты, — следователь бросил вопрошающий взор в сторону адвоката.

— Да ведь это совсем не сложно! Совершив преступление и подменив наволочку, убийца плотно затворил окно и опустил шпингалеты. Он отомкнул дверь и снял ее с навесов. Затем злоумышленник снова зашел в комнату, приставил снятую дверь к замку, повернул ключ и задвинул щеколду. После этого он выбрался со стороны петель и навесил ее обратно. Посмотрите, при таком расположении навесов сделать это довольно легко.

— Но если учесть, что входная дверь на ночь запирается на засов, то выходит, что злодеем мог оказаться только тот, кто был внутри, то есть один из жильцов? — Поляничко достал табакерку и вдохнул щепоть душистой смеси.

— Вы правы, но только в том случае, если дверь не забыли закрыть, — согласился присяжный поверенный.

Разразившись в платок кавалькадой приглушенных чихов, начальник сыска умиленно прослезился и сказал:

— Сдается мне, что чем скорее мы найдем клад, тем быстрее выйдем на этого супостата. Так что, Антон Филаретович, сегодня же подготовьте письменный запрос в Департамент полиции на предмет пропажи золота из персидского обоза. А вас, Клим Пантелеевич, позвольте поблагодарить за помощь.

— Не стоит, Ефим Андреевич. Хотелось бы надеяться, что в ближайшее время преступник сам себя выдаст. Однако я очень опасаюсь новых убийств. В погоне за сокровищами он может пойти на все… — задумчиво проронил Клим Пантелеевич и подозвал прислугу: — Скажите, голубушка, а кто именно предложил снять дверь с петель?

— Да разве ж я упомню… Кажется, кто-то из квартирантов.

— Что ж, господа, позволю откланяться, — Ардашев спустился вниз и, остановившись на тротуаре, еще долго смотрел на толстые ветки могучего дуба, заслонившие густой зеленой листвой окна второго этажа доходного дома.

10

Трагедия на вокзале

Газета «Северный Кавказ»

№ 72

18 июля 1909 года.

«Новости. Происшествия. Находки».

«В Ставрополе выступает всемирно известный цирк Труцци. Программа изобилует новыми номерами. Заслуживают быть отмеченными гг. Виторио и Жоржетто, из которых один впрягается в экипаж с четырьмя пассажирами и возит его, передвигаясь на руках, а затем великолепно дерется со своим противником боксом — ногами, танцует кек-уок на руках и проч., и проч. Хороши воздушные гимнасты трио Губерт. Не пропустите представлений!»

«В летнем театре «Варьете» в концертном отделении со вчерашнего дня выступают подражательницы Дункан, шесть босоножек-американок, которые, кроме танцев, еще и поют. Оригинальный и интересный номер имеет большой успех у публики».

«Вчера на городском железнодорожном вокзале случилось ужасное происшествие. Известный в губернии купец Капитон Игнатьевич Сипягин совершил самоубийство — шагнул с перрона под колеса маневрирующего пассажирского состава. Трагедия произошла на глазах провожающей и отъезжающей публики. Со слов полиции стало известно, что за день до этого несчастья он оплатил задаток на подписание купчей по приобретению доходного дома г-жи Загорской. Напомним читателю, что неделю назад в этом злополучном особняке произошло смертоубийство музейного хранителя Корзинкина. Супруга погибшего негоцианта находится в сильной ажитации и никого не принимает».

Клим Пантелеевич отложил газету и стал собираться. Следовало безотлагательно навестить Елизавету Родионовну, и присяжный поверенный вскоре вышел на Николаевский проспект.

Всю последнюю неделю он был занят участием в заседаниях уголовного отделения Окружного суда по делу об убийстве коллежского регистратора Виктора Нагирного. Дочь известного в городе купца Вероника Завьялова собрала гостей, среди которых был и Нагирный. После веселого и шумного застолья компания стала расходиться. Последним вышел коллежский регистратор. Надевая пальто, он достал из кармана револьвер и попросил Веронику его подержать. Девушка поинтересовалась, не заряжен ли он. Виктор ответил, что нет, можете стрелять. Посмеиваясь, барышня нажала на курок. Прогремел оглушительный выстрел. Молодой человек пошатнулся и стал медленно оседать на пол. Через минуту он скончался. Ценой огромных усилий Ардашев добился прекращения судебного производства в отношении подзащитной и передачи дела в Кавказскую духовную консисторию. Последняя, на основании 1470 статьи Уложения о наказаниях, определила предать Веронику Завьялову четырехлетней епитимье[20] под надзор ее духовного отца протоирея Власия Доброва.

У доходного дома стояла пролетка доктора Лисовского. Прислуга, завидев адвоката, встретила его у самого входа. С ее слов стало понятно, что сегодня ночью у старушки вновь случилось кошмарное виденье. Накануне вечером ей стали слышаться заупокойные голоса умерших родственников, а из противоположной стены на нее будто бы смотрели чьи-то глаза. Всю ночь горничная дежурила подле нее, а утром послали за доктором.

Пройдя смежные покои, адвокат вошел в спальню Загорской. Елизавета Родионовна полулежала в кровати. Рядом суетился врач.

— Вот и Клим Пантелеевич! — радостно приветствовала вошедшего хозяйка. — Пока вас не было, эти полицейские аспиды совсем замучили меня своими досужими расспросами.

— Полицейские?

— Ну да, приходил тут вместе с городовым один противный коротышка… Фамилию запамятовала…

— Уж не Каширин ли?

— Точно, он самый. Все выспрашивал, почему это вдруг я решила дом Сипягину продать. А я ему в ответ: «Было бы много лучше, ежели бы господа полицейские сами потрудились узнать, отчего этот купец ни с того ни с сего захотел мой дом приобресть. Я его к себе не зазывала и дом продавать не намеревалась». А то ведь приходит ко мне третьего дня и заявляет, что имеет виды на мою недвижимость: «Очень, Елизавета Родионовна, мне ваше усадебное место по душе». Но я-то ни сном ни духом, понять ничего не могу! Да и зачем мне доходного дома лишаться? А он опять: «Хочу купить особняк, дайте только цену!» Ну, я и назвала выше некуда, прости господи, — перекрестилась старушка, — аж самой стыдно стало! А зерноторговец как ни в чем не бывало попросил подать перо и чернильницу, достал чековую книжку и сказал: «Готов передать задаток в размере одной десятой от оговоренной суммы». Я, конечно, от неожиданности растерялась, а потом и рассудила: а что в этом плохого? Да ведь на такие деньжищи можно не один, а целых три дома возвести!

— А когда же он собирался произвести полный расчет? — осведомился присяжный поверенный.

— Через неделю. Так и сказал, сердечный: «Вернусь из Москвы и рассчитаюсь». Да ведь кто знал, что такое с ним приключиться может? А? Вот и меня, Клим Пантелеевич, смертушка моя караулит. Вчера ночью открываю глаза — а в комнате люди стоят, и все в монашеском облачении, только лица скрыты под черными капюшонами. Растянули они надо мной простыню, а на ней, как на большом холсте, мама моя, кою я никогда не видела, а с ней папа, муж, дети… Смотрят они на меня сверху и плачут горькими слезами. Вдруг входит главный монах и говорит: «Рано пришли. Ей еще три дня отведено». И тут же комната опустела. Я свечу зажгла и вижу, со стены кто-то на меня так внимательно смотрит. Страшно стало, я и давай звать прислугу. Нюра прибежала и начала меня теплым молоком отпаивать. — Загорская достала из-под подушки платок и смахнула набежавшие слезы.

— А скажите, Елизавета Родионовна, какие лекарства вы перед этим принимали? — справился адвокат.

— Порошки, что доктор прописал.

— А где они?

Старушка потянулась рукой к тумбочке и взяла пакетик:

— Вот, извольте.

— Что это за снадобья, Викентий Станиславович? — осведомился присяжный поверенный.

— Успокоительные средства общего свойства — смесь номер один.

— А точнее?

— Может быть, вы хотите, чтобы я написал вам его химический состав? — нервно задвигал усами Лисовский.

— Был бы вам крайне признателен.

— Но я не провизор, — раздраженно вымолвил эскулап.

— Хорошо. — И уже обращаясь к Загорской, Ардашев спросил: — Елизавета Родионовна, в какой аптеке вам купили эти лекарства?

— Их мне принес Викентий Станиславович.

— Видите ли, Клим Пантелеевич, так получилось, что у меня в саквояже как раз оказались нужные препараты, вот я их и передал, — стал оправдываться врач.

— Где вы их взяли?

— В Красной аптеке, на Николаевском… Клим Пантелеевич, скажите честно, вы мне не доверяете?

— Я просто хочу выяснить, могут ли эти лекарства вызвать галлюцинации.

— Никогда! Поверьте, это решительно невозможно!

— А вы не могли случайно перепутать эти порошки с какими-нибудь другими, тоже находившимися в вашем медицинском несессере?

— Позвольте-с, я практикую около двадцати лет и за это время ни разу не…

— И все-таки я бы хотел, чтобы в течение нескольких дней Елизавета Родионовна ничего не принимала, — перебил Лисовского Ардашев, нисколько не обращая внимания на его обиженный вид.

Кивнув, медик неохотно согласился.

— Вот и прекрасно, — адвокат незаметно опустил в карман пакетик с успокоительной смесью и метнул взгляд на дверь. Мягко ступая с пятки на носок, Клим Пантелеевич в два шага оказался у входных портьер и резко рванул на себя ручку. Перед ним возникло испуганное лицо камеристки со стаканом на подносе.

— Я ппри-несс-ла трав-вяной отвар, — заикаясь от неожиданного появления присяжного поверенного, едва выговорила прислуга.

11

Четыреста сорок пять шагов

Перед Ардашевым открылась черная пустота старого соляного хранилища. Из глубины подвала повеяло затхлой вековой сыростью. Само помещение очень походило на средневековые пыточные застенки, описанные во французских романах начала прошлого века. Стены, пол и потолок срослись воедино и, казалось, совсем не отличались друг от друга. Согласно ранее изученному плану крепости, соляной склад был единственным помещением, под которым проходили подземные коммуникации, отмеченные штрихом. В дальнем левом углу, почти у самой стены, каменные плиты несколько просели, образуя небольшое, но заметное углубление. Постояв некоторое время в этом месте, Клим Пантелеевич поблагодарил дежурного штабс-капитана и, пройдя через двор, вышел за ворота. Получить разрешение на осмотр помещения Интендантства было бы невозможно, если бы не помощь знакомого полковника — командира расквартированного в Ставрополе Самурского пехотного полка.

Привычно выбрасывая вперед трость, присяжный поверенный не спеша достиг дома Загорской, затем развернулся и зашагал в обратном направлении. В его поведении не было бы ничего примечательного, если бы он двигался так же, как все остальные прохожие, но Клим Пантелеевич шел по прямой линии, пересекая тротуар, цветочные клумбы и проезжую часть дороги, невзирая на недовольные взгляды извозчиков и удивленных обывателей.

У самых интендантских ворот он устало опустился на лавочку, достал коробочку любимого монпансье «Георг Ландрин» и полакомился маленькой красной конфеткой. Прикрыв глаза, Ардашев, казалось, полностью растворился в звуках и запахах лета, наслаждаясь пением птиц, теплым дуновением слабого восточного ветра и ароматом большого розового куста, раскинувшего неподалеку головки бордовых красавиц. «Четыреста сорок пять шагов, — мысленно повторил он, — четыреста сорок пять шагов в одну сторону…»

— Доброго дня, Клим Пантелеевич! Разрешите?

Над адвокатом нависла фигура начальника сыска.

— А-а, Ефим Андреевич! Как хорошо, что мы встретились! А то ведь я к вам собирался.

Поляничко сел рядом и, расправив усы, осведомился:

— А что стряслось?

— Да я хотел расспросить вас об обстоятельствах смерти господина Сипягина.

— Да, случай, конечно, странный, но никаким убийством здесь не пахнет. Мы опросили около десяти человек, и все как один подтверждают, что купец вышел на перрон в прекрасном расположении духа, здоровался и раскланивался со знакомыми, а потом с довольной улыбочкой… шагнул под колеса поезда.

— Вы сказали — «вышел на перрон». А позвольте узнать, где он был до этого?

— В ресторане. Пил «Смирновскую», закусывал черной икрой, а уходя, оставил половому на чай — сколько б вы думали?

— Неужели красненькую? — вскинув в изумлении брови, предположил адвокат.

— Ее, родимую! Десять рубликов! Где это видано, а?

— Он что же, один водочкой причащался?

— Нет, конечно… Сидел с ним какой-то господин. Он, кстати, вместе с Сипягиным прошел к вагонам, но потом, после того как тот бросился под поезд, куда-то исчез. Его внешность никто не запомнил.

— Жаль… А вскрытие не производили?

— Помилуйте, Клим Пантелеевич, так зачем же самоубийце вскрытие? Тут и так все понятно, — развел руками полицейский.

— А когда похороны?

— Завтра.

— В таком случае, Ефим Андреевич, попросите у вдовы разрешение на вскрытие, поскольку уверен, что Сипягин был убит. Да и родственникам от этого хоть небольшое, но все-таки облегчение: если окажется, что имело место смертоубийство, то они смогут отпеть его в церкви и похоронить рядом с предками, а не на отшибе погоста вместе с самоубийцами. Да и духовное завещание, если оно есть, сохранит свою силу.

— Но это невозможно… его же поезд пополам переехал.

— Надобно обязательно взять пробы содержимого его желудка. Я уверен, что ему подсыпали большую дозу опия, которая в совокупности с алкоголем и привела к появлению галлюцинаций. В тот же день злоумышленник подмешал опий в лекарства госпожи Загорской, и у нее тоже начались виденья. Нет никаких сомнений в том, что действовало одно и то же лицо.

— Но для чего нужна была вся эта заумная катавасия? Проще же отравить…

— Преступник пытался расстроить предстоящую сделку по продаже доходного дома. Использование яда легко бы обнаружилось при вскрытии, а употребление наркотика, да еще и усиленного алкоголем, приводит к странностям в поведении потерпевшего, который, как в случае с Сипягиным, сам накладывает на себя руки. Для Елизаветы Родионовны, с постигшими ее ударами и расстроенной психикой, любой ночной кошмар мог оказаться последним. Но она вовремя проснулась, позвала на помощь горничную, и, слава богу, ее отпоили теплым молоком, нейтрализующим разрушительное действие наркотика. Я обратился к Байгеру, и Иван Генрихович исследовал так называемое «лекарство», коим потчевали Загорскую. Заключение простое: чистый опий. Вот, взгляните, у меня имеется справка, — присяжный поверенный достал из внутреннего кармана пиджака свернутый втрое лист и протянул Поляничко.

Внимательно прочитав текст, полицейский сказал:

— Что ж, в таком случае не стоит терять время, и я попробую уговорить вдову на проведение вскрытия. Да, чуть не забыл. — Сыщик достал из кармана серый казенный конверт и протянул Ардашеву: — Полюбопытствуйте, Клим Пантелеевич. Сегодня получили. Пришло скорой почтой.

Адресом отправителя значился: Санкт-Петербург, Набережная реки Фонтанки, дом № 16. Департамент полиции. Присяжный поверенный прочел:

1909 VII 18

№ 347

Ставрополь.

Полицейское управление.

«В ответ на Ваш запрос сообщаем следующее:

В 1828 году в Санкт-Петербург прибыл один из военных обозов, состоящий из шести повозок с ценностями, выплаченными Персией в качестве контрибуции по Туркманчайскому мирному договору. В сундуке под № 8 была выявлена пропажа золотых монет в количестве 4500 штук. Для отыскания пропажи в Ставрополь был командирован чиновник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии надворный советник И. А. Самоваров. Принятые меры оказались безрезультатными. До настоящего времени похищенное золото не найдено.

Штабс-ротмистр Овчинников Я. С.»

— Что ж, Ефим Андреевич, теперь многое проясняется. Только у нас остается все меньше времени, чтобы найти клад и обезвредить преступника. А посему буду вам крайне признателен, если вы сможете уведомить меня о результатах сегодняшнего вскрытия.

— Непременно, Клим Пантелеевич. Я вам обязательно протелефонирую.

— И еще. Если наше предположение подтвердится, пожалуйста, держите эти сведения подальше от газетчиков.

— Безусловно…

Откланявшись, Клим Пантелеевич зашагал в сторону почты. Купив конверт, он что-то долго писал на листке почтовой бумаги, затем запечатал письмо и, указав в графе адрес получателя: г. Кострома, Адресный стол, попросил отправить заказным.

Спустя несколько часов, когда вечерняя прохлада уже остудила раскаленные стены домов, Варвара — прислуга Ардашевых — пригласила адвоката к телефону. Сквозь треск и шум на линии он разобрал знакомый, слегка хрипловатый голос:

— Вы были совершенно правы, Клим Пантелеевич. Действительно, этот Сипягин был просто накачан опием… Леечкин уже завел дело… только чувствую, что отыскать злодея будет непросто. Да ведь это и не человек, а прямо нетопырь какой-то…

— К сожалению, это так. Но на каждую летучую мышь найдется своя белая простыня…

— Дай-то бог!

— Благодарю за известие, Ефим Андреевич.

Присяжный поверенный положил трубку и подошел к открытому в сад окну. Супруга накрывала ужин в летней беседке и то и дело поглядывала на круглые дамские часики, украшавшие пояс ее платья. «Без четверти пять, — вспомнил Ардашев время на застывшем циферблате старого брегета. — Почему же все-таки без четверти пять?»

12

Убийство в Алафузовском саду

I

Среди множества ухоженных парков и зеленых дубрав особое место в городе занимал Алафузовский сад, прозванный в честь своего основателя — купца первой гильдии Ивана Антоновича Алафузова, прибывшего в Ставрополь еще в далеком 1827 году. Его многочисленные сыновья в память об отце разбили по всему плоскогорью от теперешней Гулиевской мельницы на западе до объездной дороги на востоке сад, поражавший своей красотой и редкой изысканностью фруктов. Весь южный склон занимали груши, персики, абрикосы, яблони, сливы и грецкие орехи. По периметру тянулись виноградники, отгороженные высокой, в полторы сажени, стеной из пиленого ракушечника. Снаружи камни были настолько плотно подогнаны друг к другу и так отшлифованы, что охотников забраться по ним не находилось. К ним примыкала вторая, теперь уже живая изгородь из подстриженных кустов желтой акации. Попасть в сад можно было только с центрального въезда, от Старомарьевской булыжной дороги. Входной билет стоил одну копейку, но с гимназистов и солдат плата и вовсе не взималась.

Прогулочная территория представляла собой правильный прямоугольник, состоящий из двух больших квадратов, разбитых посередине центральной аллеей. По обе стороны от главного входа симметрично раскинулись два пруда каплевидной формы с цветущими белыми лилиями. Вдоль прогулочных дорожек, покрытых красной кирпичной крошкой, стояли лавочки с коваными причудливыми спинками. Второстепенные тропинки, посыпанные белым речным песком, почти по диагонали разрезали квадраты парковой зоны, проходя по противоположным берегам прудов, закрытых от глаз частоколом вечнозеленых туй. Вокруг порхали большекрылые бабочки, пестрели темно-лиловые петунии и благоухали роскошные розы. На смену одним цветам распускались другие, и так продолжалось до глубокой осени.

В самой высокой точке сада возвышалась каменная беседка с голубым куполом — своего рода смотровая площадка, открывавшая взору не только бескрайние ставропольские степи, но и величественный Эльбрус. Рядом, под легкой брезентовой крышей, разместилось летнее Cafe, в котором можно было не только хорошо отдохнуть, но и отведать сочных розовых персиков и крупных золотистых абрикосов.

Парк работал лишь два дня в неделю, и потому в субботу всегда было людно. В основном это были влюбленные молодые парочки, ищущие тихого уединения, либо пожилые, умудренные жизнью люди, понимающие быстротечность времени. И те, и другие с удовольствием созерцали багровый солнечный закат и любовались застывшими в голубом пространстве барашками-облаками.

В этот июльский вечер небо слегка хмурилось, и по всему было видно, что не миновать дождя. Его первые редкие капли уже успели сорваться вниз и простучать горошинами по крышам и брезентовым козырькам продуктовых лавок. Ветер нагонял морщинки на воду, и от этого фальшивого завывания испуганная лилия пряталась в розовато-белое лепестковое платье.

Невзирая на легкую небесную хмарь, у пруда творил художник. Он торопился запечатлеть раскрытую красоту цветка и старательно переносил на мольберт короткими отточенными движениями игру солнечного света на зеленых листьях кувшинки.

С недавних пор Елизавета Родионовна очень полюбила этот живописный уголок и старалась навещать его как можно чаще. Доктор Лисовский всячески приветствовал это начинание старушки и не без основания подчеркивал полезность пребывания на свежем воздухе. Не имея возможности передвигаться самостоятельно, Загорская была вынуждена отправляться в Алафузовский сад не только в компании камеристки, но и в сопровождении остальных наследников. Варенцов с Шахманским пересаживали бабушку с инвалидной коляски в кресло экипажа и потом обратно. По аллеям хозяйка доходного дома передвигалась с помощью горничной. Но чаще всего она сидела одна в тени высокого куста плетущейся розы или душистого барбариса и вязала какой-нибудь зимний шарфик или кофточку, ожидая, когда прислуга принесет стакан горячего чая с ее любимым миланским пирожным или безе. Так было и сегодня.

Родственники тоже не скучали и весело проводили время за круглыми столиками Cafe. Вот и сейчас, не обращая внимания на мелкий дождик, Глафира ждала появления Савраскина, а Варенцов с актрисой Ивановской отправились любоваться местными красотами. Вернувшийся с прогулки Шахманский рассказывал семейной чете Катарских свежие анекдоты далеко не пуританского содержания из последнего номера журнала «Тайны жизни». Альбина Леонидовна заразительно хохотала, а отставной гражданский генерал покрывался стыдливыми пунцовыми пятнами. Тем временем два пехотных офицера за соседним столиком с интересом разглядывали смешливую привлекательную даму, совершенно не удостаивая вниманием ее престарелого мужа.

Скоро в компании Ивановской и Варенцова появился Савраскин. Размахивая газетой, он о чем-то оживленно беседовал с Изабеллой Юрьевной. Аполлинарий Никанорович шел рядом и тихо посмеивался.

Глафира окатила Ивановскую ревнивым, негодующим взглядом, но тут же мысленно успокоила себя, рассудив, что прокуренная табаком нищая актриска, давно разменявшая четвертый десяток, вряд ли может составить ей конкуренцию.

— Ах, Глаша, ты только посмотри, — репортер повесил на спинку стула зонт и раскрыл газету. Увидев, что на него обращают внимание, он приосанился и, придав лицу некоторую вальяжность, начал громко читать:

«Извозчик-мститель!

Вчера в 12 часов дня на углу Александровской и Театральной улиц многочисленные прохожие явились свидетелями не совсем обычного происшествия: вопреки установившейся печальной традиции не автомобиль налетел на извозчика, а извозчик на автомобиль, который поворачивал с Александровской на Театральную улицу. Удар лихого возницы был настолько силен, что в моторном экипаже вдребезги разлетелись стекла и были повреждены шины. Извозчик отделался легким испугом: он сам и его пролетка находятся в полном благополучии и никоим образом не пострадали. На месте аварии собралась толпа зевак. В адрес нерасторопного авто летели язвительные остроты и злые шутки.

И тут, видя дружную поддержку любопытствующих прохожих, в неожиданный восторг пришел сам виновник происшествия:

— Ну, вот и поквитался! Не только вам нашего брата давить!

Кто-то прокричал:

— Извозчик-мститель!

Поспешивший к месту аварии городовой записал номера извозчика и автомобиля. Униженный водитель с трудом завел мотор, и пыхтящее чудовище под смех толпы скрылось за поворотом».

— Уж не ваша ли статья, Георгий Поликарпович? — закинув ногу за ногу, поинтересовался Шахманский.

— Моя, — с удовольствием признался газетчик.

— А вообще-то, господа, позволю выразить мнение, что от этих самоходных экипажей один только вред. Недавно купец Меснянкин на своем «Рено» чуть не сбил гласного городской думы Огрызко. Так он даже не соблаговолил извиниться! А просто швырнул упавшему народному избраннику сотенную и помчался дальше! Вот так-то! — Варенцов недовольно скривил рот.

