Юрий Серафимович Бородкин

Санькино лето

Санькино лето (повесть)

Глава первая. Прозвище всех Губановых

Ну вот, затеяли потасовку! В такой неудобный момент приходится знакомить читателя с героями нашей повести. Санька Губанов — настырный забияка — скосил под ножку длинного и неповоротливого Валерку Никитина, молотит ему в бока конопатыми кулаками.

Руки у него до самых локтей краплены конопушками и лицо — тоже. Волосы светло-рыжие, напоминают пересохшую августовскую траву, уши большие, оттопыренные, шелушатся от загара, но больше всего заметны на Санькином лице толстые, будто распаренные губы. Такие у всех у них в роду.

— Постой, Губан, дай только вырваться! Пусти, говорят! — Валерка пытается приподняться на четвереньки.

— За Губана еще получай! — пуще злится и сопит Санька, воинственно раздувая ноздри.

Валерка выше ростом, но узкоплеч, бледнолиц, все время застенчиво моргает, словно не может промигаться. Трудно ему вывернуться из-под цепкого Саньки, елозит по молодой траве коленками и локтями, зазеленился.

— Будешь еще обзываться? Будешь?

— Да ладно тебе!

— Нет, скажи! Мне торопиться некуда, еще покатаюсь на тебе верхом.

— Ну, не буду.

Поплатился Санька за свое великодушие. Вскочив на ноги, Валерка со всей обиды влепил ему звонкую оплеуху и кинулся наутек, когда очутился на безопасном расстоянии, снова принялся за свое:

— Губан! Все равно — Губан! Я больше не вожусь с тобой, понял?

— А я — с тобой. Ты еще у меня получишь.

— Испугал!

— Попробуй подойди к нашему дому!

— Сиди теперь один.

— Вечером мне папка даст самому на мотоцикле проехать, позавидуешь, — хвастливо заявил Санька.

— Я не хуже твоего на легковой машине прокачусь, — не сдавался Валерка, имея в виду «газик», на котором ездит его отец, агроном.

— Машина-то совхозная, а мотоцикл у нас свой.

Они бы пререкались и дальше, если бы Валерку не позвала мать. Не подумайте, что Санька с Валеркой всегда так недружелюбны, напротив, и дня не могут прожить друг без друга. В школе сидят за одной партой, нынче шестой класс закончили. У себя в Заболотье их только двое сверстников, ребят постарше нет, с малышней самим не интересно водиться. В том, что они — друзья, мы еще убедимся, а драка, как всегда, получилась из-за пустяка.

Отец Санькин привез к избе столбы для нового тына; Санька с Валеркой помогали копать ямы — неподатливая работа, весь час пропыхтишь над одной ямой: сначала надо снять черную дернину, потом пойдет плотный, как халва, ил, а в самом низу — красная глина. Как только попала она мальчишкам в руки, тотчас сломили они по рябиновому пруту и давай пулять глиняными шариками — знакомая каждому забава. Налепил глину на кончик прута, размахнулся — просвистит разрубленный воздух, шарик взовьется так высоко, что потеряется из виду, словно ты наделен какой-то чародейной силой. Ребята старались докинуть до пруда, который в низинке, под огородами, иногда это удавалось, и на фольговой глади воды вспыхивали белые бурунчики, возмущавшие ее спокойствие. Занятно. О драке и не думали, но как-то получилось, что, замахиваясь, Валерка нечаянно хлестнул прутом Саньку, тот сразу набросился с кулаками…

Одному стало не интересно и ямы копать и обстреливать пруд, присел на столб, перекатывая в ладошках глину. Ухо горело, как ошпаренное.

Из дому вышел погреться на солнышке дед Никанор, тихонечко ширкает коротко обрезанными валенками по тропке, подпирается отполированным, как кость, падого́м. Длинная сатиновая рубашка подпоясана узким ремешком. Древний старик, кровь потемнела в жилах, муть оседает в глазах, волосы сивые с прожелтью. Говорят, Санька похож на деда. Губы-то уж точно дедовы, только у того потрескались, высохли.

— Опять с Валеркой поцапались?

— Да ну его!

— Ухо-то покраснело, видно, крепко он тебя причастил. Ничего, битая посуда дольше живет.

— Я ему тоже навтыкал, будь здоров! — Санька храбрился, но все-таки испытывал некоторый стыд перед дедом. Больше всего досадно, что нет у Валерки прозвища: из его фамилии ничего не сочинишь. Никитин.

— Дедушка, придумай какое-нибудь прозвище Валерке, — вдруг попросил он.

— Кхе! Чудная ты голова! — ухмыльнулся дед. — Это зачем? Старику уж совсем не пристало заниматься этим.

— А чего он дразнит меня Губаном?

— Ну и пусть дразнит! Хоть горшком назови, только в печку не ставь. И меня эдак обзывали: у нас природа такая и фамиль-то не зря взялась. Это прежде, еще при моем прадедушке, было, приехал в Заболотье барин, собрал по какому-то делу сход, стали мужики голосовать — половина не поднимает рук. В чем дело, спрашивает. Почему не голосуете? А мы, отвечают, батюшка, поротые, стало быть, не имеем на то права. С сегодняшнего числа, говорит, я отменяю порку, и стал спрашивать фамильи мужиков: все повторяют одно и то же — Евдокимов, Евдокимов, Евдокимов… Не понравилось это ему, взял и придумал разные фамильи. Прадеда моего, Никиту Филимоновича, Губановым записали. Видишь, отколе оно пошло? — Дед Никанор потряс в воздухе крюковатым пальцем, причмокнул с сожалением.

— Значит, барин тот виноват, не мог уж придумать получше, — огорчился Санька, сознавая непоправимость положения. Позавидуешь Валерке, его прадеды не жили в то время в Заболотье.

И представилось, как смирно стояли Заболотские мужики перед приметливым барином, а тот, ровно бы в насмешку, давал им фамилии-прозвища. Сколько Губановых было, сколько еще будет, и всем страдать из-за него.

— Да ты не тужи, — обнял за плечо дедушка, — вот выучишься, может, станешь большим человеком, будут величать Александром Степановичем. Время теперь справедливое: по делам ценят человека.

«Легко рассуждать ему, сам-то совсем не учился. Не дождешься конца этой учебе. Валерка перешел в седьмой без хвостов, а мне осенью пересдавать русский, — тоскливо подумал Санька. — Еще раз изложение придется писать, можно засыпаться, тогда оставят в шестом».

Каникулы только начались, впереди целое лето, да не погуляешь без заботы: надо долдонить правила. Разве полезет что-нибудь в голову, если манит на улицу, если за деревенской околицей играет серебристым стрежнем Талица? После паводка она присмирела, течет степенно, не подминая густые ивняки, не вспениваясь под глинистыми кручами. Вода высветлилась, прогрелась на песчаных плесах, стайки ельцов и плотвы, томившиеся всю зиму в тесноте омутов, поднялись на мель к перекатам. По берегам черемуха роняет цвет, в иных местах запески будто снегом припорошены. Самый клев. Гуляет, плещет на зорях рыба, искушая мальчишек.

Нет, в такую пору лучше не брать в руки учебники, лучше спрятать их с глаз долой, чтобы не портили настроение.

Глава вторая. Изложение про степь

Из-за рыбалки и завалил Санька русский язык. В тот день, не ведая, что класс пишет изложение, он преспокойно удил возле бывшей плотины ельцов: запамятовал про контрольную. Клев, как на грех, был отменный, проворные ельцы с лета хватали ручейника: с десяток Санька отправил уже в полиэтиленовый мешочек, прижатый камнем. Да младший брат Андрюшка поймал штуки три, у того то и дело рыба срывается, пришлось разок стукнуть по шее, чтобы рот не разевал.

— Шевели своими граблями! Силешки, что ли, нет? Вытягивай навыхлест. Только рыбу пугаешь, как чучело огородное. Уж которая сорвалась, та ни в жизнь не клюнет больше.

— Хватит тебе! Всегда так, когда ты злишься, хуже бывает. Я бы твоей-то удочкой…

— «У-гу-гу»! — гнусавым голосом передразнил Санька. — Дрыхнул бы себе дома, а то напросился.

Андрюшка упрямо хлопает белесыми ресницами, с волнением ожидая следующей поклевки, подталкивает кверху козырек кепки, сползающий на глаза. По правде разобраться, какой спрос с такого рыбачка? Взял его Санька с собой, потому что в последние дни учебы Валерку Никитина на реку не отпускают — зубрит. С Валеркой, конечно, интересней, тот знает толк в рыбалке, и снасти у него хорошие: жилки и крючки отец привозит ему из города, когда бывает там по совхозным делам.

Оседлав бревно, Санька внимательно следит и за своим и за братишкиным поплавком; солнце, отражаясь с воды, резко бьет в глаза, но заметно, как мелькают черные спинки ельцов, и все кажется, что самая крупная рыбина еще не клюнула. В этом ожидании какой-то необыкновенной удачи и заключается рыбацкий азарт.

Сладко пахло черемухой. Березняк, где всегда срезали удилища, окутался мелкой, в копеечную монету, светло-зеленой листвой. Прилетевшие на лето птицы хлопотливо обживали берега Талицы: ни на минуту не умолкали их голоса. От быстрины набегала мелкая волна, размеренно всхлипывала под бревнами, сосала берег.

Вдруг возле ивы в заводюшке точно камень бултыхнулся. Саньку как ветром сдуло с бревна, нацепил только что пойманного живца на трехкрючье, осторожно подкинул туда, под куст. Заметался поплавок, стригнул сначала в сторону, потом медленно пошел в глубину. Санька весь напрягся затаив дыхание: вот-вот ударит в руки знакомая дрожь. Надо дать ходу и не спешить, чтобы щука наверняка села на крючок.

— Взяла? — спросил полушепотом подбежавший Андрюшка.

— Ага.

— Так тащи!

— Погоди, заглотит как следует.

Напрасно не послушал Санька совета. Когда наконец решился потянуть удочку на себя, леска немного подалась — в этот момент он ощутил, как на ее конце бьется крупная рыбина, — и вытянулась в струну.

— Никак не вытащить?

— Зацеп получился, наверно, в коряги увела.

— Чего теперь делать?

— Ты держи удочку, а я попробую нырнуть и отцепить.

— Не выдумывай! Вода-то как ледяная, да и глубоко тут, — опасаясь за брата, сказал Андрюшка. — Наплевать и на щуку.

— Ну нет, я ее не упущу просто так! — решительно заявил Санька, скидывая с себя одежду.

Попробовал ногой воду — жгучая. А нырнуть каково? Если бы летом, это просто. Рассусоливать некогда, набрал в грудь воздуху, бултыхнулся прямо с берега, держась одной рукой за леску. Колючий холод и страх сжали тело, так что Санька едва не рванулся обратно, но вытерпел: и перед братишкой стыдно трусить, и щуку хочется выудить.

Открыл глаза — растворенное желтой мутью в воде солнце просвечивало глубину омута, он пугал и заманивал Саньку. Рука, скользившая по леске, наткнулась на сучок коряги, сумел отломить его и тотчас увидел, как совсем рядом сверкнула белым брюхом щука и затаилась справа от бревна-топляка, словно бы нацелилась на Саньку выпученными зелеными глазами. Здесь, под водой, она показалась страшной, как акула. Метнулся кверху, лихорадочно подгребая руками, будто зубастая щука могла цапнуть за ноги.

— Скорей! Вырывается! — суматошно призывал на помощь Андрюшка.

Санька выхватил у него удилище, пятясь на берег, протаранил щуку по запеску и траве, подальше от воды. И тут пружина, сжимавшая Саньку, словно бы сорвалась: он подпрыгнул, энергично рубанув в воздухе кулаком, как это делают по примеру Пеле все футболисты, когда забивают драгоценный гол, и выкрикнул, шалея от восторга:

— Ура-а!

То же самое повторял Андрюшка, по-дикарски прискакивая вокруг щуки. Что там ельцы! Мелюзга. Санька посмотрел по сторонам, ища в свидетели кого-нибудь повзрослей братишки и — надо же так случиться — заметил подбегавшего Валерку: легок на помине! У Саньки рот до ушей, приподнял щуку — на, полюбуйся! Но Валерка только рукой на нее махнул, запыхавшись, еле выговорил:

— Бросай все! Годовая контрольная по русскому сегодня! Неужели забыл?

— Как это? Я думал, завтра.

— Рехнулся, что ли? Уже изложение пишут, а я за тобой побежал. Так и знал, что ты на плотине!

Это было подобно грому средь ясного дня. Сразу померкла радость, и почему-то вспомнились слова дедушки о том, что увидеть щуку во сне — не к добру, «что-нибудь ощучит». А тут живую вытащил, и вовсе жди беды.

— Андрюха, забирай удочки и рыбу, мы в школу побежим, — распорядился Санька.

От плотины до села километра четыре, скоро ли дотопаешь? На крыльях бы лететь. Санька мчался впереди, впопыхах охлестывал лицо и руки ветками деревьев.

— Потише ты, — сдерживал Валерка. Он умотался, пыхтел будто паровоз; лицо совсем побледнело, как с испугу, жидкие волосы прилипли ко лбу, новая голубая тенниска взмокла. Без передышки бежал от села до реки и обратно.

«Прогорит он из-за меня, зря только мучается, — виновато думал Санька. — Может обоих не допустить Виктория Борисовна до контрольной».

Девчонки из их класса уже суетились возле школы, обступили встревоженно:

— Ой, мальчишки, что вам будет! Виктория Борисовна такая сердитая! Идите, пока она в классе.

У дверей попереминались, чтобы малость выровнялось дыхание. Санька, как перед нырянием, набрал в грудь воздуху и шагнул через порог, прикрывая кепкой разорванную на коленке штанину. Видок у него был не ахти: потертая вельветка, драные кеды, замызганные речным илом.

— Где это вы пропадали, голубчики? — строго изломила брови учительница. — И почему в таком виде, Губанов?

— На рыбалке был, Санька, потупившись, шмыгнул носом. — Думал, что завтра — контрольная.

— А ты, Никитин?

— Я за ним бегал.

— То, что хотел выручить товарища, похвально, но и сам себя наказал: обоим поставлю по двойке.

— Виктория Борисовна, разрешите написать изложение сейчас. Честное слово, не знал!

— Разрешите…

Учительница стоит около подоконника в какой-то горделиво-неумолимой позе: руки скрестила на груди, тонкие губы ржала в ниточку, взгляд холоден. Отвернулась к окну, точно они раздражали ее одним своим видом, но после некоторого размышления сказала:

— Садитесь. На разные парты.

И стала читать отрывок из какой-то книги про степь, потом еще раз повторила текст, выделяя интонацией каждое слово. Красиво было рассказано о том, как просыпается утренняя степь, как наполняется она красками, запахами, звуками. Казалось бы, что хорошего, если вокруг — ни кустика, ни деревца? Пока читала учительница, картина утренней степи представлялась Саньке заманчивой, яркой, но лишь кончилось чтение, все расплылось, стерлось. Так бывает, когда смотришь и удивляешься на разноцветный, многообразно меняющийся рисунок в калейдоскопе, а после по любопытству разберешь его и разочарованно высыплешь в ладонь щепотку обыкновенных битых стекол.

Трудно писать о том, чего в жизни не видел. Вот об утре на Талице Санька сумел бы, потому что встретил на реке сотни зорь. «В степи душисто пахнет чабрецом, — писал он, не зная, каково собой это растение. Подумал и поправил: — Чебрецом». Пошевелил ноздрями, будто хотел почувствовать этот ароматный запах: в классе пахло лишь духами Виктории Борисовны.

Надо было написать, как над степью появляется солнце. В Заболотье оно всегда встает из-за реки, из темного бора, и по-иному представить себе его восход Санька не может. Странное дело, писал он одно, а видел другое, да еще не шла из головы щука, почему-то вдруг взяло беспокойство, что Андрюшка упустит ее: живая ведь осталась на берегу.

Жарко. Пот гонит после такой пробежки. Крупная капля стряхнулась с носа прямо на страницу. Клякса! Что торопись, то хуже; пришлось начать изложение заново.

Валерка — тот строчит вовсю, только успевает утираться рукавом. Сидеть бы, как всегда, вместе. Учительница прошлась между партами, предупредила:

— Закругляйтесь!

Куцее получилось у Саньки изложение, всего полторы странички. Закончил кое-как, впопыхах. Если бы без ошибок, может быть, и сошло бы. Виктория Борисовна тут же прочитала его и, покачав головой, вздохнула:

— Тебе, Губанов, придется летом заниматься русским языком, в конце августа настоящий экзамен устрою. Если не хочешь стать второгодником, учи всерьез.

Когда вышли на улицу, солнце будто бы потускнело. Как побитые поплелись домой, даже разговаривать не хотелось. «Угораздило меня с этой рыбалкой! — досадливо думал Санька. — Щука тут, конечно, ни при чем: русский у меня всегда хромал. Валерка вот сумел написать, этого хоть разбуди да спроси — любое правило знает».

— Дома что скажешь? — спросил Валерка. — Давай пока молчать.

— Все равно не скроешь, потому что отец каждый день бывает в селе: доложит ему учительница.

Посидели в поле на старом телеграфном столбе. Ничего не смогли придумать утешительного.

Глава третья. Шоссейка

В прежние времена Заболотье славилось охотниками. Дедушка рассказывал Саньке:

— Бывало, купцы из самого Нижнего Новгорода приезжали в деревню по первому снегу. Помню, мне с твое годов было, у отца останавливались. Вечером полна изба мужиков, на столе — бочонок с вином. Я сижу на печке да поглядываю на пирование: шумят, спорят, дыму понапустят, что лампа задыхается. Тут и договаривались почем будут брать шкурки, птицу и прочее. Несколько дён охотники ходят в лес, а купцы примают у них всякую дичь. Рябчиков, тетеревов, глухарей, пушнину целыми санями-розвальнями увозили. Богато было в лесу.

Санька гордился тем, что они, Губановы — только вот фамилия досталась скверная, — самые коренные Заболотские жители, а дед Никанор — один из тех охотников, которыми славилась деревня. Когда спросишь его, много ли добывал он птицы и зверя, только головой помотает: дескать, бессчетно. Помнил одних медведей — двадцать шесть. В войну ему разрешено было бить даже лосей, потому что он снабжал мясом солдат; прямо на дом привозили соль и порожние бочки под лосятину и медвежатину. Пользуясь своим особым положением, дедушка выручал в те голодные годы однодеревенцев, и сейчас все относятся к нему почтительно, будто к старейшине.

Должно быть, первым заболотоким поселенцем был тоже охотник: подходящее облюбовал место среди нетронутого леса. Строились прадеды вольготно, рубили просторные пятистенки и ставили их кому где вздумается, поэтому нет в Заболотье определенной улицы, словно какая-то неведомая сила встряхнула избы и смешала, как кубики. Поля вокруг деревни ровной лепешкой легли, будто по циркулю обведены и сжаты лесом. Немного пашни у заболотцев, потому что лес был неподатлив, да прежде и кормил их. Нынче все поля засеяны рожью, светло зеленеет она за гумнами, лишь кой-где простроченная тропинками. Одну протоптали ребята: там, у заполицы, петляет густым ивняком Талица, ненадолго выбегает в луга и снова прячется в зарослях.

Разделяя пополам поля, через Заболотье тянется проселок; раньше машины по нему ездили редко, разве что в сухую погоду, чтобы спрямить путь до станции. Нынче зачастили, потому что именно сюда сквозь боровой лес ведут новую шоссейку: километра два осталось до деревни. С каждым днем все явственнее доносится глухой, как бы подземный, гул бульдозеров, грейдеров, тракторов, работающих на дорожном строительстве.

Как все лесные жители, заболотцы недоверчивы ко всему новому, настороженно прислушиваются они к этому тревожащему гулу. Что-то сулит шоссейная дорога? Не изменит ли она круто их привычную жизнь?

Сегодня мужики собрались на завалинке у Губановых, разговор завели об этом. Летнее время дорого, но иногда по вечерам они подходят к деду Никанору, чтобы послушать его бывальщину и самим перемолвиться словом.

Дедушка сидел, как всегда, посередине завалинки, тут его падогом высверлена глубокая ямка в земле. Напротив, на толстом березовом корне, примостился электромонтер Володька Чебаков, непоседливый чернявый парень с маслянистыми вылупленными глазами и задорно вздернутым кверху носом. Он то ерзает по корню, гляди того, штаны протрет, то привскакивает на корточки — спокойно разговаривать не может. Тут же были лесник Захар Малашкин, Санькин отец, и поодаль, у самого угла, закинув ногу на ногу и облокотившись на колено, дымил папиросу за папиросой тракторист Леонид Евдокимов, по-деревенскому — Леня Жердочка. Ему уж виски хватило сединой, а за глаза все называют его так: крепко прилепилось прозвище — не пылинка, не стряхнешь. Санька сочувствует Евдокимову, застенчивый, безответный он человек, такого просто обидеть. Лицо у него узкое, бледное, шея длинная; замасленный беретик детского размера на острой, макушке. А в руках сила есть, ладони неестественно большие, размятые работой, железом, когда идет, мотает ими, как маятниками.

Близко к дедушке Леня Жердочка никогда не садится, потому что тот сам в жизни не курил, считая, что запах курева мешает охотнику, а Евдокимову говаривал:

— Ну и табашник ты, Левонид, внутри у тебя, поди, как в овине. Другой пропьет меньше, чем ты изведешь на папиросах.

— Считай, года за два мотоцикл прокуриваю. Ничего, Ника пор Артемьевич, прокоптимся — подольше в земле полежим, — спокойно отвечал Евдокимов.

Другого такого курильщика поискать: окурок бросит, а уж пальцы сами собой тянутся к пачке; после него у завалинки хоть метлой подметай.

Санька привалился к подоконнику, посматривает, как Валерка Никитин что-то ширкает напильником на приступке своего крыльца. «Взял бы да пришел, чего дуться-то? Характер выдерживает. Мы тоже потерпим, — бодрился Санька. — У меня братишка все-таки есть, с ним теперь — хоть куда, подрос».

С азартным писком проносится мимо окна эскадрилья стрижей, далее слышно, как шелестят стремительные крылья: сделают круг и снова прочертят воздух совсем близко — это они радуются возвращению на родину. Конечно, благодать им здесь, если бы не зима, птицы вообще не улетали бы отсюда. За Никитиным домом ярко желтели гуменники, как будто специально усеянные бубенчиками купальницы, она всегда зацветает раньше других трав; дальше виднелось поле, словно светло-зеленое озеро, неподвижно лежало оно, окаймленное лесом, но вот темной льдиной поплыла по нему тень от облака — сейчас наткнется на сосняк и подомнет, срежет его. И смолкнет кукушка, не досчитав Санькиных лет; есть что-то вещее в этих однообразных звуках, не зря дедушка примечал: если кукушка залетит в деревню — жди беды.

В окошко тянет дымок от папирос, мужики разговаривают:

— Поди-ка, летом до нас доведут дорогу.

— Много ли тут осталось! Наверно, автобус пустят: захочешь, к примеру, пивка выпить — садись и кати на станцию. — Володька Чебаков прихлопнул в ладоши.

— Ишь ты, какой шустрый! — недоверчиво мотнул головой дедушка.

— Неспроста дорогу-то строить затеяли, чай, не ради нашего брата, — высказал опасение Захар Малашкин.

Этот любит говорить полунамеками, медлительно, со значением, будто известно ему больше, чем другим. Лицо у Захара широкое, нос странно сплюснутый, как бы к стеклу прижался, глаза раскосые, и кажется, смотрит он на тебя, поочередно прищуривая то один, то другой глаз. После дедушки он самый старший из мужиков…

— А то для кого же?

— Секрет какой-нибудь. Видал, что делается в Малом Починке?

— Где?

— Как из лесу поднимешься, так вправо на поле бурильщики сверлят землю, говорят, нефть ищут. Если найдут, считай, все здесь пропадет.

— Да ну, какая у нас нефть?! — недоверчиво усмехнулся отец.

— Чем черт не шутит? Лиха беда — начало… Может быть, насчет нефти только слух, на самом же деле какая-нибудь военная часть расположится, потому что тягачи у этих бурильщиков, как танки, и в защитный цвет покрашены, — продолжал строить догадки Захар Малашкин. — Вдруг в один прекрасный день придет распоряжение ликвидировать наше Заболотье: переселяйтесь, мол, на другое место, дорогие товарищи. А что? Сколько хочешь.

— Не приведи господь! Дали бы хоть век на своем месте дожить, — вздохнул дедушка. — Похоже, что не зря затевают всякую кутерьму.

— Не слушай, Никанор Артемьевич, эти басни, никуда деревня не денется, — успокоил Леня Жердочка. — Для нас доброе дело делают, на большак хотят вывести из глухомани, а мы вроде бы упираемся. И откуда у тебя, Захар, такие сведения: черт, что ли, на бересте пишет?

— Вчера разговаривал с одним человеком в селе, между прочим, инженер, наверно, побольше нашего знает. — Лесник прищурил правый глаз, скосившись на Евдокимова.

— Один сбрешет, всех смутит, — сказал отец.

— По-моему, хорошо, что нефть ищут, может, вот здесь ее миллионы тонн, — Володька Чебаков привскочил с березового корня, потыкал в землю монтерскими пассатижами, обмотанными голубой изолентой, — а мы сидим, как собака на сене, да боимся, чтобы нас не шевельнули. Раз государству надо, пусть хоть завод тут построят!

— Видали сознательного! Ты раскинь мозгой, прежде чем попусту тренькать, — осадил его лесник.

— Сам-то сочиняешь попусту. Спорим, что все — басни! — Володька пялит свои немигающие глаза, тянет руку. Уж если зашел разговор о военных, так он заткнет за пояс любого, потому что недавно демобилизовался из армии.

Леня Жердочка только ухмыляется да мотает коричневым беретиком, как дятел.

— Про охоту и говорить нечего, — не обращая внимания на Володькину горячность, твердил Малашкин.

— Какая теперь охота! Машин нагнали, как псов, завели трескотню на весь лес. — Дедушка сердито ткнул падогом в сторону строительства. — Да-а, дорожка эта встанет в копеечку!

— У государства денег хватит, — заверил Володька и ловко цыкнул сквозь зубы слюной.

— Гравель-то знаешь откуда возят? — Малашкин снова значительно глянул на Леню Жердочку. — Из Калининской области по железной дороге. Я и говорю, наверно, не из-за нас с тобой такие расходы.

— Неужели тут нельзя найти? — удивился дедушка. — Вон на реке.

— Этого мало.

— Есть и много. На Волчихе место знаю, такая осыпь, что все лето не вывезти им оттоле готовый камень да песок.

— Не вдруг подберешься — шибко лесисто.

— Ихние машины пройдут. Ближе всего будет через Колесный брод.

Волчиха — маленькая речка, спрятавшаяся в бору. Санька ни разу не бывал на ней, и вообще Заболотские не заглядывают в тот глухой угол за Талицей, потому что нынче охотников в деревне нет. В самом деле, если дедушка прав, зачем возить гравий по железной дороге, да еще от станции сорок километров?

Пойти бы в поход на несколько дней куда глаза глядят, встретить незнакомые деревни, непуганых зверей и птиц, нетронутую рыбу в лесных речках. Надо начертить подробную карту Заболотья и окрестностей, на карте этой постепенно будут прибавляться кружочки, означающие деревни, и голубые речные жилки. Но если здесь станут добывать нефть, то все изменится, и само Заболотье пойдет на снос. Неужели правда?

Санька не мог представить себе другой жизни, без этой дедовской избы, похожей на большое доброе существо; сейчас она пригрелась на солнышке, а осенью будет дрогнуть под дождем, покряхтывать от наседающего ветра, зимой снег придавит крышу, мороз ударит словно выстрелами по стенам, и все ей нипочем, все выдюжит, не пустит через порог ни дождь, ни ветер, ни мороз…

Между тем солнце прилегло к земле, легкой позолотой покрыло и деревенские березы и дальние увалы; Захара Малашкина кликнула жена, мужики стали расходиться. Санька хотел захлопнуть окно, как вдруг его внимание привлекла Ленка Киселева: идет через гумно, срывая на ходу цветы купальницы, целую охапку набрала. Приседает-то как, будто на голове чашку с водой держит! В сиреневый сарафан вырядилась, русые волосы завязала на затылке в два жестких пучочка, точно рожки топорщатся. Какая-то не деревенская она, кожа на лице тонкая, белая, только зимой робкий румянец проступает на щеках. В сильные морозы, по дороге в школу (до села пять километров), Саньке все кажется, что Ленка обморозится; съежив узкие плечи, она отворачивается от сквозного ветра, прикрывает шерстяной варежкой нос и рот, лишь голубые глаза льдинками стынут в пушистых от инея ресницах, и всякий раз Саньке хочется подышать на них, чтобы они потеплели.

Ленка — единственная отличница в классе, все ее хвалят, ставят в пример. Ясно, девчонке проще учиться, сиди да зубри. Куда ей торопиться-то?

Попробовала бы на рыбалку проснуться в пять часов или, как сегодня Санька с отцом, порубить тычинки для палисадника: залезешь в еловую чащобу — топором не размахнуться, сухие иголки сыплются за шиворот. Две сотни натяпали за утро…

— Ты бы окно-то закрыл, а то комарья налетит, — подсказал снизу отец.

Они сидели вдвоем с дедом, обсуждали сказанное Малашкиным, сомневались.

— Сейчас.

Вот перелезла Ленка через огород. Что это ей потребовалось мимо Никитиной избы идти? Понятно, около Валерки остановилась, попереминалась и села на приступок: он поширкает, поширкает напильником да повернется к ней, а она плетет венок, иногда тоненько хихикает. Интересно, о чем разговаривают? И чего уселась, шла бы своей дорогой? Саньке приходит унылая мысль о том, что, если он застрянет в шестом классе, Валерка с Ленкой сразу станут как бы старше его на год, и возникает желание досадить Ленке и за то, что она отличница, и за то, что подсела к Валерке. Пожалуйста, напялила, как обруч, венок на голову, добро бы цветы были настоящие, а то — желтяки. Наверно, понравиться хочет этому долговязому.

Санька не мог усидеть на месте, выкатил на улицу велосипед, тихонечко поехал по тропке. Ленка, словно желая подзадорить, идет навстречу:

— Привет, Саня!

— Привет!

— Ты Красавку нашу не видел?

— Пастух я, что ли? — обиделся Санька: небось с Валеркой не про корову речь вела.

— Подумаешь, спросить нельзя! — передернула плечиками Ленка.

Поравнялся с ней — цап с головы венок — и ходу, нажал на педали. Ленка пустилась вдогонку, да где там, увертливо шныряет Санька по деревенским тропинкам, на велосипеде он, как казак в седле.

— Бессовестный, Саня! Отдай!

— Перебьешься. Новый сделаешь, этой дряни полно растет.

— Хоть бы серость свою не показывал!

Ах так! Принялся Санька хлестать венком по рулю: желтыми искрами брызнули во все стороны лепестки купальницы. Ленка сжала до белизны тонкие губы, голубые глаза презрительно сузились и, кажется, потемнели, но его это ничуть не тронуло, наоборот, отозвалось каким-то ликующим, мстительным чувством, и, пригнувшись к рулю, он резко взял с места, чтобы дать разгон велосипеду перед Валеркиным крыльцом.

Глава четвертая. Разговор с дорожным мастером. Зорька

Только собрались с Валеркой сходить на дорожное строительство, как на грех, Андрюшка выскочил из-за поленницы, будто специально подкарауливал.

— Вы куда?

— Никуда, просто так.

— Смотрите, чего нашел! — разжал кулак, показывая белое в коричневую крапинку яичко.

— Где? — спросил Санька.

— На нашей черемухе, в самом низу в густых ветках.

— Это черемушник вьет там каждое лето, отнеси яйцо на место.

— Их пять штук, жалко, что ли, одного-то? Мне хочется посмотреть, чего внутри, давайте разобьем.

— Я те разобью! — потряс кулаком перед носом братишки Санька. — Сказано, неси обратно в гнездо!

Андрюшка нехотя побрел в гумно и как только скрылся за домом, Санька дернул товарища за рукав:

— Айда, пока не вернулся, а то потащится как хвост.

Перемахнули через низкое прясло огорода и — напрямик к дороге. Вслед понеслась брань. Куприяниха заметила их с повети: никому не пройти, не проехать — обязательно высунется из своей «скворечни», любопытная старуха.

— Куда вас нелегкая несет по покосу?! Траву-то мнете, я вот ужо батькам нажалуюсь!

Нырнули в рожь, она уже поднялась в рост человека, заколосилась и вроде бы слегка поседела, но колосья были еще мягкие ласково касались рук, тянулись к лицу; теперь ребят можно было увидеть разве что с самолета, они бежали пригнувшись, сдерживая смех, точно набедокурили и скрылись от какой-то погони. Вот и дорога, пыль взрывами рикошетит из-под ботинок; навстречу, позвякивая цепью, профырчал бензовоз, белое облако тянулось за ним, как если бы цистерну волокли по земле; потонула в пыли рожь, на какое-то время потеряли друг друга из виду Санька с Валеркой.

Развиднелось. Пошли шагом. Беспокойные пигалицы с настойчивым криком сопровождали их до самого леса. Все слышней становился гул машин.

— Помнишь, в школе говорили, что у нас нет полезных ископаемых? Теперь, оказывается, нефть ищут.

— Лучше бы прислали сюда военных, — сказал Санька. — Представляешь, по этой дороге шли бы с песней солдаты, прямо через Заболотье.

— Сам же говорил, выселят тогда всех из деревни.

— Если в селе станем жить, все равно можно прибежать: в своем лесу никто не поймает, проберемся. Учения у них будут, как на войне.

И чудился Саньке гул не самосвалов, а могучих военных тягачей, крытых брезентом. Здесь, в Заболотском лесу, можно будет увидеть такое, что и в кино редко показывают.

Впереди забрезжила широкая просека новой дороги: бульдозеры потеснили в стороны от обочин молодой сосняк. И эти деревья, которые ближе к деревне, тоже скоро дрогнут под стальным ножом, а пока стоят торжественно и безмятежно, нежные мутовки желтеют на солнце, как свечи.

В самом начале просеки земля была сильно исковеркана, дальше угадывалась насыпь: ровными рядами горбились вдоль нее кучи песка; двое рабочих — один с полосатой рейкой, другой с прибором, похожим на короткую подзорную трубу на треноге, — делали какую-то разметку по колышкам, вбитым в землю; бульдозер углублял кюветы, срезая маслянисто-влажные глинистые пласты; после грейдера громыхал по камням огромный каток, утрамбовывал полотно. Здесь начиналось настоящее шоссе, ровное, прямое, по нему стремительно носились глазастые «ЗИЛы» — подвозили гравий. Кажется, могучая машина, а опрокинет кузов — получается всего небольшая кучка. Неужели правда из Калининской области камень? Спросили об этом одного из шоферов.

— Правда. А наше какое дело? Хоть из Хабаровска пусть гонят платформы, — беспечно махнул он рукой.

Наверно, лихой водитель, видок у него бравый: легкая курточка на «молнии», фуражка с куцым лаковым козырьком, тонкие, в шнурочек, усики, смахивает на какого-то поручика из фильмов о гражданской войне. В кабине — букетик сирени; учетчице, которая отмечает рейсы, шофер тоже положил веточку на тетрадку и что-то веселое шепнул, потому что она долго хохотала, запрокинув маленькую головку, — будто бы щекотливо ей сделалось от тех слов.

— Дедушка говорит, на Волчишной речке много камня, — сказал Санька.

Подошел толстый, меднолицый мужчина в спецовке и кирзовых сапогах, должно быть, дорожный мастер: из бокового кармана торчали две авторучки и записная книжка. Руки у него были короткие, не прилегали к туловищу, а оттопыривались в стороны, как пришитые, шея гладкая, из ушей и ноздрей пучками торчали волосы.

— Вот и показал бы твой дедушка нам то место.

— Он старый, ноги больные.

— Далеко ли это отсюда?

— Вон в той стороне, за рекой. Спросите дедушку.

— А что, Гоша, ведь не худо бы поближе найти гравий? — обратился мастер к шоферу, почесав под кепкой лысую голову.

— Нам километры нужны, Мокеич.

— Вам нужен заработок. Об этом я позабочусь — меньше получать не будете, потому что тут версты не меряные. Наряды закроем без обиды…

Ребята не могли понять разговор дорожников, одно было ясно, им требуется камень, который пропадает на неведомой Волчихе.

Шофер, облокотившись на дверцу, хитро подмигнул из-под козырька учетчице и дал с места газу, машина сорвалась, как пришпоренный конь.

— Ах ты черт, укатил! — спохватился мастер и спросил ребят: — Сами-то заболотские?

— Ага.

— С дедушкой вашим я как-нибудь потолкую. Может, там взять-то нечего, одна канитель?

— Дедушка зря говорить не станет, он — охотник, знает лес как свои пять пальцев, — убежденно повторил Санька. — Мы найдем то место. Правда, Валер?

— Хоть завтра сходим в бор.

— Попытайте счастья, — недоверчиво усмехнулся мастер.

Тяжело ступая по песку и покачивая короткими руками, словно пингвин, он направился к зеленой будке на колесах.

— Эх, на мотоцикле бы рвануть по этой шоссейке! — мечтательно произнес Санька, глядя на легкое пыльное курево, оставшееся после самосвала.

— Ну и полетишь, так костей не соберешь на камнях.

— Ничего не полетишь, меня папка учил — получается. Сначала можно в деревне потренироваться, вот научусь, мы с тобой вдвоем гонять будем.

— Пошли лучше к Феде Косульникову.

Свернули с шоссе в лес, чтобы напрямую пройти к заполью. Тракторная трескотня вначале глушила все звуки, но, постепенно отдаляясь, затихла. Впереди перепархивал пестрый дятел в красной шапочке, будто показывал направление. Коровьими тропами ребята вышли к самой реке.

Стадо лежало возле ольховника, коровы дремотно пережевывали жвачку. Косульников тоже по-царски развалился на плаще, пускает в небо сизые колечки дыма. В изголовье у него — транзисторный приемник: по «Маяку» передают музыку, здесь, в поле, она кажется необычной, дивной — коровы и те вроде бы заслушались.

Ребята завидуют пастуху, потому что в его распоряжении находится верховая лошадь Зорька. Вон, оседланная, пасется вместе со стадом, коровы привыкли к ней, и она — к ним.

— Здравствуй, дядя Федя!

— Здорово, орлы! — Косульников перевернулся на живот, подпер руками щетинистый подбородок. — Садитесь да хвастайте. Каникулы; значит, теперь? Хорошее дело.

Скучно ему целый день одному в поле — приветливо щурит светло-голубые, как будто выцветшие на солнце глаза.

— Купаться, что ли, собрались?

— Не-е, мы просто так… Верхом хочется прокатиться, — простодушно признался Санька. — Можно, дядя Федя?

— Можно, только с уговором; я подремлю часок, а вы посмотрите за коровами.

— Ладно!

— Чур, я первый! — опередил Валерка.

Пусть первый так первый, все равно не умеет ездить, притряхивается, как куль с овсом. Полной рысью ему ни за что не проскакать — свалится. Санька помог Валерке забраться в седло, хлопнул ладонью Зорьку и сам побежал вперегонки с лошадью. Валерка боялся понукнуть ее, словно окоченел, уцепившись за поводья, а Зорька — умница, трусила тихонечко, остерегаясь потерять неопытного седока.

— Сиди свободней, никуда не денешься! — подбадривал Федя. — Полетишь, дак на землю.

Санька едва дождался своей очереди. С бугорка сам забрался в седло, лихо присвистнул, толкая пятками в упругие Зорькины бока — сразу взяла вскачь. Грудь сдавил холодок азарта, как будто мчался в атаку, земля барабаном гудела под частыми копытами; небось со стороны лошадь казалась неукротимой, но Санька-то чувствовал, что Зорька слушается каждого его движения, он даже с уверенностью кавалериста покрутил над головой кулаком, вроде бы сверкающий клинок сжимала рука.

Ах, если бы заиметь свою лошадь! Вот такую, как Зорька, рыжевато-соловой масти, а грива и хвост почти белые, впрожелть. Ее Санька полюбил еще прошлым летом, когда научился ездить верхом: часто прибегал в поле к доброму Феде Косульникову.

Стадо по-прежнему не трогалось с места, пастуха сморил сон. Ребята решили купать Зорьку. Она обрадовалась, когда сняли седло, встряхнулась, вздрогнула всей кожей и сама зашла на песчаную отмель. Стали плескать на нее пригоршнями воду, отпугивая появившихся слепней; Зорька стояла смирно, ей нравилось купаться, только изредка ударяла копытом по воде, словно озорничая. Потом в глубину ее завели — переплывала через реку вместе с ними.

Вода в Талице, что стекло: можно попить, можно нырять с открытыми глазами. По всему дну — белый промытый песок, и всю реку насквозь видно. Устанешь плавать, перевернешься на спину да чуточку шевелишь ладошками, как рыба плавниками, и несет течением будто с пологой горы, медленно поворачиваются ольховые берега, а в них широко разлилась другая река, небесная, и заметно, как верховой ветер сдувает с ее поверхности легкую пену облачков. И кругом — безгранично щедрое солнце, каким оно бывает лишь в июне…

Совсем забыли про коров, опомнились, когда услышали суматошный крик Косульникова:

— Куда вас, окаянных, запропастило с лошадью-то? Коровы в рожь ушли! Э-эй!

Санька в одних трусах поскакал на неоседланной Зорьке помогать пастуху выгонять коров с поля. Федя бегал по ржи, хлопал длинной плетью, будто из ружья. Санька боялся, как бы не стеганул он вгорячах по голой спине. Не тронул, а ругался вовсю:

— Я те, блудне, задам! Ишь, раздула пузо-то, волчье мясо! Э-э, пошли!.. Вот и понадейся на вас, приятелей! Кабы не проснулся, всю рожь потравили бы. Отвечай после. Где седло оставил?

— Вон Валерка тащит.

— Деятели! Купаться вздумали безо время! Живо слезай с лошади!

Оправдываться бесполезно. Провинились перед Косульниковым, пожалуй, больше не даст прокатиться на Зорьке. Сами виноваты.

Нехотя побрели вдоль закрайки ржи, измятой коровами. Стыдно было обернуться назад и встретиться взглядом с пастухом.

Глава пятая. Отцовский мотоцикл

Отец Санькин плотничает в Ермакове: село круглый год строится, новые улицы выбежали в поле, где раньше пахали. На работу он ездит на мотоцикле, а сегодня почему-то оставил его, видимо, уехал попутно с Валеркиным отцом: за ним присылают утром машину. Зато мотоцикла у Никитиных нет.

Старый «М-105» стоял в палисадничке у крыльца, давно искушая Саньку, но сперва нужно было сделать свою норму: ошкурить пятьдесят тычинок, чтобы вечером отец мог загородить еще одно звено тына. Пришлось звать на помощь Андрюшку, хватит ему баклуши бить — забавляется на пруду. Караси в эту пору плещутся у самого берега, хоть руками хватай.

— Иди сюда! — Санька поманил братишку пальцем. — Не все бездельничать, так и будешь за моей спиной всю жизнь маленьким прикидываться.

— Тебе велели, ты и делай.

— Ну хорошо, сейчас поеду на мотоцикле, посмотрю, что запоешь.

Вытирая мокрые ладошки о штаны, Андрюшка нехотя подошел к тыну! Губы выпятил, насупленный, лобастый, как бычок.

— Еще попробуй завести.

— Это не твоя забота. Держи вот, — подал Андрюшке тычинку.

Сам Санька ошкуривал тычинки дедовым охотничьим топориком, а братишка — просто руками: кора отстает легко, сок под ней. От этого соку ладони становятся черными, смолисто-липкими. Солнце, обходя вокруг дома, добирается до скамеечки у крыльца, скоро выманит оно дедушку, лучше уехать до той поры, а то дождешься лишней ругани. Осталось подготовить несколько тычинок.

— Доделывай! — уже приказал Санька брату. — Я пока заводить буду.

Он долго дергает ногой заводную педаль, мотоцикл молчит, как упрямое существо, послушное только хозяину. Санька про себя и бранил его и умолял самыми ласковыми словами, рубашка взмокла от переживания. Отвинтил крышку бачка, подергал его — есть бензин. В чем же загвоздка? Стоп! Кажется, нашел. Отец специально снял головку со свечи, чтобы не заводилось. Качнем еще… Вздрогнул, отозвался мотор, словно кот мурлыкнул, а со второго раза взял во весь голос, пулеметной очередью.

Андрюшка спешит, так и рвет кору с тычинок, настороженно поглядывая за братом: как бы не улизнул один, но Санька великодушно подрулил к нему, кивнул назад: дескать, садись. Отбросив тычинку, Андрюшка прыгнул на седло, прижался к разгоряченной спине брата, теперь только давай побольше скорости, жаль, что Санька не умеет пока ездить, как отец.

Они сначала тихо едут деревней, притряхиваясь на березовых корнях; Саньке хочется в этот момент встретить Ленку Киселеву, специально проехал возле ее дома, украдчиво скользнув взглядом по окнам, — нигде не видно. Ну не беда, все лето впереди.

Мотоцикл сам катится под уклон от гумна Чебоковых к полю, тропинка утоптана плотно, ровная и белая, как половица; Санька берет ручку газа на себя, прибавляет скорость, щекотливый ветерок забирается под рубашку, все приходит в движение — зелеными волнами раздвигается в обе стороны рожь, бегут в обгон перелески, солнышко прыгает над ними, как футбольный мяч. Санька весь напрягается, будто теперь уже не суметь остановиться, поэтому и не выезжает пока на большак, где лихо пылят машины. Здесь ничто не мешает, и полетишь, так во ржи не так ушибешься.

— Ну как? — чуть повернув голову, распираемый горделивым чувством спросил он братишку.

— Здорово! Только с папкой не так страшно ездить, как с тобой.

— Чего страшного-то? Сидишь, словно на табуретке. Мы куда угодно можем уехать.

Тропинка уткнулась в овраг, внизу — узкие мостки: рисковать не стоит. Притормозил, дал себе небольшую передышку, не заглушая мотора. Может быть, все обошлось бы благополучно, но в это самое время пробежал мимо кобель Ивана Агафонова, держа в зубах зайчонка. Захотелось догнать собаку. Санька резко сбросил ручку сцепления, мотоцикл рванулся и осекся: что-то лязгнуло у заднего колеса. Сам-то Санька удержался за руль, а братишку смахнуло с сиденья, он сморщился, как старичок, захныкал.

— Больно, что ли?

— Тебя бы так-то, прямо затылком.

— Держись как следует! Нечего ворон считать.

— Что-то сломалось.

— Без тебя знаю. Цепь свалилась. Э-эх, елки зеленые! — ударил с досады кулаком по баку.

— Ну и влетит от папки!

Приуныли. Один вел мотоцикл за руль, другой подталкивал сзади (длинным показалось поле), так бесславно и деревней тащились. Около дома стоял самосвал: тот знакомый шофер с дорожным мастером пили молоко на крыльце, дедушка сидел с ними. Санька стеснительно поздоровался, смахнув кепкой пот с лица.

— Подвела техника?

— Цепь слетела.

— Голову себе когда-нибудь свернешь. — Дедушка сердито пристукнул палкой. — Не знаю, чего батька дозволяет тебе мотоциклет?

— Доставай ключи, помогу, — понимающе подмигнул шофер.

Вот повезло! Видимо, на всякое дело легкая рука у этого чернявого шофера, знает толк в машинах: моментом ослабил осевые гайки, разобрал кожух, ключами крутит будто на ощупь, не глядя.

Тем временем мастер, положив на колено кукольно-короткие руки, вел разговор с дедушкой, про Волчиху спрашивал:

— Где она, эта речка? Правда, там много камня?

— Да ты мне не кричи на ухо-то, чай, не глухой, — отвечал дедушка. Он со всеми привык разговаривать на прямоту, независимо, по праву старшего. — Знамо, много. Это — километров шесть-семь отсюда, в бору: вот так будет Талица, а так — Волчиха, сначала-то вверх от Колесного броду дорожка есть…

Дедушка объяснял, чертя падогом по земле; мастер повторял его чертеж в помятой записной книжке.

— Теперь я представляю, где это место, — сказал Санька.

— Не перебивай. Во всякое дело встреваешь, как клин, — одернул дедушка. — А что верно, будто бы по железной дороге гравель подвозят?

Мастер утвердительно кивнул головой:

— Да, с государственных карьеров.

Дедушка с наивной недоверчивостью вздохнул, никак не мог он найти в этом здравого смысла. Наверно, ему, как Саньке, обидно было за свою Заболотскую землю: что же она, беднее всех? Простого песку да камня нечто не найти?

— Тут слух ходит, будто эта дорога не простого назначения, тогда, мол, и деревню нашу — на снос, — пользуясь случаем, решил уточнить дедушка.

Шофер с мастером усмешливо переглянулись, должно быть, уже слышали такие разговоры.

— Зря болтают, дед, никто не тронет вашу деревню. Наоборот, завидовать будут, потому что автобусную остановку сделают на загумнах. Надо тебе в село или на станцию — садись и поезжай, внучата в школу будут ездить. — Шофер хлопнул Саньку по плечу: — Ну вот и цепь на месте! Кожух сумеешь сам поставить?

— Сумею.

Мастер поднялся, прилепил кепку на гладкую голову:

— Поехали, Гоша. Тебе, отец, спасибо за молоко. Деньги все-таки возьми, — положил полтинник на перилку.

Машина мощно рыкнула и, сверкнув голубой эмалью, скрылась за углом, остался только забористый запах сгоревшего бензина. Дедушка, спрятав полтинник в карман брюк, продолжал журить Саньку:

— Оставь ты в покое мотоциклет! Экая игрушка! Я бы на батькином месте близко не подпустил. Ужо будет тебе рвань!

Нет, не будет рвани, спасибо шоферу Гоше. Санька подвернул последнюю гайку, поставил мотоцикл на прежнее место — порядок! Был бы дедушка молодым, тоже не утерпел бы, прокатился на мотоцикле, завидно ему, вот и ворчит.

Жарко. Надо свистнуть Валерку да поехать искупаться. Санька выкатил велосипед (этот в полном его распоряжении), разогнался по тропинке и руки откинул от руля, словно крылья в стремительном полете.

— Вот пострел! — восхищенно встряхнул бородой дед Никанор.

Андрюшка прошмыгнул в избу, старик только успел коснуться ладонью его мягких, как ленок, волос. Шаркая валенками, вышел на улицу, сел на сосновые столбы, приготовленные для огорода. Жизнь его подошла к такому сроку, когда все дни похожи один на другой, как близнецы, когда все сделано, отпущенное человеку на этой земле, и некуда больше спешить: сиди хоть весь день на солнышке, благо, оно светит всем, и малым и старым. На нынешнюю жизнь грех обижаться, одно худо — разбросала она по дальним краям четверых его сыновей, и мечталось ему, как о чем-то неисполнимом, о том счастливом дне, когда все Губановы соберутся под одной крышей, сядут за один стол: целый взвод сыновей, полроты внуков. Сила великая! А взялась она здесь, на земле заболотской, и крепче всех ощущает эту связь он, старик Никанор, не оторвавший своих корней.

И еще есть одно большое желание у Никанора — побывать в лесу, вроде бы причаститься от него неувядающей свежестью и силой. Оттого так тянет к себе, бередит лесной запах ошкуренных тычинок и смолевых столбов. До лесу рукой подать, посмотришь издалека, размечтаешься — только тоска засосет сердце. Так и получается, сыновья далеко, над ними не его воля, а лес близко, да недоступен, и сидит Никанор посреди деревни, словно околдованный, с немощью в ногах и неутолимой болью в груди.

Глава шестая. Где Волчиха?

Искать береговую осыпь на Волчишной речке отправились не с пустыми руками: у Валерки за плечами был рюкзачок с рыболовным и съестным припасом, у Саньки — дедова централка, сумел прихватить тайком. Проснулся он рано. За окном тихо и торжественно разгоралась заря, ее мягкий свет проникал в избу, розовато теплился на переборке, за которой сопел дедушка. Санька подождал, когда мать вышла доить корову, кой-как выпутался из теплой тины сна, долго пританцовывал, попадая ногами в брючины, потому что с трудом разлепил глаза. Андрюшка сладко почмокал губами, но даже не шелохнулся — этого нарочно не разбудишь.

Ружье лежало под дедовой кроватью, не так просто взять его. Затаив дыхание Санька заглянул за переборку, ему всегда казалось, что дедушке тяжело спать: внутри у него что-то клокочет, всхлипывает, иногда вырывается свистящим кашлем. Он лежал, высоко задрав бороду, с приоткрытым ртом, словно бы притворялся спящим, и когда Санька, наклонившись, стал шарить за половицами, то ожидал, что дедова рука вот-вот сгребет за спину. Обошлось. Осторожно, будто взял не ружье, а мину, попятился к дверям…

Тропинка полого ведет под угор; отяжелевшая от росы рожь вблизи кажется темной, застывшими волнами скатывается она к реке, там, в конце поля, белым облаком пухнет туман, закрывая и прибрежный ольшаник, и лес, и солнце, похожее на яичный желток, плавающий в молоке. Ни один колосок не шелохнется, пьет рожь, боится стряхнуть хоть капельку влаги, потому что дни стоят вёдреные.

В лугах кто-то точит косу, будто скворец посвистывает: каждый звук сейчас слышен с особенной отчетливостью. Птицы гомонят в кустах, эти никогда не проспят солнце, встают всех раньше. По запеску хлопотливой притрусочкой бегает куличок — новый день, новые заботы.

Изредка всплескивает рыба. Вода в Талице кажется теплой, туман, сползая с берегов, оседает, как снег, тает в ней. Река то увильнет в сторону, то снова крадется возле самой тропы, ребята хорошо знают Талицу, и она — их: все лето кормят комаров на этих омутах и песчаных плесах.

— Дедушка Никанор влепит тебе за ружье-то, — высказал опасение Валерка.

— Он его и не спохватится, лежит и лежит под кроватью. Зато теперь — хоть куда. Представь, рысь прыгнула тебе на шею! Что делать? А просто, наставлю ей в бок дуло, и — каюк!

— Может быть, на тебя она прыгнет?

Санька несколько замялся, он и не предполагал такого, раз ружье у него на плече.

— Тогда ты трахнешь. В общем, только не отставать друг от друга.

— Я ни разу не стрелял.

— Сегодня попробуешь, — заверил Санька.

Вот и Колесный брод, слышно, как журчит вода на быстрине за густым валом ракитника. Если идти сразу в бор, весь перемочишься, потому что и трава и деревья обрызганы росой, она холодит ноги, глянцем ложится на резиновые сапоги. Решили порыбачить. Ниже переката полно ельцов и плотвы: рыба любит держаться на таких местах. Срезали по березовому удилищу, размотали лески.

Ельцы пасутся на песчаной отмели, иногда скрываются в глубине и снова медленно прибиваются к противоположному берегу, будто дразнят. Течение здесь уже ровное, потому что река скатывается как бы по столу — никакого завихрения со дна; очистившаяся от тумана поверхность воды кажется упруго натянутой, в ней плавится золотисто-оранжевый свет погожего дня, он бьет в глаза, на мгновение прячет поплавок, словно сжигает его.

Первая поклевка заставляет вздрогнуть сердце. Красный конец гусиного поплавка дрогнул, наклонился и стремительно скользнул в сторону, оставляя раздвоенный усатый след. Запоздалая, но удачная подсечка — елец словно бы сам выпорхнул из воды, сверкнул высоко над головой и запутал леску в ракитнике: перестарался Санька.

Валерка успел выудить двух плотвиц. Тут уж не зевай, если пошел клев, рыбалка чем-то похожа на соревнование, а еще — она приучает к большому терпению. Попробуй просто так, без удочки, простоять на берегу часа два-три — изведут, съедят комары, сущей пыткой покажется такой отдых. Пожалуй, на всем свете не найдешь другого места, где было бы столько комарья, как на Талице.

Когда удишь, другое дело, сколько бы ни зудели над ухом эти кровопийцы, им не вывести из терпения рыболова. Нахлобучив кепки на самые глаза, ребята поминутно хлопали себя по шеям. А какая красота была бы без этих тварей! Хочешь — посиди, хочешь — полежи на траве, вбирая в себя особенный крапивно-смородинный запах реки, птичье щебетанье, тихий говор воды, синь неба, еще не слинявшего от зноя.

Одно солнце плывет по реке, другое — над лесом; день разгорается, даже дальние увалы приобретают ясную отчетливость. Роса заметно обсохла, а комаров поубавилось, клев стал затихать — поплавки недвижимо дремлют в затоне.

— Пора топать дальше, — спохватился Санька, — хватит, обрыбились, — и положил в рюкзак полиэтиленовый мешочек, в котором шуршали пойманные ельцы и плотва.

Едва приметная дорожка повела от Колесного брода через забытые луговые покосы, поросшие дурманной таволгой, нырнула в подлесок да вместе с ним и кончилась — ельник стеной загородил ее. Продрались сквозь него (вот бы где тычинки рубить — одна к одной!), дальше начался настоящий бор, просторный и приветливый, и птичьи голоса звучали в нем отчетливей, чем обычно: «Подь сюда… подь сюда…» — бодро зазывали зяблики. «Фьиу-лиу…» — нежно выводила иволга, заметив людей с высоты сосновых крон.

Солнце на открытых местах добралось до земли, пригрело темную зелень брусничника и толокнянки; под ногами то потрескивали шишки и кустики вереска, то мягко проминался бело-зеленый мох. Почему-то чувствовали себя очень маленькими среди этих гигантских сосен; бор велик, можно идти целый день, а он не кончится. Чем дальше углублялись, тем становилось тревожней.

Неожиданно дорогу заступила трясина, покрытая рыжевато-чахлой травкой. Санька уже сделал несколько шагов по ней, но вовремя попятился: прошлый год в таком зыбуне нашли корову Чебаковых, едва вытащили.

— Тут засосет, тогда кричи караул, надо обходить.

— Сидеть бы сейчас на реке да удить рыбу, — признался Валерка. — Пить хочется.

— Дойдем до Волчихи и попьем, наверно, уже близко.

Свернули в обход трясины по березняку. Санька шел впереди, на всякий случай держа ружье под мышкой.

— У тебя заряжено? — спросил Валерка.

— Конечно.

— Не выстрелит нечаянно?

— На предохранителе. И выстрелит — так вперед, не беспокойся.

Санька чувствовал, что Валерка уже не прочь повернуть на попятную, а ему хотелось доказать правоту дедовых слов. Лес, как назло, смешался, поугасла березовая светлынь рядом с мрачными елками.

— Ты представь, как наш дедушка один бродил здесь, да еще медведей гонял! Охотник в любом лесу, хоть днем, хоть ночью, нисколечко не боится, — подбадривал и Валерку и себя Санька.

Из-под самых ног взлетел, мощно хлопая крыльями, глухарь, так что ребята оторопело замерли, а Санька не сразу вспомнил, что у него в руках ружье. Стали осторожно пробираться в ту сторону, куда улетел лесной петух, осматривая на ходу каждое дерево.

— Стой! Тише! — прошептал Валерка. — Вижу я его, вон на голом сучке.

Глухарь настороженно вытянул голову, заметно было, как встопорщилась бородка под клювом, как напряглись крылья с белыми черточками длинных перьев понизу. Сорвался с сучка, не дожидаясь, когда Санька прицелится.

— Эх! — выдохнул Валерка. — Такая махина, как он только летает? Стрелял бы скорей.

— Со стороны-то больно просто. Не успел, а влёт разве попадешь?

Санька и сам на себя разозлился, что упустил редкий момент. Пытались еще раз подкрадываться к глухарю — пропал куда-то.

Дальше потянулся совсем другой бор, неприветливый, сумрачный, накренившийся в низину; теплый запах смолы забивается хвойной прелью. От жажды пощипали, как зайцы, кислицы, ее тут словно специально сеяли — листочки с копейку, на каждой веточке по три.

В самом низу оказался овраг, захламленный валежником, кой-где были заметны промоины от весенней воды.

— Может быть, это и начинается Волчиха? — предположил Валерка.

— В ней даже рыба водится, весной в бочаги щуки из Талицы заходят: дедушка прямо из ружья их бил. А тут воды-то нет.

— Где-нибудь дальше из родника берется.

Пошли по оврагу, все время спускаясь как бы в подземелье; солнце передвинулось за спину, осталось где-то далеко, и никак ему было не дотянуться досюда. Все больше валежнику, сухие сучья на двухобхватных седых елях тычутся, как шпоры, крапива стрекает не только руки, но и лицо, все гуще заросли папоротника, под ними, в буераках, светится торфянисто-темная, а на самом деле чистая вода. Наконец удалось напиться. С каждым шагом усиливалось боязливо-брезгливое чувство, будто овраг кишел какими-то гадами, и, как бы предостерегая ребят, впереди застонало скрипучее дерево.

— Я дальше не пойду, — заявил Валерка. — Повернем назад.

— Сидел бы тогда дома, — с напускным придирчивым недовольством ответил Санька, почесывая покрасневшую от крапивы щеку: ему и самому хотелось в деревню или, по крайней мере, выбраться из лешачьей низины. — На реку этот овраг не похож. В какой же стороне Волчиха?

Валерка задрал голову. Между темных елей была видна промоина неба, как если бы смотреть из колодца.

— По-моему, в той, где солнце.

— Оно ведь не на месте стоит. Айда наверх, там сообразим.

Очутившись опять в редколесье, они почувствовали некоторую беспечность, долго гонялись за подвернувшимся на глаза ежом, а когда потеряли его, Валерка, вдруг войдя в азарт, спросил:

— Саня, дай стрельнуть.

— Надо во что-нибудь, чего так-то палить? Валяй, ты — в мою кепку, а я — в твою.

Мушка качалась, руки дрожали, словно ружье должно было разорваться; Валерка, зажмурившись, нажал пальцем на курок — сильно толкнуло прикладом в плечо и скулу, оглушило. Бежал за Санькой к болтавшейся на сучке кепке, как во сне, потому что в ушах стоял шум, но когда увидел несколько пробоин на кепке, расхохотался: все-таки не промазал!

Недолго пришлось ему ликовать. Санька угодил в его кепку чуть не всем зарядом (знай Губановых!), ее сорвало с сучка, вывернуло наизнанку, подкладка вся — в клочья.

— Ха-ха, вот это решето! Умора! — покатывался Санька. Его лицо сияло каждой веснушкой. Прилепил изодранную кепку Валерке на затылок! — Носи теперь по последней моде!

Валерке было не до смеха. Повертел кепку в руках и с нарочитой небрежностью швырнул ее: подбитой птицей закувыркалась в воздухе.

Только теперь вспомнили, что так и не решили, куда идти. Где Волчиха? Может быть, до нее осталось рукой подать?

— Надо было дойти до того места, где она впадает в Талицу, и оттуда начинать.

— После ты всегда такой умный, — упрекнул Санька товарища. — Вот выйдем к Волчихе, тоже скажешь, надо было…

Они дважды натыкались на горельник — совсем мертвый лес, — значит, закружились; панический холодок стал подбираться к ребятам. Вначале, после громовых выстрелов, они почувствовали себя владыками леса, а сейчас растерялись.

— Говорю, пойдем вон туда! — настаивал Санька, облизывая пересохшие губы. — Видишь, просвет какой-то.

И они наобум направились в ту сторону, предполагая, что все-таки выйдут к злополучной речке. Начали выбиваться из сил. Не стесняясь друг друга, кричали, в надежде услышать чей-нибудь отклик. Лес был зачарованно тих, даже птицы примолкли: то ли от их крика, то ли было уже поздно. В этот предвечерний час бор особенно настораживал, пугал своей затаенной неподвижностью — ни малейшего ветерка.

Сели на еловый корень отдохнуть. Умаялись, проголодались, во рту пересохло. Хоть бы ягоды поспели, сейчас бы черницы нахватались.

— Я забыл, ножик ведь у меня с собой! — вспомнил Валерка. — Поедим соку.

Кора с молодых сосен сдиралась чулком, под ней слезился живицей желтоватый сок, смолисто брызгал из-под ножа, за которым тянулись узкие ленточки. Ребята торопливо жевали их, вначале сок казался им слаще меда, но скоро набили оскомину, будто смолы наглотались.

Между тем солнце припало к земле, уколовшись о щетину ельника, и никакая сила не могла остановить его, чтобы продлился день. Ребята надеялись увидеть что-нибудь спасительное, забравшись на высокое дерево: увидели только нескончаемый лес вокруг. Кто знает, сколько километров проделали за день? Если бы каким-то чудом очутиться в деревне!

— Что делать-то будем? — с дрожью в голосе спросил Валерка.

— Не знаю. Ночевать придется.

— От страху умрешь. Вдруг выйдет медведь! Давай еще покричим. Э-э-эй!

Нет ответа. Бестолково мечется по лесу эхо.

— Лучше выстрелить.

— Последний патрон остался, напрасно израсходуем. Он еще нам пригодится, — рассудил Санька. — Надо дров натаскать, пока светло.

Приближалась ночь, и ее предстояло провести в глухом лесу, страдая от жажды и комаров, а больше всего — от неодолимого страха. Не на кого надеяться, кроме как самим на себя.

Глава седьмая. Тревожная ночь. Самолет летит на восток

Развели костер. Пригодилась пойманная рыба: нацепив ельцов и плотву на прутишки, стали поджаривать их над огнем. И зеленый лук, и зачерствевший хлеб — все, что нашлось в Валеркином рюкзачке, оказалось необыкновенно вкусным, припахивало дымком. Но негде взять ни глотка воды, и это тем обиднее, что, может быть, неподалеку пробиралась родниковая Волчиха.

— Знал бы, так захватил фляжку, — сказал Валерка.

— Опять — «бы, бы»!.. — раздраженно ответил Санька, размазывая по губам сажу от закоптившейся рыбы. — Думаешь, мне не хочется пить? Как-нибудь перекоротаем до утра.

— Комарья-то здесь еще больше, чем на Талице, наверно, со всего леса налетели на нас.

Поспешил Валерка бросить кепку: едва успевает отбиваться от настырных комаров, всю голову исчесал, волосы взлохматил.

— Тише!

— Чего?

— Сучок хрустнул!