— Возмутительно-с! — затряс от негодования головой Акинфий Иванович. — Безобразие-с!

— Да бог с ними, с купцами. Предлагаю выпить за здоровье и красоту присутствующих здесь дам, господа! — Шахманский поднял бокал.

— А вы, Аркадий, оказывается, левша? — весело поинтересовалась Альбина.

— Ну да, с самого детства. А что?

— Говорят, что все левши очень влюбчивы, а вы отчего-то до сих пор не женаты…

— Видимо, слишком часто влюбляется, — хохотнул Савраскин. — Итак, за вас, милые красавицы!

Но едва бокалы оторвались от стола, как из глубины аллеи раздался отчаянный женский вопль:

— Хозяйку убили!

Отдыхающие тотчас же повскакивали с мест и увидели выбежавшую из-за деревьев камеристку Загорской.

— Елизавету Родионовну… убили! — с надрывом прокричала она.

За столиками возникло замешательство. Первым пришел в себя Шахманский:

— Необходимо срочно перекрыть выход и послать за полицией!

— Это мы возьмем на себя! — Офицер поднялся из-за столика и вместе с сослуживцем бросился к выходу.

— Да что полиция… Тут нужен Клим Пантелеевич! — предложил Савраскин и крикнул вдогонку военным: — Господа! Николаевский проспект, тридцать восемь! Присяжный поверенный Ардашев…

Нюра, сотрясаясь в горьких рыданиях, бежала вниз по дорожке, а за ней под моросящим дождем, словно цыплята за квочкой, едва поспевали родственники. Первым начал отставать бывший действительный статский советник, а потом и Варенцов с Ивановской. Аллея казалась нескончаемой, и лишь Савраскин с Глафирой в компании Шахманского и Альбины Катарской поспевали за горничной. Минут через пять они наконец достигли поворота и увидели мокрую от дождя аллею и сидящую в инвалидном кресле Елизавету Родионовну. Старушка закрыла глаза и склонила голову набок. В ее правом ухе торчала окровавленная вязальная спица. На лице застыла каменная маска ужаса. Из носа сочилась кровяная струйка. Мокрая прядь седых волос выбилась из-под шляпки и прилипла к щеке. В руках она держала недоконченный шарфик. Шерстяной клубок, будто испугавшись нагрянувшей беды, укатился в траву. Загорская была мертва.

Глафира разрыдалась, и вместе с ней, казалось, плакал печальный, поникший под внезапным дождем Алафузовский сад.

II

— Третье убийство за неделю… Что за напасть? А? Ефим Андреевич? — следователь по важнейшим делам Кошкидько достал из кармана пачку папирос и пристально посмотрел на Поляничко.

— Вот уж правда злополучие на нашу голову! — Сыщик несколько раз обошел вокруг инвалидного кресла и спросил: — И все-таки, Глеб Парамонович, как вы думаете, почему душегубец нанес удар в правое ухо?

— Ответ напрашивается сам собой, — проявил инициативу Каширин, — потому что он леворукий.

— Молодец, Антон Филаретович! — похвалил подчиненного начальник сыскного отделения. — Тогда второй вопрос: кому из наследников выгодна эта смерть?

— А это мы чуть позже выясним, — вмешался Кошкидько, — когда Леечкин запротоколирует фамилии всех, кто в момент смертоубийства находился по эту сторону забора. Насколько я знаю, все сродственнички покойной как раз были здесь. И нам с ними придется побеседовать.

— Кстати, а вы не видели, куда это Клим Пантелеевич запропастился?

— Грибы собирает, — сострил Каширин, указывая в направлении песчаной дорожки. — Вон он, кругами бродит, будто вчерашний день ищет.

— Н-да, расстроен нынче адвокат… Таким я его давно не видел. Оно и понятно — переживает. — Поляничко сочувственно вздохнул, достал табакерку и хотел уже вознаградить себя щепоткой душистого табака, как на аллее показалась несущаяся во весь опор коляска. Из нее высыпались долговязый полицейский фотограф лет двадцати пяти и коренастый, словно дубовый бочонок, судебный медик.

Молодой человек разобрал треногу, достал пластины и произвел ряд необходимых, но едва ли понятных постороннему глазу манипуляций с фотографическим аппаратом иностранного производства. Он суетился, жег в воронке магний, беспрестанно накидывал на голову черную материю, менял местоположение, фотографировал и опять все начинал снова. Вскоре он устало опустился на ближайшую лавочку и проговорил:

— Все, Ефим Андреевич, закончил. Слава богу, дождик прекратился.

Теперь наступил черед доктора. Бывший земский врач Анатолий Францевич Наливайко с прошлого года был прикомандирован к полицейскому управлению и уже успел снискать уважение. Полицмейстер, сыскное отделение и весь следственный департамент, а также их многочисленные домочадцы — все беззастенчиво пользовались услугами доброго эскулапа. Окажись на его месте какой-нибудь доктор Шрейнер или Розенблюм, он уже давно сколотил бы состояние и на врачебные гонорары выстроил каменный особняк где-нибудь на Госпитальной улице. Но Анатолий Францевич мзды с сослуживцев не брал, а посидеть за накрытым столом не отказывался и потому все крепче привязывался к пагубной страсти. Вот и сейчас трясущимися руками он с трудом пытался делать пометки в засаленной записной книжке. Плохо отточенный карандаш царапал бумагу, оставляя рваные следы. По всему было видно, что медика мучило похмелье. Провозившись еще пару минут, он вытер тыльной стороной ладони пот со лба и заключил:

— Итак, господа, спица вошла почти на всю длину, раздробила черепные кости и затронула мозг. Носовое и ушное кровотечение служит весьма важным признаком повреждения внутренней части. Об этом же свидетельствует и наличие вытекшей спинномозговой жидкости. Смерть наступила мгновенно, примерно час назад. Вот, пожалуй, и все. Подробное освидетельствование будет готово к завтрашнему дню.

С неба упали крупные капли и тут же испарились, а вслед за ними пошла мелкая частая морось.

— Что ж, пора, — распорядился Поляничко. — Прошу… как-нибудь да разместимся. — И, обращаясь к Ардашеву, прокричал: — Клим Пантелеевич, вы с нами?

Получив отрицательный ответ, тронулся к смотровой площадке на коляске. Им навстречу прогромыхала больничная карета.

Санитары спешно погрузили труп, и вороные потянулись к главному въезду, оставив посреди аллеи осиротевшее инвалидное кресло.

Дождь усиливался, и тучи, как клочья изорванного ватного одеяла, заслонили собой небо, приближая появление серых, будто измазанных придорожной пылью сумерек.

13

Пиковый туз

Сгорбившись за полуразвалившимся письменным столом, спиной к входной двери сидел человек и что-то вырезал маленькими маникюрными ножницами. Он был настолько поглощен работой, что совершенно не обращал внимания ни на задорный девичий смех, ни на замысловатые соловьиные гаммы, доносящиеся с улицы. Пролетевшее чайкой ландо с офицерами и дамами в разноцветных шляпках все-таки заставило его выглянуть на свет божий. Он закурил и выпустил в окно струю дыма, согнав с занавески спящую моль.

«План почти удался, — мысленно заключил он. — Души двух безмозглых идиотов, натворивших уйму грехов, давно отправились в ад, а вот богомольная бабка, наверное, парит где-то на невесомом райском облачке и, усмехаясь, смотрит сверху. Да и пусть смотрит! Главное — получить сокровища, которые мне принадлежат по праву наследования. Да-да, именно так! — Человек встал, закурил папиросу и задумчиво посмотрел в окно. К дому подходил присяжный поверенный Ардашев. — А вот и непобедимый Клим Пантелеевич! Да вот только он все время отстает от меня на один шаг. И этого вполне достаточно, чтобы довести мой смелый замысел до конца. Кто бы мог подумать, что хваленый адвокат будет пропускать удар за ударом? Это вам, господин бывший коллежский советник, не узколобых азиатов вокруг пальца обводить! Тут игра безжалостная, и за ошибку расплачиваются человеческими жизнями! Что ж, и моя судьба на кону. Я сам сделал этот выбор, и путь свой, как бы он ни был тернист, я пройду до конца. Вы уж не сомневайтесь, достопочтенный господин присяжный поверенный. Если бы вы знали, что такое жить в нищете, испытывать постоянное чувство голода и видеть заплаканные глаза матери! Да в чем же она, скажите, была виновата? В том, что в отчаянии вышла за первого встречного — за церковного дьяка? А может, грешна моя бабка, которая до замужества носила фамилию посмертно опозоренного дезертирством отца и сохранила для меня старую серебряную пуговицу — единственное напоминание о ее пропавшем родителе? Или, быть может, я повинен в том, что на меня всегда свысока смотрели купеческие дети и презрительно дразнили дьячковским голодранцем? Ах, если бы вы знали, сытый и довольный Клим Пантелеевич, сколько страданий выпало на долю моих предков, вынужденных скитаться по России-матушке, чтобы смыть с себя несуществующий позор семьи предателя! Мало того что сгубили кормильца, так еще и пенсии лишили! Надо же, выдумали галиматью: поручик Рахманов — тайный осведомитель султана Махмуда! Тьфу! Даже произносить противно! Вон он, ваш турецкий лазутчик, проспал под Соборной горой восемьдесят с лишним лет… Так нет! Все равно разбередили покойника и давай его косточки пересчитывать! Ничего, за него я уже поквитался… А старухе я в конце разговора прямо так и сказал: «А знаете, — говорю, — уважаемая Елизавета Родионовна, кто перед вами стоит? Я правнук поручика Рахманова, заживо погребенного в подземельях крепости! А ваш отец — полковник Игнатьев — наверняка повинен в смерти моего прадеда, и потому род ваш проклят до седьмого колена! И тень убитого предка будет преследовать вас до тех пор, пока его косточки не отпоют в церкви и не похоронят по православному обряду. Вот и ваш черед настал». А бабка смотрит на меня и так спокойно говорит: «Букашка ты злобная. Прадед твой, выходит, был вором, а ты еще и душегуб. И если суждено мне умереть, то и на том свете я буду Господа просить, чтобы настигла тебя, ирода, кара небесная!» Я тут же выхватил из ее рук вязальную спицу, развернул инвалидную коляску и вогнал ей в ухо длинный кусок металла! И слава богу, что в правое. Это был мой козырной король. А теперь вот пришло время и туза пикового выбрасывать. Жаль, что приходится делать это раньше времени. Но ничего! Зато как я облегчил душу! Будто святому Николаю-угоднику покаялся! Да ведь я и не убивал ее, а лишь ускорил естественный биологический процесс!» — усмехнувшись собственному цинизму, мужчина сел за стол, взял ножницы и продолжил вырезать из газеты нужные буквы. Но руки не слушались, противно дрожали студнем, и сердце, разбуженное тревожными мыслями, все никак не хотело угомониться и, кажется, стучало у самого горла. Он прикурил новую папиросу, нервно сглотнул слюну и опять подошел к окну. События последних дней вставали перед глазами яркими живыми картинами:

«Сипягин тоже хорош! Ведь обо всем договорились, по рукам ударили, и на тебе — выкинул фортель купчишка! «Считаю, — говорит, — что установленные проценты — пятьдесят на пятьдесят — несправедливы и потому для меня неприемлемы. Смотри: деньги мои, риски мои — а у тебя одна пустая болтовня и обещания, что в доме несусветные сокровища спрятаны. А если их там не окажется? Кто мне вернет мои кровные рублики? А знаешь, сколько эта старушка — божий одуванчик с меня запросила? Да за эти деньжищи можно было бы губернаторский дом купить вместе с прислугой! Значит, так, мое последнее слово: восемьдесят процентов мне и двадцать тебе, а не согласишься — и не надо! Дом и так ко мне отойдет!» Тогда я его спрашиваю: «А где, уважаемый Капитон Игнатьевич, гарантия, что вы опять меня не обманете?» А он: «А какие у тебя, милейший, имеются доказательства, что именно там находится персидское золото?» — «Ладно, — говорю, — согласен. Только уговор — больше ничего не менять». А он захохотал и стал меня за щеку трепать, фефелой называть, а когда я водку пить отказался, встал да и вылил мне рюмку за шиворот! Тут я и понял, что как только он купчую подпишет, так обо мне и забудет. Еще и дворнику рубль даст, чтоб метлой меня по улице гнал, если я к их парадному подойду. Вот тогда-то я и решил опия ему в рюмку подсыпать, благо случай представился. А потом было смешно и приятно смотреть, как этот откормленный вологодский бык в котелке, тупо улыбаясь и раскланиваясь, прыгнул под поезд… только хруст стоял от его разрезанных костей. А не жадничал бы — был бы жив-живехонек, да еще и при деньгах! Вот ведь душа неблагодарная, даже не поинтересовался, сколько мне с краеведом мучиться пришлось… Да-с… худой-худой, а силы набралось как у портового грузчика! И брыкался, и за палец укусить хотел, насилу угомонил грешника. А то не грешник? На шкафу черепа человеческие напоказ выставил, будто вазочки из китайского фарфора. Ах, Корзинкин, Корзинкин, не болтал бы лишнего, сто лет бы еще здравствовал. Но нет! Материя души у русского человека особенная! Любит он хвастать, да так, чтобы у соседа скулы от зависти сводило!»

За окном нещадно палило солнце, на перекрестке, словно часовой на посту, вышагивал городовой, а мимо него, держа за веревку воздушного змея, неслась озорная стайка мальчишек. У круглой афишной тумбы пожилая дама с лорнетом силилась прочитать объявление о новой программе самодвижущихся картин в синематографе «Биоскоп», где перед каждым сеансом зажигается чудо-люстра и в фойе играет электропатефон. Ярко-красное объявление приглашало посетить незабываемое феерическое представление: оперетту «Сен-Жен» с участием театра-варьете «Буфф».

«Затхлая провинциальная дыра, возомнившая себя городом, — подумал мужчина и усмехнулся, — ленивые мещане, толстые купцы-хамы и трескучая и бестолковая интеллигенция, возомнившая себя наиболее образованной, а значит, самой умной частью населения. Ну в какой еще губернии вы найдете два писательских общества и три товарищества свободных художников? И это на сто тысяч населения? Продажные судьи с желто-зелеными геморроидальными лицами и синюшными носами, адвокаты-кровопийцы и жадные до взяток псы-полицейские с заплывшими от жира подбородками… и семнадцать белоснежных церквей. Семнадцать! Да, видно, много грехов у обывателей, если столько храмов понастроили… Но ничего, недолго осталось здесь гнить».

Он снова сел за стол и принялся старательно наклеивать печатные буквы на линованный лист гимназической тетради.

14

Проблески надежды

Комната для прислуги представляла собой узкое помещение, похожее на чулан, с маленьким, размером с открытую книгу, окошком почти под самым потолком. Ардашев сидел на табурете и уже десять минут слушал объяснения камеристки Анны Перетягиной, или просто Нюры, упрямо твердившей одно и то же:

— Я и в участке следователю тысячу раз повторяла, что Елизавета Родионовна всегда посылает меня за чаем и пирожными. А тут легкий дождик прокапал, и я решила пойти по главной аллее, а не по песчаной дорожке, хоть по ней и намного короче, — смиренно, словно монашка, отвечала горничная.

— Вы, голубушка, все же постарайтесь припомнить, который был час, когда вы отправились в кафе.

— Да ведь у меня сроду часов не водилось…

— Ну хорошо… А кого вы видели за столиками, когда покупали чай и сласти?

— Только Глафиру Виссарионовну… Она, наверное, Жоржика своего поджидала. Потом офицеры появились… а господин Катарский газету читал, — нервно перебирая край косынки, вспомнила женщина.

— Он был один?

— Нет, с женой.

— А Шахманский?

— Ни его, ни Аполлинария Никаноровича, ни актрисы этой — никого не видела.

— Значит, вы не можете сказать, сколько времени вы отсутствовали?

— Ну откуда мне знать? Я же говорила, что часов не имею. А хоть бы и были? Да разве бы я стала по ним минуты отмерять?

— А почему бы и нет?

— Потому что часы знатные дамы носят совсем не для того, чтобы время по ним узнавать, а для красоты. Им торопиться некуда. Это пусть господа суетятся, нервничают, папиросы курят и думают, где раздобыть денег, чтобы женам должное содержание устроить. А если и надо приличной женщине узнать, который час, то для такого случая завсегда мужчины вокруг нее найдутся, — искоса поглядывая на украшенные брильянтами запонки адвоката, разглагольствовала прислуга.

— Да, занимательные рассуждения. Вы, как я понимаю, замужем? — указывая на широкое серебряное обручальное кольцо, спросил Ардашев.

— Ну да, вот уже два года как обвенчалась.

— И где же служит ваш муж?

— Поваром здесь, у Елизаветы Родионовны, земля ей пухом, — перекрестилась горничная.

— И все-таки давайте хотя бы частично воссоздадим картину. Если идти обычным шагом, то от того места, где была убита ваша хозяйка, до смотровой площадки уйдет приблизительно десять-двенадцать минут и столько же обратно; плюс еще три-пять минут на то, чтобы купить чай и пирожное; итого, выходит, вас не было около получаса. Так?

— Вам виднее…

— Ладно. А когда вы попросили о помощи, все были за столиками или опять кого-то не было?

— Да почем же я знаю, Клим Пантелеевич? Я ведь не в себе от страха была!

— Это так, не спорю. Но тогда хотя бы постарайтесь вспомнить, кто вместе с вами прибежал к убитой?

— Глафира Виссарионовна, Савраскин, артистка эта, Аркадий Викторович с Альбиной, а Варенцов и Катарский, кажись, уже после них подоспели.

— А вы все время были с хозяйкой?

— Н-ну да, кроме как за чаем ходила… и… там лавочка неподалеку. Вот я на ней и сидела.

— Что ж, голубушка, спасибо.

Ардашев уже направился в переднюю, как его окликнули. Обернувшись, адвокат увидел Шахманского.

— Клим Пантелеевич, не могли бы вы уделить мне несколько минут?

— Извольте…

— Прошу.

Присяжный поверенный оказался в большой светлой комнате с венецианским окном и расположился в мягком кожаном кресле, на которое гостеприимно указал севший напротив хозяин.

— Как вы, наверное, знаете, Клим Пантелеевич, именно я просил доктора Лисовского привлечь вас к расследованию тех странных явлений, которые, как потом выяснилось, были результатом проделок Варенцова. Другими словами, я очень хорошо относился к своей бабушке, несмотря на ее непростой характер и очень противоречивые поступки. Вам наверняка известно, что самый лакомый кусок ее наследства — два доходных дома — она отписала мне, и мои ближайшие родственнички до сих пор вне себя от зависти, хотя, поверьте, к этому ее решению я не имел ни малейшего отношения. Но… — Шахманский наклонился к собеседнику, — полиция считает, что именно я причастен к ее убийству. Это ли не абсурд?

— Отчего вы так решили?

— Узнав о содержании духовной, господин следователь посчитал это достаточно веским мотивом для подозрения меня в совершении убийства. Он так и сказал: «Вы, господин Шахманский, больше других были заинтересованы в смерти потерпевшей». Но ведь и у Глафиры, с ее мельницей и маслобойней, тоже повод для душегубства имелся, не так ли? А Варенцов? Еще тот фрукт!

— Возможно.

— Вот и я про это говорю… А когда я стал подписывать протокол допроса, следователь чуть было не свалился со стула, узнав, что я левша.

— Простите?

— Ну как же, Клим Пантелеевич, вам ли этого не знать. Ведь злодей воткнул спицу в правое, а не в левое ухо покойной, и стало быть, он леворукий, как и я, — и, как бы в подтверждение сказанному, Шахманский поднял левую руку.

— Простите, это вам в полиции поведали? — недоверчиво осведомился Ардашев.

— Ну да! Полицейский, который меня допрашивал, так и сказал: «Убийца левша, и вы левша. Не кажется ли вам это странным?»

— Ох, господи, какая чепуха! — усмехнулся присяжный поверенный.

— Чепуха? Ах, значит, у вас есть другое объяснение этому злосчастному совпадению? Да? — коллежский секретарь подскочил с кресла и нервно заходил по комнате.

— Чего вы от меня хотите? — устало спросил адвокат.

— Поймите, Клим Пантелеевич, я боюсь, что не сегодня завтра меня арестуют… И потому я хотел бы воспользоваться вашими услугами. Но есть одно обстоятельство… Пока я еще не вступил в наследство и, к сожалению, испытываю некоторые материальные затруднения. Однако же я могу попытаться собрать с жильцов ренту раньше срока…

— Забудьте о деньгах, — прервал собеседника Ардашев. — Елизавета Родионовна заплатила мне сполна, и мой долг — отыскать убийцу, и, поверьте, я это сделаю. Ну а, судя по вашим словам, вы ни в чем не виноваты, а значит, и беспокоиться вам не о чем.

— Так-то оно, конечно, так, да только пока вы этого злодея отыщете, я сгнию в тюрьме! — Наследник плюхнулся в кресло и обхватил голову руками. — А там меня могут зарезать или проиграть в карты! Говорят, воры ставят на кон человеческую жизнь!

— Видите ли, я смогу назвать имя злоумышленника не раньше чем через неделю. Не в моей власти заставить почту работать быстрее.

— А при чем здесь почта? — широко раскрыв глаза, удивленно воскликнул Шахманский.

— Послушайте, Аркадий Викторович, я и так поведал вам достаточно много… Наберитесь терпения и ждите. Кстати, раз уж мы встретились, надеюсь, вы согласитесь ответить на несколько пустяковых вопросов?

— Безусловно.

— Вы приехали в сад вместе с Елизаветой Родионовной?

— Да. Я и Аполлинарий Никанорович пересадили ее в экипаж, туда же загрузили инвалидное кресло. Рядом села прислуга. А Глафира, Варенцов с Изабеллой и я наняли другого извозчика.

— А потом где вы находились?

— Гулял по парку…

— Сколько времени?

— Я не помню…

— Вы были с тростью?

— Я всегда хожу с ней.

— Позвольте взглянуть?

— Да вот она, — чиновник акцизного ведомства взял стоящую у вешалки палочку и передал адвокату.

— Скажите, вы круглый год ходите с ней?

— Да.

— А наконечник остается тот же?

— Откровенно говоря, я не совсем понимаю, какое это имеет отношение к убийству бабушки, но тем не менее… — Аркадий Викторович выдвинул ящик комода и передал присяжному поверенному цилиндрический предмет размером не более копеечной монеты, с внутренней резьбой и с острым шипом на конце. — Зимой я надеваю вот этот, железный.

— Спасибо, вы мне очень помогли. А скажите, вы были один?

— Да…

— Вы уверены?

— Разумеется, — недоуменно пожал плечами коллежский секретарь.

— Вы, случаем, не запамятовали?

— Право же, Клим Пантелеевич, вы хуже следователя, — недовольно поежился чиновник.

— Быть может, вас кто-нибудь видел?

— Н-нет, никто. Но там был художник.

— Художник?

— Ну да, Модест Бенедиктович…

— Раздольский? Но позвольте, его же не было в саду, когда перекрыли выход, — вспомнил адвокат.

— Видимо, он ушел раньше, как только начался дождь.

— И что Раздольский? Вы с ним разговаривали?

— Да нет. Я же говорю вам, это я его видел, а он меня нет.

— Жаль.

— Почему?

— Потому что у вас нет alibi.

— Как прикажете это понимать? — раздраженно спросил хозяин комнаты.

— Alibi есть нахождение подозреваемого в момент совершения преступления в другом месте как доказательство его невиновности. У вас же, милостивый государь, такого подтверждения нет.

— Вот и вы, Клим Пантелеевич, говорите со мной таким же тоном, как и этот въедливый Кошкидько. И все-таки что же прикажете мне теперь делать?

— Говорить правду. Мне пора, — присяжный поверенный вышел в коридор, но отчего-то передумал и направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

15

Надлежащие меры

События последних дней вызвали в городе переполох и растерянность. Не привыкшие к шумным потрясениям жители губернской столицы все громче стали выражать недовольство работой полиции и местной власти. А газеты, воспользовавшись возможностью поднять тиражи, так приукрашивали и раздували недавние происшествия, что у простого смертного голова шла кругом. Первые страницы печатных изданий пестрели ужасными заголовками: «В комнате музейного хранителя найдено золото скифов», «Купец Сипягин покончил с жизнью из-за безответной любви к гимназистке», «Госпожа Загорская была убита спицей из духового ружья»… Общество заволновалось и посмотрело в сторону губернаторского дома. И тогда в кабинет полицмейстера — коллежского советника Фен-Раевского, находясь в состоянии сильной аффектации, вошел без стука Петр Францевич Рейнбот — хозяин губернии.