Оба замерли, напрягая слух и всматриваясь в сумерки, подступившие близко к огню. Кто там, зверь или человек? Ему-то все видно, что делается у костра, а тут сидишь как слепой. Санька осторожно потянул за ремень ружье. Ни звука. Широко охватила горизонт заря, небо над ней бирюзовое, так что деревья на этом фоне кажутся аспидно-черными.

— К огню зверь не выйдет, побоится.

— А ведь где-то в бору, говорят, скрывался дезертир во время войны, — вспомнил Валерка.

— Дедушка рассказывал, как помогал милиции ловить его. В землянке жил, летом было проще, а как выпал снег, по следам нашли. У него отобрали хорошую двустволку, так милиционер подарил ее дедушке.

— Где же она теперь?

— Продал, когда кончил охотиться. Давай по очереди поспим, ты ложись, а я подежурю с ружьем.

Валерка улегся на березовые ветки, поджав под себя ноги и прикрыв голову пустым рюкзаком. Долго ерзал, но все же уснул, сморенный усталостью.

Санька подкинул дров, костер ожил, разгорелся сильней, с веселым треском выбросив рой искр. Отсветы огня бойчее заплясали на ближних стволах сосен. В лесу даже июньская ночь кажется темной, пугающая таинственность окружает со всех сторон. В просветах между деревьев звезды начали прокалывать синий полог неба, они участливо подмигивают Саньке, им-то все видно: и Волчиху, и Талицу, и Заболотье. В деревне, наверно, переполох, родители сбились с ног…

Комары донимают, во рту пересохло, сон все больше одолевает, но Санька бдительно несет караул, прислушиваясь к каждому звуку. Вот тягуче пропищала птаха, должно быть, приснилось ей что-нибудь неприятное, вот издалека донесся глухой удар, как будто хлопнула доска о доску, и снова. — безмолвие. Медленно тянется время, его не поторопишь, еще долго-долго ждать, когда наступит утро. Для кого-то летняя ночь коротка и светла, для них — нескончаемо длинна. Часов нет. Пора разбудить Валерку или подождать? Разоспался, свистит носом, как насос, даже завидно.

Будить Валерку не пришлось, сам проснулся, недоуменно огляделся вокруг, будто сова, ослепленная светом, и зябко поежился:

— Холодно как!

— Двигайся ближе к костру, теперь я покимарю. Держи мою кепку. Ружье заряжено.

Настал Валеркин черед считать томительные минуты. Зажав ружье между коленей, он боялся пошевельнуться, точно за каждым кустом и деревом прятались неведомые чудовища; до озноба ощутимо представлялось, что кто-то сейчас схватит за спину, хотелось превратиться в невидимку. Валерка придвигался к огню, мечтая, как о чем-то несбыточном, о теплой домашней постели.

Дрова кончаются. Хватит ли дотянуть до утра? В темноте не пойдешь собирать валежник. Свежо. Так мурашки и бегают по телу. Комары, кажется, стали еще наглей.

Лавируя между сосен, низко прошастала черная ночная птица, будто оборотень какой-то высматривал ребят. Валерка вздрогнул и машинально взвел курок. А птица снова бесшумной тенью вымахнула на свет… Красное пламя рыгнуло из ствола ружья. Гах-ах-ах-а… — раскололся над лесом выстрел.

Санька вскочил словно ужаленный, оторопело вытаращил глаза:

— Чего? А?

— Птица какая-то пролетела!

— Ну и наплевать! Зачем стрелять-то было? Из-за тебя заикой можно сделаться.

— Большая, черная…

— Съест она тебя, что ли? Чай, не волк. Сиди вот теперь с незаряженным ружьем, как с палкой. Пугало ты воронье!

— Сам ты — пугало! — несмело возразил Валерка, понимая свою вину.

Санька взял у него ружье, переломил, чтобы достать гильзу, — едко запахло порохом. Спать больше не пришлось. Подкинув последние сучья в костер, ждали, когда они прогорят.

Огонь убывал, но уже брезжил желанный рассвет, меркли в посветлевшем небе последние звезды. Заря зашла с другой стороны и разгорелась сызнова; казалось, солнце застряло где-то в темных глубинах бора, никак не может вырваться на простор. Даже когда совсем развиднелось, мешала сориентироваться туманная мгла, застилавшая лес, но сидеть на месте было бесполезно. Пошли наугад, стряхивая с себя утреннюю знобкость.

Лес просыпался. Ударил первую барабанную дробь дятел, поторопил заспавшихся птиц. «Чи-иррр!» — недовольно отозвалась синица. По вершинам деревьев хлынуло золотистое сияние, оно озарило и реактивный самолет, летевший на большой высоте, казавшийся стеклянно-прозрачным.

У-у-у… — словно монотонный звук мощной басовой струны плыл над землей запоздалый гул двигателя, то усиливаясь, что приглушаясь.

— Слушай, а ведь самолет летит на восток, прямо по солнышку! — оживился Валерка.

— И что?

— Значит, деревня в той стороне, откуда он летит! Вспомни, по утрам они всегда пролетают над Заболотьем и скрываются за рекой. Идем вот так, чтобы солнце было в спину.

— Погоди, надо разобраться.

— Чего разбираться? Понятно.

Не зря дедушка называет Валерку башковитым. Самому Саньке нипочем не додуматься бы, в которую сторону идти. Приободрились, зашагали уверенней.

И вдруг лес будто бы опрокинулся вниз, а там, за корявым ольховником, ребята увидели то ли ручей, то ли речку: серебряной жилкой пульсировала она по перекату.

— Волчиха! — разом воскликнули они и кинулись к воде.

Пили жадно, торопливо, точно кто-то гнался за ними по пятам. Поотдышались да снова давай черпать пригоршнями: у Саньки даже в животе забулькало и сделалось холодно.

— Теперь можно жить, — с облегчением сказал Валерка.

— Пойдем вниз по реке, она выведет.

Стали пробираться через заросли дикой малины и крапивы, боясь упустить из виду Волчиху. В одном бочажке потревожили утку с выводком. Казалось, она знала о незаряженном ружье, потому что спокойно плыла к противоположному берегу, и утята — за ней, как привязанные ниточкой. Затаились под еловым корнем-выворотнем, думают, их не видно, и в самом деле не заметить бы, если бы пораньше спрятались, только слабые волны еще не устоялись на малиновой воде.

И в этот момент, когда тихо наблюдали за утятами, донесся отчетливый выстрел, через некоторое время — еще один.

— Наверно, нас ищут! — Санькино лицо расплылось в улыбке — рот до ушей, в голубых с ржавыми крапинками глазах вспыхнули искорки надежды. — Жаль, нельзя выстрелить в ответ: Бежим!

Валерка хоть и длинноногий, а едва поспевал за ним, рыжие Санькины волосы жар-птицей мелькали между деревьев. Ветки брызгали росой, так что вся одежда промокла, а в сапогах чавкала вода. Теперь слышно было, как кто-то аукал; откликались на бегу, ни на секунду не останавливаясь, потому что спасение было совсем близко.

Их встретил Захар Малашкин, усмешливо поприщурил раскосые глаза:

— Чего несетесь сломя голову, будто черти за вами гонятся? Где ночь-то были?

— Здесь, в бору.

— Заблудились, что ли?

— Ага.

— Ну и задали задачу! Вчера дотемна всей деревней искали вас вокруг, своих полей: не думали, что: в бор умотали. Это уж утром я надумал сюда. Кто вам позволил с ружьем в такую пору шляться? Вот отберу, будете знать! — пригрозил лесник.

— Это — дедушкино.

— То-то и оно, что дедушкино. Стащил небось без спросу? Ладно, пошли домой, там вам достанется на орехи.

Впереди веселой притрусочкой бежала рыжая лайка Тайга. С собакой нигде не заблудишься. В форменной фуражке с дубовыми листьями над козырьком, в широкой брезентовой куртке, по-медвежьи осанистый Малашкин тяжело давил резиновыми сапогами сухой мох. Санька с Валеркой послушно плелись за ним, как те утята за уткой.

Он вывел к старой вырубке, кой-где поросшей мелким осинником, и показал рукой на видневшееся вдалеке поле:

— Узнаете?

Неуверенно пожали плечами.

— Эх вы, пошехонцы! Свою деревню не узнали!

Ребятам сделалось немного стыдно за такую оплошность: растерялись в лесу. Конечно, это было заболотское поле, виднелась и сама деревня, она преспокойно нежилась на солнышке, как островок в теплом озере. Сразу исчезли всякие огорчения, Санька чувствовал в себе даже геройство, оттого что ночевка в диком бору благополучно закончилась. Жаль только, что не нашли осыпь, про которую говорил дедушка, и вряд ли скоро соберешься еще раз в поход на Волчиху.

Может быть, когда-то они придут сюда, за реку, взрослыми и улыбнутся, вспомнив простреленные кепки, ночные страхи у костра, выручившего их лесника Малашкина. Память не сохранит всех дней детства, но такие останутся в ней на всю жизнь.

Глава восьмая. Мухтар-Муха

Давно Санька мечтал приобрести щенка, чтобы вырастить из него хорошую, умную собаку, с которой не страшно пойти в любую глухомань. Смешно ведь, раньше дедушка всегда собак держал, а сейчас ни одной нет. Просил, умолял мать разрешить сходить в Малый Починок за щенком к Ивану Андронову, обещал хорошо учиться, во всем помогать по дому. Вчера за ужином до слез дело дошло, дедушка с Андрюшкой поддержали Санькину просьбу, но мать неумолимо стояла на своем:

— От собаки одна грязь, еды для нее не напасешься, хоть барана целиком подай, так съест. Мне и без того забот хватает.

— Я буду сам за ней ухаживать, я уже имя ему придумал — Мухтар. Помнишь, кино такое было про собаку?

— Вот насмотритесь кино, а потом и выдумываете. Нет, нет!

Конечно, момент для такой просьбы был неудобный: после бесславного похода на Волчиху, доставившего столько переживаний родителям, Санька присмирел. Сенокос как раз начался, все устают, нервничают. Мать каждый день ходит в Малый Починок на ферму — там силосуют, а вечером свой покос ждет. Санька помогает. Сегодня девять копен нагребли по оврагу между Заболотьем и Починком.

Прямо с работы приехал отец на мотоцикле. Стали косить. Место неровное, угористое, много муравьиных холмышков: надо иметь сноровку, чтобы обкашивать их. Зато трава у перелесков густая. Санька первое лето взялся за косьбу всерьез, коса у него в руках еще непослушна: то проскочит по верхам, то воткнется носом в землю. За взрослыми никак не угнаться, у них косы так и снуют со свистом, легко, будто сами собой.

— Тебе, Шурка, пора по-настоящему косить, хватит мять траву. Смотри, какие хохлы оставляешь! Ровней веди косу, пятку прижимай. Вот так! — учил отец, взявшись вместе с Санькой за его косьё. — Я чуть постарше тебя был, когда ходил вместе с колхозниками на речные пожни. Как встанут друг за другом, как почнут жарить, тут уж из покосева не выскочишь — засмеют, хоть жилы порви, а тянись до конца. После войны это было, в голодное время, нас тогда не шибко баловали.

Пока отец держится за косьё, все вроде бы понятно, и коса ровно бреет, только он отошел — снова начались Санькины мучения.

— Ладно вам тренироваться-то: пусть сколько потяпает, — снисходительно заметила мать.

— Он мне по плечо вымахал, а ты жалеешь. Мужик все должен уметь.

Слова отца подхлестнули Саньку, он упрямо продолжал взмахивать косой, представляя себе тот послевоенный покос на Талице, когда за любую колхозную работу брались всем миром, когда отец был подростком и, вместо того, чтобы учиться, зарабатывал хлеб. Ему, Саньке, теперь только учись, а он плохо оправдывает надежды отца.

Мать с отцом успели дойти до леса и вернулись обратно, Санька все еще не мог одолеть первое покосево. Руки онемели, рубашка липнет, в глазах — горячая пелена, и нельзя остановиться, потому что в самое это время вышли из перелеска Ленка Киселева и Танька Чебакова. Наверно, землянику брали, издалека в бидончиках не увидишь. Ягоды раньше всего поспевают здесь, на пригорках, вон ало брызжут в траве, соблазняют: брось косу да наклонись.

Девчонки посматривают в сторону Саньки и посмеиваются, точно подзадоривают. Пустосмешки. Ленка, эта уж наверняка не брала в руки косу — мать оберегает ее от тяжелой работы, дескать, раз отличница, пусть знает одну учебу. Проходили бы поскорей.

Санька принялся замахивать широко, как настоящий косец. То ли зазевался, то ли слишком выхвальнулся перед девчонками — так завязил косу в дернину, что хрястнуло в том месте, где врезан «палец». Он опасливо оглянулся, не заметил ли кто такой промашки, вытер лезвие пучком травы: и пошел к отцу за бруском. Надо было начинать новый прокос.

К счастью, косить пришлось не долго. В перелеске затараторил трактор — это Леня Жердочка возвращался домой после силосования. Отец остановил его, а Саньке с матерью крикнул:

— Кончайте косьбу! Сено повезем.

Отец и дядя Леня подавали навильники с обеих сторон тележки, мать принимала. Санька подгребал остатки после копен.

Быстро управились. Просторно стало на гладко выбритом лугу, зато высоко поднялся воз, как дом, и стояла наверху, счастливо улыбаясь и вытирая платком лицо мать, озаренная мягким светом закатного солнца. Благодарила Евдокимова:

— Смотри, какую луговину подчистили! Спасибо тебе, Леонид. Я еще на ферме хотела сказать про сено, да вижу, ты и без того шибко усталой.

— Тут по пути, это нам — однова покурить.

Евдокимов — мужик безотказный, сговорчивый: кто бы ни попросил привести сено или дрова, обязательно поможет. Когда он только отдыхает? Другой раз уж потемну откуда-нибудь едет, а утром, чуть свет, снова слышно, как завоет на больших оборотах дизельный пускач.

— Как я слезать-то буду? — спросила мать.

— Поезжай, как с горы, не бойся!

Отец с дядей Леней поймали ее на руки да еще легко подкинули, будто маленькую, и всем сделалось весело. У Саньки свое на уме: как бы сбегать в Починок, тут всего с полкилометра. Не очень надеясь на успех, напомнил матери:

— Можно, я сбегаю к Андроновым за щенком?

— Экий ты, Санька, неугомон! Прямо надоел со своим щенком. — Мать говорила без всякой строгости, в серых глазах ее все не гасла ласковая теплота. — Что, отец, делать-то?

— Да уж пусть возьмет.

— Ура-а-а!

Крутнулся Санька на одной ноге и, не помня себя, пустился вдоль оврага. Усталости как не бывало, перелесок и починковское поле пробежал без передышки, лишь к самому дому Андроновых подошел шагом, чтобы дать уняться дыханию. Собаки сворой кинулись ему навстречу, он знал, что надо делать в таких случаях: неподвижно замер на месте, пока не появился на крыльце хозяин. Кобель Тимур, злобно вздыбивший загривок, уступил дорогу, и другие собаки нехотя повернули за ним.

Андронов, беспечно позевывая, скребет пятерней в спутанных черных волосах, будто только проснулся. Годами он моложе Санькиного отца, но весь какой-то неухоженный: стоптанные полуботинки — на босую ногу, под пиджаком, заляпанном смолой, — обвисшая майка неопределенного цвета. Поздоровались. Ладонь у Андронова жесткая, потому что работает он сборщиком смолы. Весь строевой сосняк вокруг Починка — в белых затесах, на каждом дереве висят полиэтиленовые мешочки, куда стекает живица. Все дни Иван Андронов бродит по своим владениям с собаками, охотой совсем не занимается и ружья не держит. Странный человек. В доме — три собаки да два щенка, а корову не держат, молоко берут у соседей.

Щенка Андронов пообещал еще зимой, когда Санька спас его, замерзающего на дороге: шел он из села и уснул пьяный в снегу. Собаки, как всегда, были с ним, да ничем помочь хозяину не могли, только скулили с тоскливым подвыванием. Санька как раз ехал из лесу на лыжах, растормошил Андронова, кой-как поднял и до дому довел.

— За щенком пришел? — угадал Андронов.

— За щенком. Помнишь, дядя Ваня, ты говорил зимой…

— Как не помнить! Любого выбирай, — щедро предложил он.

Щенки были толстенькие, короткохвостые, неуклюжие, как медвежата, дымчатыми комочками они катались по лужайке, смешно нападая друг на друга. У одного была белая грудка, он и приглянулся Саньке.

— Как понесешь-то?

— На руках.

— Корзину я дам. Пошли, через поветь тебя выпущу, чтобы собаки не увязались.

Щенка посадили в корзину и завязали старым фартуком. Всю дорогу он возился, жалобно пищал. У Саньки грудь распирало от восторга, бежал будто наперегонки с длинной своей тенью, спешил, чтобы поскорее выпустить на волю щенка.

Трактор с пустой тележкой стоял у крыльца. Леня Жердочка с отцом уже успели выпить, как раз вышли на улицу, и вся семья собралась посмотреть на щенка. Санька осторожно вынул его из корзины.

— Да ты не бойся, никуда он от людей не убежит: мал еще, — сказал дедушка. — Ну-ка, поглядим, что за зверь?

— Какое название ему придумал? — спросил Евдокимов.

— Мухтар! — гордо ответил Санька.

— Это как в кино у того милиционера овчарка была, — добавил отец.

— Понятно. Хорошая кличка. — Евдокимов, присев на корточки, в шутку поманил: — Ко мне, Мухтар!

Щенок бестолково и растерянно суетился, окруженный людьми, принюхивался к незнакомым запахам нового места, продолжал пищать. Андрюшка хотел погладить его, он перевернулся на спину.

— Живот-то какой мягкий! Ему, наверно, щекотно: смотрите, как елозит!

— Вынесите молока, чтобы он поуспокоился, — подсказал дедушка.

— Как думаешь, Артемьевич, дельный из него получится кобель? — поинтересовался Евдокимов.

— А шут его знает! Сейчас еще не угадаешь. У хорошей собаки должны быть бугорки над глазами выпуклые и желтоватые пятнышки на них…

Мухтар не обращал внимания на любопытство людей, старательно лакал из блюдечка молоко. Леня Жердочка, закурил вторую папиросу, пустился в рассуждения, вроде бы сам себе объяснял:

— Вот возьми ты его — совсем сосунок, а без матки будет жить, ко всему приспособится. Сравни с ребенком, с тем сколько лет проканителишься, пока на ноги поставишь?..

— А заяц! — перебил дедушка. — Два-три раза покормит мать зайчат молоком и оставляет однех. Сами по себе продолжают существовать.

— Одним словом, природа так распределила, — глубокомысленно заключил Евдокимов.

Посмотреть на щенка прибежали мальчишки и девчонки, каждый норовил приласкать его, но если он начинал слишком лебезить перед кем-то, Санька тотчас с ревнивой строгостью окликал Мухтара, потому что пес должен быть предан только своему хозяину.

Все в этот вечер завидовали Саньке с Андрюшкой. Они и на ночь не расстались со щенком: устлались спать на повети, на свежем сене, и его положили с собой. Мухтар быстро угомонился, будто бы совсем привык к новому месту.

Утром Санька, проснувшись, долго не мог прийти в себя, одурманенный запахами сена. Солнце заглянуло в слуховое окно, против него мелькали ласточки-щебетуньи, некоторые залетали прямо на поветь: под коньком крыши, у стропил, тоже слепили гнездо.

Спохватился щенка — нет его на постели. Заспанные, вбежали с братишкой в избу. Мать с отцом и дедушка сидят за столом, смеются.

— Ну, брат, ошиблись мы вчера, — сказал дедушка, — это ведь не Мухтар вовсе, а Муха. Э-хе-хе!

— Почему — Муха?

— Потому что посмотрел я сейчас, вижу, что Муха.

Щенок доверчиво подошел к своему новому хозяину и ткнулся мокрым носом в босую ногу: дескать, не пойму, что люди смеются надо мной?

Сначала обидно сделалось Саньке. Муха — это все равно что прозвище. Пробовал придумать другие, более красивые клички — ни одна не привилась. И в семье, и в деревне, с легкого дедушкиного слова, стали называть щенка Мухой.

Глава девятая. Встреча с Волгой

Удачливые дни приходят всегда неожиданно. Еще утром думал ли Санька, что поедет в город? Нет, конечно. Дальше села он нигде не бывал. А сейчас сидят они с Валеркой в высокой кабине «ЗИЛа», притряхиваются на мягком сиденье, жадно смотрят во все стороны. Машина неутомимо рвется вперед, как бы проглатывая ровную ленту дороги, где-то в конце ее — город, Волга, неведомый мир. От скорой езды, от предчувствия какого-то праздника дух захватывает.

Другой шофер ни за что не согласился бы взять их в город, а Гоша взял, действительно легкий у него характер. С ним и разговаривать можно по-свойски. Весело поглядывая на ребят, он несколько раз принимался напевать песенку про Север:

Мы поедем, мы помчимся

На оленях утром рано

И стремительно ворвемся

Прямо в снежную зарю…

Он сам жил на Севере, в Норильске, работал и а сорокадвухтонном рудовозе! Морозы, говорит, там — градусов пятьдесят. Гоша еще молодой, а бывалый, в армии генерала возил на легковушке.

— Ну, если спохватятся вас родители, получу я тогда нагоняй!

— Лишь бы к вечеру быть дома.

— К вечеру будем.

Все чаще проскакивали встречные машины, воздух в такие моменты рвался, как полотно; Санька невольно крепче сжимал железную ручку, будто их самосвал могло отмахнуть в сторону.

Вот и железнодорожная станция, вся опутанная электропроводами. Маневровый паровоз бегает по запасным путям, белым, как пар, дымом попыхивает. Пока стояли на переезде, прошел электропоезд, торопливо тарабаря на стыках рельсов колесами. Санька с Валеркой ни разу не видели поездов, принялись наперебой считать вагоны, спутали друг друга. Вагоны были все одинаковые светло-вишневого цвета, с какими-то крупными надписями на боках; пассажиры спокойно, как дома, сидели, облокотившись на столики, пили лимонад, они казались счастливыми людьми.

— В Москву пошел! — сказал Гоша. — Это — скорый, кажется, «Россия», от самого Тихого океана катится.

Поезд, не сбавляя хода, промелькнул мимо станции: конечно, все эти люди торопятся в Москву по очень важным делам, и нет никакой необходимости останавливаться на каждой станции.

Полосатая жердь шлагбаума отпрянула вверх, освобождая путь, машина снова набрала скорость, пожалуй, не тише, чем поезд — стрелка спидометра ползет к восьмидесяти. Одна за другой отстают деревни, совсем не такие, как Заболотье: дома двумя порядками выстроились вдоль шоссе, хвастливо принарядившись в резные наличники. От станции до города еще семьдесят километров, все дальше остается родной дом, подбирается беспокойство, а вдруг что-нибудь случится в дороге? И нельзя поделиться Саньке с Валеркой своими опасениями, потому что при Гоше стыдно заводить такой разговор. Но сильней всякой тревоги манящее чувство новизны, открывающейся перед глазами ребят и ждущей их впереди.

— Чего делать-то в городе будете? — спросил шофер, наверно, и сам вначале не думавший об этом. — Мне на автобазу надо да домой заскочить: часа два у вас в распоряжении.

— Просто так погуляем, посмотрим.

— Первый раз в городе, все равно что в лесу, заблудитесь. Где вас разыскивать? И себя и меня подведете. Давайте так договоримся, оставлю я вас на набережной, и никуда оттуда — ни ногой.

— Ладно, — согласились ребята, желая увидеть прежде всего Волгу.

Начался асфальт, слегка залоснившийся от жары, гладким половиком стлался он под колеса. Лес поредел, отодвинулся далеко в стороны, открывая взгляду покатые поля, речные косогоры, луга, окутанные фиолетовой дымкой созревших трав. С какого-то холма на мгновение показался и сам город — вспыхнул белокаменной окраиной новых домов и утонул за перелеском, осталась маячить лишь телевизионная вышка.

Скоро самосвал очутился в сплошном потоке автомашин, медленно, с остановками тянувшемся по улице, даже гул мощного зиловского мотора потерялся в общем городском шуме. Пестрые толпы людей сновали по тротуарам от магазина к магазину, Санька устал читать вывески. Выехали на площадь, справа возвышалась какая-то башня, слева огородились белыми колоннами старинные торговые ряды, здесь было еще более многолюдно. Машина покатилась под гору и остановилась, тяжело вздохнув тормозами, против столовой.

— Небось попротряслись? — догадливо улыбнулся Гоша. — Пошли обедать.

Он взял всем по борщу, котлетам и бутылке лимонаду; обед казался вкусным, не таким, как привычная домашняя еда, особенно понравился ребятам лимонад, жгуче-сладкий, прохладный, наверно, из холодильника. На янтарные стенки стаканов красиво липли белесые пузырьки воздуха и почему-то не всплывали кверху. Пили не спеша, растягивая удовольствие, не хуже тех пассажиров скорого поезда…

Набережная оказалась в двух шагах от столовой. Гоша вывел на нее ребят, еще раз наказал:

— Гуляйте по берегу и никуда не уходите, часа в четыре я буду здесь.

Волга! Санька с Валеркой замерли у чугунной ограды, оглядывая солнечную ширь воды. Ее рябило, и оттого вдали река казалась светлой, как расплавленное олово, а рядом, под берегом, она пугала медлительной тяжестью зеленоватых волн, набегавших от пароходов; волны чмокали о промасленный дебаркадер, с шипением наползали на промытый песок и скатывались назад взмыленные, с гребешками пены. Течения совсем не заметишь, настолько величава и спокойна она, мать всех русских рек.

— Ракета! Смотри! — Санька привстал на ограду.

— Это — «Метеор»! — успел прочитать Валерка, когда стремительное судно не проплыло, а пролетело мимо, взметая за кормой водяную пыль и, быстро сжимаясь в размерах, скрылось в слепящем сверкании стрежня. — На подводных крыльях, видал, почти все дно торчит.

— Такой мог бы по нашей Талице пройти.

— Там одни изгибы да перекаты. Володька Чебаков попробовал мотор к лодке приделать, и то два винта за лето обрубило.

Они прошлись по набережной сначала влево, где полого горбатился мост — машины и автобусы, как игрушечные, сновали по нему, — потом повернули обратно. С другого конца набережной был виден монастырь, примыкающий своими стенами к самой Волге, над стенами вознеслись золоченые шлемы соборных куполов, жарко отражая солнце.

Громадный теплоход-трехпалубник, стоявший у причала, несколько раз басовито гукнул, подгоняя запоздавших пассажиров. Вода взбурунилась за кормой, но теплоход все не трогался с места, только отбивало и разворачивало его течение. Над всей волжской ширью, над набережной зазвучала музыка, как будто в праздник, потому что люди, плывшие вниз по Волге, действительно отдыхали, любуясь, как медленно разворачиваются все новые и новые берега. Сколько городов встретится им!

Сейчас они стояли на палубах вдоль борта, махали, наверно, просто так, от хорошего настроения, всем, кто остался на берегу, и Саньке с Валеркой.

Белые чайки провожали белый теплоход, они медленно, словно бы в такт музыке, качали крыльями, некоторые отставали, садились на воду отдохнуть. Музыка уплывала вниз по течению, гасла, и почему-то ребятам стало немного грустно, как будто «Дмитрий Пожарский» должен был взять их с собой. Они зачарованно смотрели ему вслед, туда, где река сливалась с небом, и думалось Саньке о том, что Волга вобрала в себя сотни рек и речек, чтобы стать такой могучей, и Талица, и Волчиха пульсируют в ней, добавляют силы.

Забыли про Гошин наказ — потянуло в город. Поднялись по широкой бетонной лестнице на бульвар и дальше — до самой площади, где снуют машины, пыхтят пневматическими дверцами автобусы и множество нарядных людей возле торговых рядов.

— Как будто выходной день и работают одни продавцы и шоферы, — заметил Санька.

— Так кажется. Город-то велик. Смотри, поливалка! Улицу моют, как пол.

Машина с цистерной двигалась вокруг площади, впереди, из узких щелей, били плотные и белые, как молоко, струи воды. Прохожие отшатнулись, зазевавшихся ребят обдало порывом ветра и водяной пылью. Асфальт после такой промывки сделался стеклянно-гладким, от него поднимался теплый парок, так что хотелось сбросить ботинки и прошлепать босиком.

Обошли все магазины в торговых рядах. Чего тут только не было! Особенно заинтересовали принадлежности для охоты и рыболовства. Ружья, поводки для собак, перочинные ножики, спиннинги, бамбуковые удилища, всевозможные крючки, лески, поплавки. Сколько бы всего можно накупить… Пошарили в карманах — лишь двадцать копеек нашлось у Валерки.

А рядом оказался еще один удивительный магазин — «Природа», где продавали певчих птиц и разноцветных, радужно-красивых рыбок со странными названиями: петушки, гуппи, жемчужное гурами, скалярии. Рыбки грациозно плавали в зеленоватых аквариумах, они казались сказочно неправдоподобными.

— Их бы развести в нашей реке, — сказал Санька.

— Что ты? Они сразу погибнут, это ведь южные неженки.

— Щуки да окуни, пожалуй, их слопают.

Насчет рыбок верно, им и в аквариуме неплохо, а вот птиц жалко. Увидел Санька знакомых чижей, щеглов, зеленушек, зябликов, вспомнил, какое приволье им в заболотских лесах. Эти тоже летали на свободе, но попались на приманку птицелова и теперь тоскуют в клетках-тюрьмах. Всех бы, до одной, выпустил.

После магазинов ребята забрели в парк, он был неподалеку. Их внимание привлекло гигантское колесо обозрения: вот когда пригодились Валеркины двадцать копеек!

Дежурная старушка закрыла дверцу качающейся люльки, и она медленно поплыла вверх. Посреди люльки — руль, можно перебирать его руками и крутиться в любую сторону. Выше, выше… Остался внизу парк как на ладони, открылся город с муравьиными потоками пешеходов и машин на улицах-ручейках. Отсюда были видны необозримые волжские дали, терявшиеся в знойном полуденном мареве, пароходы казались неподвижными, словно впаянными в оловянную гладь. Было захватывающее ощущение полета. Впервые Санька так непосредственно почувствовал величие и огромность земли…

Два часа промелькнули незаметно, когда опомнились, было уже четверть пятого. Надо бы пулей мчаться на набережную, да по многолюдным улицам бежать не так просто: вдруг остановит милиционер, скажет, что носитесь сломя голову, будто у себя в деревне? И Гошу подвели и себя наказали. Неужели он уехал? Что тогда делать? Даже когда заблудились в лесу, ребята не чувствовали себя так растерянно, как сейчас.

Гоша не уехал. Он стоял около чугунного парапета, держа в руках два мороженых. Подал их Саньке с Валеркой.

— Ну, друзья, напугали вы меня! Где же пропадали?

— Мы недалеко тут…

— Я уж решил, подожду немного да через милицию объявлю розыск. Ешьте скорее мороженое, а то растает. Теперь по коням — и домой.

Машина поднялась вверх по городским улицам, на каком-то повороте Волга еще раз сверкнула на прощание и скрылась за каменной стеной домов. Скоро и город миновали, единственное, что напоминало о нем, была вафельная корочка мороженого, которую Санька почему-то не съел сразу, поберег. В кабине пахло одеколоном: Гоша успел переодеть рубашку, постричься и подправить свои щегольские усики, словно ехал на свидание.

Снова лента шоссе наматывалась на колеса, плыли стороной косогоры и перелески, оставляя в душе какую-то плавную музыку, похожую на ту, которая сопровождала теплоход. Саньку она убаюкивала. Когда проехали через станцию, и солнце припало к земле, он уже не мог одолеть дремоту. Чудилось ему, будто снова кружатся они с Валеркой на колесе, а внизу стоит и переживает Гоша, машет им рукой, чтобы скорей спускались. Люльку сильно раскачивает: вот-вот оторвется, полетит с грохотом на землю…

— Саня, опять кимаришь? — дергал его Валерка.

— И не подумал.

— А сам валишься мне на плечо, как сноп.

Очнувшись, Санька некоторое время таращил глаза в боковое стекло, сон опять облепил его будто бы ватой, он слышал, как Валерка насмешливо сказал шоферу:

— Во, пожалуйста, снова губы развесил!

Он уже не смог выпутаться из паутины сна, подхватило и понесло каким-то бережным течением; перед глазами кружили белые чайки, солнце переливчато играло на воде, а Волга была настолько широкой, что пропал из виду другой берег. Долго еще будет жить в Саньке это удивление перед городом на великой реке, пока он не станет взрослым и, может быть, сам окажется горожанином.

Глава десятая. Пожар

Такого лета не припомнили старики. Дождя не было с середины июня, в прудах вода пошла на убыль, и огороды каждый день поливать надо. Утром траву скосят, а вечером уж сено готово — мечи в стога. И сенокос в разгаре, и рожь пожелтела, пересохла раньше времени, поговаривают про жатву, дескать, зерно потеряется.

Дымной гарью заволокло деревню, даже в избах устоялся какой-то овинный запах — горит Займище, сухое болото в полутора километрах от деревни. Бульдозеристы с дорожного строительства пробили вокруг него просеку, окольцевали земляной полосой. Такую же полосу пропахал на задах поля Леня Жердочка. Если огонь перекинется с болота на лес и доберется до ржи — деревня пропала. Каждый день разговор об этом, в районной газете тоже пишут о пожарах: в Ермакове сгорели три избы, в Судилове — сенной сарай с лошадью.

Сегодня отец взял выходной, чтобы закончить тын, последние два звена осталось загородить; красиво получается, тычинка к тычинке — на подбор, столбы смолевые, кряжистые, сверху затесаны «домиком». Согнувшись над бревном, отец выбирает стамеской пазы, что-то поет вполголоса — это у него привычка, когда работается с настроением. Майку снял, спина красная, как арбуз, такая природа губановская — не пристает загар. Санька сам сколько раз пробовал загорать, никакого толку, лишь кожу сгонит чулком. Он любит работать с отцом, рядом с ним всегда чувствует себя уверенней, взрослей.

Отец садится на бревно к деду Никанору, вытянув правую ногу, шарит в кармане папиросы. Курить он устраивается поудобней, облокотившись на колени и свесив засмолившиеся ладони.

— Все горит? — Дедушка указал падогом в сторону Займища.

— Горит.

— Хоть бы дождя бог дал. Экая сушь! С болотом шутки плохи, в тридцать четвертом годе так-то горело до самого снегу. Дежурит там кто-нибудь?

— Малашкин.

Над лесом пухнет ядовито-густая дымная завеса, что-то сегодня сильней разгорелось. Огня нет, потому что болото горит, изнутри, дышит этой сизой хмарью, как адово место. Дедушка, наверно, не видит дыма, лицо его бесстрастно, а вот отцу будто бы глаза щиплет, прищурился, лоб свел в гармошку, на заветренных скулах ржаво искрится двухдневная щетина. После бани побреется, свалявшиеся волосы станут золотисто-рассыпчатыми, весь он помолодеет.

— Надень рубаху, ужо реветь ночью будешь, — посоветовал дедушка.

— Ничего, в бане отмякнет. Ты пойдешь?

Старик отрицательно помотал головой:

— Без меня идите, я в другой раз.

Ему, конечно, хочется в баню, но она далековато, на задах, без помощи не дойти, чтобы не быть обузой, сам установил — через одну субботу моется.

— Дедушка, тебе жарко, наверно, в валенках-то? — спросил Санька.

— Старая косточка любит тепло. Моим ногам, брат, в свое время досталось и холоду и сырости, теперь ничем не согреешь. Прежде ведь какая обутка была? Мужики, бывало, в Питер поедут на заработки, а я круглый год — в лесу, никуда из Заболотья.

— И Волгу ни разу не видел?

— Нет. Где родился, там и пригодился. Это теперь взяли моду порхать туда-сюда.

Санька не разделял дедовой гордости. Прожить почти век и не побывать на Волге?! Он, например, побывал и нисколько после этого не меньше любит свое Заболотье, он должен знать, что делается на земле, видеть ее своими глазами.

— Сань, а ты кем будешь? — шутливо спросил отец.

— Не знаю.

Он и в самом деле не знал, потому что хотелось стать и охотником, как дедушка, и шофером, и капитаном теплохода — белый китель, белая фуражка с кокардой…

— Ну, ясно, не плотником. Все стремятся куда-нибудь повыше, дескать, зря, что ли, учились. А топорище сумеешь сделать?

— Сумею, — поторопился согласиться Санька.

Недолго думая отец сходил в избу, принес половинку березового кругляша. Пробуй! Может быть, когда-нибудь пригодится.

Оказалось вытесать топорище не так просто. Вертит Санька заготовку и той и другой стороной: тут древесина задирается, тут выщербнулся сучок, тут слишком глубоко взял. Надо сделать пологий изгиб, на конце — выемку и скос и чтобы все было гладко, овально. Не получается как следует, хоть семь потов пролей. Отец уж к последнему пряслу прибил поперечины, Санька сопит, торопится навести лоск, соскабливает неровности осколком стекла.

— Ну как, готово?

Отец перекладывает из руки в руку неуклюже-шероховатое топорище, смеется, морщинки сбегаются к краешкам глаз:

— Таким топорищем враз кровяные мозоли набьешь.

Дедушка тоже запрятал под лохматыми бровями усмешку, еще более сурово оценил Санькину работу:

— Первоучину в печке жгут. Вон подай матери на растопку.

Подошла мать. Они с Андрюшкой сушили сено и топили баню.

— Три копны нагребли, принести надо. Как раз к тому времю баню скрою.

В глазах матери много доброты, она довольна новым тыном, довольна тем, что вся семья в сборе, всяк при своем деле, что скоро — баня, которая сулит небольшой роздых в хлопотливом беге летних дней.

Санька с отцом несли вторую копну, когда деревню взбудоражил испуганный крик Марьи Сударушкиной:

— Лес горит! Бабы-ы, гори-ит!

Бросили носилки. Возле тына народ собирается, размахивают руками, галдят. Огонь то спрячется, то зловеще взметнется над лесом, отталкивая густой черный дым, как будто время от времени подплескивают керосину. Дважды донеслись выстрелы: Захар Малашкин звал на помощь.

Отец подхватил топор, побежал. Санька устремился было за ним, но мать остановила его:

— Помогать, в случае чего, будешь. Дедушку-то хоть на носилках неси.

— Сгорим ведь, если до поля дойдет! Рожь кругом! — слезливо причитала тетка Марья.

Леня Жердочка, ссутулившись в кабине, погнал «Беларусь» к Займищу; из села пропылила пожарка. Чем они там помогут?

Горящий лес водой не зальешь, и нет ее поблизости. Огненные языки угрожающе выхлестываются из-за леса. Жутко. Но так и подмывает сорваться с места, пуститься вдогонку за мужиками.

Появился председатель сельсовета Крюков Михаил Васильевич, сохранивший во всяком деле фронтовую хватку и распорядительность, принялся раздавать команды:

— Чего рты разинули? Сгореть хотите? Живо соберите старух и ребятишек, сюда, к машине!

— Как же деревню-то оставим?

— Хватит разводить турусы на воде! Я сказал, стариков и ребятишек, в крайнем случае, вывезем. Остальные — все на пожар! Лопаты захватите!

Паника началась: причитания старух, суматошные крики. К машине подносили узлы с одеждой, корзины с посудой, ведра, а кто-то додумался прихватить даже грабли.

— Куда тащите всякое барахло! — горячился Крюков. Подбежал к тыну Губановых, поторопил деда Никанора: — Чего, дед, не шевелишься? Пойдем-ка в мою машину!

— Ты бабам указывай, а меня оставь в покое: с места не стронусь!

Крюков хотел взять его под руку, старик враждебно кольнул его взглядом и палкой пристукнул:

— Не тронь! Здесь останусь, и — шабаш!

— Вот поговори ты с ним, чертом сивым! — сердито тряс кулаком председатель. — Если шибко артачиться будешь, силой посадим в машину.

С решительной готовностью ко всему старик стоял, опершись обеими руками на палку, не испытывая ни малейшего страха за себя. Не будет Заболотья, значит, и ему пришел срок… И все-таки в нем была не понятно чем подсказанная уверенность, что, если он останется здесь, тогда и дом сохранится.

Деревня притихла, точно участь ее была уже неотвратима. Ребята и те присмирели, забравшись в кузов машины. Старухи кучкой стояли возле, загипнотизированно смотрели, как выхлестывается над лесом огонь и чадит черным дымом. Вздыхали:

— Ветер-то в какую хоть сторону?

— К Починку, кажется.

— На деревню бы не повернул.

— Я гляжу, ка-ак пыхнет…

— Ой, матушки мои, что будет? Прогневили бога, — пророчествовала Куприяниха.

Знойно. На небе — ни малейшей тучки. Бедой пахнет. Чего торчать со старухами? Санька поманил пальцем Валерку:

— Бежим на пожар!

— Бежим!

— Ты куда? Или не обойдутся там без вас? — окрикнула мать.

— Я с папой приду.

Ничего не сказала, значит, разрешила. Санька земли под собой не чует, так хочется поскорей скрыться во ржи, чтобы мать уже не могла удержать его. Оглянулся — Ленка Киселева прискакивает за ними, этой только и не хватало на пожаре!

Опушка леса. Сильно пахнет гарью, пепел крупными снежинками оседает на землю. К Займищу первым, наверно, пробился бульдозер с дорожного строительства — видны гусеничные следы. Пожарная машина и трактор дяди Лени прошли за ним.

Осталось пробежать совсем немного, сердце взвинчивается на какую-то предельную высоту и, кажется, вот-вот сорвется. Сквозь тракторный скрежет слышны крики людей; елки вспыхивают как порох, с яростным треском, пламя гудит, будто внутри пожара мечется ветер.

Здесь и шофер Гоша, и дорожный мастер, он по старшинству распоряжается, размахивая короткими руками. К нему подбежал растерянный тракторист, молодой парень, чуть не со слезами на глазах, губы дрожат.

— Мокеич, бульдозер я бросил! Огонь обошел меня, совсем задохнулся в дыму, на дерево напоролся. Чего делать?

— Э-эх! — с досадой поморщился мастер. — Куда тебя, недотепу, черт понес?

Леня Жердочка облился с головы до ног водой около пожарной машины и метнулся на выручку бульдозера.

— Стой! Бак может взорваться! — кричали ему, но не остановили.

На какое-то мгновение все отвлеклись от пожара, ждали, что будет, переживая за Евдокимова. Медлительно-долгие минуты. Пожирающий треск огня. И, наконец, мощный бульдозер вырвался из дыму, стряхивая с себя обломанные подгоревшие сучья. Евдокимов выпрыгнул из кабины, как из жаровни, от мокрой одежи валил пар. Еще раз облили водой…

— Просеку надо прочищать, валите деревья! — пытался перекричать дорожного мастера Захар Малашкин. — Бабы, лопатами шуруйте! Низовой огонь только землей и остановишь.

Кажется, по всему лесу стучат неутомимые топоры. С тяжелыми вздохами падают на землю еще не успевшие вспыхнуть елки. Бабы торопятся вскопать неподатливый дерн лопатами: куда ни ткни — везде корни. Огонь подбирается близко к ним, дважды отбивали его из пожарного шланга. Кончилась вода, только в деревне из пруда можно опять накачать цистерну.

Все же не успели соединить новую земляную полосу, и как раз в этом месте рухнула горящая сухара. Трава от нее тотчас взялась, огонь стал распространяться в разные стороны, грозил перекинуться через прогал к березняку.

Отец Санькин рубил еловые лапы, а Малашкин, повесив ружье за спину, совал их каждому в руки и ребят поставил держать фронт против огня. Ползет, извивается языкасто-красная волна, Санька хлещет ее, как гадюку; духотища, дым выедает глаза. Неподалеку Ленка орудует еловой лапой — ну и пигалица!

У Саньки лапа обтрепалась, схватил другую. Увлекся и не заметил, как огонь подкрался по траве к самым ботинкам, опомнился только тогда, когда ошпарило ноги — загорелись брюки. Он заметался в дыму, закричал от боли на весь лес:

— А-а-а!

— Саня! Саня! — Валеркин голос.

Кинулся к нему, уже выскочил на чистое место, а огонь кусается, терзает ноги, словно стая разъяренных собак. Леня Жердочка оказался раньше всех возле Саньки, когда он катался по земле, своей мокрой спецовкой прикрыл ноги. Отец растолкал столпившихся вокруг Саньки людей, взял его на руки.

— В больницу надо, неси скорей к трактору! — велел Евдокимов.

Тесно в кабине, отец посадил Саньку, а сам бежит за трактором. «Беларусь» старательно тарахтит, встряхиваясь на корнях и валежниках.

Слезы застилают от Саньки весь мир, он ревет в голос, испытывая адскую муку, словно огонь еще сильней продолжает терзать ноги. Хочется выпрыгнуть из этой тесноты, какой-то спасительной прохладой успокоить боль, броситься бы в воду.

У дороги пересели в машину директора совхоза, приехавшего на пожар. Отец не ругал Саньку, он все хотел успокоить его, гладил по голове, как маленького. Стыдно было перед ним и шофером, обидно за свою оплошность, но слезы невозможно было унять, а когда очутился в больнице, и совсем испугался, будто врачи должны были сделать еще больней. Саньке казалось, что теперь он навсегда останется калекой, именно эта безысходная мысль душила его обидой.

Глава одиннадцатая. В больнице

Фельдшер Болдырев Илья Фомич, принимавший в отсутствие врача, был невозмутимо спокойным человеком, этакий пухлый, как будто под халатом фуфайка, краснолицый, щеки выпуклые, нос, как редиска. Санька закусывал губы, лежа на кушетке, а Илья Фомич, осматривая ожоги, пыхтел над ним, гудел что-то в нос, словно ничего особенного не случилось, даже пошучивал:

— Ты, брат, натуральный потоп устроишь в перевязочной. На-ка, утри лицо, — подал клочок ваты.

Санька утерся, вата стала черной.

— Шевелюру тоже, что ли, огнем хватило? — Щеки Ильи Фомича наливались, как яблоки, когда он усмехался.

— А что? — Санька пощупал волосы.

— Да рыжая шибко, натурально — лисий хвост, — простодушно отвечал фельдшер. — Сразу видно: Губанов. Значит, внук Никанору Артемьевичу? Так, так… Успокойся, голубь, до свадьбы все заживет.

Илья Фомич без суеты смазывает Санькины ноги какой-то мазью, шумно сопит, раздувая широкие ноздри: рукава засучены по локоть, руки толстые, густо опушенные ядреным волосом, такими не людей лечить, а ковать лошадей.

— Сейчас все изладим — приходи кума любоваться! — приговаривал он, опутывая Санькины ноги бесконечным бинтом. — Где пожар-то?

— В Займище…

— Ну-у! Просто беда нынче! Вот все толковали: дожди, сеногной каждое лето, дескать, морей понаделали. Брехня, оказывается! Дедушка бродит?

— Бродит, — отвечал Санька, понемногу успокаиваясь от слов фельдшера, от его обыденной рассудительности.

— Вот старик — кремень! Если бы ноги не болели, он еще бегал бы с ружьем. Я прошлой зимой был у вас в Заболотье, слушал его — сердце здоровше, чем у некоторых молодых, до ста лет проживет, — убежденно сказал Илья Фомич. — Ну вот, готово! Теперь лежи спокойней, повязку не сбивай, потерпеть придется… В четвертую палату его к Васильеву!

Узкая белая комната, распахнутое окно в больничный сад. Саньку положили на койку в левом углу, справа располагался Васильев. В палате его не было.

Ноги по-прежнему жгло, будто горячим варом облепили, хотелось содрать все бинты, но Санька терпел, уныло шаря глазами по потолку. Думал о дедушке, неужели он остался один в деревне? Может быть, пожар не остановили, и огненная волна, слизывая рожь, катится уже к самым гумнам? Нет, конечно, Крюков вывез дедушку вместе со старухами за поле. А Заболотью — конец! Надо же в такой момент попасть в больницу! Снова обида пухла в груди, горечью травила глаза, представлялось, как все деревенские, словно беженцы, бедуют сейчас на берегу Талицы, не смея приблизиться к своим домам…

Двухстворчатая дверь вздрогнула, Санька подумал, что вернулся с прогулки Васильев, но совершенно неожиданно вошла мать, почему-то на цыпочках, осторожно. Села на табуретку возле кровати, лицо заплаканное, землисто-бледное, платок скомкался на плечах, русые волосы встрепались, наверно, бежала без памяти. Санька впервые видел ее такой испуганно-растерянной, он отвлекся от своей боли, желая ободрить мать.

— Что же ты натворил, сынок? Я ли тебе не говорила? — Часто заморгала, дрогнули губы. — Надо ведь, как угораздило! Боже мой!

— Илья Фомич сказал, заживет.

— Ожоги-то долго болят.

— Не потушили еще?

— Кажется, остановили огонь-то. Леспромхозовские на двух машинах подоспели, теперь удержат.

— А дедушка?

— Дедушка дома. Никого из деревни не вывозили.

Мать осторожно провела рукой по бинтам, прижалась губами к Санькиному лбу:

— Жар у тебя поднимается, милый мой! Окошко-то закрыть бы.

— Не надо, душно.

— Завтра отец перед работой зайдет к тебе. Ягод с ним пришлю.

Успокаивает, а сама переживает, вон испарина снова проступила на лице.

— Когда вы побежали с Валеркой, у меня сердце чуяло, что плохо кончится. Ну куда вас собака понесла? Нечего встревать во всякое дело, как будто не обошлось бы без вашей помощи. Ночью-то тяжело тебе будет, я бы посидела, да надо поскорей домой, там все брошено.

Мать ушла, и боль вернулась к Саньке, зудливо затосковали ноги. Нечем было отвлечься. Духота на улице, духота в палате, даже вечером. Его раздражал потолок, подсвеченный красным, как из печного устья, накалом закатного солнца, он казался горячим, и простыня накалилась под спиной.

Медсестра ставила градусник, потом сделала укол, слабый, как комариный укус, а прежде Санька боялся уколов. Пришел с прогулки Васильев, вполголоса, хрипловато бубнил, разговаривая с сестрой; лица их расплывчато прорисовывались в сумерках, будто отражение в неустоявшейся воде, потому что жар плавился в Санькиных глазах.

Ночь была пыткой для него, не чаял дождаться утра, молчаливо давил зубами боль. Васильев тоже почти не спал, сдержанно покеркивал в своем углу, иногда подходил к Санькиной койке или, перегнувшись через подоконник, курил.

Глава двенадцатая. Васильев

По-настоящему своего соседа по палате Санька разглядел только утром. В серой пижаме, с полотенцем через плечо, добродушно улыбающийся Васильев оседлал табуретку и осведомился, как будто они давно знали друг друга:

— Ну как, Шурик, полегчало?

— Немного лучше.

— С огнем, парень, шутки плохи. У вас нынче рожь вокруг деревни — опасно.

Васильев сидел, по-крестьянски свесив тяжелые ладони с бугристыми ногтями; лицо бронзовое, пористое, как хлебная корка, а виски сделались матовыми после бритья. Редкие волосы приглажены назад, еще не просохли, лоб просторный, с залысинами, очень выделяются на нем брови, похожие на траву ежовник. По этим бровям, скорее всего, и догадался Санька, что перед ним — известный на весь район комбайнер из колхоза «Верный путь».

— Мне это знакомо: два раза в танке горел. Видишь! — Васильев задрал пижаму, кожа на животе в белых сгладившихся рубцах, местами стянута как бы в узелок. — Зато после давал я фрицам жару, сполна рассчитался! И ничего, жив-здоров! Так что не горюй, у молодого все заживет. Я, считай, с войны в больнице не леживал, а тут приперло. В прошлое воскресенье бродили мы с бреднем по Талице, видать, застудил спину — отнялась, первое время пошевелиться не давала. Четыре дня пролежал здесь, со скуки извелся, проснешься утром — ничего делать не надо, не привычно как-то. Не пойму людей, которые могут по целому месяцу на курортах отдыхать.

Васильев искренне страдал от вынужденного безделья. С озабоченным лицом он прошелся между койками, словно ища выхода из очень трудного положения, толкнул створки окна, впустив в палату утро: оно влилось березовым шелестом, азартным писком стрижей, запахом лесной гари.

— Вот читаю про пятнадцатилетнего капитана — фантастика. Дочка принесла из здешней сельской библиотеки. — Васильев взял с тумбочки книгу и, как бы оправдываясь, продолжал. — В детстве не успел прочитать. Я больше люблю про что-нибудь жизненное. До книг руки никак не доходят, все — работа, работа… Кстати, мне ни одной книги про танкистов не попадалось. Пехоте больше всех повезло, потому что она — на виду. Я вот всю Европу прошел, а видел-то ее лишь через смотровую щель. Вступим в освобожденный город, жители забрасывают нашу колонну цветами, и опять же все почести достаются пехоте, которая сидит на танках. Мне, водителю, нельзя бросить рычаги управления и хоть на минуту высунуться в верхний люк. Так вот и в книгах танкист получился незаметным.

— А я вас сразу узнал, — сказал Санька, — вы комбайнер Васильев, про которого часто пишут в газете.

— Пишут. Правда, и другие не хуже меня работают, но у меня есть простой и надежный секрет, — с ласковой хитрецой улыбнулся Васильев. — Технику надо знать назубок. Дали тебе машину — прощупай ее, прослушай, как врач прослушивает этой самой трубочкой, чтобы — ни сучка ни задоринки. Скажу без хвастовства, в любой машине разберусь: у меня это — от отца. Тот был первым трактористом здесь в Ермаковском эмтээсе, работал на «фордзонах» да «джонзирах». Кажется, году в тридцать втором получили комбайны «оливер», тоже из Америки, в разобранном виде, так, кроме него, никто не мог собрать.

Санька болезненно поморщился, поворачиваясь на бок, Васильев помог ему и, сунув в пижаму папиросы, направился к двери:

— Пойду покурю на вольном воздухе, а то разговорился, одному-то не с кем было словом перемолвиться.

Тихо стало в палате. Большущая сизо-черная муха ворвалась в окно, загудела, слепо тычась в потолок. Разговор с Васильевым развеял удручающую безысходность вчерашнего дня, Санькины мысли приобрели какую-то устойчивую ясность. Васильев не успокаивал его, он просто по-мужски серьезно и доверительно отнесся к Саньке, как к ровне, и это оказалось более всего убедительным. Шутка сказать, два раза горел в танке! И воевал еще после этого, и в колхозе работает за двоих; другой бы прикрывался тем, что пострадал на войне. Теперь Санька знал, что его беда поправима, с этого дня, с этого часа он решил воспитывать в себе волю.

Глава тринадцатая. Ленка Киселева

Кончили тосковать ожоги, началась тоска по дому. Лежит Санька, слушает, как лопочут за окном березы, и видится ему Заболотье, поспевшая раньше обычной поры рожь, дедушка Никанор возле нового тына, Андрюшка… За ужином собирается вся семья, пьют чай, делятся дневными заботами — без него, без Саньки. Так бы и махнул напрямик больничным садом, через забор — да в чистое поле…

— Кукареку-у! — Голос тоненький, девичий.

Кто это забавляется?

Оглянулся и оторопел от удивления: Ленка Киселева скалит мелкие беличьи зубы, озорно выглядывая из-за подоконника. А рядом торчит Валеркин вихор.

— Длинный, вылезай! Вижу.

Валерка тоже блаженно сияет, словно пришли они не больного навестить, а позвать на рыбалку или по ягоды.

— Как ты тут? Все лежишь или можно вставать?

— Нельзя, бинты еще не сняли.

Санька приподнялся на локте, торопливо застегнул болтавшуюся на нем пижаму, почему-то конфузясь перед Ленкой за свой больничный вид, будто арестант.

— Больно? — спросила она.

— Теперь прошло.

— Хочешь яблоков? Вкусные, это мы у Малашкиных наколотили с той яблони, у бани.

Нет такой яблони в Заболотье, которую Санька не помнил бы на вкус: стоит откусить яблоко, безошибочно скажет, откуда оно. Сладкой показалась Саньке малашкинская боровинка, редко удается отведать ее, потому что весь август Захар спит в предбаннике по неприхотливой лесниковой привычке, и ружье при нем — для острастки.

— Малашкин не пугнул вас?

— Он эти дни на Займище дежурит: лес потушили, а болото чадит.

— Покажи газету-то! — Ленка подтолкнула локтем Валерку, тот достал из кармана помятую районку. — Тут про Леню Жердочку, как он на пожаре отличился, и про тебя сказано.

Санька мельком глянул на портрет Леонида Евдокимова и на заголовок «В борьбе со стихией», положил газету на тумбочку:

— После прочитаю. Что в деревне нового?

— Камень и песок дорожники возят с Попова ручья! — спохватился Валерка и возбужденно заморгал глазами. — Дорогу туда наладили. Прямо против деревни сгружают.

— До малинников, где украинцы рубили лес, можно на машинах ездить, — добавила Ленка. — Чебаковы вчера бидончик набрали.

Завидовал Санька своим одноклассникам: вольная им воля, лес, река — все для них. Захотели — прикатили в село, вон и велосипеды приставлены к березе. Каково вместо каникул валяться на больничной койке? Лето день за днем уходит, а их уж не так много остается. Тоже оседлать бы сейчас велосипед да промчаться под угор по ермаковскому полю, чтобы — ветер в ушах.

— Как вы нашли окно?

— Дядька сказал, тут на скамейке сидит. Спину подставил солнышку, а она вся в лиловых пятнах от банок.

— Это сосед мой комбайнер Васильев из Телегина. Он мне рассказывал, как горел в танке, — горделиво сообщил Санька и, желая похвастаться знакомством с известным человеком, добавил: — Мы с ним в шашки режемся, вчера двадцать конов сыграли. Принесите мне учебник по русскому и тетрадку, буду готовиться, чем зря время убивать.

— Принесем завтра. До свидания, поскорей выздоравливай.

Покатили березовой аллеей, колесо в колесо, вровень друг с другом. Солнце весело перебирало спицы, пестро мелькало по синему Ленкиному платью, ее короткие косички-рожки встряхивались с каким-то задорным вызовом. Скрылись из виду. У Саньки запершило в горле, почувствовал себя птицей, отставшей от стаи. Глазам сделалось горячо, слезы как бы запеклись и не вышли наружу — их больше не будет, хватит! Что он, девчонка, что ли? Пусть катаются на пару, хорошо им, не знают, как томительно ему в этих белых стенах.

Разглядывая свое отражение в оконном стекле, он уныло сравнивал себя с Валеркой: у того и волосы не рыжие, и губы как губы, и ростом взял. Правда, если разобраться, в нем тоже ничего особенного нет: тихоня, сопит под нос да глазами моргает. Таким всегда везет.

Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, Санька развернул газету. «Механизатор совхоза «Ермаковский» коммунист Леонид Перфильевич Евдокимов не растерялся в трудный момент, рискуя своей жизнью, он вывел из огня горящий бульдозер «С-100», а затем спас пострадавшего на пожаре школьника Сашу Губанова, своевременно доставив его в больницу на своем тракторе, — читал Санька. — Леонид Перфильевич производит впечатление очень скромного, даже застенчивого человека, такие люди готовы на подвиг без всяких лишних слов, ежечасно, а в решающую минуту становятся героями во весь рост».

Перевел взгляд на снимок — не узнать Евдокимова: в хорошем пиджаке, белая рубашка застегнута на все пуговицы, нет на голове замасленного беретика, и волосы кажутся густыми, черными. Очень подмолодил его фотограф. Вот тебе и «табашник» Леня Жердочка! Вряд ли у кого теперь повернется язык назвать Евдокимова по прозвищу. Еще вчера не очень-то замечали его даже у себя в Заболотье, а сегодня — у всего района на виду.

Санька смотрел в окно, размышляя о том, как бы самому избавиться от прозвища. Может быть, позднее, когда станет взрослым, оно отлипнет само собой? Вряд ли. Надо сделать для людей что-то очень значительное, доброе, вот так, как Леонид Евдокимов, как Васильев.

Листья на березах сухо шелестели, казалось, знойная полуденная тяга вот-вот сорвет их и унесет в поднебесье; там, за березами, — полевая дорога, едут по ней Ленка с Валеркой, разговаривают, пересмеиваются. Глаза у Ленки голубые, теплые, с ласковым прищуром. Все-таки обидно было Саньке, будто обманули его в чем-то. Досадливо смахнул с подоконника яблоки, малашкинскую боровинку, раздобыть которую стоило риска.

Глава четырнадцатая. Воспитание воли. Фельдшер Болдырев

— Все, выписался! — торжественно объявил Васильев, вернувшись от врача. — Спина, конечно, побаливает, но это — пустяки, дома долечу.

Он наскоро собрал свои вещицы и «Пятнадцатилетнего капитана» хотел взять, передумал:

— Ладно, дочитывай. Отнесешь в библиотеку сам. Ну, счастливо оставаться! Поправляйся.

Тиснул Санькину руку своей жесткой ладонью и вышел, обрубил хлопком двери выморочную тишину. А ведь какой-нибудь час назад Васильев не собирался домой, они сидели в саду на скамейке, играли в шашки. Случайно взял он у проходившей мимо почтальонки газету, вслух, для себя и для Саньки, прочитал постановление райисполкома о создании чрезвычайной районной комиссии по борьбе с пожарами.

— Из области представителя прислали. Много горит лесу в районе, — озабоченно потыкал пальцем в газету. — Вишь, даже печки топить запрещено и в лес ходить, если не по службе. У нас-то в Телегине все ли добро-здорово?

Но не это сообщение подхлестнуло его, а коротенькая заметка, что началась жатва.

— Ты смотри, ваш Володя Антипкин уже смахнул пятнадцать гектаров! Сегодня еще июнь! Да-а, рожь нынче рано пересохла, к тому же — пожары. Шабаш! Хватит мне здесь прохлаждаться, пойду к врачу.

В палате у Саньки появился новый сосед, незнакомый пожилой мужик, Иван Спиридонович. Он жаловался на ломоту в боку, все прижимал к нему ладонь, вздыхал и морщил темное, как печеное яблоко, лицо, прислушиваясь к своей боли.

Санька от нечего делать чертил на развернутом тетрадном листе карту. Заболотье на ней обозначено самым крупным кружком, как столица, вокруг него — редкая россыпь знакомых деревень, редкая потому, что многих деревень уже нет, остались одни названия, что толку наносить их на карту? С угла на угол по диагонали протянулась Талица, она впадает в Вексу, та еще в какую-то реку чем дальше от Заболотья, тем меньше знает Санька. Но Волгу начертил — небольшой отрезок, что возле города. Постепенно все нашло свое место на небольшом листке: Волчиха волоском прилепилась к левому берегу Талицы, новый гравийно-песчаный карьер, шоссейка и железная дорога… А если взглянуть на настоящую карту, ничего этого и в помине нет, там городам и то тесно.

Прошлой зимой их класс решил заняться краеведением, в основном, сбором материалов по истории села Ермакова; разослали письма известным землякам, комсомольцам довоенных лет, спрашивали как создавался колхоз, как воевали односельчане. Интересно, конечно, но почему-то никто не предложил составить подробную местную карту. Повеселевший от такой догадки Санька откинулся на подушку, взял было «Пятнадцатилетнего капитана» и тотчас положил обратно: надо учить грамматику, если хочешь ходить в седьмой вместе с одноклассниками.

Принялся терпеливо заучивать слитные и раздельные написания приставок в наречиях. Хоть бы правила были понятные, а то, легко сказать: проверяйте по словарю. Где его возьмешь, словарь-то? В конце учебника тоже приведены слова, для которых нет правил. Пожалуй, надо переписывать их в тетрадку, так лучше запоминается. Не было бы этого хвоста, читал бы сейчас в свое удовольствие книгу.

На самом интересном месте остановился, где Дик, потеряв отца, принял командование судном, вдали от земли, в открытом океане. Ведь он немного старше Саньки. О таком даже мечтать невозможно. Да еще на судне — опасный негодяй кок Негоро. Что он замышляет? Зачем потребовалось сбивать с курса корабль? Так бы и подсказал Дику…

Опять лезет в голову книжка, а не учебник. Может быть, плюнуть на все да в сторону всякие правила? Плохо запоминается в такую жару, рассуждал Санька, но все-таки стал переписывать наречия и повторять их вслух:

— Набок, на глазок, надвое, на лету, нараспев…

Скучный перечень, только Санька дал слово, что не прикоснется к роману, пока не повторит еще предлоги и союзы.

По коридору изредка прошлепает кто-нибудь из больных, прострочит каблуками проворная медсестра Надя. В палате — немота, каторга, горячий полуденный воздух колышет занавеску; прихваченные ранней желтизной березы поникли — все нет дождя, высохла земля, трава в саду измученная, пожелклая. Настоящая жизнь совсем рядом, за линялым зеленым забором, где каждый день гоняют в футбол сельские ребята, и сейчас слышны тугие удары по мячу, взрываются крики, когда забивают гол. Э-эх!

— Пишутся раздельно следующие производные предлоги: в течение, в продолжение, по причине, в целях…

Дверь пробренчала старинными медными шпингалетами, по-хозяйски уверенно вошел Илья Фомич, раскрасневшийся, с потными подтеками на мясистой шее.

— Ты чего тут долдонишь? С грамматикой, что ли, не в ладах? — понятливо кивнул на учебник.

— Скоро пересдавать.

— Оно, брат, зимой-то сноснее учиться, чем летом. — Вытер рукавом халата лоб, присаживаясь на табуретку. — Значит, дела твои пошли на поправку. Перевязывали утром?

— Ага.

— Денька через два снимем бинты. — Болдырев повертел в руках Санькин учебник, с пренебрежением бросил его на тумбочку. — Кто у вас преподает?

— Виктория Борисовна.

— А-а, знаю-знаю! Моей Иринке тоже все тройки ставит. Я так скажу, ум-то нужен не только в учении, а и в натуральной жизни. Верно, Иван Спиридонович?

— Известное дело, — согласно кивнул Санькин сосед.

— Возьму с себя пример, не учением — практикой взял. Грамоты не шибко много, четыре ступени.

— Всего четыре? — удивился Санька.

— Четыре.

Болдырев затрясся от смеха, в глазах появился какой-то загадочный блеск, словно он показал Саньке ловкий фокус. От фельдшера попахивало спиртным, потому он был сегодня особенно разговорчив. Грузно повернулся на табуретке к другой койке, спросил мужика:

— Ну, что вздыхаешь, Спиридонович?

— Да не вовремя занедужил, прихватила какая-то лихоманка. У пчел нынче взяток богатый, едва успеваем качать мед, а теперь не знаю, как там без меня управится матка? Мало ли с ними возни.