Говорят, именно с того дня у шестидесятилетнего полицмейстера стала нервически подергиваться щека и слегка прикрылся левый глаз. Детали разговора малоизвестны, но, зная крутой губернаторский нрав, о его содержании нетрудно догадаться. И теперь совещания в полицейском управлении проходили ежедневно: утром и вечером.

Вот и сейчас восседающий в широком кресле Ипполит Константинович, страдая от нервной судороги лица, резко отчитывал подчиненных, расположившихся по обе стороны длинного приставного стола. Портрет Николая II, почти в натуральную величину, висел как раз за его креслом, и потому каждый обращающийся к полицейскому начальнику встречался со строгим взглядом монаршей особы.

— Мне непонятно, господа, почему до сих пор арестованный не сознался в убийстве Загорской?

В ответ не прозвучало ни единого слова, и только с огородов Флоринской улицы донеслось протяжное коровье мычание и загоготали кем-то потревоженные гуси.

— Какие имеются подвижки в расследовании смертоубийства Корзинкина и Сипягина? — покрываясь свекольными пятнами, полицейский начальник повернул голову в сторону следователя по важнейшим делам, совсем недавно бывшего еще старшим следователем. — Что скажете, Глеб Парамонович?

— По первому вопросу имею следующее соображение: нам его признания и не надо! — резко махнул рукой похожий на школьного учителя Кошкидько.

— То есть как? — отпрянул назад Фен-Раевский.

— Разрешите? — привстал с места Поляничко.

— Давайте…

— Виноват, ваше высокоблагородие. Мы еще не успели доложить… Вчера вечером кто-то подбросил в почтовый ящик управления анонимное письмо. На листке, вырванном из гимназической тетради, было наклеено сообщение, что некий случайный свидетель явился очевидцем того, как Шахманский совершил убийство своей бабки и скрылся с места происшествия по песчаной дорожке. Затем, сняв резиновые калоши, он завернул их в газету и спрятал под второй туей, что у левого пруда; после чего спокойненько направился к смотровой площадке. Я выехал в Алафузовский сад и в указанном месте обнаружил упомянутые улики.

— А с чего вы взяли, Ефим Андреевич, что это его обувь? — наморщил в недоумении лоб полицмейстер.

— На внутренней части подошвы имеются железные вставки с буквами «А. Ш.» — Аркадий Шахманский. Кроме того, мы допросили нескольких сапожников, и один из них, чья будка находится в конце Александрийской, подтвердил, что именно он их и наклеивал.

— А что Шахманский? — немного подобрев, осведомился Фен-Раевский.

— Леечкин допросил его в моем присутствии, — взял слово Кошкидько. — Однако он утверждает, что эти калоши, оставленные перед дверью, у него украли за день до убийства Загорской. К сожалению, обыск в его комнате не принес никаких результатов, но мы все равно его арестовали и препроводили в Тюремный замок.

— Ладно, допустим. А по Корзинкину и Сипягину что?

— Причастность свою к данным смертоубийствам он не признает, хотя знакомства с Корзинкиным не отрицает. Да это, согласитесь, было бы глупо — все-таки в одном доме жили. — Глеб Парамонович разгладил усы. — А что касается Сипягина, то арестованный говорит, что лично с ним не знаком, но его бумаги в акцизном управлении рассматривал. Тут Ефим Андреевич свидетеля нашел — подчиненного Шахманского, — следователь по важнейшим делам указал взглядом на Поляничко. — Так вот он самолично видел, как Сипягин передавал деньги Шахманскому.

— И за что же? — поигрывая карандашом, осведомился полицмейстер.

— Свидетель, губернский секретарь Клепиков, считает, что это была взятка за «недосмотр» Шахманским ошибок, коими пестрят окладные книги купца, а фактически — за недоплату акцизных сборов, положенных за торговлю вином в его питейных лавках, — разъяснил начальник сыскного отдела.

— Не понимаю, зачем же ему надо было убивать этого зерноторговца? — нервно подернул щекой Фен-Раевский.

— Ваше высокоблагородие, — Каширин, как гимназист, поднял руку.

— Да-да, Антон Филаретович.

— Смею высказать предположение: скорее всего, Сипягин угрожал Шахманскому, что расскажет о его темных делишках. Вот он его со страху и хлопнул…

— Н-ну, допустим, — рассуждал глава городской полиции. — А Корзинкина тогда за что?

Коллежский секретарь молчал, морщил лоб и в растерянности чесал за ухом. Пауза затягивалась, а мысль так и не приходила. И тут выручил ближайший начальник:

— Разрешите, Ипполит Константинович? — Получив утвердительный кивок, Поляничко пояснил: — Имеются некоторые предположения… Дело в том, что у Корзинкина была карта с подземными ходами ставропольской крепости, а также листок из дневника командующего Кавказской линией, в коем говорилось о пропавшем персидском золоте. Эта информация, как вы знаете, подтверждается ответом на мой запрос в Департамент полиции… Скорее всего, о том, что служащий музея владеет ценными доказательствами, стало известно Шахманскому, и он решился на убийство. Ночью злоумышленник вышел из своей комнаты, поднялся наверх и, задушив спящего археолога, забрал документы. Однако пока была жива Загорская, он не мог начать поиски клада, поскольку усадьба принадлежала ей. А тут откуда ни возьмись появляется этот Сипягин, решивший вдруг купить старый доходный дом… Вот Шахманский и переполошился… А что же ему оставалось делать? И он подсыпал несчастному в стакан с водкой опий, от чего последний сошел с ума и бросился под поезд. Но, устранив это препятствие, он опять ни на дюйм не приблизился к заветной цели — к персидскому золоту. И тогда он пошел на третье преступление — убийство собственной бабки, понимая, что уже после ее смерти вступит в силу духовное завещание, и тогда дом и найденные персидские монеты будут принадлежать ему одному.

— А не проще было с самого начала попытаться ее убить? — прервал сыщика полицмейстер.

— Именно так он сначала и поступил, подменив лекарства опием. Старушку удалось спасти только благодаря счастливому случаю…

— Хорошо, продолжайте.

— Но чиновник акцизного ведомства совершил одну ошибку. Он спрятал под деревом свои собственные калоши, надеясь их позже забрать. Ему не повезло — это заметил очевидец, приславший нам анонимное письмо. Вот и все, — Поляничко промокнул платком выступившие на густых усах капли пота.

— Ну что ж, Ефим Андреевич, совсем неплохо и очень похоже на правду. Особенно про персидское золото, — насмешливо скривил губы Фен-Раевский. — Я всегда восхищался вашими необыкновенными способностями. Мотив есть, улики по убийству Загорской налицо, остается только найти доказательства причастности Шахманского к устранению Корзинкина и Сипягина либо получить его чистосердечное признание. Третьего не дано. — И подмигнул Каширину: — Надеюсь, Антон Филаретович, вы сумеете правильно объяснить подследственному, что раскаяние — прямая дорога к Божьему прощению?

— Не извольте сомневаться, ваше высокоблагородие, — коллежский секретарь вытянулся перед начальником молодой березой. — Да я ж ему такую дорогу на спине нарисую, что…

— Ладно-ладно, не переусердствуйте только, — нервно задергал щекой старый полициант. — А правда ли, господа, что уважаемый адвокат Ардашев самостоятельно занимается расследованием этих трех убийств?

— Так точно, — кивнул Поляничко.

— А зачем это ему?

— Насколько я понял, — продолжил начальник сыскного отделения, — Загорская просила его разгадать тайну захоронения у Соборной горы. Покойница была уверена, что найденные часы ранее принадлежали ее отцу — полковнику Игнатьеву. Я их, кстати, и передал ей.

— А каково его отношение к персидскому золоту?

— Как мне кажется, Ардашев считает, что клад где-то на территории Интендантства, а не в усадьбе доходного дома.

— Вы хотите сказать, что Клим Пантелеевич верит в существование сокровищ? — удивленно вытаращил глаза полицейский начальник.

— Не только верит, ваше высокоблагородие. В этих поисках, я думаю, он продвинулся дальше нас, — вставил реплику молчавший до поры Кошкидько.

— А почему?

— Трудно сказать…

— Он видел карту крепости, — опять нашел ответ Поляничко. — А совсем недавно зачем-то осматривал старый соляной склад.

— Что ж такое получается? Присяжный поверенный частным образом ищет пропавшее государственное имущество на миллионы рублей, а полиция в это время бездействует? — недовольно поднял правую бровь Фен-Раевский.

— Мы тоже работаем, ваше высокоблагородие, — обиделся начальник сыскного отделения. — Я был там после него — ничего примечательного, если не считать одной детали: в левом дальнем углу значительно просел каменный пол, приблизительно на полвершка, и потому мне кажется…

— Вы представляете, господа, что может ждать каждого из нас в случае обнаружения золотых монет, потерянных казной более восьмидесяти лет назад? — беззастенчиво перебил подчиненного полицмейстер. — Здесь уже не Станиславом, а Владимиром на ленте пахнет! Какие будут у вас, Ефим Андреевич, предложения?

— По слухам, под крепостью имеется разветвленная сеть подземных сообщений. Я не берусь утверждать точно, но вполне возможно, что где-то там и находятся пропавшие сокровища. Да и не зря же Ардашев осматривал именно этот соляной подвал. Все-таки хорошо бы получить разрешение у военных на проведение раскопок.

— Я поговорю с начальником Интендантства, думаю, он не откажет… А для отыскания клада прошу принять все надлежащие меры! Да и адвоката не упускайте из виду. Вот, пожалуй, на этом и закончим.

Чиновники задвинули на место стулья и под пристальным вниманием государя императора разошлись по кабинетам.

16

Подсказка золотого хронометра

Известие о задержании Шахманского принесла Ардашеву его прислуга — Варвара Шатилова, третий год совмещающая обязанности горничной, кухарки и экономки в доме № 38 по Николаевскому проспекту. Вернувшись с Нижнего базара, она робко постучала в дверь адвокатского кабинета и сообщила Климу Пантелеевичу о прошедшем накануне обыске и последующем аресте внука Загорской. Об этом она узнала от Нюры — камеристки погибшей Елизаветы Родионовны. Именно прислуга и просила Варвару немедленно передать эту скверную новость ее хозяину.

Присяжному поверенному стало понятно, что полиция перешла в решительное наступление и, как всегда, может наломать дров. Теперь следовало не мешкая расспросить постояльцев доходного дома о некоторых обстоятельствах того рокового дня и только затем выяснить у Поляничко основания ареста Шахманского.

Не теряя ни минуты, адвокат облачился в летний костюм и, наняв извозчика, оказался перед парадной дверью дома № 8. Поднимаясь на второй этаж, он столкнулся с Аполлинарием Никаноровичем Варенцовым. Объяснив отставному коллежскому асессору необходимость уединенной беседы, Ардашев прошел в его комнату и вот уже добрых десять минут терпеливо выслушивал покаянную исповедь недавно разоблаченного злоумышленника.

— Вы, Клим Пантелеевич, небось грешным делом думаете, что это я тетушку сгубил? Так? А зря. Клянусь, я на такое злодейство не способен. Верите, я каждый божий день прощение у Господа вымаливаю и грех свой великий молитвами до сих пор пытаюсь искупить… А Елизавета Родионовна, скажу я вам, была человеком большой и светлой души. Она даже содержание мне назначила. Я, признаться, после вашего разоблачения вообще уехать вознамерился… А о деньгах и подумать-то не мог! — Варенцов поскреб бакенбарды. — А оно видите, как содеялось… Кто бы мог подумать на Аркашку-то? Ведь любимый внучек душегубом оказался! — все больше распалялся собеседник. — Она-то его сызмальства выхаживала, а он ей спицей, да в самое ухо! И это за все хорошее? Да чтоб ему никакой пощады! Пусть на каторге сгниет! Супостат! Анафема! Аспид египетский! — потрясал в воздухе кулаками отставной чиновник, и от этого негодования у него шевелились усы и на багровом носу выступали капельки пота.

Пропуская мимо ушей проклятия, сыпавшиеся в адрес Шахманского, Ардашев откинулся в кресле и как бы невзначай спросил:

— Аполлинарий Никанорович, припомните, пожалуйста: где вы находились в момент убийства госпожи Загорской?

— Вот опять вы, Клим Пантелеевич, за свое — уличить меня пытаетесь, капканы словесные расставляете… Ну откуда я могу знать, в котором часу убили тетушку? Мы же с Изабеллой Юрьевной по аллеям гуляли и свидетелями злодеяния никак не могли быть.

— Ну, хорошо… А может, вы встретили кого-нибудь либо вас кто-то видел?

— Дайте-ка подумать, — пожевал губами Варенцов. — М-да, так сразу и не скажешь… Ага! — шлепнул он себя ладонью по коленке. — Вспомнил! Художник там был… Ну да! Он у самого пруда с мольбертом стоял. А на обратном пути Савраскин повстречался, и мы уже втроем к кафе зашагали.

— А потом?

— Да ничего особенного: сидели за столиком, сельтерскую пили да винцо потягивали. А тут вдруг слышим голос женский — что, мол, хозяйку погубили. Нюрка примчалась вся в слезах, плачет и за собой зовет. Мы — за ней. Я, правда, подотстал маленько, а когда мы с Изабеллой Юрьевной прибежали, там уже, сами знаете, — нервно сглотнул Варенцов.

— А в тот день вы, случаем, калош не надевали?

— Н-нет. А что?

— А кого-нибудь в них не заметили?

— Нет.

— Вы уверены?

— Ну разумеется! Ведь летом солнце теплое, земля быстро высыхает, и они ни к чему. Разве что изредка — после сильного ливня. А в тот вечер дождик как из худого ведра накрапывал. У меня, к примеру, мысль о резиновой обувке даже и не промелькнула, а потому если бы я увидел кого-нибудь в них, то обязательно бы запомнил, — здраво рассудил Аполлинарий Никанорович.

— А зонт у вас был?

— Зонт? — переспросил Варенцов и тупо посмотрел в пол. — Нет, я ведь с тростью хожу…

— Что ж, спасибо. А Савраскин у себя?

— С утра разгуливал по коридору, сейчас не знаю… А позвольте вопрос, Клим Пантелеевич?

— Слушаю.

— А вы, стало быть, в виновность Аркадия не верите, ежели меня битый час допытывали, а теперь вот к Жоржику наведаться собираетесь? — прищурив один глаз, поинтересовался Аполлинарий Никанорович.

— Я бы пока не стал говорить о Шахманском как о преступнике. Время покажет.

— А я вот нутром чую — он это, он! — стукнул себя кулаком в грудь Варенцов.

Откланявшись, Ардашев вышел в коридор и постучал в комнату под номером четыре. Дверь мгновенно распахнулась, и в ее проеме, как на портрете, возник улыбающийся Жорж Савраскин. Молодой человек явно куда-то собирался и потому был одет в нарядную шелковую сорочку с небольшим жабо и синие, на подтяжках, слегка расклешенные брюки. От половины голени до самого низа каждая штанина имела сбоку небольшой разрез, застегнутый на три черные пуговицы. Непокорные, кучерявившиеся волосы были разглажены и аккуратно уложены, а редкие усы и бородка старательно нафабрены.

— А, Клим Пантелеевич! Милости прошу! А я уже собирался отдать швартовы. Ну да ничего. Вы, пожалуйста, присаживайтесь… да вот хотя бы сюда. — Хозяин комнаты снял со спинки стула пиджак и повесил его на дверцу одежного шкафа.

— Не беспокойтесь, я вас долго не задержу. Мне надобно выяснить всего несколько моментов, касающихся трагедии, случившейся второго дня. Не соблаговолите ли вспомнить, Георгий Поликарпович, в котором часу вы оказались у главных ворот Алафузовского сада?

— Наверное, к половине седьмого или ближе к семи. Я несколько задержался в редакции.

— А вы никого не встретили?

— Погодите-ка, — рассуждал вслух Савраскин, потирая ладонью лоб. — Я дошел до пруда, постоял, любуясь белыми лепестками распустившейся лилии, и еще, помню, пожалел, что со мною нет редакционного фотографического аппарата… А потом увидел приближающуюся парочку: Варенцова и артистку Ивановскую. Уже с ними я направился к смотровой площадке. Да, так и было — точно.

— Вы были с зонтом и в калошах?

— Зонт я на всякий случай прихватил, а вот калоши не надевал.

— Вы меня очень обяжете, если позволите взглянуть на него.

— Пожалуйста, — репортер достал из шкафа длинный, с изогнутой ручкой черный мужской зонт и передал его адвокату.

Клим Пантелеевич покрутил полезную вещицу в руках и вернул хозяину.

— А скажите, Георгий Поликарпович, вы художника у пруда не заметили?

— Вы имеете в виду Модеста Бенедиктовича?

Ардашев утвердительно кивнул.

— Видел, конечно. Правда, я не стал его окликать и мешать работе. А то ведь муза — барышня капризная.

— Не знаете, он у себя?

— Вряд ли… В такую погоду он, весьма вероятно, на пленэре…

— А где?

— Скорее всего, там же, в Алафузовском саду.

— Благодарю вас.

— Разрешите вопрос?

— Пожалуйста.

— А вы в самом деле верите, что Аркадий Викторович убийца? Человек, разумеется, он далеко не святой, но на такое злодейство, по-моему, не способен.

— Вот вы уже сами и ответили… А позвольте узнать, что говорит по этому поводу Глафира Виссарионовна?

— Да что вы, женщин не знаете? Вот и Глафира зла на язык…

— Вы мне очень помогли, Георгий Поликарпович.

— Всегда рад.

— Однако мне пора, — присяжный поверенный направился к двери.

Выйдя в коридор, он постучал в комнату Раздольского, но никто не ответил. Ардашев спустился к выходу.

Как раз напротив Присутственных мест на облучке дремал извозчик. Адвокат сел в коляску.

— Куда прикажете? — радостно выпалил осоловевший возница.

— В Алафузовский сад, любезный.

Клим Пантелеевич раскрыл украшенную народными узорами прямоугольную коробочку любимого монпансье, выбрал желтую конфетку и положил ее под язык. Прикрыв глаза, он устало откинулся на кожаную спинку сиденья. «Что ж, сегодня многое прояснилось, и круг подозреваемых значительно сузился, правда, улик еще маловато, а вот сомнений хоть отбавляй, — анализировал присяжный поверенный. — Дай-то бог, чтобы я не ошибся! Жаль, что времени совсем не осталось. Но ничего, на днях я поймаю этого нетопыря-душегуба. Надо только шире растянуть в темноте белую простыню, и тогда ослепленная жадностью тварь обязательно в нее попадется. Кстати, помнится, Елизавета Родионовна жаловалось на странное кровоточащее пятно…» От неожиданности присяжный поверенный проглотил конфетку и быстро достал золотой хронометр Мозера. Часы показывали без четверти пять пополудни. «Надо же, как удачно! Ну вот, я всегда говорил, что сласти стимулируют мыслительный процесс», — усмехнулся про себя Клим Пантелеевич.

И только серой молодой лошадке до людских страстей не было никакого дела. Она живо неслась под гору, выстукивая железными подковами незатейливую мелодию одноконного экипажа.

17

Острог

Городской Тюремный замок, воздвигнутый еще в середине девятнадцатого века, считался в те времена окраинным, забытым богом местом. Раскинувшийся перед ним пустырь окрестили Петропавловской площадью — в честь острожной домовой церкви Святых апостолов Петра и Павла. Перед его высокими стенами постепенно возник стихийный рынок, кормивший не только надзирателей, но и состоятельных сидельцев.

Время шло, и крытые соломой выбеленные саманные хатки обступали мрачные казематы со всех сторон. Появились улицы. Одна из них, Шипкинская, начиналась тюрьмой и через три квартала оканчивалась Даниловским кладбищем.

Иногда по утрам из скрипучих ворот показывались унылые похоронные дроги с гробом, сколоченным из серых неструганых досок, и с таким же крестом с номерком. За ними шли два колодника в серых халатах и один конвойный, вооруженный шашкой и револьвером системы «Смит-Вессон». Батюшка из домовой церкви отпевал усопшего прямо в тюремном дворе и на погост выходить не удосуживался. Хоронили арестантов в дальнем углу кладбища, рядом с зарослями дикого терновника. Свежевырытая могила, будто чудище из потустороннего мира, заглатывала останки очередного так и не раскаявшегося грешника. Весть о смерти узника облетала сидельцев со скоростью мухи.

Подследственный Шахманский не спал уже второй день. В камере было душно и сыро. Запах махорки и человеческого пота резал глаза и не давал дышать. Пришло время обеда, и зловония отхожего места смешались с приторно-кислым паром капустных щей. Маленькое, размером с обыкновенную форточку зарешеченное окно почти не пропускало солнечного света. Коллежский секретарь сидел в одном исподнем и плакал.

— Что ж это ты, лорнетка канцелярская, тоску на честных арестантов нагоняешь? — не выпуская изо рта цигарку, а из рук карт, процедил сквозь зубы рыжий курчавый парень в линялой косоворотке. — А ну давай «Барыню» спляши. Ну! — жулик бросил грозный взгляд в сторону поджавшего босые ноги сидельца.

— Вы же обещали вчера, что оставите меня в покое, если я отдам вам всю одежду, — плаксиво пробубнил недавний чиновник.

— Вчерашнего числа вчерашний разговор был, а сегодняшнего — сегодний. Тебя давеча, мил человек, никто и не трогал. А Митька-абротник[21] даже с тобой харчем поделился, да только, смотрю, тебе наша арестантская пайка не глянется… гребуешь[22], значит, барчук[23]. Так что давай пляши!

Аркадий спрыгнул на холодный цементный пол и почувствовал, как тело пошло мелкой противной дрожью. Всхлипывая, он затравленно огляделся по сторонам, силясь прочесть в глазах сокамерников сострадание, но так и не нашел ни одного сочувствующего взгляда. Он попытался улыбнуться — вышла гримаса.

В этот момент послышался скрежет замка, и деревянная, обитая железом дверь с надрывом отворилась. С нар мгновенно исчезли карты, и в ту же секунду игроки оказались на своих местах.

— Шахманский, на допрос, — прокричал старший надзиратель.

Заключенный в кальсонах и нательной рубахе пошлепал босыми ногами к выходу. Увидев, что подследственный в одном исподнем, охранник предупредил:

— Если через минуту его не оденете — пеняйте на себя.

Дверь захлопнулась. В Шахманского полетели грязные штаны, линялая сорочка и чьи-то поношенные штиблеты со сбитыми каблуками и рваными носами.

Вскоре, пройдя по длинным коридорам и нескончаемым лестницам, затворник оказался в небольшом узком помещении с табуретом и столом, за которым восседал Глеб Парамонович Кошкидько.

— Присаживайтесь, Аркадий Викторович. Мне хотелось бы помочь вам…

— Я знал, что правда восторжествует, — запричитал Шахманский и, закрыв лицо руками, стал сотрясаться в частых глухих рыданиях. — Спасибо вам.

— Да позвольте же, милостивый государь! За что ж вы меня благодарите? — недоуменно спросил Кошкидько.

— За справедливость, за милость божью, — лепетал заключенный. — Вы, Глеб Парамонович, во всем разберетесь и освободите меня. Я вам верю.

— Конечно-конечно, Аркадий Викторович, можете не сомневаться… но прежде я бы посоветовал вам облегчить душу, признаться во всем и покаяться. На вас лежит грех, и чем быстрее вы снимете со своего сердца этот тяжелый камень, тем скорее обретете душевный покой. Суд учтет ваше чистосердечное признание, и я думаю, что лет через десять вы снова вернетесь к нормальной жизни. Вы еще совсем молоды и…

— Что? — острожник налился краской и выкатил исподлобья оловянные непонимающие глаза. — Что вы сказали? — его голос дрогнул, будто треснул колокол.

Следователь по важнейшим делам привстал со стула, наклонился к арестанту и доверительно повторил:

— Я говорю, признайтесь в злодействе — легче станет.