— Сколько ульев-то держишь?

— Двенадцать. Этта из райпотребсоюза приезжала ко мне машина: больше, чем на тыщу сдал меду. Коли потребуется, в любое время приходи, Илья Фомич.

— Спасибо.

— Только бы поправиться.

Болдырев неторопливо переминал пальцами впалый живот мужика, тот с надеждой следил за лицом фельдшера, как будто он мог сию минуту нащупать злополучный недуг и самым легким способом обезвредить его.

— Как схватило, я думал, пендицит.

— Нет, аппендицит в другом боку. Мне кажется, поднял лишнего.

— Всяко приходится. Неделю промаялся, говорю зятю; вези в село, Илья Фомич посмотрит. А тут вроде слышно было, что ты на пенсию пошел?

— С весны уж оформил, только думаю поработать еще. Тридцать лет на своем месте, попробуй копнуть — глубоки корни. Некоторые пытались, дескать, образование по нынешним временам не соответствует, пора посторониться, да осеклись. Больница натурально держится на ком? — хвастливо заявил Болдырев. — Думают, врач всему голова. Сколько их сменилось? Этот тоже не надолго зацепился здесь, уедет. А Болдырев останется!

— На молодых, конечно, какая надежность! — поддержал пчеловод.

— Я практику натурально проходил на войне, в медсанбате, поскольку к строевой был не годен — плоскостопие у меня, нога, как доска. Изъян невелик, но, видишь, выручила такая природность: живой-невредимый остался. Пришел с фронта — сразу взял прицел на больницу, потому как в колхозе тогда зарабатывали дырку от бублика. Вон сосед мой, Степанович, тянул эту лямку без побегу, хором каменных не нажил, а лежит теперь здесь, — показал большим пальцем за стенку, — натурально плох. Многие тогда кинулись в город — решетом звезд ловить. В жизни можно иметь разумение и без этого самого, — снова убежденно поколотил по учебнику. — Не от всякой учебы — прок. Приехал сын у Ивана Петрушина, спрашиваю, как жизнь. Хорошо, отвечает. А зарплата? Сто десять рублей. Нынче доярка вдвое больше получает, дак нешто стоило до тридцати годов учиться, мозги сушить? Эх, думаю, инженер ты — одно название!

Илья Фомич насмешливо сузил глаза и, покачивая головой, словно бы жалея незадачливого инженера, вышел из палаты.

Раньше Илья Фомич успокаивал Саньку своим присутствием, сейчас же он почувствовал облегчение, когда фельдшер захлопнул дверь. Представилось умное лицо молодого врача с внимательными черными глазами в тонкой оправе очков. Почему фельдшер с таким злорадством говорил о нем? Сам остался неучем, вот и завидует, других на свою мерку примеривает. Расхаживает, как боров, по больнице, считает, самый главный тут. Еще книги пошвыривает, уже с раздражением думал Санька, снова открывая учебник.

— В предлогах «в течение, в продолжение, вследствие» на конце пишется… — продолжал упрямо заучивать он.

Гулевая тучка пригасила солнце, крупным дождем окропила больничный сад, по железной крыше будто бы горох посыпался. Березы сначала встрепенулись на ветру, но быстро угомонились, и дождь выдохся, сеялся скупо, лениво, не дотягиваясь до пожухлой травы, зато листья на деревьях вспыхнули глянцем, призывно дохнуло в окно минутной свежестью.

Все азартнее нарастали крики ребят, соблазнявшие Саньку посмотреть, хотя бы через забор, на игру в футбол, а на тумбочке лежала книга про пятнадцатилетнего капитана — протяни руку и возьми.

Глава пятнадцатая. Здравствуй, Заболотье!

Настал долгожданный день. Вышел Санька за больничную ограду и прямо-таки ослеп от счастья, будто из плена вырвался, даже растерялся на какое-то мгновение: куда идти? Вспомнил про книгу, прежде всего отнес ее в библиотеку Дома культуры — это в пяти шагах от больницы. Потом завернул на работу к отцу — на самом выезде из села плотники ставили двухэтажный дом: для четырех семей сразу. Тут, можно сказать, совсем новое Ермаково, много белых домов под шифером построил отец со своей бригадой. А старое село горбится по склонам оврага, избы там налеплены густо, как ласточкины гнезда.

Двое плотников сидят высоко на срубе, кланяются друг другу, топоры сверкают на солнце и словно липнут к бревну, потому что звук запаздывает. Остальные — внизу, тоже машут топорами, только щепки брызжут.

— Папа-а! — крикнул Санька издалека.

Отец сбросил с плеча пучок реек, шагнул навстречу по хрусткой, янтарной щепе, радость плескалась в его серых глазах, как будто не виделись долго-долго. От рук его, от одежды сладко пахло смолой.

— Ну, здравствуй! А я хотел в обед за тобой идти.

— Пораньше отпустили.

Смолкли топоры. Загорелый, как арап, Толя Бабушкин, широконосый, подслеповатый Павел Акимович, Федя Петух, двое приезжих мужиков — все подошли к Саньке, разглядывавали его, точно он был теперь совсем другим. И вот что значит, беда миновала — тотчас начали подтрунивать:

— Значит, отквартировал в больнице. Что-то похудел ты с казенных харчей?

— По какое место обгорел-то? Счастье твое, что огнем выше не хватило.

Расхохотались, рады любому случаю, чтобы потешиться; больше всех Федя Петух напыжился, вот-вот лопнет, грудь у него вздутая, как зоб, потому и прозвище получил.

— Нашли над чем зубоскалить! — одернул плотников Павел Акимович. — Ты, Федя, опять закурил! Ступай к бочке, неужели не понятно, что стружка — все равно как порох?

Нынешнее лето всем дало страху. Поодаль на луговине мужики врыли бочку с водой и скамеечку — место для курения.

— Давай-ка отвезу я тебя, — предложил отец.

— Не надо, лучше пешком пройдусь.

— Андрюшка там заждался, худо, говорит, без тебя. Сегодня я пораньше приеду.

Шел Санька потрескавшейся от жары тропинкой: на машинной колее пыли по колено, обочинная трава задохнулась под ней, поседела. Все горели леса, пахло гарью, заволакивало сизым маревом горизонт. Впереди бежал льнокомбайн, словно бы расстилал за собой бесконечный половник; лен тоже пересох раньше обычного, порыжел.

Далеко укатилось лето, пока Санька лежал в больнице. Особенно удивили его свои Заболотские поля: вся рожь была сжата, вокруг деревни выросли золотистые скирды соломы, и это было главным признаком приближающейся осени. Наверно, здесь убрал первые гектары Антипкин, чтобы не отдать хлеб огню в случае пожара. А за рекой водит комбайн Васильев. Сумеет ли он нынче догнать Антипкина?

Встреча с деревней взволновала Саньку, как если бы уезжал куда-то. Ведь могло не быть ни самого Заболотья, ни этих сверкающих на солнце скирд: серое пепелище, черное поле. А избы как стояли, так и стоят под сенью берез и лип, и, вспомнив тот страшный день, Санька вдруг с гордостью понял, что деревня уцелела и с его помощью.

Он свернул с дороги к своему огороду, у сарая похватал наскоро малины и смородины, заглянул в пруд, из которого поливали капусту, — наполовину высох, дернина обнажилась на берегах, обвисла; карасей можно простой корзиной черпать.

На огороде, как на насесте, сидели в ряд серо-рябенькие, пушистые птенцы черемушника, совсем не похожие на своих родителей, у тех коричневая спина и светло-серое брюшко, а вокруг глаз и на хвосте — черные пятна. Мать подала из зарослей черемухи голос, и птенцы тотчас вспорхнули. Их было бы на одного меньше, если бы тогда, в начале лета, Андрюшка полюбопытствовал и разбил яйцо. Может быть, повезло этому, который с доверчивым любопытством уставился на Саньку черной бусинкой глаза?

— Живи теперь, летай сколько хочешь! — сказал Санька птенцу и самому сделалось легко и радостно.

Прибавил шагу к дому. Навстречу выскочил Андрюшка, повис на шее. Клубком подкатилась под ноги Муха. Выросла как за это время! Хвост начал вытягиваться в прутик, мордашка заострилась, и голос появился: визгливо тявкает.

— Му-уха! Ах ты малышка! Что, соскучала? Теперь мы с тобой все дни будем вместе, — пообещал Санька.

Дедушка поджидал у крыльца, когда подойдет Санька, глаза у старика заслезились, провел сухой ладонью по виску и щеке, облегченно выдохнул:

— Ну, слава богу, вернулся! А то я уж не верил, что поправляешься.

Санька задрал штанину, показал красную, будто ошпаренную, ногу. Дедушка сочувственно причмокнул:

— Больно уж ты совок! Живьем мог сгореть, голова бедовая, и праху бы не осталось.

Сели на скамейку. Андрюшка возбужденно поерзал возле Санькиного плеча и убежал разыскивать мать.

— Я в тот раз решил: деревня сгорит, дак и мне, старому пню, туда дорога. За всю жизнь не припомню такого пекла. Дождя и в помине нет, что стряслось в природе?

— Тебе Илья Фомич привет передавал, — вспомнил Санька.

— Фершал?

— Ага. Он говорит, у тебя сердце крепкое, до ста лет проживешь.

— Ни пса не понимает! — пренебрежительно отмахнулся дед, о людях он всегда судил без обиняков. — А поди ты, кои годы работает в больнице, забился, как колос в волос, не выкуришь.

— Он хвалился, что главнее врача. Говорит, Виктор Сергеевич долго тут не удержится.

— Ясно, всякий кулик на своем болоте велик. Знаю я его, черта толстомясого, расхаживает по селу, что воевода. Ведь скольких врачей пересидел, шельма. Те — народ приезжий, а он — тутошний, попробуй его одолеть? Хоть бы на пенсию гнали… Тоскуют ноги-то?

— Нет. Я молока попью да сбегаю к Валерке.

— Никуда он не денется, успеете повидаться, лучше отдохнул бы, — с обидой на Санькину торопливость ответил дед. — Ужо сделаю тебе калгановую мазь, хорошо заживляет.

Всего на минутку заглянул в избу, одним духом опрокинул полкринки молока и сразу — на улицу: разве усидишь дома, если столько дней не видел свою деревню? Валерку нашел на песчано-каменном холме, который навозили к загумнам дорожники стоит, будто капитан на мостике, небось скучно одному-то, хоть и не в больнице. Завидев Саньку, опрометью съехал на землю; поздоровались, размашисто хлопнув ладонь о ладонь.

— Сегодня из больницы?

— Только сейчас.

— Видал, какая горка! Зимой хоть на лыжах катайся. Это они про запас возят, на распутицу. Автобус здесь разворачивается, будку хотят мужики поставить, как положено на остановке.

Подъезжали самосвалы, взгорбливали спины, с шумом сбрасывая тяжелые ноши, до нового карьера недалеко, быстро оборачиваются. Будто бы по волшебству шоссейка оказалась около самой деревни, потому что не видел Санька, как ее строили. Автобус уже успел накатать широкий поворотный круг, сюда тянутся теперь пассажиры даже из-за реки, и словно для утверждения нового значения деревни на обочине врыт столбик с голубым железным щитом, на котором крупными белыми буквами написано: «ЗАБОЛОТЬЕ». Неподалеку — другой указатель с цифрой 43, это означает, что от станции — сорок три километра, а не сорок, как принято было считать. Повезло заболотским, завидуют им соседи.

— Как совсем выздоровею, надо сгонять на карьер.

— Через Талицу мост сделали.

— Вот здорово! Теперь уж в бору не заблудишься — машины гудят… Ты чего с ведром-то?

— Мать песку велела принести.

Валерка насыпал песку, и они пошли к домам, взявшись вместе за ручку ведра.

— Про пятнадцатилетнего капитана читал?

— Нет.

— Приходи сейчас к нам, я тебе расскажу эту книгу.

В душе Санькиной еще не остыл восторг от встречи с деревней, хотелось сегодня же побывать везде, поздороваться со всеми, и каждый приветливо улыбался ему, даже Захар Малашкин, который прежде проковылял бы медвежьей походкой и не заметил, приостановился, перекинув с плеча на плечо ружье, дружелюбно кивнул. Наверно, опять направился к Займищу: хлопотливое у него нынче лето.

Глава шестнадцатая. Круча над Волчихой

Вот уж думали, дождались! Туча громадным синяком вспухла в ермаковской стороне, поползла к деревне, все увеличиваясь, будто бы пригнетая своей неодолимой тяжестью лес. Резвый хлынул дождик: Санька с отцом чистили пруд в огороде, едва успели добежать до крыльца.

— На двое бы суток подряд такого дождя — земля, как кипень, — сказал отец. — Кажется, мусор с крыши смыло, надо бачок подставить.

Вынес бачок, поставил под сострек[1], а дождь, как тогда в больнице, затих, тучу пронесло, и солнце выпросталось из-под нее.

— Ну что это? Только пыль поприбило, — разочарованно развел руками отец.

Земля тотчас впитала влагу. На просыхающих крышах, как на теплых противнях, курился легкий парок. Но все-таки сморенные жарой деревья и травы успели немного вздохнуть, и вроде бы прибавилось в деревне зелени.

— Папа, можно я прокачусь на мотоцикле? — попросил Санька.

— Только поаккуратней.

Проехал туда-сюда по деревне, захотелось вырваться на шоссейку, а навстречу — Ленка:

— Саня, прокати.

— Садись, — кивнул он, точно это было привычным делом.

Теперь Санька умел водить мотоцикл, не испытывая робости за рулем. На шоссейке дал газу, так что ветер завыл в ушах. Ленка вцепилась в его рубашку, дышит в самый затылок: легонькая она, гляди того, сдует, как пушинку.

— Не гони так!

— Не бойся!

Зря, что ли, дорогу построили? Где же дать волю мотоциклу? Воскресенье, машин встречных нет — жми на всю катушку. Ни разу не ездил на такой скорости. Ветер сечет лицо, забирается под рубашку, холодит и сжимает грудь, останавливая дыхание. Застоявшийся воздух взбудораженно рвется в клочья. Какая все же сила в моторе мотоцикла!

— Я хочу на новый карьер съездить. Сгоняем? — перебарывая ветер, крикнул Санька.

— Поехали.

Свернули к реке — дорога песчаная, укатана самосвалами, только едешь будто бы по волнам. Мост сверкнул тесаными перилами, поиграл под колесами каждым бревнышком. Спасибо дорожникам. Бывало, за реку по ягоды и грибы редко ходили, а теперь все кинулись по малину в делянку, где рубили лес.

Дорога уводит все дальше и дальше. Треск мотоцикла гулко отдается в сосняке, где-то здесь плутали с Валеркой, а сейчас не собьешься, и нисколько не пугает Саньку эта боровая глушь. Ощущая прикосновения Ленкиных рук, он представляет себя Иваном-царевичем, вместо серого волка ему надежно служит мотоцикл. Удивительно, как это получилось, что они едут вдвоем? Сосны заслонили солнце, лишь над самой просекой — голубая полынья неба.

Быстро добрались до карьера: лес расступился, выросла желтая стена береговой осыпи. С этой стороны стояли вагончик на автоколесах, бульдозер и погрузчик с ковшом, задранным кверху, похожий на ископаемое животное. Еще была оборудована эстакада из накатных бревен на тот случай, если грузить прямо бульдозером.

— Это и есть Волчиха? — спросила Ленка.

— Она. Мы с Валеркой заблудились вон в той стороне. Давай наверх заберемся.

Ленка едва поспевала за ним, он держал ее за руку, стараясь помочь, где тропинка забирала круто. Задышались так, что слова не могли вымолвить, когда поднялись на берег. Вид открылся захватывающий — внизу раскинулся лес, обвальная высота, песок и мелкие камни сползают к речке. Вдоль русла положили бетонную трубу, засыпали ее, и Волчиха как бы ныряет под землю, потом снова родником выбивается из нее на простор, обрадованной притрусочкой бежит по вымощенному камнем дну. Если взглянуть на лесные увалы, сердце приостанавливается от непонятного восхищения перед немым величием природы. Саньке подумалось о том, что на земле, наверно, немало таких уголков, которые ждут человека, храня свою вековечную первозданность.

— Э-ге-гей! — торжествуя, взмахнул он кепкой, точно на них, как на отважных покорителей какой-то вершины, смотрели люди.

— Оказывается, Волчиха совсем как ручей, — сказала Ленка.

— Пересохла она, в начале лета была больше. Жаль, нам не удалось тогда найти это место. Красиво, правда?

— Очень уж дико, будто тайга вокруг.

Отзвенело лето. Тишина в бору. Сосны обреченно придвинулись к самому обрыву: устоят ли они? В лощинах между увалами после дождя накапливается туман, кажется, стекает сюда, к непреодолимой круче. Горизонт отступил далеко, тянешься к нему глазами, и словно бы подхватила тебя какая-то сила и плавно несет над безмолвной землей.

— Ночью здесь, должно быть, жутко.

— У нас ружье было.

— Все равно.

— Мы тогда израсходовали патроны попусту, а после покаялись. Видишь, кепка пробита дробью. Я Валерке совсем сделал решето, так что он ее бросил.

— Говорите спасибо Малашкину.

— Мы бы сами вышли.

Разве признаешься, что пришлось натерпеться всяких страхов? Вот бы сейчас ружье-то! Он бы показал Ленке, как бьет дедова централка. Чем стоять пеньком, хоть камни побросать: набрал Санька полную кепку и давай запускать их с кручи — далеко летят. А Ленка и не смотрит, собирает в брусничнике розовато-фиолетовые цветы — девичье занятие.

— Думаешь, как эти цветы называются? Вереск. Они долго живут даже без воды.

По сухим местам полно растет жилистых вересковых кустиков, идешь — хрустят под ногами, как сухие макароны. На цветы Санька почему-то и внимания не обращал: мелконькие, невзрачные, даже собранные в букетик, застенчивы, но именно этой ненавязчивостью они и трогательны, как прощальный привет уходящего лета.

— Поехали домой.

— Поехали, — согласился Санька, хотя ему еще хотелось побыть в лесу.

Мотоцикл не подвел, быстро прочихался и затарахтел. Снова покатили машинной колеей, оставляя на просеке синий дымок. Вспомнилось Саньке, как придавила его обида, когда Ленка с Валеркой уезжали на велосипедах от больницы. Напрасно. Ведь беда могла случиться с любым из них.

Около деревни, на автобусной остановке, встретились с учительницей русского языка. Сквозь землю бы провалиться! Если бы ехал один, а тут — Ленка, да еще с букетиком вереска. Санька почувствовал, как кровь прихлынула к лицу.

— Здравствуйте, Виктория Борисовна!

— Здравствуйте! Постой, Губанов.

Ленка спрыгнула с мотоцикла, пошла тропкой к дому — ей и дела мало.

— Я говорила твоему отцу, в среду буду экзаменовать тебя. Готов? — спросила учительница, загадочно улыбаясь.

— Пока в больнице лежал, весь учебник повторил. Опять изложение будет?

— На этот раз — сочинение, например, как ты провел каникулы.

— Я сочинение лучше люблю, — признался Санька.

— Вот и хорошо! В среду к десяти приходи в школу.

Крутнул Санька ручку газа, чтобы остудить лицо, чтобы на радостях ворваться в деревню, как если бы уже пересдал русский. Почему-то уже сейчас он понял, что Виктория Борисовна не оставит его на второй год в шестом классе, не зря и тему сочинения подсказала. Ему есть о чем написать как искали осыпь на Волчихе, как ездили в город, о лесном пожаре, рыбалке, строительстве дороги. Это не про степь, все свое, знакомое, ничего не надо выдумывать.

Глава семнадцатая. Всем миром

Бригадирка тетя Оля Карпова обошла деревню, напомнила, чтобы выходили строить будку на автобусной остановке. Плохо без нее, потому что, когда ждешь автобус, негде посидеть, укрыться от солнца или дождя, а зимой будет того хуже торчать на открытом ветру.

Вскоре под окнами у Губановых собрались мужики, все с топорами, как в тот раз, во время пожара. Только никто не суетился, степенно посидели на завалинке, покурили для порядка, как перед началом большой и важной работы.

Вместе с бригадиркой подошли тетя Катя Никитина, тетя Люба Киселева, Марья Сударушкина — словом, вся деревня была в сборе: редко такое случается. Санька тоже не усидел дома.

— Что прикажете, товарищ начальник? — с шутливой готовностью спросил бригадирку Малашкин.

— Без приказу знаете, что будку надо поставить. Директор разрешил взять доски от летней телячьей кухни.

— Жаль, Евдокимова нет — доски-то дернуть бы на тракторе.

— Он в Ермакове клевер семенной убирает.

— Да на руках перетаскаем, только пусть кто-нибудь из мужиков доски отколачивает. Дружно — не грузно.

— Ломать — не строить, пожалуй, я в плотники не гожусь, — с улыбкой согласился Андрей Александрович, Валеркин отец.

— Эх, постукаем, побрякаем! — Володька Чебаков задорно потряс топором. — Все — на субботник!

— И верно, как будто субботник! Поди-ка, с того время, как был колхоз, не работали всем-то миром? — заметила Марья Сударушкина.

— Хватит митинговать, пошли, мужики.

Отец Санькин взял ящик с инструментом, повел Малашкина с Володькой Чебаковым на загумна к шоссейке. Остальные двинулись в другой конец деревни, где был огорожен загон для телят. Больше их в Заболотье держать не будут, и кухня-времянка, сшитая из тесу, не потребуется.

Лиха беда — начало. Андрей Александрович отдирал топором тес, Санька и Валерка таскали его через деревню вместе со взрослыми: вереница людей с ношами — как муравьи.

Главное — поставить каркас будки из брусьев, останется только обшить его со сторон да покрыть. Отец сам приколачивает перекладины и доски, опиленные по размеру, ловко это у него выходит: три раза стукнет по гвоздю — готово. Прикинет что-нибудь карандашом, снова сунет его под кепку. Малашкин на много старше отца, а все советуется с ним, как подручный.

Санька готов работать без устали, впервые он видит свою деревню такой дружной; никто ни на кого не сердится, наоборот, люди перекидываются веселыми словами, смеются, будто заняты подготовкой к празднику.

Тетя Люба Киселева бросила доски, отдуваясь, присела на бугорок.

— Укатали сивку крутые горки, — сказала в шутку.

— Ты отдохни, тетя Люба, — позаботился Санька, — мы дотащим твои доски.

Солнце перевалило за полдень, пора бы обедать, но решили в один прием закончить работу. Володька укладывает последние тесины на крыше будки и пришивает гвоздями.

— Вот и готов наш автовокзал! — победно пристукнул молотком и окинул своим бойким взглядом однодеревенцев. — Хоть из ведра лей — не промокнет крыша.

Каждому хотелось заглянуть внутрь будки, представить на минуту, словно бы поджидаешь автобус. Всем хватило в ней места.

— Вот как славно от дождя спрятаться! — сказала тетя Люба. — Только лавочки надо.

— Сейчас сделаю, — пообещал отец.

— Молодцы, мужики! Спасибо.

— За спасибо солдат три года служил, — отозвался с крыши Володька. — Положено спрыснуть новые углы.

— Больно прыткий! Субботник — это тебе не шабашка.

— Пока не разошлись по домам, давайте заровняем большую-то яму.

— Верно, Ивановна. А то как свернул с шоссейки в деревню, так и увяз.

— Нынче сухо, не увязнешь.

— Вон машина подошла, попросите шофера ссыпать туда песок.

— Это наш знакомый, Гоша! Я скажу ему.

Санька подбежал к самосвалу, объяснил Гоше, в чем дело. Тот попятил машину к высохшей луже, высыпал в нее песчано-каменную смесь.

— Еще один кузов опрокину, и тогда к вам в деревню хоть на «Жигулях» поезжай.

— А что? Продам мотоцикл да куплю машину! — моментально загорелся Володька.

— Толково, Володюха! Пригодится машина-то, за водкой в Ермаково ездить, — подзадорила Ольга Михайловна.

Все захохотали, не веря в серьезность Володькиной болтовни, а он самоуверенно заявил, точно уже имел машину:

— Это моя забота — куда ездить: мы тоже не на руку лапоть обуваем.

Пока разравнивали песок, отец смастерил в будке лавочки. Мужики сели покурить, как на беседу собрались. В дверной проем видно было сжатое поле, над ним не успевала оседать пыль от самосвалов.

— А дождя все нет, — озабоченно сказал Захар Малашкин. — Посмотри, что делается, как в пустыне.

— Сейчас бы грибам — самая пора.

— Да, грибков нынче не дожидайся, совсем не будет, — авторитетно определил Валеркин отец.

— Или дождей не обещают?

— Вчера прогноз на сентябрь получили: сухая погода удержится.

Жаль, что не придется побродить по грибным местам; прошлым летом Санька набирал по целой корзине одних белых. Но Андрей Александрович зря говорить не станет.

— По-моему, в этом американцы виноваты, — рассудил Малашкин.

— Ну, полно!

— Как слетали оне на луну, так и сбилась погода.

— Правильно, дядя Захар, вполне может быть, — поддержал Володька. — Я читал где-то, что спутники влияют на погоду.

— Дело, конечно, не в них.

— А в чем? В циклонах да антициклонах? Тоже больно уж просто научились объяснять.

— Засухи и прежде случались, когда понятия не было о спутниках, — спокойно возразил Андрей Александрович.

— Это верно.

— Все-таки диву даешься, как это люди до луны добрались? Вон ведь куда дорогу торят! — продолжал свои мысли Малашкин. — По одну ночь, когда оне летали, я долго наблюдал, авось, думал, замечу что-нибудь. Нет, луна как луна, сияет над яблонями совсем нетронутая, даже сомнение взяло: не надувают ли, что люди туда долетели?

— За этим, брат, следят, приборы есть всякие.

— Яблоки-то не околотил? — спросил Андрей Александрович Малашкина.

— Я всегда до успеньева дня жду.

— Зря, нынче все на две недели раньше поспело, теперь только червей кормить.

— Падалицы много, утром посмотришь — вся земля усыпана.

Хорошо было сидеть на свежестроганных лавочках вместе с мужиками, слушать их неспешный разговор, да вдруг Малашкин признался, что из опавших яблок настоял вино, и, движимый чувством артельного согласия, повел мужиков к себе. После этого гостеванья Володька Чебаков вынес на улицу гармонь. Сначала пилил «махоню», потом, высунув от старанья язык взялся за «Подмосковные вечера». Врет, сбивается то и дело. У Саньки своей гармошки нет, а сыграет лучше: у дяди Юры научился, тот приезжал прошлый год на все лето с баяном. Теперь Санька играет, когда придется, на Чебаковой «хромке».

Володька помучал гармошку и передал Саньке:

— Ну-ка, Саня, оторви что-нибудь по заявкам односельчан!

Начал играть про веселых коробейников Володюха одобрительно притопывал ногой, сидя на ступеньке крыльца, словно гармонь была у него в руках.

— Молодец! У тебя дядькин слух. Давай вальс!

Поплыли над деревней медлительные звуки вальса, далеко-далеко, до самого леса разносились они в тихом вечернем воздухе. Саньке казалось, что все, от мала до велика, слушают гармонь, ласточки и те замерли ровным рядком на электропроводе. Игралось с настроением, легко и вдохновенно, видать, и Володьке понравилось, потому что неожиданно изрек, придавив мехи пятерней:

— Забирай-ка ты себе гармонь.

— Как? — не понял Санька.

— У меня все равно нету способности.

— Потом передумаешь.

— Я вроде не пьяный. Говорю, бери! — убежденно повторил Володька и ушел в избу.

Санька постоял в нерешительности, не зная, что делать с гармонью. Не верилось Володькиным словам, да и родители не поверят в такую щедрость. Но и отказываться от столь желанного подарка не хотелось: с чувством боязливого восторга понес «хромку» домой. Было желание пуститься во всю прыть — едва сдерживал себя. Как предполагал, так и получилось. Мать сразу же велела поворачивать обратно, дескать, стыдно брать даром дорогую вещь. Санька было приуныл, хорошо, что отец заступился, пообещал поговорить с Володькой и, в случае чего, заплатить деньги.

Ночью Санька долго не мог уснуть: не давала покоя гармошка, стоявшая на подоконнике. Маняще поблескивала она планками, и казалось, не от луны, а от гармони исходит призрачное сияние на всю избу. Луна висела прямо против окна, похожая на серебряный глобус, на котором можно было различить контуры материков. «Если она покрыта пылью, то почему светится? — вспоминая слова Малашкина, гадал Санька. — Неужели правда люди побывали на ней? Что они чувствовали, когда смотрели оттуда на землю? Позавидуешь».

Иногда срывались звезды, словно мелом кроили темную синь неба, представлялось, что вот-вот произойдет чудо, стоит только терпеливо прислушаться — уловишь какую-то дивную музыку. Санька боялся закрыть глаза, как будто гармонь тотчас могла исчезнуть с подоконника. Никак не укладывалось в голове, что теперь можно будет играть сколько душе угодно, хоть каждый день.

Глава восемнадцатая. Зарубки на косяке

Оставив над деревней высокий простор, солнце скатилось за Евдокимову избу, светит откуда-то снизу, как из погреба, и свет этот теплится на березах, будто бы истлевают они в безмолвной торжественности. И во всей природе уже чувствуется утомление, воздух над опустевшими полями прояснился. Август на исходе.

Сдал Санька русский язык. Понравилось Виктории Борисовне его сочинение, и ошибок сделал всего три. Выскочил на школьный двор — в глазах радуги, как гора с плеч свалилась. Пожалел, что кончилось лето: сызнова бы каникулы.

Раньше родители не отпускали в кино в Ермакове, дескать, обратно идти темно, а сегодня разрешили. Санька надел темно-синий костюм: совсем новый и уже тесен, брючины и рукава стали коротки. Весной они с Валеркой заметили свой рост на косяке у крыльца, сейчас смерились еще раз: Санька сантиметра на три вырос, Валерка — поменьше.

— Тебя догоняю, — пошутил Санька.

— Это ты в больнице вытянулся. Говорят, когда болеют, быстро растут.

— У тебя расческа есть?

— Только зубья смотри не сломай, на твои волосы надо железную.

В костюмах оба испытывали неловкость, потому что за лето привыкли к какой-нибудь одежде попроще, посвободней. Когда шли деревней, Володька Чебаков попался навстречу, не упустил случая подметить:

— В кино, что ли, женихи?

Любит он посмеяться, глаза так и вертятся, зубы все время напоказ. Сам небось каждый вечер в Ермаково бегает. Если бы не встретили его, может быть, позвали бы Ленку, а после этого постеснялись.

— Я знал, что ты сумеешь написать сочиненно, так что вместе пойдем в седьмой, — сказал Валерка.

— Конечно, нам надо вместе.

— Знаешь, я обещаю, что не буду больше дразниться: хватит уж, не маленькие.

Вот он какой, Валерка Никитин! Другого такого друга у Саньки нет. В самом деле, пора за ум браться. Нынешнее лето останется памятным для Саньки, он вдруг с некоторой грустью понял, что уже переступил тот порог, за которым остается детство.

Возле будки стоял автобус. Скрипнул дверцами, покатился вроде бы сам собой, без мотора; стекла поблескивали, отражая низкое солнце. Санька с Валеркой повернули к Ермакову, пока еще по проселку.

Никакой военной части здесь не будет: все разговоры оказались болтовней. Нефти тоже не нашли, бурильщики давно уехали из Малого Починка. И Заболотье останется стоять на своем месте, скоро через него пойдут автобусы дальше; дорога как бы придвинула деревню ко всему большому миру, за несколько часов по ней можно доехать до города, до Волги, а Волга — это самая сердцевина России.

Рассказы

Сенокос

Отец у Шурки с Витькой лесоруб, и живут они в лесном поселке. Как только начнутся каникулы, так ребята целые дни пропадают в лесу. Привольно им тут и все знакомо: лесовозные дороги, тропинки, овраги, ягодники на вырубках, грибные места. Счастливая пора. Она остается в памяти, как один длинный и праздничный день.

Щурка перешел в седьмой класс, а Витька — в девятый. Повезло Шурке: чуть было не уехал брат в техникум, да передумал. Все-таки здорово, когда рядом старший брат, никто в поселке тебя не тронет, и в лесу надежно.

Нынче в делянах земляники жуть сколько, ступить некуда — все красно. Каждый день по два бидона приносили, а сегодня пропал интерес к ягодам, потому что за обедом, когда хлебали молоко с земляникой, отец объявил долгожданное:

— Начальство дало мне несколько дней, завтра на покос поедем.

— И я? — переживая, что его могут не взять, спросил Шурка.

— Конечно. И дедушка поедет с нами. Дома останется хозяйничать одна мать.

Шурка вскочил из-за стола и закружился волчком. Строгий взгляд отца вернул его на место. Но он уже не мог сидеть спокойно, все ерзал и подтыкал локтем брата. Витька, конечно, тоже радовался, только умел сдерживать себя, как полагается старшему. Он теперь во всем первый помощник отцу.

Трудно было дождаться конца дня, потому что ничто не шло на ум, кроме предстоящей поездки. Подготовка уже началась: мать принесла из магазина продукты, отец ушел к дяде Васе договориться насчет трактора, дедушка Иван занялся главным — клепкой кос.

Сидит он у крыльца на низенькой табуретке, обхватив цепкими ногами чурбак, и клюкает легонечко молотком по самому острию косы. Терпеливая работа, глаз нужен верный. Медленно движется коса по «бабке», а молоток неутомимо выговаривает: тюк-тюк-тюк… Долго продолжалась эта музыка, так что и спать легли, все стоял в ушах чистый стальной звук.

Разбудил трактор. Мать взглянула в чулан, поторопила:

— Вставайте, косцы, да снаряжайтесь. Дядя Вася заехал.

Ополоснулись под рукомойником, наспех позавтракали и засуетились с погрузкой. Неделю придется жить там, на речке Сотьме, поэтому надо захватить все необходимое: еду, котелки, косы, грабли, вилы, удочки, топор, фуфайки для ночевок и разные прочие мелочи. Стоя на тележке, дед еще раз проверил поклажу и сделал заключение:

— Кажись, все взяли. Можно ехать.

В кабину к дяде Васе никто не сел — в открытой тележке ехать куда интересней. Мать помахала от крыльца, крикнула вдогонку:

— Смотрите осторожней там!

Шурке представилось, что уезжают они далеко-далеко и очень надолго. Приятная тревога коснулась его сердца, сделалось немного грустно, что мать остается одна.

Рядом на запасной тракторной шине сидели отец, дедушка, брат. Это успокаивало. Тележка бойко катилась за голубым трактором по песчаной лесовозной дороге. Сначала по сторонам тянулся густой ельник, потом распахнулись деляны, только одинокие деревья-семенники возвышались над ними, как часовые.

За делянами километра на два — сосновый бор. Пестрят на гладких стволах затесы, называемые карами. Под ними прикреплены жестяные воронки: смолу собирают рабочие лесхоза.

— На будущий год здесь будем рубить, — сказал отец.

— Экие дерева! — восхищенно покачал головой дед.

Тележку подталкивает на корнях, поклажа громыхает. Но вот колея снова выравнивается и полого идет под уклон. Прохладный березнячок бежит навстречу, листья трепещут как будто от испуга перед трактором. Сотьма! Торопливая, чистоструйная речка, вся в перекатах. Вода кипит под колесами. Видно, как разбегаются в стороны пескари. Трактор, стреляя белыми кольцами дыма, оглушительно трещит, словно горячий конь, взбегает на подъем и останавливается. И сразу тишина закладывает уши.

Дядя Вася выпрыгнул из кабины, скомандовал:

— Ну, таежники, выгружайтесь! Долго вы будете здесь комаров кормить? Когда приезжать-то за вами?

— В субботу, — сказал отец, доставая из дяди Васиной пачки папиросу.

— Благодать здесь. Так бы и остался денечка на два, — позавидовал дядя Вася. — Ладно, трудитесь. Счастливо оставаться.

Он младший брат отцу. Конечно, хотелось бы ему вместе со всеми, да не отпустили с работы.

Светло и просторно над ромашковой луговиной. Птицы свищут. Горьковато пахнет рекой. Шурке не терпится вырезать в березняке удилище и побежать к знакомой быстрине. Но сначала работа.

Дедушка принялся поправлять прошлогодний шалаш, а отец с Витькой повели первые поко́сева. Словно по команде взмахивают. Косы сочно звенят в росистой траве, мелькают молниями. Шурка тоже было потянулся за ними, да выдохся скоро и взялся за свое привычное дело: разбивать длинной палкой траву.

— Что, паря, умахался быстро? — окликнул дедушка.

— Коса мнет траву.

— Значит, завернул. Точить надо умеючи. Сей момент мы это наладим. — Дедушка берет по очереди косы и неторопливо правит бруском, пробует лезвие толстым, ногтястым пальцем. — Это, бывало, обществом вот косили! Как встанут и пойдут жарить. Срам, если из покосева выставят. Сущая гоньба была.

— Шур, достань-ка средство от комаров, — попросил Витька. Взмок он и рубашку скинул.

— А ну, начали всем миром! — Дедушка тоже взял косу.

Выстроились в ряд. Пошли в едином ритме: шаг в шаг. Косы, как бритвы. С легким вздохом умирают под ними травы. Солнце упирается в спину. Пот щиплет губы, застилает глаза. Но Шурка не отстает: заразился общим азартом.

Все дальше и дальше отодвигаются косцы от опушки, и остается на лугу застывшими волнами скошенная трава. Во рту пересохло, хочется пить. Наконец желанная команда:

— Перекур!

— Папа, мы половим рыбу?

— Только чтобы на уху было.

Босые ноги не чувствуют колкой кошанины. Припустили Шурка с Витькой к быстрине, удить хариусов. Надо закатать повыше брюки, забрести на стрежень и побрасывать на свободный ход удочку. Ноги быстро притерпятся к холодной воде и к каменистому дну. Зеленые бороды водяного лютика стелются по течению, мягко щекочут пятки. Поплавок скачет по струистой зыби, слепящей глаза, и все чудится поклевка.

Хариус хватает червя резко. Не успеешь моргнуть глазом, а уж поплавок исчез. Подсечка не бывает напрасной, только вытащить эту стремительную рыбину не так-то просто: часто сходит с крючка.

Вот взбурунилась вода. Витька изогнулся, подавшись назад, гибкое удилище спружинило, и затрепетал на солнце серебряный хариус. Тут самый ответственный момент: растеряешься — сорвется.

Витька прижал рыбину к животу, вприскочку пошлепал к берегу. Шурка тоже бросил удочку.

— Прошлое лето мне точно такой попался, — определил Шурка, рассматривая радужные плавники. — За что ты его зацепил?

— За ноздрю. Видишь, обрыбились. — Витька довольно улыбнулся и потрепал русые Шуркины волосы. — Давай скорей насаживай червя.

Снова играют на волне поплавки. Булькает быстрая вода. Может быть, совсем рядом с удочкой трутся о каменное дно сытые хариусы, испытывая терпение рыбака. Позазевался Шурка и вдруг ощутил толчок в руке. Судорожно дернул удилище.

— Хватай скорей! Держи! — закричал Витька.

Рыбина билась перед самым носом. Шурка никак не мог уцепить ее — выскользнула и плюхнулась в стремнину. Досадно!

Не выдержал брат такой неудачи, ни слова не говоря, дал Шурке подзатыльника. Тот запнулся за камень и упал. Заревел от обиды.

— Как будто у самого не срывалось. Вот удилищем дам, будешь знать, — хныкал Шурка, отфыркивая воду, капавшую с волос.

— Упустил, растяпа! Руки-то как крюки.

— Ну и лови один!

Отсыпал Шурка малость червей из банки, пошел вверх по течению искать другой перекат. Нашел. Вода вроде как с порога скатывается во впадину.

Едва успел забросить удочку, с лета взяло и повело поплавок под кусты. Удилище задрожало. Оторопь взяла Шурку, когда большущий хариус шлепнулся к ногам и заплясал в траве. Такие ни разу не попадались в Сотьме. Настоящее рыбацкое счастье.

— Уж тебя-то не упущу! Стой, возьму за зебры! — торжествовал Шурка. Схватил рыбину, позабыв про всякую обиду, помчался к брату:

— Витька! Вить! Смотри!

Брат недоверчиво хлопал глазами, позавидовал такой удаче.

— Как это ты его?

— Ловкость рук. Эх и сопротивлялся!

И дедушка с отцом удивленно качали головами, любуясь диковинным хариусом.

— Ну и ну! Ай да Шурка! Вот уха будет! — хвалил дедушка. — Только зря босые-то холодитесь в реке: тут вода — студенец. Я ужо вам вершу[2] сплету…

А вечером, была уха. Наваристая, вкусная, с дымком. Лишь у костра, у реки она имеет такой запах. Лишь у костра, в лесу можно испытать особое волнующее чувство, которое осталось в нас от прародителей, поклонявшихся огню. Может быть, этот зов и манит людей к таежным палаткам, в новые земли и дальние страны, где прежде всего видится походный костер?

Славно сидеть на прогретом солнцем, еще не просохшем и потому не колком сене и слушать, прихлебывая уху, спокойное потрескивание костра, разговор старших:

— Трава нынче прибыльная. Только бы погода постояла.

— Постоит, — заверил дедушка. — Небо высокое, и кузнечики вовсю пиликают. Уж ежели к дождю, дак у меня ногу заможжит в сухой кости.

Удивительно! Как может зависеть от погоды боль в раненой дедовой ноге? И как понять: небо высокое? Вроде бы обыкновенное.

У Витьки свои мысли.

— Слушай, а если забраться далеко вверх по Сотьме? Туда ведь редко кто хаживал: рыбы можно натаскать — ужас!

— Пойдем завтра! — обрадовался Шурка.

— Нельзя. Сено будем сушить.

Из-за леса не видно, как гаснет заря. Темнота постепенно набухает вокруг огня, уже не различишь отдельные деревья, все они слились, будто земляной высокий вал окружает поляну.

— Шур, принеси воды, чайку скипятим, — распорядился отец.

Страшновато. Признаться — стыдно. Вроде и рядом берег, а сердце замерло, когда скрылся из виду. Кусты ткнулись в лицо. Река крадется под ними. Шаг, еще шаг. Только зачерпнул воды, что-то бултыхнулось у того берега. Чуть не выпустил чайник. Пулей выскочил на луговину, казалось, вот-вот это неведомое схватит за пятки.

К костру подошел шагом, но не мог унять сбившееся дыхание.

— Что запыхался? Как будто гнались за тобой, — заметил отец. — И воды полчайника.

— Там чего-то плеснулось. — Шурка испуганно показал на реку.

— Рыба. Кому еще плескаться в реке?

— Ну да! Вот как бы полено скатилось с берега.

— Это тебе показалось.

— В общем, струхнул, Саня, — посмеялся Витька.

— В другой раз ты пойдешь по воду. Понял? Тогда посмотрим.

— Испугал! Хоть десять чайников принесу.

С полным безразличием к Шуркиным переживаниям Витька растянулся на сене, прикрыв лицо кепкой. Отец тоже прилег.

Дедушка Иван плел вершу, ловко перегибая на обруче длинные ивовые прутья. Сидел он, подогнув калачиком ноги, и похож был на кудесника: лицо сухощавое с острым подбородком иссечено морщинами, как потрескавшаяся от жары земля, зоркие глаза спрятались под кустистыми бровями, похожими на ячменную ость.

— Дедушка, леший водится здесь? — спросил Шурка.

— Теперь никого нет. Это прежде водилась всякая нечистая сила.

— Тебе приходилось видеть?

— Бог миловал. Слышать много слышал разного от стариков.

— Расскажи.

— Забоишься к ночи-то.

— Не забоюсь, расскажи.

— Знаешь за нашей деревней Касьяновы горы? Их с поля, с верхотинки видно. Ну, горы не горы, проще сказать, место такое крутое за рекой. Так вот, пошел туда тихоновский парень Касьян по бруснику. Молчун, сказывают, был. Людей-то вроде как сторонился, какую-то думу или мечтательность носил в голове. Берет, значит, бруснику, а ягод будто кто подсыпает, что дальше, то больше: все красно по мшанику. Нашвырял скорехонько корзину, стал дорогу искать. И куда ни повернет, натыкается на еловую чащобу — нету ходу, и шабаш! Вдруг слышит хохот девичий. Оглянулся, а под сосной стоит красавица, каких не сыскать. Платье на ней зеленоватое и легкое, как дым, волосы белые, похожие на еловый мох цветом, в глазах как бы прозрачная смола застыла. В руках корзиночку держит.

Витька перевернулся на локти, пододвинулся поближе к дедушке. Сразу пропала дрема.

«Куда, — спрашивает, — торопишься, Касьян?»

«Домой, — отвечает. — А ты как здесь очутилась?»

«По ягоды пришла. Ты вон сколько набрал, отсыпал бы маленько».

Подошел он к ней, а у самого ноги трясутся. Боится в лицо ей глянуть. Сыплет бруснику и, как бы невзначай, норовит коснуться ее руки. Она догадалась и говорит: «Не дотрагивайся до меня, Касьян, если дотронешься, тогда уж я тебя не отпущу. Люди редко сюда ходят, а мне скучно».

И исчезла, лишь хохот разнесся по лесу такой, что озноб взял Касьяна. Очнулся он, видит, с полкорзины вытряс брусники на землю. Кинулся бежать опрометью. Солнце в ту пору выглянуло, сообразил он, в какой стороне дорога. После сам и рассказывал про это тихоновским. Может, примечталось-привиделось ему? Кто знает?

Отец храпел как ни в чем не бывало. Витька привстал, подбросил в огонь дров. Искры взметнулись высоко.

— Больше он ее не видел?

— В том-то и беда, что стало тянуть его на эти самые горы. Боится, а идет, потому что, видать, завладела она его душой. Однажды не вернулся домой. Сказывают, всю деревню подымали: с барабанами, с ружьями скрозь прочесали лес. Отыскали одну корзину. Пропал парень. Оттого и название тому месту — Касьяновы горы.

— Дедушка, может быть, она и сейчас там живет? — спросил Шурка.

— Уж много лет прошло, никто не встречал. Ладно, пейте-ка чай да ложитесь спать. Теперешняя ночь с воробьиный скок.

Не спалось Шурке с Витькой. Шушукались в шалаше:

— Дурак этот Касьян. Я бы не пошел больше в бор, — рассудил Шурка.

— В том и дело: приворожила она его. Наверно, коснулся ее руки.

— А ты еще говорил, вверх по Сотьме пойти. Там глушь, поди, пострашней Касьяновых гор.

— Он один был, а мы вдвоем. Когда вдвоем, ничего не чудится…

Костер догорал. Тихо подкрались зарницы. Мелькнуло за Сотьмой раз, другой, и пошли плескаться по небу сполохи. Весело и жутко было смотреть на безмолвный небесный огонь. Бегло освещалась вся поляна, и виделось Шурке в листве берез белое лицо лесной красавицы с неподвижным холодным взглядом смоляных глаз…

Разбудил ребят звон косы. Отец стоял широко расставив ноги и держа под мышкой косу, чикал по ней лопаткой. Над рекой стлался туман, как будто осевший за ночь дым от костра, и оттуда, из тумана, шел к шалашу дедушка. Он всегда последним ложится спать и раньше всех встает.

— Ну что, косцы? Подымайтесь, пока роса не отряхнулась. Поставил я вершу, ужо в обед осматривать пойдем.

Глаза слипаются, плечи поламывает с непривычки, но это скоро пройдет, стоит лишь немного поразмяться с косой.

Из-за темного леса восходит большое, еще не жаркое солнышко. Оно тоже мало отдыхает в эту пору, спешит помогать людям. Начинается новый день, и сами собой пропадают ночные страхи. Сейчас Шурка с братом готовы пойти по малохоженым берегам Сотьмы и даже на Касьяновы горы.

Над поляной пахнет земляникой — сохнет вчерашнее сено. Перед обедом его будут ворошить, а к вечеру смечут в копну. Вокруг нее станет просторно и чисто, как на зеленой скатерти.

Быстро потекут лесные дни. Настанет суббота. Кто-то первый услышит отдаленное тарахтение трактора и закричит: «Дядя Вася еде-ет!»

Все обрадуются, как радуются полярники гулу самолета, и нестерпимо захочется домой.

В поселок Шурка с Витькой возвращаются, лежа на огромном возу душистого сена. Воз, покачиваясь, плывет боровой дорогой, раздвигая лес. Белые облака тоже качаются над просекой и тянутся по ее голубому руслу, словно истаявшие льдины…

Мать встречает их счастливой улыбкой. Она уже приготовилась отметывать сено, стоит с вилами на высоком пороге распахнутых ворот повети. Начинается веселая работа. Сеном завален весь двор, его подают и подают навильниками на зарод. Шурка едва успевает утаптывать. Сенная пыль першит в горле, щиплет ноздри. Сену нет конца.

Теперь и на повети, и во дворе, и в избе до конца лета будет пахнуть сеном. Запах этот и зимой напомнит о покосе на Сотьме, о зоревых ночах, о непостижимой тайне лесных легенд.

Дальние поезда

I

Живет Пашка на берегу озера, в Осокине, у дяди Матвея. Отец погиб на фронте, мать умерла.

Скучная жизнь в дядином доме. Тетке Анисье вечно нездоровится. Прибежит она с колхозной работы и начинает охать да ахать, и все-то ее раздражает. Лицо делается скорбное, голос нудный, тянучий, даже жалобный: «Панька-а, огурцы-то полил ли? И пришли бы помогли загребать: просто разрыв сердца! Принеси-ка луку, да с коковками не дери, перышками щипли». Она и дядю Матвея нудит, только он привык к этому.

Сначала дядя казался Пашке добрым, заботливым. В хорошем расположении духа он говаривал: «Ты, Панька, вместо сына нам, акромя никого у нас с Анисьей нет. Ежели строг иной раз бываю, не обижайся, потому что худого я тебе не пожелаю, а наставлять в жизни надобно. Это, брат, мудреная штука, запутаться можно, как в лесу, и не найти свою линию». И дядя глубокомысленно потрясал желтым от курева пальцем. Любил он порассуждать на подобные темы, видимо считая, что сам-то познал житейскую премудрость и линию нашел. Но по мере того как рос Пашка, он все более узнавал дядю, и постепенно складывалась неприязнь к нему.

В деревне не любили дядю Матвея за скупость и сутяжливый характер, за привычку ловчить, отлынивать от колхозной работы. Промышлял он на озере — карасей ловил запрещенной снастью, мережками. Если угрожали усад обрезать или еще что, отвечал: «У меня жена в колхозе, не имеете права делать такие ущемления».

Даже козу Бильку Кондаковы не гоняли в общее стадо. Паслась она на островке. Обязанностью Пашки было отвозить ее каждое утро на лодке, а вечером привозить. Билька понятливая, сама запрыгивает в лодку, уже привыкла пастись в одиночку.

Ребята осокинские побаивались дяди Матвея. В огороде у дяди кустов десять крыжовника. Когда ягоды поспевают и висят на ветках крупные, темно-красные, как бы просвечивающие на солнце, не устоять ребятам перед соблазном, потому что во всей деревне нет больше ни веточки крыжовника.

Редко кому удавалось отведать желанных ягод: дядя проявлял изумительную бдительность. На ногу он был поразительно легок, ходил всегда какой-то воробьиной прискочкой, бочком, слегка приподняв левое плечо, за что имел досадное прозвание — Трясогуз. Если догонял кого-нибудь из ребят, сажал под замок в клеть. Это было сущей пыткой, сидеть в темной клети, как в тюрьме.

Однажды погнался за Мишкой Барановым. Тот кинулся от огородов под угор да с перепугу — в озеро, дескать, уплыву. А куда уплывешь? До того берега далеко. Дядя ходит у причала да стращает:

— Вылезешь, мазурик! Никуда не денешься. Уж я откручу тебе ухи!

Мишка до посинения сидел в воде, а все ж таки дядя выждал его.

Ребята мстили ему прозвищами. Отбегут подальше и кричат:

— Трясогуз! Трясогуз! Дядя Матвей — попрыгучий воробей!

Пашке хотелось защитить дядю, он отчаянно бросался на обидчиков и жестоко страдал: ребята колотили его, вымещая на нем зло к дяде. И прозвища оставались, их невозможно было истребить.

Нынче Пашка уже смотрел на все другими глазами. Ему пошел шестнадцатый год. Жизнь в дядином доме стала тяготить его. Надоело таскать на станцию корзины с зеленым луком, крыжовником, копчеными карасями. Стыдно было стоять на перроне здоровому парню и продавать все это пассажирам. Ему казалось, что из вагонных окон насмешливо смотрят на него десятки глаз.

Много накопил денег дядя Матвей. Но нет от них никакой пользы ни Пашке, ни тетке Анисье, ни самому хозяину. Прячет он их по разным углам в доме и сам, наверно, не знает, для чего прячет. Едят Кондаковы скупо, в магазине «лишнего не купят. В пальто или в костюме дядю не видывали, вечно в фуфайке и линялой кепке-блинке.

Заикнулся как-то Пашка о давнишней своей мечте — велосипеде, дядя Матвей руками замахал, дескать, баловство, перевод денег, да еще, чего доброго, голову свернешь. «Ты бы лучше о работенке подумал, — говорил он. — Поучился, восемь классов, славу богу, закончил, и хватит. Не век в школу ходить, пора к взрослой жизни приспосабливаться».

Пашка никогда не перечил ему и на этот раз промолчал, хотя внутри у него все сжалось от досады. В каждом осокинском доме есть велосипед, а дяде жаль денег. Недавно Пашка наткнулся в чулане на целый сверток десятирублевок, сунутых в кринку. Не мог понять он такой скупости.

II

Всю войну Матвей Кондаков просидел на брони: работал на автомобильном заводе. Надоела ему городская жизнь. Как только отгремели бои, вернулся в Осокино. В колхозе тоже было не сладко в те годы, но все-таки земля-кормилица выручала. Стоило дождаться лишь лета, а уж тут пойдет овощь, ягоды, грибы, рыба.

Поважнее всего для осокинцев рыба. На озере живут. Матвей с детства испытывал страсть к рыбалке. Озеро больше всего и манило его из города в деревню.

Трудодень тогда был пустой, и Матвей понял, что надо искать какой-то приработок. В четырех километрах от Осокина — железнодорожная станция, в ней-то и заключалась выручка. Пассажиры — народ неразборчивый, хватают все что попало, а если им предложить малосольного огурца или копченого карася, так с руками оторвут. С огурцом возни много, поливка замучает. Да еще и не уродятся. Карась — этот всегда в озере.

Коптить карасей в Осокине умели. Но прежде чем коптить, надобно его поймать. Ловить некому, не стало после войны мужиков. Тут и развернулся Матвей Кондаков. Бывало, как пойдет в начале июня нерест, так вода и кипит вдоль берега: трутся около лопушника караси, хлещут хвостами, будто бабы белье вальками колотят. Сердце замирает, когда увидишь такое. Легко брать карася в эту пору. Потом он уйдет на глубину, и редкий рыбак достанет его оттуда. Кондаков мог поймать в любое время.

Зажили они с Анисьей без нужды. Одно было худо: детей бог не дал. Но и это поправилось, когда привез Матвей из города десятилетнего Пашку. Парень оказался небалованный, послушный. Счастливые дни наступили, наполненные иными, незнакомыми прежде заботами. Временами что-то оттаивало в зачерствевшей Матвеевой душе, сердце согревалось надеждой, приятным теплом, каким обогревает землю кроткое осеннее солнце.

Племянник рос и становился хорошим помощником. Матвей приучил его к хозяйству, брал с собой на станцию, на рыбалку. «Пусть перенимает все от меня, а главное, к озеру привыкает: будет толковым рабаком — не пропадет», — рассуждал он.

С прошлого года запретили лов карася и поставили наблюдать за озером инспектора Костю Галкина. Строчит он теперь каждый день на своей моторке: на нервы действует. Бойкий парень, настырный. Мастер шугать приезжих рыбаков. Они тихонько-то не умеют делать, все с шумом-гамом, с выпивкой.

Уличить же Кондакова трудно. Сызмальства сроднен он с озером, каждую камышинку знает, в любом месте дно чувствует: где плесо, где яма, где ковш. Мережки ставит так скрытно, что рядом проедешь, не заметишь. Сплетены они из черного капрона, кол черный и воткнут глубоко да так, чтобы торец его прикрывал лопушник. Осматривать мережки Матвей ездит рань раннюю, еще едва забрезжит, когда сон особенно сладок и Костя Галкин спит крепко на том берегу озера.

На днях заходил он, вроде бы попить. Матвей догадался: присматриваться начинает. Спросил, чтобы поразведать Костины намерения:

— Как служба идет? Браконьеров ищешь? Да их ноне, поди-ка, и нет. Теперь остались одне любители, вроде меня.

— Любители, говоришь? — усмехнулся Костя. — Хитрый ты мужик, дядя Матвей, другого такого «любителя» на озере не сыщешь. Ловишь ведь мережками?

— Есть одна, на повети валяется. Воля твоя, можешь отобрать. А ловить, честно признаться, иногда ловлю на праздники. Грешно, быть у колодца и не напиться. — Кондаков озорно прищурился, зеленоватые глазки спрятались под белесыми веками.

— За руку вашего брата не просто взять, — признался инспектор.

— Ты бы, Костентин, своих-то не особо примечал. Приезжих, верно, надо отпугивать, а мы на озере выросли, привыкши к нему. Сегодня ты меня уважишь, завтра я тебе пригожусь, — поучал Кондаков, приглаживая веснушчатой рукой рыжие, как побуревшая осенняя осока, волосы.

— Выходит, мне надо сортировать браконьеров на своих и чужих? Нет, дядя Матвей, перед законом все равны. — Костя упрямо тряхнул черным пружинистым чубом.

— Горяч ты на почине, зря не слушаешь стариковских советов, — говорил Кондаков, провожая Костю к причалу. — Я, грешник, люблю поболтать, может, и лишнее, что ляпнул — не обессудь. Другой бы стал мудрить-крутить, а я привык — на откровенность.

— Я тоже, — согласился Костя.

— Затряси тебя лихоманка! Будет теперь мельтешить перед глазами, как оса надоедная, — цедил сквозь зубы Кондаков, наблюдая за инспекторской лодкой. Будто плугом раздваивала она сверкающее фольгой озеро.

III

— Вставай! — Дядя потряс Пашку за ногу.

Тот проснулся. В горнице было еще темно. Не хотелось выбираться из согретой постели. На ощупь, с закрытыми глазами натягивал он на себя брюки и рубашку.

Осторожно, зажав ладонями уключины весел, чтобы не гремели, спустились к туманному озеру. Пашка сел на весла, дядя пристроился полулежа на корме. Бесшумно кралась лодка, лишь тихонько всхлипывала вода.

Мережи поставлены у забродинского берега на валу[3], любит в таких местах держаться рыба. Подъехали к первой. Дядя скинул фуфайку, закатал по самое плечо рукав, перегнувшись через борт, стал шарить под водой. Безошибочно определял он, где воткнут кол.

Показалось, слишком громко забулькала вода, когда подняли мережку. В тумане любой шорох слышно на полверсты. Ленивые караси золотыми слитками лежали на черной сетке. Дядя по одному доставал их через горловину и пихал в старый рюкзак.

— Славно начали! Теперь рули левей, к травничку. Пошевеливаться надо, светать начинает! — командовал он.

Одну мережку не успели осмотреть. Как из-под воды вынырнул вой лодочного мотора.

— Он, шельма! Должно быть, на веслах подкрался или караулил рядом. К берегу греби! Дай-ка сам на весла сяду, — засуетился дядя. — Рюкзак сунь под скамейку.

Разве уйдешь от мотора на веслах? Белой птицей подлетела Костина лодка, описала крутую дугу и прямо — борт в борт.

— Здорово, рыбаки!

— Здорово, коли не шутишь.

— Не спится, значит? У меня хоть служба, а вы-то куда такую рань?

— Да вот, козе покосить поехали, — спокойно сказал дядя, угощая Костю папиросой.

Рюкзак лежал под кормовой скамейкой, обжигая Пашкины пятки. Костя зыркнул быстрым взглядом по лодке. Сам рыбак, не проведешь. Приказал:

— Ну-ка, Паша, достань рюкзачок.

Пашка растерянно взглянул на дядю Матвея, но рюкзак выволок из-под лавки.

— Обыск начинаешь? — привскочил дядя.

— Спокойно, Матвей Егорович. — Костя перегнулся через борта лодок, развязал рюкзак.

Караси захмокали, почувствовав воздух.

— Ну, и как насчет косьбы?

— Чего ты пристал со своим допросом? — вспылил дядя. — Ну, рыба в рюкзаке! И что из этого?

— Полсотни заплатишь штраф — поймешь.

— Я, можа, вытащил из чьей сети этих карасей? Или купил. Пятьдесят рубликов! Опомятуйся! Шибко много развелось вас тут начальников.

— На первый раз сделаем вот так. — Взял Костя рюкзак за уголки и вытряхнул карасей в озеро.

Пашка видел, как побелели, сжимая весла, дядины мосластые пальцы, и сам он весь напрягся, подался вперед, словно хотел броситься на инспектора.

— Креста на тебе нет! Другой бы на моем месте за такое издевательство — веслом по шее.

— И я могу по-другому. — Для убедительности Костя похлопал по пистолету, оттопырившему сбоку кожаную куртку.

— Круто поворачиваешь, завертки могут лопнуть. — Матвей сузил глаза.

— Стращаешь?

— Зачем стращать? У тебя оружия… Только люди разные бывают, на кого нарвешься.

— Еще раз попадешься, Матвей Егорович, пеняй на себя, — предупредил Костя, запуская мотор.

Винт взбурунил воду. Лодка как бы вздыбилась, задрав нос, и рванулась с места. Минуты не прошло, как скрылась она в тумане, только острый запах бензина остался.

— Мерзавец! — выругался дядя и в сердцах так ударил веслом по борту, что оно треснуло. — До какого страму дожили: рыбу отбирают, штрафом грозят! Это в прежние бы времена. Да я бы его… Дядя стиснул редкие зубы и весь затрясся от негодования.

Пашка ни разу не видел его таким рассерженным. Лицо густо покраснело, глаза налились злостью, реденькая щетинка ржаво искрилась на остром подбородке. Кроме страсти к рыбалке, в нем жила опасная, хищническая страсть. Одолела она дядю Матвея.

Резкими рывками дергая весла, гнал он лодку к дому, как будто уже придумал какое-то отмщение Косте Галкину и спешил исполнить его.

IV

Неудача словно подхлестнула Матвея Кондакова. На другой же день снарядился он торговать на станцию. Вышли с Дашкой так, чтобы поспеть к десятичасовому поезду.

Дорога сначала вела берегом. Озеро жарко плавилось внизу, слепило глаза. День был погожий. Солнце припекало затылок.

За спинами у Пашки с дядей поскрипывают тяжелые корзины. Снизу в корзинах лежат копченые караси, сверху — зеленый лук.

Дядя идет бойко своей неутомимой прискочкой, Пашка едва поспевает за ним.

— Надо кепку ужо тебе купить, — сказал дядя. — Что за мода с непокрытой головой ходить?

Волосы у Пашки бело-русые, жесткие и вихрастые, как сивун-трава. К солнцу они привыкли. Вообще, мало в нем кондаковской породы, больше материнского взял: широкий лоб, серые глаза, нос лыжинкой.

В перелеске у Аверкина ручья догнал их на грузовике Иван Сударушкин. Пылью обдал, притормозил.

— Привет, коробейники! — насмешливо блеснул зубами из кабины. — Садитесь, подвезу, а то плечи режет ремешок. Ха-ха!

— Хватит зубоскалить-то. Позжай! Без тебя дорогу знаем, — отмахнулся дядя. — Похмелиться, что ли, не на что?

— Найдется. А закуски прихвачу в долг. — Взял из Пашкиной корзины, не дожидаясь разрешения, несколько коровок луку, захохотал, прибавляя газу.

— Басамыга чертов! Бесстыжие глаза! Везде свои долгие руки протянет. Чтоб подавился! — бранился дядя. — Ты тоже стоишь, рот разинул.

— Виноват я, что ли? Не догонять ведь машину, — оправдывался Пашка. — Подумаешь, взял три коковки.

— Вот, вот! И папаша твой был такой же беспечный. Может, жив бы остался, кабы послушал меня. Говорил я ему: переходи, Андрюха, к нам на завод — бронь. Не послушал и загремел на фронт с первых дней войны.

Отец воевал в знаменитой панфиловской дивизии истребителем танков. Погиб, защищая Москву. Пашка гордился отцом.

— Я бы тоже пошел на фронт, — сказал он.

— Ну и дурак! — отрубил дядя и замолчал, как будто его обидели.

На станцию поспели в самый раз. Поезд должен был подойти минут через десять. На травке перед буфетом сидели шоферы, пили пиво, поджидая попутчиков. По перрону таскали мешки и чемоданы несколько пассажиров.

Дежурный степенно вышагивал перед вокзалом, помахивая круглой железкой. С одной стороны она белая, с другой — красная. Белой стороной он поворачивает железку навстречу поезду.

Пашка с дядей встают со своими корзинами подальше от вокзала, на разных концах перрона. Тут и старух поменьше (продают они смородину, землянику, яички) и милиционера видно издали, если появится. Когда дежурит Григорий Васильевич, бояться нечего: он немного сродни дяде.

Дядя Матвей торговать умеет. Получается у него как-то весело, с прибаутками.

— Кому лучок? Свежий, ядреный, только с грядки. Налетай, хватай! — выкрикивает он и, когда пассажир возьмет луку, предлагает: — Может, рыбки изволите?

— Какой рыбки?

— Карасика копченого.

— Хорошие?

— У меня только хорошие да получше.

— Разговорчивый ты, батя, умеешь хвастать.

— А как же? Хвастать — не косить, спина не болит.

Пока он таким образом толкует с первым: покупателем, очередь выстраивается перед его корзиной…

Появившийся поезд вначале кажется неподвижным, но заметно растет, приближаясь. Как будто из-под земли утробно басит тепловоз. Станция содрагается от колесного стука. В вагонных окнах мелькают лица. Сотни, тысячи людей каждый день едут, едут куда-то. Пашке завидно. Поезда тревожат его сердце, зовут с собой. В такие минуты невыносимо надоевшим кажется ему все и хочется поехать в даль дальнюю, чтобы новое было вокруг. Вот и этот поезд идет через всю страну, до самого Тихого океана.