— Да о каком еще злодействе вы говорите! Черт бы вас всех побрал! Я никого не убивал! Выпустите меня! Немедленно! — возмутился узник и подскочил так резко, будто через него пропустили электрический заряд. В негодовании он сгоряча стукнул кулаком по столу. От сильного удара подпрыгнула чернильница, и капли фиолетовой жидкости покрыли не только аккуратно разложенные листы с типографским заглавием «Протокол допроса», но и мундир, и даже усы старого полицианта. Оторопев от собственной внезапной смелости, Шахманский на мгновение замер и покорно сел на табурет.

Кошкидько невозмутимо вытащил носовой платок, промокнул им лицо и форменный сюртук.

— Так-так, — протянул Глеб Парамонович и почувствовал, как под глазом забилась маленькая синяя жилка, — дебоширите, значит, любезный. Ну-ну… Утро вечера мудренее. Поживем — увидим. — Он открыл дверь и окликнул охрану. Арестованного увели.

Еще по дороге в камеру Аркадий решил, что он больше не будет терпеть издевательства воров, и если уж ему суждено умереть в тюрьме, так, значит, тому и быть.

Вскоре в комнату для допросов был вызван сокамерник Шахманского варнак[24] по прозвищу Яшка-кровосос. Проследовав в кабинет вертлявой походкой, он без разрешения уселся на табурет и с наигранным безразличием уставился в потолок.

На месте недавнего следователя сидел маленький толстый человек, дымил папиросой и пристально рассматривал исцарапанную за годы крышку стола. Докурив, он старательно затушил папиросу в медной пепельнице и, прервав затянувшуюся паузу, произнес:

— Что же ты, Яша, уговор не выполняешь? Или не уразумел чего?

— Я, господин начальник, свое дело знаю. Тут надо потихоньку, чтоб свои ничего не заподозрили. Барчук этот уже мамку родную вспоминает… Сделаю все в лучшем виде, не сумлевайтесь. Покажется еще ему небо с овчинку… Денька три еще надобно. Он уже вот-вот сломается, — оправдывался конопатый рыжекудрый узник лет тридцати пяти.

— Только сутки, и не больше. А там сам знаешь, что с тобой будет, — Каширин внимательно посмотрел на вора. — Возишься с ним, как паук с мухой.

— Оно, конечно, воля ваша, Антон Филаретович. Только явите начальственную милость — дайте водочки перед смертушкой лютой отведать, — изображая кающегося грешника, заключенный скосил глаза в сторону и картинно сложил ладони.

— Смотри Яшка, накаркаешь!

Полицейский открыл дверцу стола, достал кусок колбасы, стакан и початую бутылку водки. Вынув из горлышка газетную затычку, он наполнил шкалик, выпил и, крякнув от удовольствия, закурил.

— Что сидишь пей, ешь, — разрешил сыщик.

— На щедрости господской покорнейше благодарим!

Урка торопливо пропустил два стакана и налег на колбасу.

— Значит, так: спать ему не давать, пусть парашу чистит, ну и все такое… Нечего мне тебя учить, сам грамотный.

— Да сегодня же на луну выть будет. Я уж пособлю, — набив полный рот, обещал беглый каторжанин. — Вы ж меня, Антон Филаретович, не первый год знаете. Яшка-кровосос — арестант правильный, — хохотнул уголовник, обнажив гнилой ряд кривых зубов.

18

Водяной цветок

И не колеблются сионские твердыни,

Саронских пышных роз не меркнет красота,

И над живой водой в таинственной долине

Святая лилия нетленна и чиста.

С. Соловьев

Расплатившись с извозчиком, Клим Пантелеевич неторопливо вошел в центральные ворота Алафузовского сада. До ближнего к смотровой площадке пруда было не больше сотни саженей. От внезапно налетевшего ветра затрепетали верхушки деревьев, и это волнение передалось водной глади, покрывшейся, словно лицо старика, мелкой рябью морщин.

Художник стоял перед мольбертом спиной к дорожке. Из-за широких пирамидальных туй он был едва заметен. Черные усы, сросшиеся со смоляной бородой и бакенбардами, придавали его внешности несколько необычный, но уже совсем не зловещий вид. Светлая сорочка и простые льняные брюки хранили на себе плохо отстиранные следы творчества.

— Прошу извинить за вторжение, Модест Бенедиктович, — приветствовал Раздольского Ардашев.

Повернувшись вполоборота, мастер застыл с кистью в руке и, явно разочарованный визитом незваного гостя, выдавил из себя некое подобие улыбки:

— Рад вас видеть, Клим Пантелеевич. Еще пару минут — и я закончу. Позволите?

— Да-да, конечно. Я пока погуляю вокруг.

Адвокат побрел вдоль берега и вышел на песчаную тропинку, пролегающую от места убийства до кафе. Отсюда рукотворный водоем был виден как на ладони. В камышах плавали дикие утки, давно привыкшие к людям, а почти на середине белели пятна водяных лилий. Красное, но уже не горячее солнце положило розовые лучи на воду и медленно катилось по небу, опускаясь к верхушкам далеких тополей на горизонте. День заканчивался.

Заметив, что художник ищет его взглядом, присяжный поверенный направился обратно. Услышав шаги, Раздольский обернулся:

— Вы уж простите, Клим Пантелеевич, что заставил вас ждать. Кувшинка цветок капризный, как избалованный ребенок. В пять она уже начинает привередничать, почти час закрывается, а ровно в шесть уходит под воду. Но перед этим и появляется тот неповторимый розоватый оттенок, за который нимфею любят пейзажисты. Поэтому я и прихожу сюда перед закатом, чтобы поймать пик ее красоты. Ну да ладно, заболтался совсем. Вы, наверно, хотели о чем-то поговорить?

— Скажите, Модест Бенедиктович, в день убийства Загорской вы тоже находились здесь?

— Да, правда, тогда накрапывал дождик, и я ушел раньше обычного.

— А вы не заметили кого-нибудь из ваших соседей по дому?

— Да бог его знает, Клим Пантелеевич. Я ведь на холст смотрю, а не на гуляющие парочки. — Он на миг задумался. — Кажется, Варенцов с Ивановской проходили мимо.

— А Савраскин с ними был?

— По-моему, нет. Они шли вдвоем от нижней аллеи…

— Откуда?

— Снизу. — Раздольский указал рукой. — Как я понял, Елизавету Родионовну где-то там и убили?

— Да, это так, — подтвердил адвокат. — А Шахманского, случаем, не заметили?

— Шахманского? Аркадия Викторовича?

— Ну да. Не видели?

— Нет, не довелось, — дрогнувшим голосом ответил живописец.

— Жаль.

— А верно, что его подозревают в этом злодеянии?

— Он арестован и уже несколько дней содержится в Тюремном замке.

— Глупо как-то следствие ведется, — удрученно выговорил Раздольский. — Ну да прости меня, господи, грешного! Была, не была! Я-то, конечно, его не видел, но зато слышал.

— Как это?

— Хоть и не мое это дело, но, видно, эта краля никак не наберется смелости… В общем, они с Нюркой вон в тех кустах кувыркались. По правде говоря, ее довольные крики мне мешали работать гораздо больше, нежели начавшийся дождь. Я и начал собираться…

— А почему вы решили, что с ней был именно Шахманский, а, например, не Савраскин?

— Да ведь Аркадий Викторович тоже не молчал… Слова, знаете ли, всякие ласковые ей наговаривал. Так что вы Перетягину-то расспросите…

— Ну а может, вы их все-таки видели? Поверьте, это очень важно!

— А это правда, что в тюрьме порядочные люди томятся вместе с душегубами и разбойниками?

— К сожалению, это так.

— М-да, — протянул в нерешительности Модест Бенедиктович, — несправедливо. Ладно. Так уж и быть, признаюсь. Я, конечно, сначала не разобрал, кто там стонет, и потому подкрался поближе. Веточки осторожненько раздвинул, ну а там… такой натюрморт открылся! А Нюрка, скажу я вам, самая что ни на есть настоящая, — художник мечтательно закатил глаза и облизнул губы, — блудница ва-ви-лонская!

— Надеюсь, вы понимаете, что при необходимости вам придется засвидетельствовать эти показания у следователя?

— Что уж, теперь деваться некуда! Надо Аркашку выручать! Но может, это и не понадобится, если прислуга сама подтвердит факт прелюбодеяния? Ведь так?

— Несомненно, — согласился присяжный поверенный. — Ну и еще один вопрос, Модест Бенедиктович: вы сами никуда не отлучались?

— Я? — округлил глаза художник. — Вы что ж, и меня подозреваете?

— Нет, просто я хочу выяснить те обстоятельства, коими в ближайшее время непременно заинтересуется полиция.

— А, понял-понял, то есть вы таким образом мне помогаете… Ну хорошо. Я пришел сюда примерно в четыре часа и около шести ушел. Я это прекрасно помню, здесь и брегет не нужен. Все по кувшинкам видно. А позвольте вопросец, Клим Пантелеевич?

— Да, пожалуйста.

— Ходят слухи, что Корзинкина убили из-за карты крепостных подземелий, так ли это?

— Возможно… А почему это вас интересует?

— В детстве мне дед рассказывал, что его солдаты рыли колодцы для обнаружения подземного хода, проходящего под интендантскими складами.

— Он был военным?

— Да, дед по материнской линии, полковник Арчаковский, Андрей Петрович. Он некоторое время жил в Ставрополе и командовал Навагинским пехотным полком. А что тут удивительного? Не сбеги я в свое время из юнкерского училища, так и тянул бы сейчас офицерскую лямку да в четвертом году самураев бы в Порт-Артуре постреливал. Нет уж, увольте! Я человек мирный и вполне разделяю учение Льва Николаевича… Так вот, — продолжил рассказ живописец, — считалось, что много лет назад в подземелье сгинул некий поручик интендантской службы. По этой причине из Петербурга даже чиновника прислали… Дед поведал, что этот столичный посланец отыскал только одну-единственную пуговицу с кителя пропавшего, которую впоследствии вдова носила на шее вместе с крестиком. И все, больше ничего не нашли. Но вот прошла уйма лет, и под Соборной горой случайно откопали кости какого-то офицера. И что же? — художник вопросительно посмотрел на адвоката. — В мгновение ока все перевернулось в нашей тишайшей провинции: обворован городской музей, а в соседней комнате найден мертвым археолог Корзинкин; средь бела дня под поезд прыгает жизнерадостный купец Сипягин, собиравшийся накануне приобрести тот самый доходный дом, где я сейчас квартирую. А в довершение ко всем несуразностям во время прогулки в этом великолепном райском уголке среди лилий и роз убивают древнюю старушку — хозяйку вышеупомянутого особняка. Стало быть, получается, что давнее исчезновение поручика и сегодняшние убийства связаны между собой? И это через столько-то лет? Мистика!

— Позвольте заметить, Модест Бенедиктович, вы сумели выстроить из разрозненных фактов довольно логичную цепочку. Стройности ваших рассуждений могли бы позавидовать лучшие представители сыскной полиции. Сдается мне, что ваша догадка имеет под собой реальные основания, и все эти сегодняшние злодеяния — дело рук одного и того же преступника.

— А может, уважаемый Клим Пантелеевич, есть резон съехать с этой богом проклятой обители и снять комнату в другом, более спокойном месте?

— Я полагаю, что в ближайшие дни этот мерзавец предстанет перед правосудием, и вам не стоит волноваться. Я в этом абсолютно уверен.

— Вы серьезно?

— Вполне.

— Спасибо на добром слове.

Ардашев и Раздольский медленно побрели по главной аллее к выходу. Поднявшись к въездным воротам, они невольно остановились, залюбовавшись колокольней Казанского собора, белой свечкой взлетающей к облакам. На золоченом куполе горел православный крест, отражая собой заходившее солнце.

19

В поисках клада

Спокойный и размеренный ритм интендантского управления был нарушен. С раннего утра во дворе военного ведомства крутились городовые и уныло топтались четверо арестантов, доставленных на подводе из Тюремного замка. Вскоре скрипнули несмазанные дверные петли, и внутри старого соляного склада закипела работа. Дружный скрежет шанцевого инструмента о каменную плиту время от времени прерывался грубыми окриками полицейских.

К вечеру уставшие заключенные смогли очистить подземелье от осыпавшегося грунта почти на две сажени, но путь преградила гранитная скала. Сомнения не было — копать начали в нужном месте, да вот только дальше пробиться было невозможно.

Каширин и убеленный сединой полковник о чем-то горячо спорили в самом центре двора. Поляничко стоял рядом и молчал.

— Да поймите же, Николай Филиппович, это дело государственной важности. Тут золота на многие миллионы, — уговаривал начальника интендантской службы Антон Филаретович и для убедительности протянул ответ Департамента полиции.

Пробежав глазами текст, военный ответствовал:

— Не спорю, может, это действительно так. Но где гарантия, что персидские монеты спрятаны именно здесь? Дай вам волю, господа полицейские, вы мне весь двор перекопаете… Только напрасно все это. Сокровищ вы все равно не найдете.

— Это почему? — недовольным пузырем надулся Каширин.

— А потому что ищете наобум лазаря. Насколько я понял, у вас ничего, кроме этой столичной бумажки, нет. С тех пор много воды утекло. Старые деревянные дома снесли, на их месте понастроили новые, каменные, на прочном фундаменте. А вы что ж, подкапываться под них собираетесь?

— Да нам бы только эту глыбу обойти, — не унимался Антон Филаретович.

— Ну, хорошо. Допустим, обойдете, а дальше-то что?

— Возможно, мы наткнемся на клад, — неуверенно проговорил сыщик.

— Вот в том-то и дело, что возможно, — сделал ударение на последнем слове полковник. — А это значит: может быть, да, а может, и нет! А с разрытыми ходами что делать? Обратно засыпать или экскурсии по ним водить будем?

Ответа не последовало, но сзади послышались шаги. Все обернулись. В сопровождении дежурного офицера приближался Ардашев.

— И несет же его нелегкая, — досадливо пробубнил Каширин.

— Добрый вечер, господа. Хотел к вам, Ефим Андреевич, в гости наведаться, а мне околоточный разъяснил, что все сыскное начальство персидский клад ищет, — хитро улыбнулся присяжный поверенный.

— Что поделаешь, Клим Пантелеевич, если начальство так распорядилось. Сказано — искать, вот и копаем.

— Разрешите полюбопытствовать? — присяжный поверенный указал в направлении склада.

— Сколько угодно…

Ардашев в одиночестве спустился в помещение. В дальнем левом углу огромная каменная плита была вытащена из земли и немногим более чем на пол-аршина отодвинута в сторону. На полу высилась земляная куча. Постояв на месте, адвокат вернулся и вновь обратился к начальнику сыскного отделения:

— Ефим Андреевич, не могли бы вы уделить мне несколько минут? Прошу прощения, господа, — извинился он перед присутствующими, — но это разговор сугубо конфиденциальный и касается третьего лица.

— Что ж, тогда пойдемте ко мне, — обрадовался Поляничко, оставив на долю подчиненного продолжение нелегкого разговора с полковником.

— А как же с разрытыми траншеями быть? — вымолвил в растерянности коллежский секретарь.

— Занимайтесь, Антон Филаретович, занимайтесь, — махнул рукой старый сыщик и вместе с Ардашевым направился к выходу.

Интендантство и полицейское управление стояли почти по соседству. И уже через несколько минут начальник сыскного отделения и присяжный поверенный сидели на шатких венских стульях казенного кабинета.

— Насколько мне известно, по подозрению в совершении смертоубийства госпожи Загорской арестован ее внук Аркадий Шахманский. Как я понимаю, для этого у вас имелись достаточно веские основания.

— Именно так, Клим Пантелеевич. — Поляничко открыл дверцу стола и выложил на его зеленое сукно какой-то листок и пару калош, выглядывающих из мятой газеты. — Перед его арестом нам подбросили вот это, — он указал на анонимное послание. — Я лично выехал на место и нашел этот сверток.

Адвокат внимательно осмотрел записку и пару калош. На подошве остались следы песка, очень похожего на тот, которым была посыпана боковая дорожка. Внутри холодным блеском отливали металлические вставки с буквами «А. Ш.». Тяжело вздохнув, Ардашев спросил:

— А что говорит по этому поводу Шахманский?

— Не сознается. Говорит, что калоши его, но за день до убийства их украли. Однако его слова ничем не подкреплены. А между тем, Клим Пантелеевич, у него полностью отсутствует алиби. Мы допросили всех, кто был в тот день на смотровой площадке, и получается, что в момент убийства Загорской Шахманский отсутствовал дольше всех, и притом он гулял в одиночестве, что, согласитесь, несколько странно. К тому же вам хорошо известно, что внук — самое заинтересованное лицо в смерти бабки, ведь именно ему по духовной отписано два дома.

— Вы были бы совершенно правы, Ефим Андреевич, если бы не одно «но».

— Какое?

— У Шахманского есть алиби: в момент убийства он был достаточно далеко от места происшествия, и к тому же не один…

— А с кем, позвольте узнать?

— С горничной — Анной Перетягиной. Она, правда, замужем, и я не знаю, согласится ли она это подтвердить. Насколько я понял, арестованный об этом обстоятельстве и не заикался.

— Оно и понятно — дельце-то субтильное, — расправил нафабренные усы Поляничко. — Они, думаю, не псалтырь читали. — Полицейский помолчал, а потом добавил: — Так-то оно так, но прежде об этом должен заявить сам подозреваемый, и лишь после этого следователь может допросить свидетельницу. А вам, Клим Пантелеевич, об этом сама прислуга поведала?

— Нет. Их видел художник Раздольский. И если даже Перетягина или сам Шахманский откажутся засвидетельствовать факт совместного нахождения, за них это сделает Модест Бенедиктович. Так что придется начинать именно с его допроса.

— Ну, хорошо. Я сегодня же поставлю об этом в известность Кошкидько. Но даже если это подтвердится, Шахманский все равно останется под стражей… А может, придется арестовать еще и прислугу.

— Почему?

— А вы не допускаете, что он и Перетягина заранее сговорились и горничная, по указанию любовника, лично воткнула спицу в ухо своей хозяйке, а потом, чтобы иметь алиби, эта парочка устроила показную любовь перед глазами художника?

— Простите, но ведь это фантазия ничем не подтверждается. Насколько я понял, вы арестовали Шахманского из-за полученного анонимного письма. А отчего же вы так доверились всему, что написано, а правильнее сказать — наклеено, там? Ведь и калоши мог подбросить как раз тот, кто и содеял это убийство. Я совершенно уверен в невиновности Аркадия Викторовича и, если хотите, в непричастности к злодейству Анны Перетягиной. Если же следствие будет иметь противоположное мнение, я возьмусь за отстаивание интересов Шахманского в окружном суде. Поверьте, Ефим Андреевич, я уже располагаю косвенными доказательствами непричастности Аркадия Викторовича к убийству, и мне надобно не так много времени, чтобы изобличить истинного злодея. Было бы разумнее, если бы вы согласились со мной. Ведь когда все выяснится и следственный департамент окажется в дураках, сыскное отделение сможет заявить, что с самого начала не верило в виновность арестованного коллежского секретаря.

— Да-с, — Поляничко расправил усы. — С вами трудно не согласиться, Клим Пантелеевич.

— Вот и славно.

— Еще один вопрос: скажите, что же мне делать с этими останками?

— Я думаю, вы можете передать их военным, чтобы они похоронили их со всеми почестями как поручика Корнея Рахманова. Имеются многочисленные свидетельства, что это тот самый офицер, который исчез восемьдесят один год назад. Помните, вы говорили мне, что на его мундире отсутствовала одна пуговица?

— Да.

— Так вот, я недавно узнал, что ее обнаружили еще в двадцать восьмом году. Вдова Рахманова тогда пуговицу опознала. И еще одно. Найденный скелет принадлежит человеку совсем небольшого роста — извините за сравнение, он был с вашего помощника, Антона Филаретовича, но много стройнее. Насколько я заметил, в соляном складе вам едва удалось поднять и отодвинуть плиту. В такое отверстие мог протиснуться лишь невысокий и худой человек, чьи останки и были обнаружены у Соборной горы.

— Кто ж его закопал, сердечного?

— Я думаю, скорее всего, он находился в подземелье по собственной воле, но внезапно произошел обвал.

— Хорошо, но зачем тогда он забрался в эти адовы катакомбы?

— Этого я пока не знаю. У меня есть только предположения, а их, как вам известно, я не озвучиваю. Кстати, насколько продвинулись ваши успехи по поиску клада? Уже нашли что-нибудь?

— Да бросьте, — махнул рукой полицейский, и по его лицу пробежала едва заметная тень обиды, — это у Антона Филаретовича ненужное рвение. Ему под каждым камнем клад мерещится да ордена с чинами… А я, признаться, устал за последний год. Народец-то после беспорядков пятого года охамел: в церковь не ходят, стариков не уважают. Местная шпана совсем обнаглела, недавно один конокрад назвал себя политическим узником! Надо же! Да, сейчас всем тяжело… Вот друг-то ваш, Фаворский, совсем утомился. Смотрю как-то, а жена ему обеды прямо в жандармское отделение носит — видать, некогда сердечному даже домой наведаться! Даром что женился. Такая суета не по мне. Да и не в том я возрасте, чтобы по крышам и голубятням за ворами бегать. Мне бы с внуками карасей на Ртищевой даче удить. Об этом только и мечтаю. Но пока в отставку нельзя — выслуги не хватает, вот и тяну лямку… да-с, — горестно вздохнул Поляничко.

— Обещаю вам, что имя злодея вы узнаете первым и лично его арестуете. Но позвольте попросить вас об одном одолжении: если нельзя в данный момент освободить Аркадия Викторовича, то посодействуйте хотя бы, чтобы до суда он содержался в одиночной камере и без соседей, тем более бывших каторжан. Признаться, среди моих коллег ходят слухи о дружбе вашего помощника с самыми отпетыми головорезами Тюремного замка. Боюсь, как бы беды не случилось от излишнего служебного рвения господина Каширина.

— Не волнуйтесь, я этим займусь прямо сейчас.

— Благодарю вас, Ефим Андреевич. Позвольте откланяться. — Пожав руку сыщику, адвокат вышел на улицу.

Привычно выкидывая вперед трость, Ардашев спустился вниз по белокаменным порожкам соборной лестницы. На Николаевском проспекте гуляли парочки, бегали дети, и печально знакомая лоточница торговала сластями как раз напротив того скорбного места, где в прошлом году был задавлен рояльной струной известный на всю губернию негоциант Соломон Моисеевич Жих. Сев на новую, поставленную поодаль лавочку, Клим Пантелеевич достал монпансье, выудил понравившуюся конфетку и, отправив ее в рот, погрузился в раздумья, изредка отвечая легкими поклонами на почтительные приветствия прохожих.

Солнце закатывалось за горизонт, и наступал вечер. Но пройдет всего несколько часов, и он тоже растает, опустив за собой черный занавес ночи.

20

В блаженном успении

Трехъярусная звонница Варваринской церкви, точно устремленная ввысь белая птица, парила над зеленью обступивших ее со всех сторон деревьев. Отпевание Елизаветы Родионовны Загорской было назначено на три часа пополудни. Известие об этом облетело город мгновенно, и к указанному времени у храма Святой великомученицы Варвары собралась нескончаемая масса народа. Никто не ожидал, что за долгую жизнь Елизавета Родионовна помогла стольким людям. Немощные старики и молодые женщины, иноверцы в национальных одеждах и учителя местных гимназий, врачи психиатрической больницы и воспитатели сиротского приюта, представители городской управы и духовенства — все пришли почтить память благодетельницы, чье сердце билось заботой о простых горожанах.

Пройдя по каштановой аллее к церкви, Клим Пантелеевич заметил у притвора Савраскина. Чуть поодаль у ограды стояла Анна Перетягина и о чем-то разговаривала с невысоким усатым мужчиной лет тридцати пяти, в линялой рубахе и полосатых брюках, заправленных в пыльные сапоги. «Видимо, это и есть ее муж», — подумал Ардашев.

— Клим Пантелеевич, дорогой! — навстречу адвокату устремился газетчик.

Он взял присяжного поверенного за локоть и отвел в сторону, будто они встретились не на отпевании, а на журфиксе у старых знакомых.

— Как продвигается ваше расследование? Есть ли новости?

— Судя по всему, мне придется отстаивать невиновность Шахманского в суде.

— Позвольте от души поблагодарить вас за такое решение. Что бы там ни говорили, но я глубоко уверен в порядочности Аркадия Викторовича и желаю ему только добра. Как он там? Наверное, мучается, тяжело бедному, — вздохнул репортер. — Но ничего, теперь недолго осталось, если его взялся защищать знаменитый Ардашев.

— Спасибо за комплимент.

Савраскин оглянулся по сторонам и, убедившись, что никто не слышит, заговорщицки зашептал:

— Однако же странные нынче дела творятся. Мой сосед художник Раздольский последнее время ведет себя очень необычно: рано уходит, весь день его нет, и только поздно вечером появляется. У Глафиры Виссарионовны он добился разрешения вставить в свою дверь дополнительный внутренний замок, но дубликат ключа ей так и не вернул. Из-за этого горничная не может убирать в его комнате. Так верите, он сам полы моет. Раньше мы с ним вместе завтракали в кухмистерской, а теперь Модест туда ни ногой. Говорит, боится быть отравленным. А мне кажется, все это для отвода глаз. На самом деле он что-то скрывает.

— И что же?

— Все знают, что Модест Бенедиктович был в Алафузовском саду в день убийства Елизаветы Родионовны, и вроде бы все видели, как у пруда он что-то рисовал. Так?

— Допустим.

— А вот, например, Варенцов не может точно вспомнить, самого ли Раздольского он видел или только один его мольберт. Так-то. И еще позвольте небольшой пустячок-с: сегодня утром я слышал, как художник в коридоре о чем-то шептался с прислугой и, как мне кажется, даже угрожал ей. Вы уж простите, суть разговора я не разобрал, — извинительным тоном проговорил Савраскин. — Но стоило мне открыть дверь, как он моментально исчез, а Нюрка, вся заплаканная, побежала вниз.

— Вы, я вижу, очень наблюдательный человек, — похвалил собеседника Ардашев.

— Я, Клим Пантелеевич, чувствую в себе призвание сыщика и пытаюсь развивать интуицию и внимательность. Честно признаться, у нас в газете никто лучше меня не проводит журналистских расследований. Наш главный редактор меня даже отцом Брауном прозвал. А по мне — лучше бы жалованье поднял.

— Это уж точно. А вы сами не пытались расспросить камеристку?

— Да я Глафире обо всем поведал. Она Нюрку вызвала, а та — ни в какую! «Я, — говорит, — не обязана вам о своей личной жизни докладывать! Теперь не крепостное право! Не нравится — уйду к другим хозяевам». На том все и закончилось.

— А кто это рядом с ней? Муж?

— Он самый.

— А не могли бы вы дать ему какое-нибудь поручение, а я тем временем переговорю с ней? Может, выясню что-нибудь.

— Это для меня что доктору микстуру прописать, — хвастливо ответил Савраскин и подошел к супружеской чете. Он что-то сказал мужчине, тот понятливо кивнул и сразу отправился вниз по аллее к самому кладбищу. Улучив момент, Ардашев приблизился к горничной:

— Здравствуйте, Нюра. Мне необходимо с вами переговорить. — Прислуга согласно кивнула. — Вы, должно быть, понимаете, что Аркадию Викторовичу грозит бессрочная каторга?

— Да, — потупив взор, ответила женщина.

— Спасти его можете только вы. Мне известно, что в момент убийства Елизаветы Родионовны он находился с вами.

— Вам об этом, верно, художник сказал? — гордо вскинула голову домработница.

Адвокат молча кивнул.

— Он давеча говорил мне то же самое.

— И что же вы?

— Я отказалась… А он стал мне угрожать, что обо всем расскажет мужу.

— Но поймите же! Решается судьба небезразличного вам человека, и ваши показания могут сыграть весьма важную роль!

— Да? А какую роль они сыграют в моей судьбе? Вы об этом подумали? — Камеристка захлюпала носом. — Да Ерофей меня убьет!

— Но придет время, и ваши отношения перестанут быть тайной. Шила в мешке не утаишь.

— Аркадий обещал, что как только он вступит в наследство, то сразу же заберет меня к себе, и даже если я не получу церковного благословения на развод, то все равно мы останемся вместе.

— Но что же тогда вас останавливает?

— Я боюсь.

— Чего?

— А вдруг его осудят на каторгу? Что тогда?

— Во-первых, защищать его буду я, а во-вторых, надеюсь, мы найдем убийцу.

— Вы уже кого-то подозреваете?

— Об этом еще рано говорить.

— А если Аркаша меня бросит? — уставившись в землю, пробормотала Нюра.

— Да если бы вы были ему безразличны, он давно бы рассказал обо всем полиции. Но Аркадий Викторович молчит уже вторые сутки, а значит, не хочет доставлять вам неприятностей. Я думаю, это самое яркое свидетельство его преданности. Теперь очередь за вами.

С лица испуганной женщины медленно сползли морщинки страха, оно разгладилось и засветилось улыбкой. Но ненадолго…

— Клим Пантелеевич, миленький, скажите, вы правда ему поможете? — горничная вжала голову в плечи и, судорожно перебирая пальцами край повязанного на голове платка, с мольбой посмотрела на присяжного поверенного.

— Я сделаю все возможное.

— Я… я согласна.

— Хорошо. О Раздольском больше не беспокойтесь. Я с ним поговорю.

— Храни вас бог, — потупив взор, произнесла Перетягина и, перекрестившись, вошла в церковь.

Вскоре прибыла погребальная колесница, запряженная четверкой лошадей, убранных траурными попонами. Следом подъехали родственники. С гроба сняли крышку, и две бабки в черных платках развязали ноги и руки покойной. Доктор Лисовский, Савраскин, Варенцов и немолодой уже Акинфий Иванович Катарский подняли за ручки гроб и внесли в храм. Поставив его лицом к алтарю, близкие стали зажигать свечи.

Батюшка громко и нараспев читал Трисвятое:

— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй на-ас!.. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Ами-инь!

Люди подходили к усопшей, кланялись, совершали крестное знамение, некоторые что-то шептали, склоняясь над покойной, целовали бумажный венчик, облегавший старушечий лоб, маленькую иконку на ее груди и, обойдя гроб, выходили на улицу. Многие плакали, и на печальных лицах отражалось истинное горе. На смену одним приходили другие. Людской поток тек нескончаемой рекой.

Но свечи догорели. Дьяк вынул иконку, тело накрыли саваном, священник посыпал на него землей крест-накрест, и домовину понесли. На руках, как на ангельских крыльях, Елизавета Родионовна Загорская поплыла над головами из храма в последний путь.

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй на-ас!.. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков! Аминь!» — окрест разносилась прощальная молитва.

Солнце скрылось за плотную ширму облаков. Небосвод, пропитанный близким ненастьем, хмурился и на горизонте казался измазанным сапожной ваксой. Оттуда, из калмыцких степей, ветер пригнал огромное черное пятно, грязной рогожей нависшее над покосившимися крестами и свежими могильными холмиками. Его плотная тень, словно чернильная клякса, упала на скорбную юдоль, отгородив находящихся там людей от остального мира. Словно предчувствуя близкую бурю, испуганно заголосили птицы, пытаясь найти спасение в густых кронах тополей.

Усопшую похоронили, как она и завещала, рядом с ее родителями. Непродолжительные речи, причитающие нанятые бабки и тронутые фальшивой скорбью лица родных были последним земным фоном почившей. Гроб опустили, послышался глухой стук, будто старый кирпич выпал из кладки и сорвался вниз. На дно, барабаня о крышку, полетели пригоршни свежей земли. Когда прощание закончилось, могильщики усердно заработали лопатами и вкопали массивный крест.

Заметив растерянные лица близких, Ардашев поспешил выразить сочувствие:

— Примите мои искренние соболезнования. — Присяжный поверенный снял шляпу и скорбно склонил голову.

Варенцов оттопырил губу, будто его чем-то обидели, и, едва кивнув, отвернулся. Стоящая рядом с ним актриса с нескрываемым любопытством рассматривала адвоката, отметив про себя зеркальный блеск его туфель, безукоризненность отутюженных стрелок на брюках, летний сюртук явно не местного покроя и осыпанную брильянтами заколку на черном муаровом галстуке.

Глафира Виссарионовна смерила Ардашева высокомерным, явно недружелюбным взглядом и ответить любезностью не удосужилась.

— Вот так, живешь-живешь, а потом раз — и нету! — стремясь сгладить неловкость от затянувшегося молчания, невпопад сказал Савраскин.

Клим Пантелеевич молча кивнул и направился к восточному выходу. Читая надписи на могильных плитах и старых покосившихся надгробиях, Ардашев оказался в той части погоста, где теперь предавали земле только военных. Перед ним внезапно выросли священник, размахивающий кадилом, и двое солдат, уже опустивших в могилу гроб.

— Кого хороните? — спросил присяжный поверенный.

— Раба божьего Корнея, — ответствовал солдат. — Угомонился, сердечный. Подумать только… восемьдесят с лишком годков душа его неприкаянная мучилась.

Клим Пантелеевич бросил в яму горсть земли и пошел прочь. «Ну вот, — подумал он, — одной бедой стало меньше».

Ветер стих. Адвокат поднял голову. В чистом, будто выбеленном известью небе ярко светило июльское солнце, а от недавней облачности не осталось и следа.

21

Поступок

Для свободных людей один день — не время. Жизнь горожанина наполнена разнообразными событиями, и, оглядываясь назад, он вспоминает лишь те из них, что оставили в его памяти глубокий след. Все остальное не важно и потому забыто. Он не считает дни и, пока жив, верит: если сегодня моросит дождь, то завтра обязательно выглянет солнце. Но в тюрьме все по-другому: вместо голубого неба — закопченный потолок, а там, где растет зеленая трава, — холодный и грязный каменный пол. Пахнет сыростью, человеческими испражнениями и пшеничной кашей. Вдоль серых стен — голые деревянные нары и свернутые соломенные матрацы в головах. Вокруг — мрачные и озлобленные лица. В них читается угрюмая безысходность обреченных на долгие годы сидельцев, но неведомо, что может произойти с любым из них через минуту. И потому для арестанта важно прожить не только день, но и каждый час.

Воздух неволи наполнен тревогой и ожиданием неминуемой опасности. Каждое необдуманное слово острожника подобно искре может зажечь огнем ненависти глаза сокамерников и привести к беде. Заключенный подобен несчастному путнику, ступившему на тонкий весенний лед глубокой реки. Он вынужден следить за каждым своим шагом и замирать в неподвижности, опасаясь любого неосторожного движения, провоцирующего внезапный конфликт.

Громыхнул старый замок, и заунывным воем заголосили дверные петли. Не поднимая головы, Шахманский прошел к своему месту. Почти следом за ним появился и Яшка-кровосос. Разговоры стихли, и вся уголовная братия с интересом ожидала нового выступления волынщика[25].

Варнак не торопясь, с напускной неохотой приблизился к арестанту и хамовато поинтересовался:

— А правду говорят, что ты чиновником значился в акцизном ведомстве?

— Правда.

— Вот и хорошо. Выходит, ты чиновник?

Ответа не последовало.

— Что ж ты молчишь, крыса канцелярская? Аль ты со мной не согласный? — урка уставился на него маслянистым, подернутым мутной пленкой взглядом.

— Согласен, — прошептал Шахманский, предчувствуя недоброе.

— Ну вот, жиганы, — обратился к уркам-оребуркам[26] Яшка-кровосос. — Все слыхали, как он себя чиновником кличет?

— Все! — загалдели воры.

— Ну, значит, отныне чиновником[27] ему и быть! Так тюрьма постановила! Так что давай чисти парашу, да так, чтоб до серебряного блеска! — хохотнул Яшка.

Заключенный не шелохнулся. Он производил впечатление забитой и задерганной лошади, для которой смерть — единственное избавление от мучений.

— Ты что, не уразумел? — со змеиной улыбкой беглый каторжник приблизился к намеченной жертве.

— Я не буду…

— Что не будешь?

— Мыть…

— Не ндра-авится? — залился хохотом жулик, и от смеха у него судорожно заходил поросший грязной щетиной кадык. Он вытащил финку и, перебирая пальцами рукоять, приставил острие к ребрам Шахманского.

Арестант неожиданно схватил лезвие и резко потянул на себя. Он почувствовал, как обожгло пламенем ладонь и защипало внутри. Выронив от боли нож, Аркадий вдруг зарычал, крепко обхватил голову обидчика обеими руками и, надавливая большими пальцами на его глазницы, впился зубами в горло. Из перегрызенной шеи брызнул алый фонтан. Вор захрипел, словно заколотая овца, и обмяк. Шахманский тут же отнял руки от его головы. Тяжелым мешком тело шлепнулось на пол, но еще продолжало стонать, издавая булькающие звуки.

Он вытер рукавом окровавленные губы и растерянно осмотрелся: рубашка и разрезанная ладонь были залиты чужой кровью. Во рту чувствовался ее солоноватый привкус. Его трясло. Оторопевшие сокамерники испуганно вжались в нары.

— Так тому, значит, и бы… — не успел договорить коллежский секретарь, как сзади кто-то бросился ему в ноги. Арестант упал. Внезапно на него налетела осмелевшая толпа и принялась остервенело избивать. Сидельцы не могли ему простить, что своим поступком он пробудил в них совесть, давно обросшую мхом пресмыкательства.

Дверь запела одну и ту же заунывную песнь, и на пороге, в сопровождении конвоя, возник начальник сыскного отделения.

— По местам! — послышался окрик тюремных надзирателей.

Рассыпанным горохом заключенные разлетелись по камере.

Поляничко приподнял голову Аркадия и горько вздохнул:

— Эх ты, душа эфиопская, что же ты натворил? А? И зачем? — сокрушался полицейский. — Доктора сюда! Быстро!

Открыв глаза, Шахманский задвигал рассеченными губами, пытаясь что-то выговорить, но, обессилев, потерял сознание. Рядом с ним, в огромной кровяной луже, извиваясь дождевым червем, корчился в предсмертных судорогах Яшка-кровосос.

22

Допрос

— Зря вы, голубушка, выдумали сию сказочку. Все равно полюбовничку вашему не поможете, — ухмылялся в усы Каширин. — Небось господин Ардашев надоумил вас показания изменить, а? Он? Ты лучше признайся, любезная, а то ведь, не ровен час, арестую за обман, и пойдешь пешком на Сахалин… А знаешь, что в дороге с такими красавицами делают? Не знаешь? Так ничего, я сейчас расскажу. Ладно, ладно, не хнычь! — Полицейский поднялся из-за стола, обошел вокруг плачущей свидетельницы и, осмотрев ее оценивающим взглядом, добавил: — Ну, хорошо, может быть, я тебе и поверю. Только расскажи мне, милая, подробненько, как вы с Шахманским этим самым дельцем-то занимались и сколько раз! — Помощник начальника сыскного отделения с удовольствием наблюдал, как у женщины начали краснеть кончики ушей, затем порозовели щеки и все чаще волнительно вздымалась грудь. — Тут скромничать нечего. Отвечай как перед… доктором!

— Да как же это я вам поведаю? Это грех… О нем даже батюшка не спрашивает. Я же сказала вам, что мы с Аркадием Викторовичем делали это как муж и жена…

— Да как ты смеешь, блудница, упоминать сии святые слова! А хочешь, возьму и вызову сюда твоего благоверного и при нем допрошу! А? Желаешь? — Горничная испуганно замотала головой. — Боязно, значит… — Пожирая Анну жадными глазами, он поправил шашку и вплотную приблизился к женщине. — А то пусть бы этот рогоносец послушал, как его любимая женушка в кустах с душегубом развлекалась! А? Признавайся! Веселилась? Потаскуха! Веселилась? — Полицейский поднял Перетягину со стула, прижал к себе и начал целовать ее лицо, шею, грудь…

— Отпустите Христа ради, господин полицейский! Не надо!

Тихо подалась назад незапертая дверь, и в ее проеме, как на фотографической пластине, проявились очертания высокой нескладной фигуры с толстым томом уголовного дела.

— Не помешал, Антон Филаретович? — не без доли ехидства поинтересовался Леечкин.

Каширин повернулся, и на его толстом, раскрасневшемся от похоти лице гримасой выступили злоба и разочарование. Он одернул мундир и как ни в чем не бывало проронил:

— Вот следователь вас сейчас и допросит… А мне пора. — И он молча покинул кабинет.

Перетягина поправила волосы, одернула платье и, глядя виноватыми глазами на вошедшего, вымолвила:

— Ох и приставучий этот господин полицейский, точно клещ!

— Характеристика правильная, — улыбнулся чиновник, усаживаясь на деревянное кресло. — Что ж, Анна Егоровна. Ранее вы мне дали показания, что вы все время находились неподалеку от своей хозяйки, за исключением того времени, когда ходили в кафе за чаем и пирожными. Однако, как мне стало известно, на самом деле все обстояло несколько иначе, не так ли?

Горничная кивнула и объяснила:

— Елизавета Родионовна разрешила мне погулять и попросила, чтобы потом я сходила за чаем и пирожными. Я пошла к тому самому месту, где меня уже ждал Аркадий… Викторович.

— Как долго вы были с ним?

Женщина пожала плечами:

— Не знаю. Полчаса, а может, и меньше.

— А потом куда вы пошли?

— В кафе.

— Какой дорогой?

— По центральной аллее.

— А Шахманский?

— Он направился туда же, но по тропинке.

— Когда вы пришли в кафе, вы видели там Аркадия Викторовича?

— Да. Он уже сидел за столиком с господином Катарским и его женой.

— Скажите, Анна Егоровна, а Шахманский, случаем, не в калошах был?

— Нет, точно нет. Он был в туфлях… в черных, лакированных.

— А что он держал в руках?

— Ничего, — вспоминая, она наморщила лоб, — ну да, ничего, кроме трости.

— Так, значит, он был с тростью?

— А он всегда с ней ходит.

— А вы ничего странного не заметили в его поведении?

— Да нет. Он был в хорошем настроении…

— А что случилось потом?

— Я пошла обратно. Издалека мне показалось, что хозяйка заснула, ее голова склонилась набок, а когда я подошла ближе — увидела, что она убита. Я стала кричать — никто не отозвался, вот я и побежала к смотровой площадке…

— Ясно. — Леечкин открыл ящик и положил на стол сверток с торчавшими из него калошами. — Узнаете?

— Конечно.

— Кому они принадлежат?

— Аркадию… там же его буквы внутри. Но несколько дней назад они пропали, и он просил меня поспрашивать жильцов — может, кто по ошибке их надел. Я поговорила со всеми, но без толку… А откуда они у вас?

— После убийства вашей хозяйки преступник прошел в этих калошах по песочной дорожке и уже перед главной аллеей снял их и спрятал под туей.

— И потому вы решили, что это Аркадий? — удивленно спросила Нюра. — Нет, господин следователь, нет, — она замотала головой, — он не убивал! — Женщина закрыла лицо руками, сотрясаясь в рыданиях — Он же со мной был. Только вы не думайте про меня плохо… А от мужа я сегодня же уйду. Виновата я перед ним, но что поделаешь? Значит, буду у Господа прощение вымаливать. А этот… ну, который до вас был… он меня грязными словами оскорблял и приставал, как к продажной девке. А грех-то мой единственный в том, что я Аркадия люблю…

— Успокойтесь, пожалуйста, Анна Егоровна, — Леечкин налил из графина воды в стакан и протянул свидетельнице.

Перетягина выпила содержимое, достала из рукава сорочки крошечный носовой платок и вытерла слезы.

— Простите, но я обязан задать вам последний вопрос: как давно вы встречаетесь с Шахманским?

Анна опустила в пол глаза и стыдливо призналась:

— Почитай, уже два года.

— Прочтите протокол и соблаговолите расписаться, вот здесь.

— Чего уж там читать, — скрывая неграмотность, горничная взяла перо, макнула в чернильницу и поставила нетвердую подпись. — А могу я Аркадию посылочку передать?

— Конечно. Я сейчас выпишу вам разрешение. Это ему не помешает, — и, помолчав, добавил: — Особенно сейчас.

— Особенно сейчас? — непонимающе переспросила свидетельница. — А что с ним?

— Он находится в тюремном лазарете. Его избили сокамерники.

— Как же это?

Следователь оставил вопрос без ответа и протянул разрешение на передачу. Нюра взяла бумагу и, уже уходя, обернулась:

— Храни вас бог, Це…

— Цезарь Аполлинарьевич, — улыбнулся Леечкин.

— Ну да, — смутилась женщина — Цезарь Аполлинарьевич, добрый вы человек, — с чувством выговорила Перетягина и аккуратно закрыла за собой дверь.

23

Тревоги и сомнения

Полицмейстер стоял у окна, рассматривая верхушки высоких акаций, молитвенно устремленных в озаренное багровым закатом небо. После только что предоставленной губернатором аудиенции на сердце скребли кошки, а щека так и не перестала мелко подергиваться.

Если говорить начистоту, то весь его доклад состоял из догадок, предположений и неясных домыслов. А может, прав был этот желторотый Леечкин? И почему это вдруг так засомневался Поляничко? А что, если Шахманский и рядом с этими убийствами не стоял?

Полицмейстер снова и снова перебирал в памяти неприятный разговор, и перед глазами невольно всплывал длинный дубовый стол, высокое резное кресло и желтое, сморщенное, как у мопса, лицо первого человека губернии. Фен-Раевский сообщил его превосходительству, что скромный коллежский секретарь акцизного ведомства Аркадий Викторович Шахманский оказался коварным и безжалостным злодеем, сгубившим не только известного купца Сипягина, тихого музейного служителя Корзинкина, родную бабку преклонных лет, но даже полицейского информатора, коему, страшно подумать, он перегрыз горло!

Недовольно поморщившись, губернатор спросил:

— А кто защищает Шахманского в суде?

— Присяжный поверенный Ардашев, ваше превосходительство.

— А известно ли вам, уважаемый господин полицмейстер, что сей адвокат отстаивает интересы только тех, в чьей невиновности он абсолютно уверен?

— Я слышал об этом, ваше превосходительство.

— Слышали? Хорошо. А можете вы припомнить хоть один случай, когда бы он ошибся?

— Никак нет, ваше превосходительство.

— Что ж, любопытная получается материя, Ипполит Константинович…

— Следователи заверили меня в том, что имеются все необходимые улики, свидетельствующие о наличии серьезных оснований полагать…

— Да прекратите вы нести эту полицейскую белиберду! Скользкий вы, право, как угорь! Я нормальным русским языком вас спрашиваю: не поторопились ли вы с обвинением и не предаете ли вы суду невиновного человека?

Фен-Раевский молчал, его лицо все больше походило на спелый помидор, глаза округлились, а мысли проносились со скоростью беговых лошадей: «Не поторопились ли мы? А кто угрожал за медлительность отправить меня исправником в Тмутаракань? Уж не вы ли, позвольте спросить, называли полицейских взяточниками, а следователей упрекали в преступном бездействии? А может, это кто-то другой дал на раскрытие трех убийств десять дней сроку? А вы, случаем, не знаете, кто именно обещал разжаловать меня в городовые?»

— Ладно, — махнул рукой Петр Францевич. — Ступайте, Ипполит Константинович, работайте. Я пока повременю с докладом о ваших успехах и подожду окончания судебных слушаний. А то, не ровен час, опозорите меня перед Петром Аркадьевичем, — он указал взглядом на портрет Столыпина…

Так аудиенция и закончилась.

«Этот суд мы проиграть не можем, не имеем права», — подумал полицмейстер, продолжая наблюдать в окно, как пряталось солнце за зелеными кронами акаций. Он поднял телефонную трубку и попросил соединить его с товарищем прокурора Филаретовым. Сквозь треск послышался знакомый голос бывшего следователя.

— Александр Ануфриевич, рад вас приветствовать. Это Фен-Раевский.

— Доброго здоровьица, Ипполит Константинович.

— Да вот хотел полюбопытствовать, кто будет выступать по делу Шахманского — уж не вы ли?

— Поручено мне, не сумел отвертеться… Вот сижу читаю сочинение, вышедшее из-под пера господина Леечкина.

— А что так? Оно вам чем-то не нравится?