В дверях толпятся нетерпеливые пассажиры. Вагоны еще не остановились, а они уже спрыгивают и суматошно устремляются кто куда. На перроне становится тесно, пестрят ковбойки, кофточки, пижамы, майки.

Пашка не умеет по-дядиному зазывать покупателей, но надобности большой в этом нет. Какой-то удивительно резвый, запыхавшийся толстяк опередил всех, взял двух карасей и большой пучок луку. За ним подбежали и обступили Пашку парни в одинаковых светло-зеленых брюках и куртках, должно быть, студенты.

— Вовка, иди сюда!

— Ребята, возьмем копченых?

— Конечно. Эх, хороши! И лучку надо.

— Слушай, Саня, берем всю корзину?

— А что? Нас тридцать душ. Берем.

— Пошли в вагон, там выгрузим твою провизию.

Вошел Пашка в вагон и сразу почувствовал себя пассажиром. Мелькнула дерзкая мысль: уехать сейчас же! Крикнуть дяде из окна до свидания, и — прощай, Осокино! Больше не будет такого случая.

— Ребята, давайте вместе с корзиной купим! — потешались довольные студенты. — Пригодится, приедем на Алтай, грибы будем собирать.

— Нет, корзину не продам, — забеспокоился Пашка.

Он вышел в тамбур с пустой корзиной и остановился, искушаемый желанием остаться в поезде. Запыхавшиеся пассажиры вскакивали на подножку. Не обращая внимания на Пашку, беспечно прошаркала стоптанными тапками проводница: скрылась в своем купе.

Скрипнуло сцепление, качнулся пол. Пашка вздрогнул. Сердце встрепенулось от какого-то веселого отчаяния, как будто долго стоял он на вершине высокой горы, не решаясь съехать с нее на лыжах, и, наконец, поборол страх, оттолкнулся палками.

Мимо вагона проплыл приземистый вокзал. Пашка протиснулся вперед солдата, курившего у открытый дверей, крикнул:

— Дядя Матвей, держи корзинку! — бросил ее на перрон.

Дядя растерянно глянул на Пашку, затрусил вдогонку, грозя кулаком:

— Стой! Не балуй! Прыгай скорей! Кому говорят? Куда ты?

— Напишу. До свидания!

Поезд набирал ход. Все чаще перестукивали колеса. Отодвинулся назад последний станционный домик, промелькнула осокинская дорога, и потянулся бор, заслонивший озеро. Сделалось немножко грустно, потому что успел привыкнуть к деревне.

Пашка еще не знал, куда едет. Где остановит его судьба? Может быть, в каком-то городе, которых множество на пути? Может быть, на Алтае, куда едут счастливые студенты? Или еще дальше? Страна велика.

Ни разу в жизни Пашка не чувствовал себя так свободно. Он жадно смотрел в окно, словно хотел запомнить все, что мелькало перед глазами. Состав летел на восток. Тревожным эхом катились над лесом гудки тепловоза.

Каменная грива

В конце лета отец отвез Алешку в деревню, к бывшей соседке бабке Глаше. Раньше отец жил в этой деревне, а теперь не осталось ни дома, ни родни. Бабушка умерла. Алешке шел пятый год, когда последнее лето гостили у нее.

Это была самая длинная в Алешкиной жизни дорога. Поезд целую ночь мчался сквозь темноту. Лес все летел и летел навстречу, распарывая пиками елей фиолетовое небо, и Алешка, прильнув к стеклу, с затаенным беспокойством смотрел на редкие огни, и казалось, поезд больше не остановится, не вырваться ему из этого царства ночи, и даже в гудках паровоза было что-то тревожное, как будто звал он на помощь.

Но настало утро, и Алешка проснулся, разбуженный солнышком, заглянувшим к нему на вторую полку. Оно катилось впереди над посветлевшим, приветливым лесом, а поезд гнался за ним и догнал, когда солнышко поднялось в самую высь.

Алешка с отцом вышли на тихой, будто уснувшей в этот полуденный зной станции. Напротив станционных построек, за дорогой, высились целые горы бревен, там под навесом пчелой жужжала электрическая пила.

— Видишь, сколько бревен навозили? Скоро весь лес повырубят, — сказал отец.

Алешка не поверил. Разве можно вырубить такой лес!

Часа два ждали попутную машину, сидя на лавочке у вокзальной стены рядом с позевывающим толстяком дежурным, повесившим на колено красную фуражку. Потом долго ехали на самосвале.

Шофер вез мелкий камень для строительства дороги, рассказывал отцу, что сам он из Шарьи, что шоссейку засыпали уже до Макарова и собираются продолжить до Савина. Отца удивляла новая дорога, он вспоминал, какая тут была прежде грязища, как буксовали машины и мучались шоферы.

Алешке не терпелось поскорей приехать в деревню, увидеть бабку Глашу, у которой предстояло жить около месяца. Отец утверждал, что Алешка должен помнить ее. Она будто бы приносила ему в берестяном бурачке смородины и крыжовника. Все забылось, не мог он представить ни бабку Глашу, ни бурачок, из которого она угощала.

Из машины вышли посреди ржаного поля у проселка, ручейком вбегающего в шоссейку-реку. Алешка решил, что до Кукушкина рукой подать, но оказалось, еще надо было идти километров шесть. Вначале дорога напрямик бежала ржами под бугор, точно торопилась, и весело было шлепать кедами по теплой пыли. Алешку оглушила полевая тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков, обрадовал солнечный простор над желтыми разливами ржи. Сухой воздух горчил житом и пылью, текуче подрагивал над крышами ближней деревни, и странными казались сугробы облаков у самого края земли.

У ручья свернули на тропинку. Она, как бы забавляясь, вилюжила прохладным, говорливым осинником, обегала каждый кустик, кочку, валежину. Алешка начал уставать и снова, как ночью в поезде, его охватило беспокойство: завтра утром отец уедет обратно, оставив его одного в этой глухомани у бабки Глаши. И представлялась ему бабка Глаша бабой-ягой. Но он не пожаловался отцу ни на усталость, ни на свои опасения.

Кукушкино появилось неожиданно. Тропа, раздвинув густой ольшаник, только поднялась из оврага, и вот на солнечном взгорке — несколько изб, обнесенных жердями. Березы светятся над ними. А по откосу — островерхие стога сена, как шалаши.

Промычала корова, и лес внизу в овраге отозвался трубным ревом гигантского зверя. Залаяла собака — лес многоголосо передразнил ее. Он чутко подслушивал каждый звук деревни…

Бабка Глаша с граблями на плече подходила к дому, поманивая козу:

— Зинка, Зинка! Подь, милая.

Коза лениво шла за хозяйкой, поскрипывая копытами; увидела на крыльце незнакомых людей и остановилась. Бабка приставила к тыну грабли, всплеснула руками:

— Костентин Владимирович, здравствуй, батюшко! Давно, поди, сидите? Я уж думала, седня не приедете.

Поздоровалась с отцом и Алешку взяла за руку, поцеловала в висок. Ладонь у бабки была горячая и гладкая от граблей.

— Ангел мой, вырос-то как! Поди, забыл, как гостил у баушки Анны? Вон ее одворье, — показала на заросли крапивы против своего крыльца.

— На том сучке качели я тебе подвешивал. — Отец мотнул головой в сторону березы, что росла рядом.

Маленькая, пухлощекая, в ситцевом платке «домиком» бабка Глаша оказалась похожей на добрых сказочных старушек, которых Алешка видел в кукольном театре. Серые бабкины глаза бойко выглядывали из-под вылинявших бровей, на круглом облупившемся носу смешно приклеилась волосатая шишка.

Бабка достала из широкой щели в стене ключ, отперла дверь.

— По́дьте в избу. Я только козу застану да подою.

Поднялись на мост. Прохладно, огурцами пахнет. На полочке в углу — кринки, накрытые марлей. На скамейке — ведра, а над ведрами расписное коромысло висит, словно лук богатырский.

Пока отец разбирал рюкзак, Алешка осматривал опрятно прибранную избу. Все было дивно ему: пол, устланный полосатыми, разноцветными половиками, голубые переборки, белая печь, занимавшая почти пол-избы. Рядом с печью стояла широкая деревянная кровать с толстыми квадратными ножками. И стол, и массивные лавки были сработаны надежно и прочно.

Но более всего понравились Алешке часы с двумя гирями и резным теремком наверху. Как раз пробило восемь: дверцы теремка распахнулись, и вышла румяная, голубоглазая девочка с льняными волосами, восемь раз поклонилась, и снова захлопнулись створки. «Должно быть, скучно сидеть ей в этой темнице, — подумал Алешка. — Интересно бы посмотреть, что там еще есть?»

За чаем на Алешку напала дрема. Он рассеянно слушал, как бабка Глаша докладывала отцу деревенские новости, как вспоминали они то время, когда отец жил в Кукушкине.

— Сам-то и побыл бы денька три, — сетовала бабка. — Грибы растут. Этта иду во Фролово косой дорожкой, а белые, как калачи, прямо у колеи сидят.

— Вот за Лешкой приеду, недельку побуду: груздей тогда наношу.

Бабка все пододвигала к Алешке кринку топленого молока и душистое земляничное варенье, угощала:

— Кушай, кушай, батюшко! Не оставляй силу. А то папка приедет и отругает баушку: заморила парня.

Сама бабка допила уже четвертую чашку чаю. Вытрет праздничным цветастым фартуком лоб и снова дует на блюдце. У бабки два самовара. Старым она пользуется, а новый, блестящий, стоит для показа на комоде, прикрытый вязаной салфеткой.

— Маленько еще работаю, сена таперя заготовляю: копну себе да две в совхоз. На козу-то как-нибудь натяпаю.

— Алешка, смотри помогай бабе Глаше, — сказал отец. — Да ты совсем носом клюешь!

— Ведомо, устал с дороги-то. — Бабка провела рукой по Алешкиным волосам. — Ложись, малинушка, баеньки.

Алешка забрался на шуршащий соломенный матрац, ткнулся головой в пуховую подушку и почувствовал себя совсем маленьким на такой громадной кровати. И голоса бабки и отца долетали как будто издалека. Не слышал Алешка, как глухо, с шипением били старые часы, как отец лег к нему в кровать, а рано утром поднялся и уехал в город.

* * *

Кот Ванька вспрыгнул на кровать и давай тереться о щеку мордой и мурлыкать, Алешка проснулся. Бабка Глаша отругала кота:

— Куда забрался? Цыц! Носит тебя окаянная! — Алешку спросила ласково: — Выспался ли, андел мой?

— Ага… Папа уехал?

— Уехал. Да ты не тужи. Вставай-ка, оладышков я испекла. — Бабка подошла к часам, вздернула гири. — Жалко вот дружков-то тебе в деревне нет, разве Колька Чуркин, и тот постарше, поди, года на три. С энтим мазуриком лучше не водись. У Кулешовых дак две девки.

В избе светлынь. Даже угол, заставленный иконами, посветлел, и лица оттуда смотрели не так скорбно, как вчера в сумерках, Алешку удивила коптилка, горящая перед иконами белым днем. Бабка объяснила:

— Ланпадку вздула, праздник большой — ильин день… Ужо обязательно гроза соберется: Илья-пророк в колеснице будет кататься по небу.

— По небу только самолеты летают, — попробовал возразить Алешка.

— Кто его знает? Там просторно…

У бабки всему свое объяснение. Говорит она спокойно, враспев, окает, и слова неторопливо выкатываются из ее скупо поджатых губ.

После завтрака Алешка выбежал на поветь. Тут, как в музее, была уйма разных вещей и все деревянные: ящики, сундуки, корзины, берестяные короба, лапти, лукошки, косы, грабли. У ворот стоял верстак (даже винт из дерева), над ним вдоль по стенке понатыкано инструмента, а в углу свалены припасенные хозяином березовые кругляши, бруски, выструганные белые палки. Алешка выбрал одну из них: хороша для игры, если укоротить вполовину. Только принялся пилить, подошла бабка:

— Дедушко Арсений мастеровой был человек на все руки: и плотничал, и по столярному, и бондарил. Косы наставлять все к нему несли. Бывало, целый день у верстака, стружек настружит ворох, вся поветь как в снегу. А запах-то какой! — Бабка для чего-то потрогала стамески, вздохнула. — Седня не работают — грешно. Положи-ка, батюшко, пилу, чего доброго, ширкнешь по пальцам, — сказала, а сама взяла веревку и ушла в лес наломать осиновых веток для Зинки.

Алешка потолкался около дома и только вывернул за угол, перебирая палкой ребра тына, — навстречу черпая, лохматая собака: заурчала, шерсть подняла дыбом. Выручил рыжий парень с ружьем на плече и корзинкой, повешенной на ствол.

— Тузик, не тронь! — остановил он собаку.

Тузик замахал хвостом, уши приложил, и злость растворилась в его желтых глазах. Довольный Алешкиным замешательством, парень скалил редкие зубы. И лицо и руки его до самых локтей были обрызганы конопушками, а на широком, приплюснутом носу они сливались в пятно. Ворот клетчатой рубашки расстегнут почти до пояса, каленая солнцем грудь красна, как арбуз. Ростом парень был повыше Алешки и плечами покрепче.

— В гости приехал? — спросил он.

— В гости.

— К Глафире?

— К бабке Глаше, — поправил его Алешка.

— Понятно. Пойдем, если хочешь, по чернику, заодно поохотимся.

— Пошли, — согласился, не раздумывая, Алешка.

— Только ты посудину возьми.

Алешка достал из щели ключ, сбегал в избу за корзинкой. Парень кивнул в сторону задворья:

— У твоей Глафиры анисовка скусная, красная. Наколоти на дорожку.

Алешка не мог отказать парню. Тот был старше его, имел настоящее ружье и собаку! Об этом можно только мечтать.

Пошли вдоль оврага по хрусткой свежей кошенине. Внизу за ольшаником угадывалась река.

— Во-он туда мы забредем, на Каменную гриву. — Парень аппетитно откусил пол-яблока и показал рукой на край земли, где желтела песчаная осыпь. — Черники там — прорва.

— На какую гриву? — не понял Алешка.

— Место так называется высокое. А камни — трактором не своротишь. В общем, увидишь. Ты первый раз в Кукушкине? Ну ничего, держись за меня — не пропадешь, — хвастливо заявил он.

— Тебя Колька Чуркин зовут?

— Ага! Бабка, что ли, говорила?

— Говорила.

— Ругала, поди? Курицу я у ней задавил велосипедом.

На углу между оврагом и рекой паслись колхозные коровы. Пастух сидел поодаль верхом на бревне, вынесенном паводком, и, видимо, от нечего делать тюкал топором. Удары получались вязкие, как будто топор приклеивался к бревну.

Такой реки, как Песома, Алешка не видывал. Она выбегала, словно из-под земли, из сплошных камышовых зарослей на чистый песчаный плес, скатывалась по нему в круглую чашу омута и сразу затихала, чернильно густела. Дальше реке ходу не было: со всех сторон ее запирали ивы. Камыши подрагивали, будто стая рыб пробиралась меж них.

— Это Вороний омут. Щуки в нем водятся — во! — Колька развел руки, присаживаясь на бугорок. — У меня с жерлицы одна ушла, кусты помешали. На рыбалку тоже сходим как-нибудь, — пообещал он. — Кеды сбрасывай: вброд пойдем.

С третьей спички Колька прикурил сигарету, глотнул дыму и заморгал, как бы присматриваясь к сверкающей воде.

— Хочешь?

— Нет, — отказался Алешка.

— Правильно. Не привыкай.

Кольке хотелось хвальнуться перед новым приятелем. Побренчал в кармане патронами, переломил ружье.

— Тулка, шестнадцатый калибр…

— Твоя собственная?

— Конечно, — не задумываясь, соврал Колька (ружье было отцовское). — Смотри, как лупит бекасинником.

Белый дождь вспорол вороненую гладь омута. Выстрел оглушил Алешку, звоном застрял в ушах.

— Ничего артиллерия? — довольно ухмыляясь, Колька похлопал Алешку по плечу. — Пошли. Сидя волоку не переедешь.

Многих его слов Алешка не понимал. Колька был здесь хозяином, тогда как для Алешки открывшийся мир оказался полным откровением.

…Заброшенная лесовозная дорога привела к вырубкам. По всей деляне кострами пламенел иван-чай. Пахло медом, и мохнатые дикие пчелы тяжело гудели в знойном воздухе. Хлопая голенищами больших резиновых сапог, Колька по-мужицки, вразвалочку шагал впереди: ружье под мышкой, наизготовку. Тузик, мокрый после купания, ошалело промчался вперед и на кого-то залаял, звонко, отрывисто.

— Белку пугает, — определил Колька.

— Откуда ты знаешь?

— По голосу слышно.

Свернули с дороги и долго шли низиной, чахлым березняком, уже крапленым желтизной. Осока неприятно шелестела под ногами, как будто кто полз. Но вот начался подъем. Гигантские сосны с гладкими, как колонны, стволами заслонили солнце, приподняли небо. Весь угор был выстлан мягким мхом, а по мху кустился черничник. У Алешки глаза разгорелись, он ни разу не видел столько ягод.

— Вот она — Каменная грива! — гордо объявил Колька. — Вишь, какой булыжничек валяется! — показал на серую глыбу, поросшую белым лишайником. — Тут и бери. Мы с Тузом глухарей поищем и вернемся.

— Ладно, — робко согласился Алешка. — Только ты недалеко.

Ягоды были нетронутые, крупные, матово-синие. Переставляя корзину от кустика к кустику, Алешка с большим увлечением брал чернику. Солнце ходило за его спиной, и где-то высоко в сосновых кронах тенькала птаха: словно капли воды падали в ведро. Алешка натолкнулся на муравейник, обошел вокруг него, удивляясь непонятной суетливости муравьев. По ручейкам-дорожкам они сновали как автомашины по шоссейкам. Алешке захотелось узнать, куда и за чем бегают муравьи. Пошел по такой «шоссейке». Она становилась все уже, растекалась в стороны и, наконец, совсем исчезла под мхом. Алешка расковырял сучком мох — там был тоннель. Выхода тоннеля не нашел. Для чего лезли в эту подземную темноту муравьи — не мог разгадать.

«Кр-р-р-ры…» — раздалось совсем близко.

Алешка вздрогнул, но поднял голову и увидел, на обломленной сосне дятла.

«Кр-р-ры…» — снова ударил он, и Алешка улыбнулся: надо же было испугаться такой маленькой забавной птицы, сама пестрая, на голове — красная шапочка.

Около муравейника ягоды оказались самые спелые и вкусные, но стали донимать муравьи, пришлось отойти подальше. Алешка и наелся черники вдосталь, и набрал полкорзинки. Заложив в рот фиолетовые, точно испачканные в чернилах пальцы, попробовал свистнуть: может, услышит Колька. Тишина заколдованная… Чу! Тузик лает! И совсем недалеко раздался первый Колькин выстрел. Это успокоило Алешку, и он улегся на мох. Перина!

Как будто из ущелья смотрел он в голубую прорубь высокого неба. Вершины сосен полоскались в ней: поверху шел ветер. А когда льдиной наплывало прозрачное облако, сосны начинали падать. Алешка знал, что это обман зрения.

Глухо прогремело, как бы из-под земли пришел толчок. Алешка привстал, прислушался: громыхнуло еще раз. Сбылось предсказание бабки Глаши. Не обращая внимания на ягоды, он поспешил назад, к условленному месту. Камень точно сквозь землю провалился. Алешка наткнулся на непроходимую еловую чащу, повернул от нее вверх на гриву и вдруг увидел в прогале между соснами серую каменную глыбу. Кинулся к камню. Что такое? Совсем другой! На камне надпись углем: «Мы здесь ночевали». А рядом — остатки теплинки. Страшной показалась Алешке эта черная надпись, и люди, что ночевали здесь, представились разбойниками.

Ветер волной прокатился над бором, сосны ответили шумным роптанием, загудели, раскачиваясь. Туча спрятала солнце, день померк. Гром рокотал непрерывно, будто вот такие глыбы перекатывали по небу. «А может быть, и правда Илья-пророк ездит на колеснице? И мечет молнии, но они не долетают до земли, застревают в вершинах деревьев», — суеверно подумал Алешка и, всхлипывая, закричал:

— Колька-а!

И тут в какое-то мгновение тишины до него донесся лай Тузика. Алешка побежал навстречу. Бежал долго, безостановочно, натыкаясь лицом на липкую паутину. И каково было его удивление, когда он снова очутился перед камнем с надписью! Это было невероятно. Страх холодом окатил Алешку.

— Колька-а-а! — кричал он в отчаянии.

Гром заглушал его крик. В кронах сосен сердито зашелестел дождь. Алешка растерянно осмотрелся и заметил что-то черное, мелькнувшее среди деревьев. Зверь? Нет! Тузик!

— Тузик! Тузик! — торопливо позвал он.

Пес подбежал к нему, как к знакомому, дружелюбно ткнул холодным носом в ладонь.

— Туз! Тузик! — обрадованно приговаривал Алешка, поглаживая мокрую спину собаки.

Тузик обнюхал камень и потрусил дальше. Остановить его Алешка не смог и снова принялся кричать, но ему, как во сне, показался слишком слабым свой голос. Сосны гудели над головой, перешептывались, как заговорщики: «Не уйдешь! Не уйдешь!» И гроза подошла. Грянуло так, как будто расщепило от макушки до корня самое толстое дерево.

В этот жуткий момент неожиданно появился Колька: улыбается как ни в чем не бывало — рот до ушей. Алешка готов был броситься обнимать своего избавителя.

— Я думал, что случилось с тобой: караул кричишь. Сдрейфил? В лесу шутки плохи, — пожурил Колька, поправляя ружье, висевшее книзу дулом. — Не надо было уходить от того камня.

— Я заблудился и не нашел его.

— Чудак! Тут рукой подать… Видал, какого петуха хлопнул, — похвастал Колька и вытащил из корзины большущую птицу.

— Это глухарь?

— Тетерев.

Тетерев на самом деле был красив, как петух: шея и грудь угольно-синие, хвост белый, по спине — снежные крапинки, крылья сверху темно-шоколадные, а понизу изумрудные. И клюквенные брови — тоже подобие петушиного гребня.

Колька откинул со лба косицы мокрых волос, промокнул рукавом каплю, висевшую на носу, и скомандовал:

— Потопали домой! Вон какая полоскотня началась.

Позабыв про свои недавние страхи, Алешка шагал за Колькой, с уважением смотрел на него, и хотелось ему быть таким же смелым и уверенным, чтобы чувствовать себя в бору, как дома. Зря бабка Глаша считает его мазуриком…

Песому переходили, не разуваясь, все равно вымочило до нитки. Колька начерпал в сапоги воды: река прибыла. Дождь кончился, и солнце уже выпросталось из облаков. Над омутом дымился легкий парок. С отяжелевшего ракитника срывались в воду, дразня рыб, редкие капли. А в той стороне, куда уходила туча, вспыхнула радуга.

— Воду из Песомы пьет, — сказал Колька.

И правда, казалось, одним концом радуга окунается в реку, и сто́ит пробежать немного берегом вниз, увидишь ее совсем близко.

— Может, искупаемся? Вода после дождя теплая. Вон с той ветлы здорово нырять. Откроешь глаза — все желто-зеленое, и раки под берегом в кореньях ползают.

— Не хочется. И так вымочило, — отказался Алешка. Он и представить не мог, как Колька ныряет в Вороний омут.

— Ладно, в другой раз, — согласился Колька.

С косогора от деревни Алешка отыскал глазами Каменную гриву, темным островом выделявшуюся среди светлого березняка: и там было солнце, подрагивало сизое курево испарений. И, должно быть, дождь смыл пугающую надпись на камне.

Дома Алешка ничего не сказал, как испугался грозы и заблудился. Бабка качала головой, вздыхала:

— Напугал ты баушку, соколик. Ну как что случилось, думаю? Господь милостивый! Где хоть в грозу-то были?

— На Каменной гриве, — гордо ответил Алешка.

— Ай-ай! Да разве мыслимое дело — в такой праздник шо бору ходить? Куда вас занесло!

— У Кольки собака и ружье.

— С ружьем и вовсе до греха недолго. — Бабка осуждающе глянула в окно на избу Чуркиных. — Этому мазурику батька все дозволяет, велик ли, а с ружьем таскается, как тенятник.

— Он тетерева убил, — вступился за приятеля Алешка.

— Пес с ним, с тетеревом! Сами-то без голов останетесь, — не унималась бабка. — Полезай-ка, батюшко, на нечку, погрийся.

Кирпичи на печке темные, гладкие, горячие. Алешка постлал фуфайку, чтобы не так пекло, и лег. Бабка, рассыпая на противень чернику, приговаривала:

— Погли-ка сколько набрал! Ай да Лешенька! Ягоды-то крупные, как бобы.

— Если бы не гроза, полную корзину принес бы. Бабушка, ты бы посмотрела, сколько там черники! Все черно!

— Ведь надо додуматься, в Каменную гриву увел парня! — снова принялась ругать Кольку Чуркина. — Лес-то — страсть страшная, глянешь — в небо дыра. Ну, как заблудились бы? Кричи караул, не докричишься. Ты не больно с ним водись, будь поосторожней. Тихий найдет, а бойкий сам наткнется.

— Бабушка, за Каменкой гривой есть деревни?

— Нету. Там болото Клюквенное, а дальше никто и не хаживал.

Печное тепло быстро сморило Алешку. По потолку ползали и лениво жужжали мухи, а ему чудился завораживающий шум сосен, шепот дождя. «Никто не хаживал… Мы сходим за Клюквенное болото, когда папка приедет, — мечтательно думал, засыпая, Алешка. — И Колька пойдет с нами, и Тузик…»

Сухопутный моряк

У Генки Сотникова появилась настоящая полосатая тельняшка, на зависть всем ребятам. Прислал такой подарок двоюродный брат Олег из Мурманска. Сам он в море не бывал, работает крановщиком на стройке, а вот угадал каким-то чутьем Генкино желание, очень кстати пришлась ему тельняшка.

Трудно сказать, почему Генка мечтал стать капитаном, ведь возле деревни Киселихи, где он живет, нет даже крохотной речки, а до любого моря — больше тысячи километров. Не зря взрослые шутливо стали подтрунивать над ним, дескать, сухопутный моряк. Но пример для подражания есть удивительный: в их районе, на берегу безвестной речки Вохтомы, находится родина адмирала Смирнова. Когда-то он тоже бегал босоногим мальчишкой, как все, не зная, что судьба его будет накрепко связана с морем.

Генке тринадцать лет, скоро кончатся детские забавы, а мечта, возможно, останется. К ребятам, которые постарше, он еще не пристал, да и не любит с ними водиться, напротив, ему нравится коноводить над младшими. Когда же его грудь, жаждущую подвигов, украсила тельняшка, Генкино влияние на ребят сразу усилилось.

Сегодня собрал свою послушную ватагу, покатили на велосипедах купаться. До реки — километра три. Генка несется впереди, свистит, как атаман, в спортивно-судейский свисток; ребята, раскачиваясь из стороны в сторону, старательно крутят педали, но ни один не пытается обгонять его. На несколько минут велосипедисты скрываются от полуденного солнца в лесу, затем дорожка снова выбегает в клеверное поле, и начинается затяжной спуск к реке: здесь колеса катятся сами — одно удовольствие.

Побросали на лугу велосипеды, наспех постаскивали одежду, каждый хотел поскорей окунуться в прохладную Протешу: как горох посыпались в воду с невысокого срывистого берега. Взбаламутили реку — шум-гам, брызги.

Такой ералаш длился недолго. Искупавшись, Генка натянул на себя тельняшку и требовательным аккордом судейского свистка призвал ребят к порядку.

— Вдоль берега становитесь! Наперевонки заплыв будет. Живо! Окуни́на, не слышишь, что ли? Хватит там фыркать!

— Да ну тебя! — попытался отнекиваться Колька Давыдов, прозванный Окунем, потому что лицо у него как бы заостренное и глаза выпуклые, с красноватыми веками.

— Кому говорят? А то получишь! — пригрозил Генка. — Значит, до того берега и обратно.

Окунь поздоровей других ребят, лишь на год моложе Генки, он не очень боится угроз, но и на него моряцкая тельняшка производит должное впечатление, и сам Генка в ней кажется неуязвимым, как в кольчуге. Взгляд у него бойкий, глаза по-кошачьи зеленоватые, нос задиристо заколупился. Колька знал по опыту, что связываться с ним не стоит, поэтому нехотя встал в шеренгу.

— Три, четыре…

Резкий свисток будто бы подтолкнул ребят в воду. Кто умел, махнули сажёнками, остальные неистово молотили руками и ногами как попало. Генка наблюдал, чтобы каждый коснулся запеска, а не пытался хитрить, поворачивая раньше.

После заплыва дал ребятам немного отдышаться и опять выстроил, заставил делать сальто: с короткого разбега все подпрыгивали, неумело кувыркались в воздухе, больно плюхаясь об воду животами и спинами.

Генка почувствовал, что ребята скоро начнут роптать, прекратил подавать команды, а Окуня подозвал к себе, задумав одно предприятие, связанное с риском.

— Сгоняем на Кругленький, пока они купаются, посмотрим, стоят ли там корытины[4] Павла Каюрова, — сказал шепотом, чтобы никто не услышал.

— Зачем они тебе?

— Есть идея. Сам старик Каюров говорил, что, когда был молодым, больше всего любил лучить рыбу с острогой по ночам. Попробовать хочется.

— Еще попадемся ему.

— Ночью никому до нас дела нет. Айда, обмозгуем это на месте!

Поехали луговой тропинкой к Круглому омуту. Корытины нашли на берегу старицы, которая соединяется с омутом узкой протокой. Старица изогнулась длинной подковой, заросла желтыми кувшинками; рыбу в ней можно взять только сетью, для этого и требуются старику Каюрову долблёнки. Они довольно ветхи, кой-где подгнили, но если выдерживают взрослого человека, значит, и двоих ребят поднимут.

— На всякий случай автомобильную камеру возьмем, — предложил Генка, осматривая потемневшие от времени корытины, припрятанные в укромном месте между ивами. — Вот сюда, на поперечину, опирается оказево[5], на нем разводят огонь и, говорят, рыбу видно, только коли острогой. Я думаю, мы сумеем вытащить корытины в реку.

— Суметь-то сумеем, а где возьмем острогу и оказево?

— Сами попробуем сделать, я схожу в совхозные мастерские к дяде Саше, он приварит железяки. Смотри не проговорись никому! Щук будем бить вот таких. — Генка показал чуть ли не во весь размах рук.

Кольку начинала увлекать столь заманчивая идея, он горячо добавил:

— Самому Каюрову утрем нос!

Хотели сейчас же спихнуть корытины и опробовать их на воде, да благоразумно решили не навлекать преждевременных подозрений.

Ведя велосипеды за руль, обогнули старицу. Невозмутимо спокойная гладь воды словно бы скрывала от них тайну, которая должна была открыться во время предстоящего плавания.

В этот же день начали подготовку к нему.

* * *

После ужина Генка сказал родителям, что пойдет спать в саранку к Кольке Давыдову. Немного полежали на старом одеяле, брошенном на сенной зарод, дожидаясь, когда утихнет в доме Давыдовых. Саранка стоит за двором. Пролезли в дыру под стену, а дальше — капустной бороздой проползли к задам огорода. Тут и до перелеска рукой подать, где спрятано было заранее все снаряжение.

Пока не погасла заря, пока день не совсем еще уступил ночи, спешили добежать до старицы, все оборудовать для необычной рыбалки.

Корытины оказались на месте. Спустили их в воду, и Генка, подпираясь гладким еловым шестом, переправился к протоке. Она мелкая, а дно вязкое: пришлось снимать штаны и перетаскивать корытины волоком в реку.

— Садись, попробуем, как выдержат двоих.

— Только-только, гляди того, воду зачерпнем.

Надули автомобильную камеру и подпихнули ее снизу между корытин, чтобы увеличить подъемность. Самодельное оказево из четырехрогих вил, перевитых толстой проволокой, установили на носу, просунув деревянную ручку под доску, которая лежит сверху вдоль корытин и служит сиденьем. В оказево аккуратно положили смолевые полешки, они загорелись с первой спички. С собой можно было взять немного дров на добавку, поэтому еще в двух местах по реке подготовили топливные запасы.

Ночи были еще теплые: август только начался. Стемнело быстро, так что противоположный берег не разглядишь. Прибрежные кусты, редкие стога в лугах, лес — все потонуло, будто бы в осенней аспидной глухмени, когда разгорелся огонь на носу корытин.

— Я буду капитаном, а ты — матросом, — самостоятельно решил Генка. — Вставай на корме, будешь шестом править.

— Хите-ор! Почему ты — капитаном? — насторожился Колька, недовольный таким распределением назначений.

— Потому что так надо.

— Давай наоборот.

— Знал бы, что будешь жилить, не стал бы с тобой связываться.

— Мне тоже интересно с острогой…

— Ну и вредный же ты, Окунь!

— Сам ты — сухопутный моряк! Плыви тогда один.

— Еще раз обзовешь — схлопочешь.

Хорош напарник! Гляди того, подведет. Не хватало переругаться, когда все готово к плаванию. Упрямство Окуня возмущало честолюбивого Генку, было бы дело днем, закатил бы оплеуху — и катись на все четыре стороны. А сейчас пришлось пообещать Кольке, что после поменяются местами.