— Эх, Ипполит Константинович! Мы же с вами не первый год работаем! Слава богу, по убийству Загорской хоть калоши нашли. Какая-никакая, а все-таки улика. А тут эта Перетягина! Своим появлением она испортила всю картину! Я уж не говорю про Сипягина с Корзинкиным. Одни предположения! Но посудите сами. — Послышался шелест переворачиваемых страниц. — «Имея злокозненный умысел на совершение смертоубийства Сипягина К. И., Шахманский А. В. встретился с последним в ресторации железнодорожного вокзала. Затем, пользуясь временным отсутствием потерпевшего, он добавил ему в напиток порошок опия. В результате сих преступных действий потерпевший, находившийся в состоянии наркотического опьянения, уже не мог отдавать отчет в своих действиях и, выйдя на перрон, бросился под колеса маневрирующего состава. Вина обвиняемого подтверждается также результатом опознания, проведенного с участием хозяина ресторации Копейкина А. Х., который видел Шахманского А. В. и Сипягина К. И вместе за одним столиком». И это все. По сути, лишь на этом строится обвинение в убийстве купца. А с Корзинкиным? Смех, да и только! Вот послушайте: «Вина А. В. Шахманского в совершении смертоубийства Корзинкина Н. Ф. подтверждается также тем фактом, что Шахманский А. В., приходясь внуком хозяйке доходного дома Загорской Е. Р., впоследствии им же и убитой, состоял в тайной любовной связи с горничной Перетягиной А. Е. и тем самым мог легко получить доступ к запасному ключу от квартиры потерпевшего. Позднее он тайно проник в комнату спящего Корзинкина Н. Ф. и задушил его с помощью своей подушки. Стремясь скрыть следы преступления, он поменял наволочки, после чего сдал свое постельное белье в стирку. Таким образом, следствию не удалось изъять у обвиняемого наволочку, принадлежавшую ранее покойному Корзинкину Н. Ф. Однако вина Шахманского А. В. в убийстве Корзинкина Н. Ф. следствием установлена полностью». Простите, Ипполит Константинович, а чем же она установлена? Где доказательства, улики, наконец? И куда вообще смотрели Кошкидько и Леечкин? И как мне с этим литературным опусом прикажете работать в суде?

— А по-моему, не так уж и плохо написано. Я вот что думаю: а нельзя ли попытаться убедить присяжных заседателей, что человек, который сумел перегрызть горло сокамернику, — законченный душегуб и злодей?

— Можно, Ипполит Константинович, можно! Да только это чистая беллетристика, а мне нужны факты. А их, к сожалению, нет. Одним словом — темна вода во облацех небесных. При таких обстоятельствах господин Ардашев камня на камне не оставит на позиции обвинения.

— Не слишком ли вы его переоцениваете, Александр Ануфриевич?

— Он здесь третий год и за это время не проиграл ни одного дела. И потом, всем известно, что он защищает только тех, кто, по его мнению, безвинно страдает от следствия. Все газеты на его стороне, и они заранее предрекают ему победу. Особенно старается некий Савраскин. Ух, попался бы мне этот паршивец!

— А когда, позвольте вас спросить, отечественные писаки восхваляли полицию? Я отродясь такого не помню. А после беспорядков пятого года эти борзописцы будто с цепи сорвались.

— Здесь я с вами согласен. Да бог с ними! Меня беспокоит господин Ардашев. Он ведь сыскное дело не хуже нас вами знает…

— Это уж точно. Но, как говорится, не так страшен черт… Мое ведомство тоже не собирается сидеть сложа руки и кое в чем окажет вам содействие. Так что не беспокойтесь… Желаю вам успехов, и передавайте привет Маргарите Аристарховне. Всего наилучшего!

Полицмейстер положил трубку и снова подошел к окну. «Ардашев, Ардашев, — подумал он, — откуда ты взялся на мою голову?»

Фен-Раевский вспомнил, как еще весной тысяча девятьсот седьмого года в городе появился щеголеватый господин с тросточкой, купивший на Николаевском проспекте новый дом в стиле модерн. Говорят, он даже не торговался. Позднее оказалось, что приезжего зовут Клим Пантелеевич Ардашев и он бывший коллежский советник Министерства иностранных дел, выполнявший секретные поручения принца Ольденбургского. Но недаром говорят, что бывших тайных посланников не бывает…

Выйдя в отставку, он получил право на работу присяжным поверенным и переехал в город своего детства. И все бы ничего, да и мало ли в Ставрополе адвокатов? Но этот от других отличался еще и тем, что защищал исключительно тех, кого считал невиновным. А еще ему необыкновенно везло, и он выигрывал одно дело за другим… Но даже оправдательного приговора ему было мало, и он принимался отыскивать истинного преступника. И, неслыханное дело, находил! Публика рукоплескала, газеты наперебой восхваляли прибывшего из Петербурга адвоката, а престиж полиции неуклонно снижался. Где уж тут думать о новом чине? «Правда, в прошлом году Ардашев помог арестовать банду, грабившую почтовые кареты и убивающих фельдъегерей, а славу по раскрытию доброго десятка дерзких злодеяний он великодушно подарил сыскному отделению», — вспомнил Фен-Раевский и машинально потрогал гладкую эмаль Станислава II степени. — Да, с Климом Пантелеевичем лучше дружить, чем враждовать, но сейчас на карту поставлено слишком много».

Ипполит Константинович открыл дверцу шкафа, достал бутылку греческого коньяку, наполнил рюмку и, смакуя, выпил любимый напиток. На душе стало легко, но щека продолжала предательски подергиваться.

24

Соломонов суд

Выстроенное еще пятьдесят лет назад массивное каменное здание Окружного суда находилось в самом центре Ставрополя, на углу Николаевского проспекта и Театральной улицы, и до сих пор считалось одним из лучших в городе. Пятнадцать пар больших венских окон придавали дому черты помпезности и величия, свойственные всем государственным учреждениям. Со стороны бульвара оно казалось трехэтажным — главным образом из-за полуподвальных помещений, занятых часовым салоном, канцелярской лавкой и магазином немецкой оптики, а с Театральной улицы никаких подвалов не имелось, и потому второй этаж плавно перетекал в первый.

Еще в прошлом году здание было полностью электрифицировано, но, несмотря на это, на стенах висели надежные керосиновые лампы в зеленых абажурах. Они приходили на выручку в пору зимних вьюг, когда северо-западные ветра безжалостно обрывали электрические провода.

Суд состоял из гражданского и уголовного отделений. На первом этаже располагались четыре помещения для слушания дел, канцелярия и комната судебных приставов. Второй этаж занимали архив и многочисленные кабинеты: председателя, секретаря, восьми членов суда, прокурора, четырех его товарищей и нотариуса.

Процесс по делу Шахманского привлек внимание не только местной, но и столичной прессы. Слишком уж необычными казались смерть купца Сипягина, таинственное ограбление краеведческого музея и удушение его смотрителя. А последующее за этим циничное и жестокое убийство добродетельной старушки всколыхнуло все общественное мнение страны. Народ хотел лицезреть справедливую расправу над злодеем. Но известие об участии Ардашева в качестве защитника слегка охладило праведный гнев обывателей и добавило интриги. Ведь упомянутый присяжный поверенный защищал только тех, в чьей невиновности был абсолютно убежден. И народ сгорал от нетерпения, предвкушая не только судебные баталии, но и последующие разоблачения, без которых не обходилось ни одно заседание с участием известного адвоката.

Самая большая и просторная зала была полностью занята публикой, раскупившей билеты еще в день объявления даты слушания. Корреспондентов газет и приглашенных ими рисовальщиков набилось так много, что для них пришлось ставить стулья между рядами. Среди них мелькало и лицо Савраскина. От тихих, но неумолкающих разговоров слышался непрерывный шум, похожий на жужжание растревоженной пчелиной семьи. Глафира, Варенцов с актрисой Ивановской, супружеская чета Катарских, художник Раздольский, доктор Лисовский и Анна Перетягина словно грачи на бельевой веревке все сидели в одном ряду.

Места для членов суда находились в самом центре и на некотором возвышении. Перед ними стоял стол с вещественными доказательствами — завернутыми в газету калошами. Присяжные заседатели должны были располагаться по правую руку от председательствующего.

Товарищ прокурора, обложившись кипами папок и стопкой исписанных листов, что-то старательно подчеркивал красным карандашом. Временами он отвлекался, пробегал глазами по нетерпеливым лицам присутствующих и, отряхивая присыпанный перхотью воротник мундира, посматривал на пустующее место адвоката. Сорокасемилетний Александр Ануфриевич Филаретов только в прошлом году был назначен товарищем прокурора. Повышение по службе было своеобразной наградой за успешное расследование «самоубийства» Капитолины Анциферовой, якобы отравившейся ядом. Используя новую методику определения личности преступника по папиллярным линиям подушечек пальцев, он сумел обнаружить на стакане потерпевшей отпечаток чужого перста. Как позже выяснилось, он принадлежал молодой, но уже вдовствующей соседке. Подозреваемая — любовница мужа погибшей, чуждая дактилоскопических изысканий Гальтона, сочла осведомленность следователя божьим провидением и созналась в смертном грехе. Способность к терпеливому сбору доказательств и кропотливое изучение материалов дела — черты, необходимые в работе не только следователя, но и судебного прокурора. И всеми этими качествами господин Филаретов обладал в полной мере. Правда, с построением логических схем и умением импровизировать по ходу слушания у него не очень-то ладилось. Особенное неудовольствие у Филаретова вызывала вынужденная необходимость поддерживать любое обвинение, насколько бы абсурдным ни казалась его трактовка. Но именно от этого, к сожалению, зависела его карьера. Неглупый, в общем-то, человек нередко отстаивал нелепые и часто ошибочные версии следствия. Он злился на следователей, на свое начальство, на самого себя, но больше всего — на адвокатов, откровенно издевающихся над ним в процессах. Им, холеным и довольным собой, не было никакого дела до пятерых его детей, смехотворного жалованья и стареющей, вечно недовольной жены-сквалыги, которой он каждый год обещал свозить ее в Ялту, но так и не сдержал слова. А еще раздражали газетчики… Эти продажные борзописцы в погоне за очередной сплетней, не задумываясь, уродовали чиновничьи судьбы. А вот взяли бы да попробовали залезть в шкуру коллежского регистратора и дойти хотя бы до простого титулярного советника! Шутка ли сказать! Да разве им ведомо, сколько унижений и бессонных ночей пришлось пережить скромному служащему за эти годы?

Высокие двустворчатые двери отворились, и в зал вошел Ардашев. На фоне черных, начищенных до блеска туфель и темной тройки в тон атласному галстуку контрастом выделялись белоснежная сорочка и такие же перчатки. Клим Пантелеевич был без портфеля и даже без папки, а лишь с одной тростью. Не обращая внимания на прокатившуюся волну почтительного шепота, он снял котелок и, вежливо поклонившись товарищу прокурора, занял место за адвокатским столом. Присяжный поверенный достал луковицу часов, посмотрел время и, щелкнув крышкой, спрятал их в боковой кармашек жилета.

Вскоре появился состав в количестве трех судей: первым шел член суда — человек с широкими длинными бакенбардами и такими же пышными усами, с почти карминного цвета физиономией; за ним следовал почетный мировой судья — старик с желтым табачным носом; замыкал процессию сам председательствующий — высокий тучный мужчина лет шестидесяти с заметной плешиной и геморроидальным, горчичного цвета лицом с пигментными гречневыми пятнами на лбу. Широкий, приплюснутый к самому кончику нос судьи был безбожно изрезан красными нитками кровеносных сосудов, а постоянно слезившиеся глаза казались подернутыми мутной маслянистой пленкой. Судя по его внешности, он давным-давно выпил свою меру горячительных напитков, но осознать это, по-видимому, так и не смог. По слухам, Ферапонт Иванович Кондратюк в следующем году собирался выйти в отставку. Будучи по натуре человеком жадным, он с завистью взирал на высокие гонорары защитников, люто ненавидел их за это и, пользуясь властью, откровенно грубил им в судебных заседаниях. Правда, были и некоторые исключения. К ним относились лишь те присяжные поверенные, кои считали, что лучше поделиться частью заработка со злопакостным вершителем правосудия и не портить себе нервы. И только с Ардашевым он был предупредительно вежлив и отменно любезен. А секрет был прост: Клим Пантелеевич являлся единственным адвокатом, которого судья побаивался с первого дня их знакомства. Чем был вызван этот странный душевный трепет, Ферапонт Иванович объяснить не мог, но, встретившись однажды взглядом с Ардашевым, он вдруг почувствовал, как мелко задрожала и непроизвольно втянулась в туловище шея, скрывшись под панцирем стоячего форменного воротника. Пару раз, на журфиксе у Высотских — известной и богатой супружеской четы, — Кондратюк даже сыграл на бильярде со знаменитым присяжным поверенным, и страх как-то незаметно перерос в уважение.

Председательствующий внимательно осмотрел присутственную камеру[28] и обратился к судебному приставу с вопросом о судебных заседателях. Выяснив, что явились все, он предложил сторонам перейти к их отбору. Ничем не примечательная процедура быстро наскучила публике, с нетерпением ожидавшей начала судебных баталий. И лишь опытный зритель заметил, что соперничество двух оппонентов уже началось: прокурор отвел двух кандидатов, а присяжный поверенный — трех. Состав двенадцати присяжных был утвержден, и среди них оказались три крестьянина, один врач, два купца, три мещанина, один чиновник департамента окладных сборов, один преподаватель гимназии и один отставной штабс-капитан Сунженского полка. Лица присяжных поверенных были строги и печальны, как лики святых на больших церковных иконах. Они заняли отведенные для них места, и судья объявил:

— Слушается дело об убийстве купца первой гильдии Сипягина Капитона Игнатьевича, музейного смотрителя, коллежского регистратора Корзинкина Назара Филипповича, дворянки Загорской Елизаветы Родионовны и заключенного Тюремного замка Якова Егоровича Беспутько. — И, глядя на судебного пристава, приказал ввести подсудимого.

Загудели шаги на внутренней металлической лестнице. Конвой ввел арестанта. Аркадий Викторович осунулся и поник, словно сгоревшая спичка; его глаза бегали в полной тревоге, а черная шевелюра заметно поседела; левая ладонь была забинтована. На нем был казинетовый сюртук, светлая рубашка и галстук. Возможно, он бы совсем не отличался от остальных господ, если бы не опущенные плечи да задумчивый и немного печальный взгляд. Однако же вины своей он, судя по всему, не чувствовал и, в отличие от молящихся грешников и раскаявшихся злодеев, глаз не прятал. Бегло осмотрев зал, Шахманский сел на скамью. Ардашев тотчас же приблизился к подзащитному и, слегка склонившись через перила ограждений, что-то ему прошептал.

Судья оставил без внимания эту вольность защитника и, уточнив фамилию, имя и отчество подсудимого, объявил список лиц, вызванных в судебное заседание. Те из них, кто уже находился в зале, были вынуждены его тотчас же покинуть.

Секретарь зачитал судебный акт, и председательствующий задал Шахманскому вопрос:

— Подсудимый, признаете ли вы себя виновным в вышеозначенных злодеяниях?

— Нет, не признаю, — тихо, но вполне внятно ответил Шахманский.

— Объявляется судебное следствие. Прошу пригласить свидетелей.

Зал еще раз наполнился людьми, и они, после непродолжительной речи священника и назиданий председательствующего, дали клятву и снова покинули присутственную камеру, чтобы через несколько минут появиться здесь вновь, но уже по одному.

Первыми вызывали свидетелей обвинения. В дверях показался авантажного вида господин лет сорока пяти, в пенсне, с видимыми залысинами, бородой клинышком, с закрученными кверху усами и в изрядно помятом костюме из серой коломянки. Он стал за кафедру, напрягся и замер, будто мраморное изваяние в старом парке.

— Назовите вашу фамилию, имя и отчество, — потребовал Кондратюк.

— Копейкин Аполлон Христофорович.

— Какого сословия будете?

— Купеческого.

— Род занятий?

— Держу ресторацию на железнодорожном вокзале.

Взглянув на Филаретова, судья распорядился:

— Извольте задавать ваши вопросы свидетелю обвинения.

— Вы можете показать человека, который сидел за одним столом с покойным господином Сипягиным перед тем, как он бросился под колеса локомотива?

— Да. Вот он. — Копейкин указал на Шахманского. По залу пронесся легкий шум.

— Вы вполне уверены, что это подсудимый? — растягивая удовольствие, поинтересовался прокурор.

— Совершенно уверен.

— Что ж, благодарю вас. У меня более нет вопросов, ваша честь.

— Будут ли вопросы у защиты? — осведомился председательствующий.

— Да, ваша честь.

— Задавайте.

Ардашев подошел к свидетелю и спросил:

— Вы были лично знакомы с господином Сипягиным?

— Н-нет, — не совсем уверенно ответил купец.

Клим Пантелеевич достал из внутреннего кармана несколько фотографических карточек с изображением мужчин и, разложив их перед свидетелем на кафедре, обратился к нему с настоятельной просьбой:

— Извольте указать среди этих пяти фотографических снимков изображение погибшего господина Сипягина.

Свидетель растерялся, снял пенсне, протер его платком, надел и нерешительно ткнул пальцем.

— Вы уверены?

— Д-да.

— В таком случае соблаговолите показать эту фотографию господам присяжным, — попросил Клим Пантелеевич.

Копейкин поднял ее и продемонстрировал.

— Итак, господа присяжные заседатели, прошу вас убедиться, что свидетель выбрал именно фото с изображением незабвенного… Ивана Сергеевича Тургенева — великого русского писателя.

С задних рядов послышался смех. Судья грозно посмотрел в зал, но обошелся без замечания.

Прокурор нервно забарабанил пальцами по деревянному краю и воскликнул:

— Я протестую, ваша честь. Опознание уже проводилось…

Не обращая внимания на недовольный возглас обвинителя, председательствующий осведомился:

— Будут ли у защиты еще вопросы?

— Нет, ваша честь.

— Пригласите следующего свидетеля, — приказал приставу судья.

Перед публикой появился бородатый мужичок в плисовых штанах и холщовой рубахе, подпоясанной черным кожаным ремешком. Он боязливо приблизился к кафедре и замер в ожидании.

— Назовите вашу фамилию, имя и отчество, — приказал судья.

— Колыванов Евлампий Федорович.

— Какого сословия будете?

— Из крестьян мы…

— Род занятий?

— Дворник.

— Извольте задавать вопросы, господин прокурор.

— Расскажите суду, как вы обнаружили труп Корзинкина, — попросил свидетеля Филаретов.

— Дык тута и сказывать особливо нечего. В тот день послал меня Силантьич к господину Корзинкину за ключом…

— Кто послал? — осведомился судья.

— Степан Силантьевич Переспелов, городовой нашего, второго, значить, участка. Ну, я постучал в его дверь пару раз — проку никакого. Нюрка, прислуга ихняя, запасной ключ принесла, а дверь не отпирается, и все тут. Видать, думаю, на внутреннюю задвижку заперли. Тут жильцы сбежались, а энтот вот господин, — дворник указал на подсудимого, — надоумил ее с петель снять.

— Вы точно уверены, что именно он предложил таким путем проникнуть в помещение? — наигранно изображая стремление выяснить истину, переспросил обвинитель.

— Мобыть, он, а мобыть, и не он, — пожал плечами мужик и, глядя на портрет государя императора, задумчиво почесал бороду.

— Да как же это? — не на шутку всполошился прокурор. — Вы же только что подтвердили, что именно господин Шахманский советовал снять дверь?

— Я, ваше благородие, по фамилиям не разбираюсь, а если в лицо глядеться, то вроде бы как выходит, что он… Но я, как было велено, так и отвечаю, — опустив глаза, простодушно выговорил Колыванов.

— Что значит «велено»? И кем? — воскликнул Ардашев, не испросив на вопрос разрешения у председательствующего.

— Дык, энтот, — свидетель указал на сидящего в зале Каширина, — помните, ваше благородь, как вы наущали, — дворник повернулся к помощнику начальника сыскного отделения, и было заметно, как лицо полицейского покрывалось свекольными пятнами. — «Если точно не помнишь, то неча и суд путать. А нам и так все доподлинно известно. Вот и говори, что тот, которого судють, и надоумил тебя дверь снять», — переступая с ноги на ногу, смущенно оправдывался Евлампий, то и дело одергивая края выпущенной рубахи.

— Ваша честь, я протестую! — изображая возмущение, затряс головой обвинитель. — Адвокат оказывает психологическое воздействие на свидетеля!

— Протест отклоняется, — сухо заметил судья. — Есть ли еще вопросы?

— Нет, ваша честь, — ответил защитник.

— Нет, — вторил ему прокурор.

По убийству заключенного Беспутько был вызван тюремный охранник Краснокутский. Поглаживая густые пшеничные усы, он обстоятельно отвечал на вопросы обвинителя. По его словам выходило, что он видел в дверной глазок, как Шахманский напал на беззащитного Беспутько, свалил его на пол и мертвой хваткой впился в горло сокамерника зубами. Довольный услышанным, прокурор сел на место.

— Будут ли вопросы у защиты? — осведомился председательствующий.

— Да, ваша честь. Я хотел бы спросить господина Краснокутского: какое оружие было в руках у Беспутько?

— Никакого.

— А чем же тогда, позвольте спросить, была разрезана ладонь подсудимого?

Охранник молчал.

— Свидетель, вам ясен вопрос? — вмешался судья.

— Финкой, — тихо сказал Краснокутский. Извинительно посмотрев в сторону притихшего Каширина, он добавил: — А чья она — мне неведомо…

— Да уж явно не коллежского секретаря, — резюмировал Ардашев и тут же поинтересовался: — Но если вы видели драку, то почему же в таком случае не вмешались и не предотвратили конфликт?

— Я побежал за подмогой.

— А когда вы открыли дверь, где находился подсудимый?

— Он лежал на полу.

— Он был в сознании?

— Нет, в беспамятстве.

— Была ли у него в руках финка?

— Я не видел.

— А куда же она подевалась?

— При обыске камеры мы нашли ее у одного арестанта.

— Ваша честь, — адвокат обратился к председательствующему, — позвольте задать вопрос моему подзащитному.

— Задавайте.

— Аркадий Викторович, скажите, у кого был нож?

Шахманский встал и негромко проговорил:

— У Яшки-кровососа…

— То есть вы хотите сказать — у Беспутько? — уточнил присяжный поверенный.

— Да.

— А скажите, почему у вас забинтована рука?

— Когда он приставил ко мне финку, я схватил ее ладонью за лезвие и порезался.

— А не могли бы вы показать суду вашу израненную руку?

Несколько морщась от боли, подсудимый размотал бинт и поднял перед собой левую ладонь. Рана была ужасна: лоскуты уже неживой кожи разошлись, обнажив розовую, едва заживающую плоть.

— А почему вы вцепились в горло Беспутько зубами?

— Потому что я не хотел умирать…

— Не хотели умирать… — повторил вслух Клим Пантелеевич. — Что ж, понять можно. Скажите, а Беспутько издевался над вами?

— Да.

— Благодарю вас, Аркадий Викторович. А к свидетелю у меня больше нет вопросов, ваша честь. — Адвокат занял свое место. Охранник тюремного замка покинул зал.

К числу свидетелей обвинения отнесли всех жильцов доходного дома, многие из которых подвергались перекрестному допросу со стороны Ардашева. Первой вошла Глафира. Сообщив суду необходимые данные, она отвечала со скорбным выражением лица.

— Госпожа Загорская, где вы находились в момент, когда горничная криком оповестила о случившемся убийстве? — спросил прокурор.

— Я сидела за столиком кафе.

— А с кем вы сидели?

— С господином Савраскиным.

— А до этого вы где были?

— Гуляла по аллеям.

— Одна?

— Да.

— А позвольте узнать, — вмешался присяжный поверенный, — не случилось ли вам встретить во время прогулки господина Раздольского?

— Да, я видела его у самого пруда.

Затем вызвали Савраскина. На вопросы он отвечал подробно и с видимой охотой. Между тем в интонации обвинителя явственно слышалась неприязнь к этому человеку:

— Итак, господин Савраскин, извольте сообщить суду, в котором часу вы оказались в Алафузовском саду.

— Приблизительно в половине седьмого, а может, и позже. У меня было много работы в редакции, и я…

— Это не относится к делу, — перебил его прокурор. — Лучше вспомните: кого вы там видели?

— Нашего художника — господина Раздольского. А позже я столкнулся с Аполлинарием Никаноровичем и Изабеллой Юрьевной, — указывая на Варенцова и артистку Ивановскую, объяснил репортер. — Вместе с ними я отправился к смотровой площадке.

— Вы сказали, что встретили эту пару у пруда. А что вы там делали? — осведомился Филаретов.

— Любовался распустившимися лилиями. Я это хорошо помню, потому что еще пожалел, что со мной не было фотографического аппарата. Красота, знаете ли, неописуемая. Но в тот вечер накрапывал дождик, и я подумал, что зонт будет нелишним, а вот что касается…

— Когда вы повстречались с подсудимым? — опять грубо перебил свидетеля товарищ прокурора.

Пожав плечами, Савраскин ответил:

— Точно сказать не могу, но Аркадия Викторовича, как и всех остальных, я увидел в кафе у смотровой площадки.

Поскольку вопросов к газетчику больше не было, ему разрешили остаться среди представителей прессы.

Допрошенные в судебном заседании артистка Ивановская и господин Варенцов припомнили, что Савраскин присоединился к ним ближе к семи часам, и это полностью соответствовало его показаниям. Они тоже видели художника, но, правда, еще до встречи с корреспондентом. Последними свидетелями, вызванными по инициативе обвинения, были супруги Катарские. Ничего нового суду они не сообщили, дополнив незначительными деталями общую картину, описанную по показаниям Глафиры Загорской, Савраскина, Варенцова и Ивановской. Одним словом, обвинение старательно подчеркнуло отсутствие алиби лишь у одного подсудимого.

И только Ардашев, казалось, этого не замечал и задавал скучные вопросы доктору Лисовскому, который, будучи свидетелем защиты, подробно остановился на всех недугах погибшей Загорской, опустив, естественно, проделки Варенцова. Было заметно, что не только публике, но и членам суда набила оскомину история болезни убиенной. Молчавший весь процесс почетный мировой судья откровенно зевал, но присяжный поверенный невозмутимо продолжал допрашивать врача:

— А не соблаговолите ли припомнить, уважаемый Викентий Станиславович, что именно тревожило покойную госпожу Загорскую в последние дни перед ее смертью?

— Да-да, помню, как же. Елизавете Родионовне часто казалось, что в спальне, за образами, проступают кровавые пятна. Она мне как-то рассказывала, что, по словам ее деда, эту комнату для нее готовил отец — полковник Игнатьев — за несколько дней до ее появления на свет. Призрак родителя являлся моей пациентке довольно часто. В общем, преклонный возраст, страхи… Тут нет ничего удивительного, хотя, по-моему, старушка предчувствовала свою скорую смерть.

— Ваша честь, я закончил, — обратился к председательствующему адвокат.

— Хорошо. Тогда пусть войдет следующий свидетель, — распорядился Кондратюк.

Перед публикой возникла Анна Перетягина. Одетая в барежевое платье и накинутый на плечи цветастый платок, внешне она совсем не отличалась от мещанок и купеческих жен, присутствующих в зале. Ее щеки горели, взгляд был рассеян, а пальцы рук беспрестанно теребили свисающий край косынки. Ответив на обязательный перечень протокольных вопросов, она повернула голову и окинула подсудимого жалостливым и нежным взглядом, каким обычно смотрят матери на спящих или больных детей. Шахманский заметно нервничал, и было видно, как подергивались мускулы на его лице.

— Анна Егоровна, не могли бы вы рассказать суду, куда вы направились сразу после того, как покинули свою хозяйку? — начал допрос присяжный поверенный.

— Я пошла по боковой дорожке к пруду, где меня ждал Аркадий Викторович. И там у нас было свидание.

Притихший зал наполнился неровным женским щебетанием.

— А что было потом?

— Примерно через полчаса я вслед за ним направилась к кафе, чтобы купить чай и пирожное для Елизаветы Родионовны.

— Вы все время шли за подсудимым?

— Да.

— А что было потом?

— С чаем и пирожным я вернулась назад и, дойдя до последней аллеи, увидела хозяйку. Мне показалось, что она спит, но когда я подошла поближе, то поняла, что произошло убийство. Я закричала, но никто не появился, и тогда я бросилась бежать назад — к смотровой площадке…

— Значит, убийство произошло в ваше отсутствие?

— Да.

— Где был подсудимый, когда вы приблизились к кафе?

— Он сидел за тем же столиком.

— Получается, что господин Шахманский все это время пребывал с вами, а потом находился в кафе?

— Ну да…

— Стало быть, он никак не мог убить госпожу Загорскую?

— Никак…

— Я протестую, ваша честь, вопрос виновности или отсутствия таковой всецело находится в компетенции присяжных. К тому же к показаниям этой, с позволения сказать, очевидицы нельзя относиться серьезно. Подсудимый — ее любовник, и, как следует из материалов дела, на так называемом свидании она занималась с ним прелюбодеянием, поэтому…

— Ваша честь, позвольте заявить протест, — перебил Филаретова адвокат. — Господин прокурор стремится сорвать допрос важнейшего свидетеля защиты и к тому же ведет себя неподобающе по отношению к женщине. Уголовный суд занимается прежде всего разбирательством преступлений, а не причинами семейных неурядиц.

— Ваш протест, господин адвокат, принимается. Вы можете продолжить допрос.

— Да, собственно, я его уже закончил, — Ардашев с достоинством поклонился.

— Ну что ж, тогда объявляется перерыв до девяти часов утра завтрашнего дня.

Стук молотка председательствующего возвестил об окончании душевных терзаний Анны Перетягиной, и она, устремив глаза в пол, испуганной ласточкой выпорхнула из зала. Шушукающая публика, заинтригованная интимными подробностями личной жизни подсудимого и свидетельницы, неторопливо поднималась со скамеек и медленно пробиралась к выходу.

25

Цугцванг, или Белая простыня

I

Через щели рассохшихся досок старого, «времен очаковских и покоренья Крыма», одежного шкафа удобно просматривалось почти все пространство комнаты. Поляничко находился в засаде уже добрых три часа. Он сидел на небольшой табуретке среди развешанных на деревянных плечиках нарядов покойницы Загорской и ожидал появления злодея. Ах, если бы еще можно было понюхать табачку! Но ничего не поделаешь — работа есть работа.

Ефим Андреевич оказался у дома № 8 по Александрийской улице ни свет ни заря, когда весь город еще почивал. Раннюю встречу полицейскому назначил Клим Пантелеевич. Предупрежденная заранее горничная тайком отворила им дверь и провела в бывшую спальню Елизаветы Родионовны. Здесь и приглянулся сыщику похожий на великана ветхозаветный гардероб, как нельзя лучше подходящий для наблюдения. По словам Ардашева, преступник, будучи уверен в том, что клад находится в спальне Загорской, дождется, когда обитатели доходного дома отправятся на судебные слушания, и обязательно проникнет в комнату убитой им старушки, совершив тем самым еще и попытку кражи. Выдав себя таким образом, лихоимец, возможно, признается и в остальных злодеяниях. Если же в тайнике будут обнаружены какие-либо письменные свидетельства, Ефим Андреевич должен будет незамедлительно передать их присяжному поверенному, присовокупив к ним еще и записку о поимке злоумышленника.

Борясь с усталостью, Поляничко то и дело тер ладонями лицо и массировал виски. На мгновение дремота отступала, но уже через несколько минут глаза опять предательски слипались, и голова упрямо падала на грудь. На исходе четвертого часа сквозь сон послышался звук шагов. Старый сыщик почувствовал, как тугой пружиной сжалось сердце и камнем подкатило к горлу. Ефим Андреевич протер глаза и приник к щели. В комнату вошел человек, лица которого было не разглядеть. Пройдя к образам, он стал на стоящий в углу табурет и снял иконы. Осмотрев стену, мужчина достал из внутреннего кармана сюртука некое подобие зубила и небольшой молоток. От первых же ударов на пол упали куски, обнажив ржавый металл. Незнакомец аккуратно извлек жестяную коробку размером с книгу и, убедившись, что больше ничего нет, старательно закрыл иконами образовавшуюся нишу. Сгорая от любопытства, он слез со стула и тут же вскрыл находку. Пошарив внутри, он достал оттуда сложенный вдвое пожелтевший лист и внимательно прочитал. Разочарованно вздохнув, незнакомец спрятал его в карман сюртука и принялся подметать мусор. В тот самый момент, когда незваный гость закончил уборку и повернулся лицом к шкафу, скрипучая дверь внезапно открылась, и ему в лоб уперся вороненый ствол «смит-вессона» двадцать второго калибра. От револьвера пахло сгоревшим порохом и оружейным маслом — верный признак плохо чищенного оружия. От неожиданности мужчина стал икать.

— Вот, голубчик, ты и поймался, — не убирая пистолета, Ефим Андреевич выбрался наружу, достал из кармана малые ручные цепочки и замкнул их на запястьях преступника. — Не думал я, мил человек, что ты и есть душегубец. Убийство, знаешь ли, не чих собачий, — с видимым сожалением вымолвил полицейский и, спрятав пистолет, подтолкнул задержанного к выходу.

— А куда вы меня ведете? — растерянно спросил арестованный.

— В участок, куда же еще…

Вскоре к зданию суда был послан городовой с конвертом для господина Ардашева.

II

Culpa majorum posteri luunt[29].

Второй день слушаний по делу Шахманского начался с допроса свидетеля защиты — художника Раздольского. Модест Бенедиктович частично подтвердил показания Перетягиной. Однако и он не избежал участи предыдущих очевидцев, подвергнутых перекрестному допросу. Государственный обвинитель вел себя с ним довольно жестко:

— Отчего вы так уверены, что видели подсудимого и горничную Перетягину именно между половиной шестого и шестью? У вас были с собой часы?

— Нет, часов у меня не было. Просто водяная лилия начинает закрываться между пятью и шестью часами. А в тот момент она спряталась только наполовину.

— Вы, господин художник, натурфилософию тут не разводите! Здесь вам не урок ботаники, мы, знаете ли, люди образованные… Не было часов, так и говорите, что не знаете, который был час, — возмутился прокурор.

— Заявляю протест, — адвокат привстал с места. — Господин обвинитель оказывает давление на свидетеля защиты и вольно трактует его слова, что является недопустимым.

— Протест принимается, — посоветовавшись с коллегами, заключил судья.

— Когда вы ушли из сада? — поинтересовался Клим Пантелеевич.

— Около шести.

Раздольский был последним свидетелем, и суд перешел к своей заключительной части. Но тут открылась дверь, и судебный пристав долго с кем-то препирался. Увидев это, председательствующий осведомился:

— Что там за шум?

— Ваша честь, тут городовой и какая-то барышня, просят передать господину Ардашеву два конверта.

Из-за двери показалось лицо Варвары — экономки Ардашева. Увидев Клима Пантелеевича, она улыбнулась и кивнула, подав условленный знак. Рядом с ней мелькнула форменная фуражка городового.

— Ваша честь, это очень важная для меня информация. Разрешите ее получить, — попросил адвокат.

— Извольте, — распорядился председательствующий.

Пристав тотчас же передал Ардашеву оба письма. Клим Пантелеевич незамедлительно вскрыл корреспонденцию и прочел. По его лицу пробежала легкая тень удовлетворения.

— Итак, судебное следствие считаю законченным. Суд переходит к прениям сторон. Слово предоставляется обвинению.

Филаретов поднялся, внимательно обвел взглядом зал и, выдержав пятисекундную театральную паузу, разразился страстной речью:

— Господа присяжные заседатели, уважаемый суд и присутствующая здесь публика! За эти два дня перед нами, как в волшебном фонаре, высветились все тяжкие злодеяния, совершенные подсудимым, который, подобно волку в овечьей шкуре, много лет скрывался среди нас, простых смертных. Но в этом нет ничего удивительного, потому что мы не можем видеть в каждом человеке вора или убийцу. И не зря говорили древние: gravis est malum omne, amoeno quod sub aspectu latet! — «под благостной личиной зло страшнее». — Он снова замолчал и уставился в пол. Потом пожал плечами и неожиданно прокричал: — Как? Я спрашиваю, как мог внук воткнуть спицу в ухо своей родной бабушке? Кто позволил ему вершить судьбы людей? И в чем причина этой жестокости? — Он повернулся к присяжным и уже совсем тихо проговорил: — Поверьте, я, видевший в этих стенах многое, долго не мог найти ответы на все эти вопросы. Но они есть, вернее сказать, имеется всего лишь одно слово, объясняющее сокровенный мотив поступков этого нелюдя, — корысть. Ради нее, ради этого «золотого тельца» он загубил три невинных души, но не успокоился и в прямом смысле перегрыз горло четвертому! И как после этого его можно называть человеком? Ну из-за чего, спросите вы, он убил тишайшего ученого-краеведа? Из-за карты подземных ходов крепости, которая якобы может привести к так называемому персидскому золоту, бесследно исчезнувшему восемьдесят лет назад. Под покровом темноты он пробирается в комнату к безобидному смотрителю музея и, в целях завладения картой, душит его своей подушкой. Утром, чтобы уничтожить следы проникновения, он предлагает снять дверь с петель, а свою наволочку сдает в стирку. А при чем, скажете вы, купец Сипягин? Чем он-то не угодил? Ответ прост, господа присяжные заседатели: душегубец боялся лишиться наследства, оставленного ему по духовному завещанию госпожой Загорской. Да, она действительно отписала внуку два доходных дома, но только после ее смерти. А тут откуда ни возьмись появляется этот негоциант и выражает желание купить один из домов по баснословной цене. Мало того, он даже оставляет задаток! Выходит, что подсудимый может лишиться самого лакомого куска. И тогда в ресторации железнодорожного вокзала он подсыпает Сипягину опий. Чудовищная смесь водки и наркотика сводит потерпевшего с ума, и он бросается под поезд. Вроде бы опасность миновала, но до наследства и мнимого персидского золота еще ох как далеко! Преступник прекрасно понимал, что чем скорее наследодатель отойдет в мир иной, тем быстрее он обретет долгожданное богатство. И тогда он решается на новое, чрезвычайно гнусное злодеяние — убийство своей бабушки, доброй и безобидной старушки, известной всему городу благотворительницы. А чтобы обеспечить себе алиби, лиходей подговаривает горничную заявить, что она якобы в тот момент занималась с ним прелюбодеянием. Да ведь обвинение этого и не отрицает! Конечно, они не единожды предавались дикому разврату, и здесь мы полностью согласны с защитой. Но только сначала произошло убийство, а потом была страстная встреча двух грешников. У злодеев все возможно! И делали они это специально на глазах художника Раздольского. А что? Больше свидетелей — прочнее алиби! Ах, господа, не правда ли, какой мерзопакостный цинизм! — Прокурор подошел к столу с вещественными доказательствами. — Но они жестоко просчитались… Вот на этих калошах, — Филаретов взял в руки одну из них, — инициалы подсудимого. А это corpus delicti — самые что ни на есть настоящие улики. Но имеются и другие доводы: удар спицей был нанесен Загорской в правое ухо, а сделать это мог только левша. А какая, позвольте спросить, рука у подсудимого замотана бинтом? Ле-ва-я! — произнес он по слогам. — А почему, спросите вы? Да потому что он левша, господа присяжные заседатели! А теперь скажите, надо ли еще выяснять причину, по которой этот кровавый маньяк перегрыз горло невинному тюремному сидельцу по фамилии Беспутько? Так ли уж это важно для вынесения вердикта? — И, как бы отвечая на собственный вопрос, обвинитель молча покачал головой и замолк, но спустя несколько секунд он картинно воздел руки вверх и, будто обращаясь к Всевышнему, изрек: — Culpae poena par esto! Valeat justitia! — И тут же перевел: — Пусть наказание соответствует преступлению! И да восторжествует правосудие!

Зал зашелся несмолкаемыми аплодисментами, будто на сцене закончил выступление всемирно известный трагик, и на глазах у впечатлительных дамочек заблестели слезы умиления. Судья был вынужден призвать публику к порядку.

— Слово предоставляется защите, — служитель Фемиды с интересом посмотрел в сторону адвоката. Ардашев выглядел отрешенным, как будто все происходящее его нисколько не интересовало. Он неторопливо поднялся, огляделся по сторонам, пожал плечами и неуверенно изрек:

— Я выслушал проникновенную речь уважаемого обвинителя, и, откровенно говоря, мне совершенно нечего сказать. Он абсолютно прав. — По залу прокатился гул удивления, быстро сменившийся тишиной. Десятки глаз недоуменно смотрели на присяжного поверенного, пытаясь разгадать его замысел. Ардашев молчал. Наконец он вышел из-за стола, сделал несколько шагов к балюстраде, отделяющей его от присяжных заседателей, и повторил: — Господин прокурор абсолютно прав, но только в том случае, если убийцей считать подсудимого. Да вот господин Шахманский не имеет никакого отношения ко всем этим злодеяниям. Преступником же является совсем другой человек. — Публика притихла, ожидая развязки. Но Клим Пантелеевич не спешил. — Чтобы понять истоки свершившихся злодеяний, нам придется, господа присяжные заседатели, перенестись на восемьдесят один год назад. Тогда, в одна тысяча восемьсот двадцать восьмом году, через Ставрополь бесконечной вереницей шли военные обозы с персидским золотом, полученным Россией по Туркманчайскому мирному договору. Все бы хорошо, но в Санкт-Петербурге в одном из ящиков вместо золотых монет оказались куски ракушечника — наиболее распространенного строительного материала в нашем городе. Поддельными оказались и пломбы на сундуке. Дабы отыскать пропажу, по высочайшему соизволению государя в Ставрополь был направлен чиновник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии надворный советник Самоваров. Но странное дело: в день, когда фурштат прибыл в нашу крепость, бесследно исчез Корней Рахманов — поручик интендантской службы, отвечающий как раз за тот самый соляной склад, куда и сгрузили сундуки с золотом. Господин Самоваров предположил, что под этим подвалом проходит подземный ход и злоумышленник, совершив кражу, по нему и ушел. Действительно, под плитой было обнаружено пространство и даже найдена одна пуговица от мундира пропавшего офицера, опознанная впоследствии его женой. Только вот дальше пробраться было невозможно, потому что подземелье обрушилось и путь преградила гранитная скала. Попытки выйти на подземные ходы с помощью вертикальных шурфов тоже ни к чему не привели, и вскоре поисковые работы были прекращены. Командованием гарнизона была принята удобная версия о дезертирстве поручика, и его семью лишили пенсионных выплат. Но в то же самое время весьма странные вещи стали происходить в доме, где остановился надворный советник Самоваров: молодой жене полковника Игнатьева слышался странный голос, взывающий о помощи; ей казалось, что это был голос пропавшего поручика. Однако значения этому тогда не придали, и вскоре во время родов она умерла, но ребенка удалось спасти. Девочку нарекли Елизаветой. Отец оставил дочь на попечение деду, а сам в составе экспедиции отправился воевать с горцами. Правда, перед самым походом в комнате дочери он замуровал в стене жестяную коробку с посланием потомкам. За годы металл окислился, и на стене проступила ржавчина, принятая покойницей за кровавые пятна. Вчера, допрашивая свидетелей, я умышленно расспрашивал об этом доктора Лисовского, дабы привлечь к этому факту внимание злоумышленника, присутствующего в зале. Эти сведения не могла не спровоцировать его на тайное проникновение в чужую комнату и совершение кражи — извлечение из стены содержимого тайника. Расчет оправдался, и полчаса назад лихоимец был задержан на месте преступления. В данный момент он находится в полицейском управлении, а вот и найденное им письмо, написанное полковником Родионом Игнатьевым ровно восемьдесят один год назад. Оно многое проясняет и расставляет загадочные события прошлого по местам, и потому, господа присяжные заседатели, я прочту его вам без сокращений.

Клим Пантелеевич развернул пожелтевший лист бумаги, приблизился к присяжным и стал читать:

«Я, полковник Родион Игнатьев, оставляю это подробное покаяние своим потомкам в надежде, что они смогут понять меня и простить все мои тяжкие прегрешения, совершенные под воздействием корыстолюбия и стяжательства.

Два года тому назад я стал на постой в доме купца Федора Толобуева и тотчас же влюбился в его дочь Агриппину. Невдолге мы обвенчались. С самых первых дней супружеской жизни я чаял выбраться из этой скучной провинциальной дыры, но по причине разгоревшейся с новой силой войны с горцами о переводе нечего было и мечтать. Оставался один путь — выйти в отставку. Имение мое давно было продано, а для партикулярной жизни нужен был капитал, коего, к сожалению, я не имел. И вот однажды, во время игры в вист, мой приятель поручик Корней Рахманов поведал мне, что в углу соляного склада провалился пол и под каменной плитой он усмотрел подземный ход, коий определительно был прорыт для спасения гарнизона фортеции еще в славные суворовские времена.

А в этом году, после разгрома войск Фетх-Али-Шаха, через Ставрополь прошел первый обоз из Персии с ценностями, полученными по контрибуции. Каждый сундук был опломбирован сургучной печатью полка, шедшего в охранении. Как раз тогда у меня и созрел план, кой я доверил Корнею, и он согласился мне помочь.

В день, когда прибыл очередной фурштат, я заступил дежурным по гарнизону, и у нас уже были готовы оттиски всех печатей, исполненных Рахмановым с помощью алебастра и воска. В это самое время из лазарета выносили трупы холерных солдат, и вся обозная охрана разбежалась. Мне удалось незаметно вытащить скобу с телеги, на коей был восьмой сундук, и ее ось тут же переломилась пополам. Затем я подменил восьмой ключ на связке начальника обоза другим ключом, а настоящий передал Рахманову, и поручик сразу же спустился в яму, прикрыв ее мешками с солью. К тому времени начальник обоза уже решил заночевать в Ставрополе, и весь груз с поломанной подводы занесли в этот седьмой склад, а у дверей выставили стражу. Поручик, зная время смены караула и снабженный моим брегетом, должен был освободить от золота восьмой сундук, положить в него камни и, опечатав сургучом, схорониться, дожидаясь, когда освободят склад и обоз тронется в путь. И лишь после всего этого я должен был его незаметно открыть… Но утром, когда выносили сундуки, я воспользовался суматохой и ломом задвинул плиту на место, заперев Корнея в каменном мешке. Это получилось само собой, и, видит Бог, я этого не хотел, но… я это сделал. Склад закрыли, и я проследил, чтобы им не пользовались. Через десять дней, когда фурштат был уже далеко, я отодвинул тяжелый гранитный камень, надеясь забрать золото и свои часы. Но мертвеца в яме не оказалось, а впереди чернел обрушившийся завал… Судьба, по всем вероятиям, распорядилась иначе, и несчастный, поняв, что ему никак не выбраться, пошел дальше по подземелью, надеясь отыскать выход. Возможно, эти старые подземные галереи проходят рядом с фундаментом моего дома и оттоль его крики проникали через подвальную вытяжку в воздуховод печи, и однажды их услышала Агриппина. Пытаясь выбраться наружу, он, скорее всего, стал копать землю, отчего сдвинулась порода и завалила его вместе с золотом. Погребенный заживо поручик — мое самое большое злодеяние, но оно повлекло за собой и другие прегрешения: в кабинет штабс-капитана Рыжикова я подбросил пистолет, а на связку ключей начальника обоза повесил ключ от полковой кассы поручика Гладышева, надеясь, что подозрение в краже в конечном итоге падет и на него. Слава Создателю, отворотившему пулю от следователя Самоварова, избавившего меня от еще одного греха…

Расплата за мои преступления пришла слишком быстро, и Всевышний, в искупление загубленной мною человеческой жизни, забрал к себе ни в чем не повинную Агриппину, а неприкаянная душа Корнея будет еще долго бродить по окрестностям, доколе не найдут его останков и не отслужат по нему молебен. И теперь я прошу Господа, чтобы моя скорая смерть искупила злодейства мои и не обрекла мой род на вечные муки и страдания! Прости меня, Отец Небесный!

Ставрополь, 28 г. XI 17».

Ардашев на секунду замолчал, и было слышно, как в оконное стекло бьется большая черная муха.

— Но какое отношение, господа присяжные заседатели, имеют эти далекие события к сегодняшнему процессу? — задался вопросом адвокат и тут же ответил: — Самое прямое, поскольку у Соборной горы недавно были найдены останки пропавшего восемьдесят с лишним лет назад поручика Рахманова! У него как раз и оказались часы с дарственной надписью генерала Ермолова тогда еще майору Родиону Игнатьеву, а на истлевшем мундире недоставало одной, той самой, потерянной серебряной пуговицы. Но это стало ясно не только мне, но и его правнуку, волею судеб оказавшемуся в Ставрополе. Он, вероятно, понял, что полковник Игнатьев и поручик Рахманов — соучастники кражи персидского золота, так и не найденного до сих пор. И тогда он решил восстановить так называемую «справедливость» и получить все то, чем давным-давно мог завладеть его прародитель. Проведя несложный расчет, он понял, что золото находится на территории усадьбы Загорской. В этом, конечно, был свой резон, ведь в обнаруженном старинном брегете таилась подсказка: внутри вместо механизма был вложен персидский золотой туман, а стрелки показывали без четверти пять, то есть четыре сорок пять. Случайно ли это? Конечно же нет! Умирающий Рахманов оставил сообразительному потомку намек, где искать золото. Монета означала клад, а время — расстояние. Оказывается, от соляного склада до дома номер восемь по Александрийской улице ровно четыреста сорок пять шагов. Вот вам и разгадка! Будто издеваясь над своим мучителем, Корней прошел по подземным галереям четыреста сорок пять шагов и спрятал украденные ценности как раз рядом с домом полковника. Но где? С какой стороны? На какой глубине? Согласитесь, можно изрыть все подворье и ничего не найти. И тогда ваш покорный слуга обратился в местный краеведческий музей с просьбой отыскать фортификационную карту подземных сообщений и возможные документы того периода, касающиеся распоряжений командующего линией. Покойный Корзинкин передал мне две коробки документов, среди которых оказался вырванный лист из дневника генерала Эртеля. В нем говорилось, что из Петербурга в Ставрополь прибыл чиновник Третьего отделения надворный советник Самоваров с целью поиска золота, пропавшего в Ставрополе во время следования фурштата из Персии в Петербург. Естественно, после моего ухода хранитель музейных ценностей прочел этот текст, и, сопоставив мой интерес к карте, а также газетную статью о странном захоронении под Соборной горой, заядлый кладоискатель не устоял перед соблазном и похитил документы, инсценировав кражу через окно. Корзинкин понял, что где-то совсем недалеко, на территории бывшей крепости, ждут своего часа сотни золотых монет. Я допускаю, что историк собирался кому-нибудь продать эту информацию, но, скорее всего, он самолично надеялся отыскать сокровища. Как об этом стало известно злоумышленнику, я могу только догадываться. Хотя возможно допустить, что краевед просто-напросто проболтался своему палачу. И этот разговор стал для него роковым. А вот теперь, имея на руках доказательства нахождения золота на территории усадьбы Загорской, преступник мог договариваться с кем угодно. Таким компаньоном для него стал Сипягин. Торговец зерном согласился участвовать в совместном предприятии по приобретению бесценной недвижимости и даже заплатил госпоже Загорской задаток, но можно предположить, что после этого он потерял всякий интерес к своему компаньону. Этого злоумышленник ему простить не мог и потому незаметно подмешал ему в алкоголь достаточно большую дозу опия. Результат вам известен. Но стал ли душегубец ближе к сокровищам, совершив два смертоубийства? Нет. Зачем же тогда ему лишать жизни престарелую хозяйку дома, если наследником по духовному завещанию является господин Шахманский? Смысл есть только в том случае, если наследник, обвиненный в убийстве наследодателя, будет лишен прав по завещанию, и тогда это имущество перейдет к очередному наследнику — Глафире Виссарионовне Загорской. Именно она стала бы собственницей двух доходных домов, ну а вместе с ней доступ к богатству получил бы ее будущий супруг и убийца в одном лице — газетный репортер Савраскин.

В зале поднялся невообразимый шум. Дамы трещали без умолку, как синицы в зимнюю оттепель. Глафира закрыла лицо руками и разрыдалась; какая-то сердобольная старушка предложила ей для успокоения нюхательной соли, но классная дама заторопилась к выходу.

Клим Пантелеевич не торопясь, будто фокусник, взял со стола конверт и, выудив из него сложенный вдвое лист с отпечатанным на машинке текстом, обратился к председательствующему:

— Позвольте представить вниманию суда ответ, полученный мною только что из адресного стола города Костромы: «Г-ну Ардашеву К. П. (присяжному поверенному Ставропольского Окружного суда). На Ваш запрос от 18. VII. 1909 г. имеем честь сообщить следующее: в настоящее время в г. Костроме по адресу: ул. Покровская, дом № 8, проживает вдовствующая мещанка Васильева Степанида Корнеевна, урожденная Рахманова, 1828 года рождения. Ее дочь, Ковалева Анна Митрофановна (урожденная Васильева), 1853 года рождения, мещанского сословия, в 1872 году была обвенчана с дьяконом Савраскиным Поликарпом Алоизовичем, и в настоящее время она проживает в доме № 32 по Борисоглебской улице. От этого брака у них имеется пятеро детей. Действительно, один из них — г-н Савраскин Георгий Поликарпович, 1874 года рождения. В 1892 году г-н Савраскин Г. П. убыл в г. Санкт-Петербург, и в настоящее время в г. Костроме не проживает и местонахождение его неизвестно. С совершеннейшим почтением, помощник начальника адресного стола г. Костромы, коллежский регистратор Свербиль В. К. 25 VII 1909 г.» Теперь совершенно ясно, что найденные под Соборной горой останки принадлежат Корнею Рахманову — прадеду господина Савраскина. Этот молодой человек стремился любой ценой добраться до сокровищ, покоящихся где-то на территории усадьбы дома номер восемь по Александрийской улице. Стоит отметить, что первая попытка убийства госпожи Загорской была предпринята им еще раньше, когда он подменил больной старушке успокоительный порошок и она приняла крайне опасную дозу опия. Лишь своевременная помощь горничной и врача Лисовского тогда спасли ее. Итак, господа присяжные заседатели, разрешите перейти непосредственно к доказательствам вины корреспондента газеты «Северный Кавказ» Савраскина Георгия Поликарповича. Признаться, заподозрил его я сразу же после убийства Елизаветы Родионовны, и причиной тому были его же собственные свидетельства относительно времени его прибытия в Алафузовский сад. Вы также слышали их в судебном заседании. Помните, он утверждал, что оказался в саду приблизительно в половине седьмого? А на вопрос товарища прокурора, что он делал у пруда, газетчик ответил, что любовался распустившимися лилиями. Он еще очень сожалел, что под рукой не было редакционного аппарата, позволившего бы запечатлеть красоту кувшинок. Там же, по его словам, он видел художника Раздольского и уже затем он повстречал господина Варенцова и Изабеллу Ивановскую. Только все дело в том, что водяная лилия — это цветок-часы, и закрывается она строго в одно и то же время. Как свидетельствовал в судебном заседании Модест Раздольский, Перетягину и Шахманского он видел в пять тридцать, когда лилия сомкнула лепестки лишь наполовину, а в шесть он уже покинул сад. Стало быть, Савраскин лжет, и на самом деле в момент убийства Елизаветы Родионовны он уже находился в парке и шел от нижней аллеи — самого места происшествия — к смотровой площадке. Только двигался он по короткой диагональной дорожке, оставляя на ней следы подошвы калош фирмы «Треугольник». Известная эмблема довольно хорошо отпечаталась на песке благодаря мелкому, то и дело срывающемуся дождику. Более того, он постарался даже оставить концом своего зонта следы трости, якобы принадлежащие подсудимому. Но, учитывая, что Шахманский левша, злоумышленник переложил собранный зонт в левую руку и, не имея привычки держать в ней трость, довольно неумело имитировал его походку, то и дело оставляя пропуски. К тому же окончание трости Шахманского имеет тупой резиновый наконечник размером чуть менее копеечной монеты, а острый конец зонта оставлял глубокие и узкие отверстия. На фотографических изображениях места происшествия это довольно хорошо заметно. Но возникает вопрос: как убийца смог нанести удар в правое ухо, если он не левша? Ответ прост: душегуб развернул инвалидную коляску таким образом, чтобы жертва находилась к нему спиной и, вырвав спицу, вогнал ее в правое ухо, а затем снова поставил коляску в первоначальное положение. Именно поэтому под ней не было сухого пространства, которое должно было остаться, если бы во время дождя Загорская была на том же самом месте, где ее оставила горничная. Это тоже видно на фотографических карточках, имеющихся в материалах дела. Итак, дойдя до второй туи, преступник снял калоши, завернул их в газету и спрятал под этим вечнозеленым растением. Какие к тому у меня имеются основания? Извольте. — Ардашев подошел к столику с вещественными доказательствами. — Убеждая суд в виновности Шахманского, господин товарищ прокурора постоянно указывает на калоши с металлическими вставками внутри. Однако он даже не попытался обратить внимание на газету «Северный Кавказ», в которую они были завернуты. Простите, но меня удивляет эта потрясающая невнимательность. Господин прокурор любит приводить афоризмы древних, надеюсь, ему известно изречение In judicano criminosa est celeritas — «В сужденьях спешка — тоже преступление». Этот вечерний номер был за 25 июля. Газета поступает к своим читателям не ранее девятнадцати часов, тогда как, по заключению полицейского медика, убийство произошло в восемнадцать… А калоши в газете были принесены еще ранее, то есть примерно в семнадцать часов, когда почтальоны еще не разносят «Северный Кавказ» по домам и квартирам. Следовательно, это мог сделать только человек, имеющий непосредственное отношение к выпуску свежего номера, а именно господин Савраскин.

Как я уже говорил, обвенчавшись с Глафирой Виссарионовной Загорской, преступник стал бы одним из собственников доходного дома. А если бы господин Варенцов попытался претендовать на половину наследства, то, я думаю, было бы нетрудно предсказать его дальнейшую судьбу. Да и будущее самой Глафиры Виссарионовны тоже оставалось бы под большим вопросом. Но, слава богу, Савраскин находится в полицейском участке, и я надеюсь, скоро предстанет перед судом. А сейчас, господа присяжные заседатели, я прошу вас принять справедливое решение и освободить невиновного. Простите, если мое выступление заняло слишком много времени.

Прокурор был заметно фраппирован речью Ардашева и, пытаясь скрыть досаду, принялся зевать, придавая лицу скучающее выражение, но от этого выходила только лживая и натянутая гримаса. Репортеры горячо обсуждали выступление адвоката и шуршали редакционными блокнотами.

Выдержав паузу, Кондратюк призвал публику к тишине и даже пригрозил удалить из судебного присутствия чересчур экзальтированных особ. Удовлетворенный наведенным порядком, он предоставил слово подсудимому.

Аркадий Викторович, видимо, еще не осознающий своего спасения, невнятно пробормотал, что он никого не убивал, а в тюрьме на него было совершено нападение и ему пришлось защищаться. Никакой вины за ним нет, перед людьми и Богом он чист.

После напутственного слова судьи двенадцать присяжных заседателей скрылись за дверью совещательной комнаты. Был объявлен короткий перерыв. И хотя результат, казалось, был предопределен, но в поведении людей и самой обстановке сохранялась некоторая нервозность, предшествующая обычно ожиданию скорой грозы или близкого шторма. Напряжение нарастало, и вскоре зазвонил колокольчик. Публика расселась по местам.

Появились присяжные, и вперед вышел старшина. Все встали. Председатель начал зачитывать вопросы:

— Виновен ли подсудимый в преднамеренном смертоубийстве Сипягина Капитона Игнатьевича?

— Не виновен, — ответил высокий седовласый отставной штабс-капитан Сунженского полка.

— Виновен ли подсудимый в убийстве Корзинкина Назара Филипповича?

— Не виновен.

— Виновен ли подсудимый в убийстве Загорской Елизаветы Родионовны?

— Не виновен.

— Виновен ли подсудимый в преднамеренном смертоубийстве Беспутько Якова Егоровича?

— Не виновен, — эхом раздавались слова и терялись под высокими сводами отделанного дорогой лепниной потолка.

— Подсудимый Шахманский Аркадий Викторович признается оправданным и немедленно освобождается из-под стражи, — громогласно объявил вершитель правосудия.

Зал взорвался овациями. Шахманский робко вышел из-за ограждения и принялся горячо трясти руку Климу Пантелеевичу. Его глаза были полны слез и неподдельной благодарности. Отовсюду слышались восторженные возгласы, и многие считали своим долгом лично поздравить Ардашева с блистательной победой. А Филаретов тем временем с деланым безразличием собирал со стола бумаги, ставшие теперь уже ненужными.

Незаметно публика потянулась к выходу, и там, у самой двери, светилось счастьем заплаканное лицо Анны Перетягиной. Ей навстречу радостно торопился ее преданный и теперь уже оправданный поклонник.

26

…без заглавия

Утренний луч теплого солнца медленно и неохотно пробирался сквозь тюремную решетку и остановился на лице узника, будто пытаясь его приободрить.

Арестованный накануне Савраскин всю прошедшую ночь не спал и представлял собой жалкое зрелище: глаза превратились в узкие щелочки, руки тряслись мелкой дрожью паралитика, а противный непроглатываемый комок то и дело подкатывал к горлу, мешая дышать. Во рту чувствовался горький привкус желчи, а в душе недавнего балагура и весельчака, как в чулане, царила темень. Оно и понятно — на горизонте маячила виселица. Жизнь, полная ярких цветов, веселого птичьего пения и беззаботного женского смеха, теперь не для него. Смердящая деревянная бадья, именуемая парашей, да надоедливые красные, разжиревшие на человеческой крови клопы — вот и вся его среда обитания. Но и это продлится не долго. Скорый суд, неутешительный вердикт присяжных, смертный приговор, прошение о помиловании, несколько месяцев томительного ожидания — и все. Полная и мрачная безысходность.

Неминуемо настанет день казни, и сырым, промозглым утром застучат плотницкие молотки, сооружая в тюремном дворе место для экзекуции. Скрипучие ступеньки эшафота, пеньковая веревка, пахнущая бараньим жиром, очерченный квадрат западни, дикие голуби на тюремной крыше — последние ощущения живого человека. А дальше — пустота, черная, пугающая и безмолвная. На счастливую загробную жизнь отчаянному охотнику за персидскими сокровищами надеяться бессмысленно. Господь не простит ему три загубленных души… никогда.

Натужно заскрипели несмазанные петли, охранник отворил дверь, впустив в камеру господина с тростью.

— Здравствуйте, Георгий Поликарпович.

— А, Клим Пантелеевич… — Узник поднялся с нар.

— Вы, наверное, удивлены моим визитом?

— Признаться, не очень… Смею высказать предположение, что вас интересует судьба фортификационной карты?

— Не более чем музейный документ, представляющий лишь историческую ценность.

— Выходит, вам известно, где спрятаны сокровища?

Адвокат молча кивнул.

— Интересно, на каких условиях вы расскажете об этом Шахманскому? Вероятно, затребуете не меньше половины?

— Персидское золото за эти годы унесло немало жизней, и я совсем не хочу, чтобы этот скорбный список увеличился. Пусть лежит там, где его оставил ваш прадед.

— Как? Вы добровольно отказываетесь от такого богатства?

Не вознаградив любопытство собеседника ответом, Ардашев спросил:

— У меня к вам, Георгий Поликарпович, всего один вопрос: скажите, вы намеренно прибыли в Ставрополь для поиска сокровищ, либо все эти события — лишь цепь случайностей?

— Насколько я понимаю, это единственный вопрос, на который вы не нашли ответа. М-да, теперь мне понятна цель вашего визита. — Арестант тяжело вздохнул. — Ну что ж, слушайте… Давным-давно, когда была жива еще моя прабабка, я впервые услышал трагическую историю об исчезновении ее мужа и увидел серебряную офицерскую пуговицу от его мундира. Рассказ стал легендой и со временем все более походил на сказку. Поговаривали и о сокровищах, которые искали во дворе старой крепости, и много еще о чем, но я жил в Костроме и о Ставрополе имел смутное представление. Позже жизнь заставила меня покинуть столицу и искать нового пристанища, и вот тут я вспомнил все эти семейные предания… Одним словом, я оказался здесь. Мне надо было как-то устраивать свою жизнь, и наилучшим для этого решением была женитьба на богатой наследнице. И таковая нашлась… Так бы, наверное, все и произошло, если бы не это самое захоронение… А уж когда я разгадал тайну его остроумного послания, многое прояснилось, и мне вдруг стало чертовски обидно — за себя, за прадеда, за мать… Естественно, я был полон решимости добиться справедливости, а тут вы…

— Своеобразное у вас, молодой человек, понятие о справедливости и о средствах ее достижения. Однако не вижу смысла докучать вам моралями. Одного понять только не могу: неужели вы в самом деле думали, что за образами в комнате Елизаветы Родионовны спрятан клад?

— Ну, если не клад, то какая-нибудь подсказка о его местонахождении, — пожал плечами Савраскин. — А вообще-то моя ошибка в том, что я слишком переоценил свои способности, хотя мне тоже не совсем понятно, как вы докажете мою причастность к убийству Сипягина и Корзинкина. Ведь у вас нет никаких улик…

— Собирать доказательства — удел следователя. Я адвокат и провожу расследование лишь постольку, поскольку это касается интересов моих клиентов. Погубленная вами Елизавета Родионовна была моей доверительницей, и потому найти злодея, оборвавшего ее жизнь, оставалось для меня вопросом чести. Защита Шахманского — лишь дополнительное бремя, возникшее в процессе работы по основному делу. Что же до вашей участи — то вам, сударь, с лихвой хватит доказательств по убийству Загорской, так что бессрочной каторги вам не миновать. А там одному богу известно, что лучше: быстрая смерть на виселице или заточение в Сахалинской кандальной тюрьме. Так что молитесь, Савраскин, молитесь.

— Не я первый, не я последний. Господь добрый, он все простит…

Ардашев вышел из камеры, но эхо, заключенное под узкими сводами тюремного коридора, еще долго доносило до Савраскина звук удаляющихся шагов.

Полицейский переулок, как и другие улицы города в эту летнюю пору, утопал в зелени абрикосов и яблонь, разнося по окрестностям аромат спелых фруктов. Поравнявшись с Интендантством, Клим Пантелеевич заметил, что непроизвольно высчитывает шаги. «Надо же, — усмехнулся он, — скоро так я весь город обмерю». Незаметно адвокат дошел до дома Загорской. Калитка была приоткрыта, где-то внутри двора суетились рабочие, усердно бурившие землю. Шахманский и Нюра что-то оживленно обсуждали, но, увидев присяжного поверенного, заметно растерялись.

— Вот, Клим Пантелеевич, пытаемся найти клад, да пока безуспешно, — смутился Аркадий Викторович. — А вы к нам?

— Шел мимо — дай, думаю, загляну, водички попью…

— Это я мигом, — Шахманский приблизился к колодцу, бросил вниз ведро, но характерного шлепка о воду так и не услышал. Он заглянул вниз и удивленно пробормотал: — Вот незадача — вода убавляется. Говорят, если колодец полностью опустеет — быть беде…

— В этом нет ничего удивительного, Аркадий Викторович, вы все подворье изрыли и, видимо, где-то нарушили природный источник.

— Что же теперь делать?

— Да махните вы рукой на эти поиски и живите счастливо. У вас для этого все есть, — адвокат недвусмысленно посмотрел на Нюру.

— Ну да, — согласился коллежский секретарь и тут же засуетился: — Подождите, я сейчас принесу попить…

— Не беспокойтесь, Аркадий Викторович, я, пожалуй, пойду.

«Надо же, — подумал присяжный поверенный, — как изменили человека выпавшие на его долю испытания. И воистину: нет худа без добра».

Привычно выбрасывая вперед трость, присяжный поверенный направился вниз по Николаевскому проспекту. «Что ж, мой расчет верен, — мысленно рассуждал Ардашев, — подземная галерея проходит рядом с колодцем, и вода, размыв за десятилетия камень, постепенно просачивается в пустоту. А значит, добраться в подземелье можно только через его северную стену, которая, должно быть, едва держится. Ну а там до персидского золота не более десяти шагов и… столько поломанных судеб! Нет, пусть уж лучше эти богом проклятые сокровища навсегда останутся под землей!»

Довольный принятым решением, Клим Пантелеевич не заметил, как оказался у своей парадной двери. А утром следующего дня от вернувшейся с базара экономки он узнал, что в доходном доме по Александрийской улице стряслось невиданное — из колодца ушла вода…

Примечания

1

Фурштат (уст.) — военный обоз (прим. авт.).

2

Рыдван (уст.) — большая карета (прим. авт.).

3

Дормез (уст.) — экипаж, оборудованный для сна в пути (прим. авт.).

4

Тать (уст.) — вор, грабитель (прим. авт.).

5

Дамаст — разновидность шелковой ткани (прим. авт.).

6

Куверт (уст.) — столовый прибор на одно лицо (прим. авт.).

7

Жирандоль (уст.) — большой фигурный подсвечник (прим. авт.).

8

Гнилая горячка (уст.) — тиф (прим. авт.).

9

Антонов огонь (уст.) — гангрена (прим. авт.).

10

Шандал (уст.) — тяжелый, чаще медный подсвечник для одной свечи (прим. авт.).

11

Поставец (уст.) — шкаф для посуды (прим. авт.).

12

Дюйм — мера длины, равная 2,54 см (прим. авт.).

13

Вершок — русская мера длины, равная 4,4 см. При определении роста человека счет на вершки шел после двух аршин, т. е. примерно после 1,5 м (прим. авт.).

14

Сажень — русская мера длины, равная 2,1336 м (прим. авт.).

15

Кордегардия (уст.) — 1) гауптвахта; 2) военный пост при въезде в город (прим. авт.).

16

Камеристка (уст.) — служанка при госпоже в большом дворянском доме (прим. авт.)

17

Галстух (уст.) — шейный платок (прим. авт.).

18

Пахитоска — тонкая длинная, преимущественно дамская папироса, в которой вместо бумаги использован кукурузный лист (прим. авт.).

19

Анфилировать — вести продольный артиллерийский огонь вдоль фронта (прим. авт.).

20

Епитимья — церковное наказание, налагаемое духовником (посты, длительные молитвы) (прим. авт.).

21

Абротник (уст., жарг.) — конокрад (прим. авт.).

22

Гребовать (южнорусское просторечие) — брезговать (прим. авт.).

23

Барчук (уст., жарг.) — господин, франт (прим. авт.).

24

Варнак (уст., жарг.) — беглый; бродяга; бесстрашный арестант (прим. авт.).

25

Волынщик (уст. жарг.) — арестант, учиняющий ссоры в камере (прим. авт.).

26

Урки-оребурки (уст. жарг.) — мелкие воры, самая массовая часть уголовников, стоящих в подчинении у авторитетных «Иванов» — аристократии уголовного мира (прим. авт.).

27

Чиновник (уст. жарг.) — заключенный, убирающий отхожее место в камере (прим. авт.).

28

Присутственная камера (уст.) — зал судебных заседаний (прим. авт.).

29

«За вину предков заплатят потомки» — Курций Руф.

Content

Иван Любенко
Тайна персидского обоза

Часть I Золотой обоз

1 Таинственная пропажа

2 Надворный советник

3 Лавиринф

4 Нить Ариадны

I

II

5 Полнолуние

6 Ставрополь

7 Знакомства

8 День ангела

9 Реприманд

10 Рентерия

11 Вор

12 Лавандовая соль

13 Таинственное послание

I

II

14 Салютация

15 Серебряная пуговица

16 Отъезд

I

II

17 Возвращение

I

II

18 В горах

19 Встреча

I

II

20 Расставания

I

II

Часть II Нетопырь

1 Дом с привидениями Ставрополь, 1909 год

I

II

2 Плохая примета

I

II

3 Аллюзии и аберрации

4 Разоблачение

5 Таинственное захоронение

I

II

III

6 Золотой туман

7 Дневник генерала

8 Кража с малиновым вареньем

9 Загадочная смерть

10 Трагедия на вокзале

11 Четыреста сорок пять шагов

12 Убийство в Алафузовском саду

I

II

13 Пиковый туз

14 Проблески надежды

15 Надлежащие меры

16 Подсказка золотого хронометра

17 Острог

18 Водяной цветок

19 В поисках клада

20 В блаженном успении

21 Поступок

22 Допрос

23 Тревоги и сомнения

24 Соломонов суд

25 Цугцванг, или Белая простыня

I

II

26 …без заглавия

Примечания