Сделали круг по омуту. Сначала оба испытывали некоторую боязнь, посудина казалась ненадежной. Постепенно обвыклись. Генка стоял на носу корытин с острогой, загораживая свободной ладонью глаза от огня, он зорко высматривал добычу, но глубина в Круглом большая — шест местами не доставал до дна — не пришлось обрыбиться.

Корытины легко понесло течением, Колька направлял их движение, отталкиваясь шестом то с одной, то с другой стороны. В его обязанности входило также вычерпывать консервной банкой воду, хлюпавшую под резиновыми сапогами.

Смолевые полешки горят ярко, где помельче — дно просвечивается почти от берега до берега, рыбу можно заметить. Вон около травничка чернеют узкими спинками три сороги. Генка подводит острогу, резко колет.

— Готова! У меня не уйдешь!

Небрежно швырнул перерубленную почти надвое плотву под ноги Генке, будто собирался набросать полные корытины рыбы покрупней.

С опаской проплыли мимо деревни, в которой живет Каюров. Она расположена не у самой реки, поодаль с полкилометра, а все чудилось, что из темноты раздастся грозный окрик.

Тихо журчит река. Изредка срываются и падают с шипением в воду угли. Зыбкий свет костерка раздвигает берега, сплошь заросшие ракитником и ветлами, а позади корытин сжимается неодолимая темнота. Приходят на память увлекательные книги про туземцев, представляется, что вокруг раскинулись джунгли, таящие опасные неожиданности. Генка сторожко щурит глаза, воодушевляясь азартом охотника, крепче сжимает в руке острогу. Давно мечталось ему о ночном плавании, хотелось утолить этот непонятный позыв.

Корытины заметно потянуло сильным течением. Впереди нарастает шум переката: опасное место перед Гремячим омутом, можно налететь на валун.

— Тормози шестом! — скомандовал своему единственному матросу Генка.

Колька что есть силы налегает на шест, он со скрежетом чертит по дну; слышно, как задевает за камни резиновая камера — каждое мгновение может лопнуть. Корытины все быстрей несет куда-то вниз, точно к водопаду. Холодком пробирает спину, а весело.

— Полный вперед! Держись крепче! — выкрикивает Генка, задыхаясь от волнения.

Быстрина выносит корытины почти на середину омута и только здесь затихает, легонечко покачивая на волнах.

— Я думал, разнесет все вдребезги, — признался Колька.

— Порядок! Больше не будет таких опасных мест, — заверил Генка. — Ближе к заводи правь. Тихо! Смотри, стоит то ли щука, то ли голавль!

Затаили дыхание. Генка напрягся, подавшись всем телом на борт, занес острогу. Рыбина, лежавшая на песчаном дне неподвижным черным поленом, вдруг метнулась, как торпеда прямо под корытины, в глубину. Удар остроги оказался запоздалым.

— Ушла, — упавшим голосом вымолвил Генка.

— Будет она тебя ждать! Колол бы раньше.

— Больно ловкий на словах-то.

— Дай я попробую с острогой, ведь был уговор.

Поменялись местами. Генка повел корытины вдоль излуки, по пути подобрали припасенные дрова. Больше не удалось выследить в Гремячем омуте щуку, зато нашли стаю сорожмяку. Должно быть, глаза разбежались у Кольки: начал тыкать торопливо острогой, и все невпопад. Теперь переживал и горячился Генка.

— Ну чего ты принялся возить, словно бо́талом? Всех распугал. Взялся не за свое дело.

— Не сразу применишься, увертываются, — несмело оправдывался Колька.

Зря они винили друг друга: рыба в эту пору еще пуглива. И все же надеялись наши путешественники, что удача ждет их впереди, и корытины несло все дальше и дальше вниз по Прокше. Места были знакомые, из ближней деревни доносился лай собак, поэтому ребята не испытывали беспокойства.

Орудуя шестом, Генка стоял поодаль от огня, на корме, ему можно было разглядеть, как над головой в обратном направлении медленно течет и подрагивает звездное небо, казалось, звезды вот-вот посыплются с тихим звоном на землю.

— Если плыть и плыть, доплывешь до самого моря, — сказал Генка.

— На такой путь и всего лета не хватит.

— Знаешь, как штурманы определяют, где находится корабль, когда никаких берегов нет поблизости? По звездам. Есть такой прибор — секстант, ночью его наводят на звезды и измеряют какие-то углы, а по ним — долготу и широту, и получается точка на глобусе, — отвлекаясь от рыбалки, объяснял Генка.

Колька, видимо, плохо слушал его, потому что спросил совсем о другом:

— Ты есть хочешь?

— Нет. Давно ли ужинали.

— А я проголодался.

Между тем стало светлей, потому что взошел месяц и поплыл лодочкой над ракитником вровень с корытинами. Генке хотелось, чтобы тесные берега ушли далеко в стороны, освободив для воды огромный простор, залитый туманно-белым лунным светом. Ему представлялось, как стоял бы он на капитанском мостике настоящего судна, уверенно ориентируясь по карте звездного неба.

Вероятно, наткнулись на бревно-топляк, чуть торчавшее из воды: корытины, распираемые надутой камерой, раздвоились, оказево вместе с горящим смольем со зловещим шипением упало в воду, и Генка с Колькой тотчас полетели за борт.

— Окунь, ты где? — растерявшись в темноте, крикнул Генка. — Камеру хватай, а то унесет!

Колька даже не мог ответить, он отчаянно барахтался и фыркал, будто за ноги его хватал водяной. В резиновых сапогах, в одежде (на Кольке — фланелевый спортивный костюм, на Генке — тельняшка с пиджаком) плыть трудно. Все же успел догнать Генка камеру, только ее и удалось вытащить на берег после такого крушения.

— А корытины? — с беспокойством спросил Колька, придя в себя.

— Черт с ними! Старье. Развалились — туда им и дорога!

— Если Каюров узнает, он всыплет нам.

— Неужели ты не видел, что на бревно натыкаемся? Светло впереди-то, — упрекнул Генка приятеля.

— Сам правил, а сваливаешь с больной головы на здоровую.

— Уж острогу не мог удержать в руках… Жаль, спички намокли, сейчас бы посушить одежу. Давай вместе выжмем.

— Бры-ы! Зуб на зуб не попадает, — нетерпеливо, как на снегу, приплясывал Колька. — Я не буду надевать мокрое.

В одних трусах на ощупь пробрались через ветловник на дорожку и пустились бегом к дому. Генка тоже нес одежду в руках, но тельняшку надел, чтобы случайно не обронить.

Не беда, что первое плавание закончилось столь бесславно. Наверно, Генка Сотников, выросший далеко от моря, в среднерусской деревне Киселихе, все-таки станет капитаном. Сам адмирал Смирнов начинал путь к морю с освоения никому не известной речки Вохтомы.

Три березы

Я выхожу на поле и вижу новый сруб у трех завьяловских берез, и овладевает мною чувство, близкое к ликованию. Сколько лет, приезжая в отпуска, с болью наблюдал я, как убывает Нагорье; казалось, не будет конца этому убыванию (от некоторых соседних деревень остались уж только названия).

Еще на станции я узнал, что до нашего совхоза начали строить шоссе. Попутный самосвал прокатил меня с приличной скоростью по готовому четырехкилометровому участку до речушки Трусихи. Дальше я шел пешком, и меня обгоняли трехосные тягачи с длинными стволами бетонных опор для электрической линии, трасса которой тоже прошла возле нашего Нагорья. И вот новый сруб…

Весной мать писала, что вернулся Завьялов со своей Настей и ставит дом на месте прежнего, что живут пока они у нее. Обрадовался я несказанно этому письму, потому что не мог представить деревню без Завьяловых, семья у них многолюдная, работящая и веселая. К тому же соседи они нам, жили мы с ними в большом миру. Несколько лет назад они уехали в Горький, а теперь, поборов гордость и сомнения, вернулись, не побоялись пересудов.

Сыновей у Завьялова четверо. Старшие, Витька и Саня, были моими первыми дружками в детстве. Завидовал я им: куда ни пойдут — всегда несколько человек. Мать так и говорила «Вон Завьялова бригада по рыбу пошла». В таких случаях я хватал удочку и догонял Завьяловых.

Из последнего письма от матери я знал, что Витька обещается на днях в отпуск: помочь хочет отцу управиться до зимы с домом.

Меньше километра остается до Нагорья, до встречи с матерью, с Витькой, с самим Завьяловым. Зелено-голубой мир детства, дивный, как бы поющий под солнечным ливнем, он живет во мне, радует и согревает.

В этом поле у дороги всегда сеяли рожь, и теперь она колосится до самого Курьяновского оврага, еще нежно-зеленая, цветущая, мохнатые колосья бьются о ладони, осыпая пыльцу. По волнам ржи быстро скользит слабая тень от высоко парящего облака, словно кто-то невидимый приглаживает поле. В такую пору дед мой признанный в Нагорье грибник, брал меня в лес по маслята-колосовики. Первый выход за грибами был для него сущим праздником. Помню, возвращаясь из лесу, мы обычно садились у оврага отдыхать. Дедушка подолгу держал в руках, как случайно найденное счастье, первый белый, причмокивал, любуясь и давал ему высшую оценку: «Ядреный!»

В последнее лето здоровье деда заметно сдало, одышка и ревматизм его мучили. В лес он почти перестал ходить, разве что иногда со мной. Вместо корзины дед прихватывал четвертную бутыль под муравьев. В ближайшем лесу мы отыскивали муравейник побольше: я бежал искать грибы, а дед оставался ловить муравьев. Делал он это очень просто — зароет бутыль в муравейник так, чтобы горлышко немного торчало, и сидит, попыхивая цигаркой на пеньке или валежнике. Муравьи текут и текут, как льняные семечки, к горлышку, заглядывают в бутыль и падают на дно, а обратно им уже не выбраться. Из муравьев дед дома выжимал «муравьевый спирт» и натирал им после бани ноги…

Перед селом все еще стоит кузница, иван-чаем обросла, стропила оголились. В войну без нее было нельзя. Кудесничал в ней тогда Кузьмин Иван Захарыч. Он мог все: гнул из жести ведра, ковал лошадей, чинил телеги, жнейки, замки, часы. Кто бы ни ехал, кто бы ни шел по дороге — останавливались у кузницы покурить и поговорить с Иваном Захарычем. Все любили его за трудолюбие и уважительность.

Мы целыми днями околачивались в кузнице, она нас привлекала грудой разных металлических деталей, сваленных в углу, горьким запахом окалины и угля, гудением горна, из которого вырывалось сизое пламя, и усталыми вздохами мехов. А еще завидовали мы подручному Ивана Захарыча — подростку Сеньке Куркину. Сенька казался нам силачом: он качал мехи, лихо бил молотом по заготовке так, что искры брызгали по всей кузнице. Сенька гордо считал себя молотобойцем.

Интересно было наблюдать их слаженную, крепкую работу. Иван Захарыч брал длинными щипцами поковку, совал ее в горн, а потом извлекал оттуда раскаленную добела и, положив на наковальню, ударял по мягкому металлу молотком-ручником, указывая Сеньке место, по которому нужно было бить. В строгом ритме сыпались удары: Тук… Дзинь-дзинь-дзинь… Бух! Иван Захарыч, стукнув по поковке, сбрасывал ручник на гладкую, звонкую наковальню, а в это мгновение тяжело опускался Сенькин молот. Поковка начинала краснеть, покрываться темно-лиловыми пятнами, и ловкие щипцы Ивана Захарыча снова отправляли ее в огонь. А когда деталь была готова, он бросал ее, раскаленную, для закалки в деревянный чан с черной водой. Вода шипела, рокотала, извергая клубистый пар.

Сенька мало обращал на нас внимания, садился подле Ивана Захарыча на порог и закуривал с достоинством рабочего человека. Теперь тот Сенька — главный механик крупного завода…

В нашем селе много берез. Три завьяловских выделяются высотой, они одинаковы, как сестры-близнецы, белоствольные, с гибкими ветвями, свисающими подобно распущенным косам. В войну мы каждую весну «гнали» березовый сок, и теперь все березы в метинах, в топорных шрамах, кроме завьяловских.

Стволы у них были настолько гладки и чисты, что никто из ребят не решился их ранить. Они было осиротели, когда старый дом Завьяловых сломали на дрова. Сейчас под стать им вырастет белый сруб. Вон кто-то забрался на него, то ли Витька, то ли дядя Ваня, широко замахивается топором, и делает запаздывающий сочный звук, похожий на удар арапника.

Я люблю Завьялова. Быть может, я перенес на него любовь к своему отцу, которого совсем не помню. Отца я ждал с фронта, но не дождался, а когда пришло извещение, что он пропал без вести, кажется, даже не плакал — мне было шесть лет.

Завьялов оказался самым счастливым из нагорьевских мужиков, он первый вернулся с войны. С того дня я его и знаю. Мы прибежали откуда-то с Саней и Витькой, глядим: стоит рядом с тетей Настей на крыльце военный — медали, ордена на широкой груди, улыбается, красиво прищурив голубые глаза. Остановились и смотрим на него, а мать Санина и Витькина говорит:

— Ждали, ждали папу, а теперь не узнаете!

Саня с Витькой подбежали к отцу, он их обоих сразу схватил, целует по очереди. Потом ко мне протянул руки:

— Ну, а ты чего стоишь?

Я подскочил, повис у него на шее, он и меня поцеловал, и я до сих пор, кажется, ощущаю прикосновение пахнущих махоркой солдатских усов.

Вечером сельчане собрались у Завьяловых. Дед мой сидел рядом с дядей Ваней, расспрашивал о «германце» (в первую войну он воевал пулеметчиком). Помолодевшая тетя Настя сновала среди гостей; бабы откровенно завидовали ее счастью, смотрели, как на чудо, на дядю Ваню: одни — с вялой улыбкой, другие — жалостливо, третьи — совсем отрешенно. Веселья не получалось. Тогда дядя Ваня встал и сказал:

— Мне совестно, бабы, перед вами. Наверно, некоторые думают, мол, кто по-настоящему воевал, тот не вернулся. Войну я прошел по совести… А мужиков надо ждать. Давайте выпьем за победу!

— Выпьем, — строго сказал дед. — Только совеститься тебе нечего, Иван. Награды зазря не дадут.

И помню, мы завороженно смотрели с печи на сверкающие ордена и медали. Дядя Ваня воевал разведчиком, у него перебиты автоматной очередью ноги, разорван осколком мины живот; он добыл восемь «языков»…

Я целыми днями пропадал у Завьяловых, зачастую и обедал у них: за многолюдным столом все казалось особенно вкусным. Мать всерьез говорила: «Гони ты, Настасья, его, бессовестного надоеду». Но ни тетя Настя, ни Завьялов ничем не отделяли меня от своих сыновей. Если, скажем, дядя Ваня мастерил для Витьки и Сани маленькие грабли, то я получал точно такие же.

Счастье Завьяловых чуть было не оказалось коротким… Мне шел тринадцатый год в ту памятную зиму, когда мы с дядей Ваней ездили на мельницу. Он и один справился бы со своим и нашим помолом, я напросился больше из интереса поглазеть на мельницу, куда съезжалось много народу.

Возвращались домой ночью. Дорога от реки шла на подъем, долго темнел по сторонам заколдованный стужей лес; ковш Большой Медведицы, медленно поворачиваясь, не отставал от нас. Покрикивая на ленивого мерина Карьку, Завьялов иногда соскакивал и бежал за санями. Я высовывал нос из старого тулупа, смотрел на припрыгивающий огонек его папиросы и думал о разведчиках.

Ночи бывают и похолодней, а они где-нибудь вот в таком же лесу, может быть, часами лежат на снегу, и ни один немец не заметит их, потому что они в маскировочных халатах. Мне казалось, и бегает Завьялов как-то по-особенному, пружинисто и бесшумно.

Мы едва выехали из леса, когда Завьялов оборвал мои размышления ошеломляющим словом — пожар! Я обернулся — в стороне нашей деревни вздымалось и опадало красное зарево, будто громадную жаровню поддували мехами. Временами зарево стояло тихо, зловеще-спокойное. Сюда не доносились ни крики людей, ни набат, и от этого картина безмолвного торжества огня представлялась еще ужаснее.

— Нагорье или Савино, — сказал дядя Ваня. — Но-о! Карий! Но-о! — Он погонял мерина, поминутно охаживая его кнутом.

Никогда позже я не испытывал такой леденящей тревоги. «Вдруг — наш дом! Мать там одна, — думалось мне. — Или — Завьяловых! Там — семеро по лавкам». Карька нес сани рысью. Скинув тулуп, я смотрел, не отрываясь, на приближающееся зарево; теперь, когда подъем кончился, отчетливо было видно, что горит Савино. На мгновение огонь ослаб, темнота словно сжала его со всех сторон, он отшвырнул ее, метнулся в небо, увлекая рой искр, углей и мелких головешек, и еще быстрей засуетились около горящего дома черные на освещенном снегу фигуры людей. В прогоне Завьялов ловко выпрыгнул из саней и побежал, обогнав лошадь. Я бросил подводу посреди деревни и тоже припустил по узкой тропке к горящему дому. Его нельзя было спасти, хотя бабы, старики и ребята с воплями и суматошными криками продолжали бросать лопатами снег на остатки стен. Другие старались отстоять от огня соседний дом (в нем жил Славка Шитов, с которым я учился в одном классе). Сам Славка подносил вместе со взрослыми ведра с водой, а какой-то длинный парень, повалявшись предварительно в снегу, хлестал воду на фасадную стену.

Завьялов сменил парня. Мать Славки, подбегая с ведрами, слезно голосила:

— Иван Андреич, спасай, родной! Сгорим ведь, сгори-и-им! Господи, боже милостивый!

И верно, огонь все-таки занесло на карниз двухэтажного Славкиного дома, а там — горячая дранка, взялась она сразу.

— Лестницу! — крикнул Завьялов и сам кинулся за ней к другому дому.

С ведром воды он почти бегом влетел по лестнице к карнизу, сильно размахнулся, стараясь разом сбить огонь, и пошатнулся, не удержался. Ахнули бабы, сбежались к нему, стали поднимать. Он сплюнул кровью на снег, тихо застонал.

— Колька! — позвал меня. — Вези скорей в больницу, ногу сломал.

Я никого не просил сбросить из саней мешки. В другое время у меня ни за что не хватило бы для этого силы. Завьялова завернули в дедов тулуп, и я снова погнал бедного Карьку. Он, наверно, понимал, умный старый мерин, которого я загнал в тот раз, что у людей беда, и потому бежал, выбиваясь из сил, но подчиняясь одному детскому окрику… Он свалился в больничном саду, прямо в упряжи, сломал оглоблю, жутко захрапел, вытягивая шею и взметая копытами снег.

Я испугался, с криком бросился к мужику, помогавшему доктору вносить носилки, тот выскочил с топором и долго не мог подступиться к Карьке, чтобы перерубить гужи. Наконец его освободили, но он продолжал дергаться в судорогах, пока не затих на измятом снегу.

— Ну, чего расхныкался? — Мужик положил тяжелую руку на мою ушанку. — Главное Завьялова довез, а лошадь теперь не спасешь…

Вот и дом наш с уцелевшим флюгером в форме петуха на коньке. Петуха я выстриг из толстой жести, когда учился в седьмом классе, раскрасил его масляными красками. Я любил рисовать, а в Нагорье приезжал каждое лето один художник. Некоторые мои рисунки он хвалил, считал, что из меня выйдет толк, и однажды подарил набор тюбиков с красками.

Я старался сделать флюгерного петуха похожим на живого и с гордостью наблюдал потом, как прохожие и проезжие задирали головы и смотрели на моего петуха. Это была моя первая «работа» красками. Флюгер потемнел от ржавчины, не плохо бы взять и раскрасить его заново.

Вот и завьяловские красавицы березы, все как одна и высотой и статью, а за ними сверкающий на солнце сруб. В красной майке, загорелый и по-прежнему сильный Завьялов сидит спиной ко мне на углу.

— Дядя Ваня! Привет труду! — кричу я.

— О-о-о! — обрадованно тянет он и неторопливо спускается по лестнице. — С приездом! — подает жесткую руку. Мы по-мужски сильно и в то же время сдержанно обнимаемся.

— Со дня на день ждали тебя. Мать говорит: «Ты, Андреич, поглядывай сверху-то за дорогой, может, у кузницы машина будет останавливаться». А я и прозевал.

— Мама на работе?

— Сено загребать ушла с моими.

— Всей бригадой, значит, — добавляю я, вспоминая слова матери.

— Бригадой! — весело соглашается Завьялов.

— А Виктор?

— Тоже ждем, обещал еще раньше твоего приехать, да прислал письмо — малость задержится.

Мы садимся в тени берез на бревно, среди сладко пахнущих сосновых щепок. Не надышаться этим пряным воздухом, не наслушаться тихого журчания листвы, не наглядеться на родной дом и улицу, исхоженную босиком.

— Все увлекаешься художеством? — удивленно спросил Завьялов, заметив привязанный к чемодану этюдник.

— Балуюсь, дядя Ваня.

— Как же это ты? Не представляю. Наверно, тот художник, что приезжал к нам, заразил тебя?

— Пожалуй.

В отпуск я приехал не просто отдыхать, буду ходить на этюды, того же Завьялова буду рисовать, и сруб, и, конечно, березы, они так и просятся на полотно.

В свободное время стану косить, плотничать, рыбалить на любимых си ж ах, завтра же пойду по колосовики в грибные дедовы места.

За то, что вернулся, за новый дом хочется сказать спасибо Завьялову. Я смотрю на натруженные руки Завьялова, на редкие волосы, прилипшие к потному лбу; постарел он с лица, только глаза все такие же живые и улыбчивые.

— Порадовал ты меня, дядя Ваня.

— Чем же?

— Новым домом. Весело смотреть на него, как выйдешь из леса, так в глаза и бросается.

— Знамо, весело, — простодушно улыбается Завьялов.

Я не тороплю его с рассказом о жизни в городе. Он сам все поведает при подходящем случае, может быть, сегодня же на сеновале, где мы с ним обязательно будем спать, или у костра на рыбалке. Он не скажет только, что из большого волжского города его позвали сюда три березы.

Валдай

В детстве мне очень хотелось стать охотником. Ружья своего у меня не было: я смастерил поджигалку из длинной трубки, ложе вырезал из доски. Зато посчастливилось мне приобрести гончего щенка, звали его непонятно, но красиво — Валдай. Кличку придумал не я, а художник, что приезжал в Нагорье.

Он и привез щенка из города. Надо ли говорить о моем восторге при виде неуклюже милого, рыжего кутенка, которого художник извлек из-за пазухи.

Еще недавно весь мир умещался для него в материнском соске, полном теплого, волнующего одним своим запахом молока. Он не разбирался в хаосе окружающих звуков, мало тревожащих его, выделяя из них только голос матери. Человек унес его из пыльного городского двора в солнечную бесконечность лугов, пугающую и манящую, в пахучие травы, среди которых порхали похожие на цветы бабочки, стреляли из-под самого носа кузнечики, страшные лягушки, басовито гудели шмели и тонюсенько — комары. Мир оказался беспредельным, богатым, наполненным звуками, красками, запахами. Запахи! Они были всюду, у всех предметов разные, они возбуждали постоянно. Каждый камешек, каждая травинка, каждый опавший листок говорили с Валдаем языком запахов. Первые шаги по земле, первые радости узнавания…

Мать терпеть не могла в доме собак и все грозилась отдать Валдая Фролову, первому охотнику в селе. И однажды, когда щенок забрался в палисад и помял цветущие огурцы, исполнила свою угрозу. Я вернулся откуда-то домой, узнал, что Валдай уже у Фролова, и со слезами бросился к нему. Тот успокоил меня:

— Что ты, как девчонка, разревелся? Заберешь — мать унесет его куда-нибудь подальше, в другую деревню. А у меня — все-таки рядом, на твоих глазах будет расти. Я из него сделаю славного охотничьего пса. У тебя он ей-ей пропадет.

С Фроловым я не мог спорить, как и всех ребят, меня тянуло к нему. Еще бы, во дворе у Фролова — собаки, на повети — рыболовные снасти, в избе на стене — ружье, патронташ, медный рог с тонким плетеным ремешком. И всегда какая-нибудь лесная тварь живет у него: то белка, то еж, то утята плавают в корыте. Даже двух медвежат держал одно время в горнице.

Раз доверил мне Фролов старую одностволку и взял с собой на рябчиков. Я хорошо помню то спокойное утро одного из благодатных осенних дней: выцветшую скромную голубизну неба, усталое, как будто нехотя восходящее солнце, березняк Заполья в наволочи тумана. Туман падал, и купы берез, оторвавшись от земли, плавали в нем, как в парном молоке. С каждым шагом все отчетливей проявлялся лес: выбежавший далеко в поле по обочине дороги можжевельник был сплошь затянут радужной паутиной; вкрапленные в березняк осины уже пылали багряно, точно кистью намалевали по желто-зеленому фону опушки.

Ощущая под рукой ложе фроловской централки, я сознавал свое превосходство перед остальными ребятами, старался быть серьезным, шагал чуточку вразвалку, подражая кривоногому Фролову. Лес был умиротворенно тих. Пожухлый лист, смягченный скупой, росой, слабо шуршал под сапогами. Заброшенная мельничная дорога то открывалась прямой просекой, то вилюжила через овраги, поросшие дудником и крапивой.

Мы выбрали место на берегу оврага, сели на валежину, перехлестнувшую дорогу. Фролов принялся насвистывать в манок, искусно выводя фюи-и-и… фюии-и-и… фи-и-фи-фи-фи… Ему ответили сразу с двух сторон. Послышалось короткое перепархивание приближающегося рябчика, он вышел к нам прямо по дороге. Я буквально застыл, но птица заметила нас и поднялась на дерево.

— Стукни! — шепнул Фролов.

Торопливо, почти навскидку я выстрелил. Рябчик встрепенулся, выровнялся в полете и еще сумел дотянуть до той стороны оврага. Я побежал к раненой птице, она замерла, прижавшись к земле, настороженно следя за мной неподвижной брусничинкой глаза. Во взгляде этом почувствовал я тоскливую обреченность и одновременно — надежду на счастливый исход. Я уже хотел вернуться к Фролову, сказать, что не нашел рябчика, как услышал его голос рядом за спиной:

— Ну, чего ты над ним заворожился?

— Раненый. Жалко его добивать.

Фролов наклонился, клешнятыми пальцами защемил тонкую шейку птицы, поднял ее и резко встряхнул: тушка отлетела в сторону.

— Вот так. Патроны переводить не стоит, — сказал Фролов и швырнул в овраг головку рябчика с прикрытыми пленкой век глазами.

Мы вернулись на прежнее место. У меня сразу пропал всякий интерес к охоте, я больше не мог стрелять в этих красивых, бесхитростных птиц и с удовольствием вернулся бы домой, но терпеливо продолжал сидеть на валежине рядом с Фроловым, боясь потерять его доверие. Он как ни в чем не бывало вдохновенно насвистывал в манок: доверчивые птицы отзывались, летели навстречу выстрелу. Теперь меня раздражал вкрадчиво-лживый голос манка, раздражал сам Фролов, равнодушно отправляющий в мешок очередного рябчика со словами:

— Стало быть, шестой… Славный цыпленок…

Вот когда я понял, что охотник из меня не получится. Теперь, приезжая в отпуск, я всегда захожу к Фролову, не по причине прежней привязанности (ее уже нет), а чтобы увидеться с Валдаем, послушать, что расскажет о нем хозяин. Пес отлично помнит меня, он не бросается навстречу, но со старческой сдержанностью неторопливо подходит ко мне, кладет тяжелую голову на протянутую ладонь и смотрит добрым взглядом, полным удовлетворения и спокойствия.

…Свесив кривые ноги, Фролов сидит на верстаке под навесом. Спутанные волосы, рубаха, штаны — в мелкой стружке. Он рад встрече с приезжим человеком, улыбается мне, иронически прищурив глаз: мол, посмотрим, каков ты явился из Москвы, и ты посмотри, как мы живем.

— Привет городнику! Садись да хвастай. — Фролов стряхивает с себя стружки, кряхтя, пододвигает мне чурбак. — Как она там, Москва?

— Нормально живет, как положено столице.

Загораживаясь ладонью от уходящего солнца, Фролов смотрит на поднявшуюся у леса пыль:

— Кажется, едут. Начальство из района обещалось на рыбалку. На Круглое озеро сведу их. Бредешок у меня метров тридцать новехонек.

За дверью поскреблась собака, я отворил: выскочила Пальма со своим годовалым щенком.

— Видал, какой дуралей растет! — Фролов опрокинул щенка на спину и стал щекотать ему розовый живот.

— А Валдай где? — спросил я.

— Валдая нет. Пристрелил я его прошлой осенью. Ты еще в отпуске был в сентябре, так вскорости после твоего отъезда.

— За что ты его?

— Стар он шибко стал. Какой прок от него? Умница был кобель, ничего не скажешь. Вышел я с ним в лес, он это обрадовался, на след еще встал, правда, сошел скоро, вернулся ко мне. Рука не подымалась стрелять, что поделаешь — не просить же кого-нибудь. Вскинул ружье, а он сразу смекнул и в сторону — шасть! Ранил в бок. Зову — не отзывается. Сходил домой за Пальмой, та нашла его у Сухого болота. Думал добить, чтобы не маялся, а он уже мертвый… Чего молчишь? Обижаешься, поди? Все равно не век бы прожил твой Валдай.

Я не мог понять, как это можно пристрелить пса, который много лет был твоим помощником и другом. «Рука не поднималась!»

Брось, Фролов, говори кому-нибудь другому: я знаю твою руку.

Фролов встал, поскоблил пятерней грудь, заросшую жестким рыжим волосом:

— Надо жене сказать, самовар ставила бы. Хочешь на рыбалку с нами, так заходи утром.

В сумерках я долго сидел у распахнутых ворот на повета, думал о Валдае, смотрел на подпалившую полгоризонта, затухающую зарю, будто пеплом подернутую невесть откуда взявшимися охлопками серых тучек. Наверное, в такие минута лучше всего чувствуешь природу, свою близость к ней, и потому, когда уедешь в город, часто тоскуешь по этим зоревым вечерам.

Летучая мышь мельтешила перед самыми воротами, пока я не пугнул ее; слышно было, как в пруду усердно чмокали лопушник караси; куцыми скачками приближалась стреноженная лошадь и фыркала, отпугивая навязчивую мошкару. Обволакивала, успокаивала землю вечерняя задумчивость, она ощущалась во всем, даже в мятном запахе свежего сена, принесенного сегодня на поветь.

Я, не раздеваясь, лег на постель, устланную на шуршащем, неслежавшемся сене. Не спал, слушал, как сыто вздыхает на дворе корова, как ворочаются на стропильной балке и что-то бормочут во сне куры. Робко подкрался дождь, будто на цыпочках прошелся по драночной крыше — ток… ток… так… — не спеша набрал силу и заговорил ровно и настойчиво, заглушив шумом все слабые ночные звуки.

Мне вспомнилась прошлогодняя дождливая осень, когда я в последний раз видел Валдая. Он целыми днями дремал в углу сарая на рваной фуфайке. Несколько лет он лежал на подстилке, несколько лет хозяин не брал его в лес. Иногда он вялой трусцой бегал по селу, и никто по привычке не обращал внимания на известного когда-то местным охотникам гончего пса.

С тех пор как оказался в сарае, где прошла вся его жизнь, уж не голос матери, а голос хозяина знал и любил Валдай. И не только голос: запах его тела, одежды выбрал бы он из тысячи, понимал всякий его взгляд и жест. В руках хозяина он вырос сильным, толковым псом, хорошо знающим лес и повадки зверя. Высшее счастье гончего — попасть к хозяину-охотнику. Что может сравниться с минутами гона, с заразительной музыкой стозвонного леса, когда пьянит раздражающий запах близкого зверя, когда и охотник и собака одинаково захвачены страстью и в азарте срывают голоса: первый — до хрипоты, вторая — до визга! И сколько доброты во взгляде хозяина, когда общее дело сделано и тушка зверя лежит недвижимо на пожухлой траве.

Настоящая жизнь гончего началась для Валдая именно со знакомства с лесом, с его смолистым, густым духом в зной, с жгучими росами по осени, с снежной свежестью чернотропья, и искушающими запахами зверья. Приближение осени — пору псовой охоты — Валдай ждал и чувствовал нетерпеливо. Только в эту пору слышал он ободряющую песню рога, неслась она далеко, на километры в тихом, посветлевшем лесу.

Валдай понимал, что счастливые дни охоты не вернуть, как не вернуть любовь хозяина. Несколько лет назад он начал терять голос — ценнейшее качество гончего, а потом и чутье — часто скалывался со следа. Тогда и появилась дымчатая гончая Пальма, отнявшая у него любовь хозяина. Валдай сразу же возненавидел свою соперницу, с угрюмой ревностью следил за всяким проявлением внимания к ней. Самым нестерпимым был для него момент, когда хозяин с Пальмой отправлялись в лес. Он жаловался, подвывал, словно плакал, сидя на ненавистной цепи (перед уходом хозяин стал сажать его на цепь, чтобы он не увязался за ним и не испортил охоту). Не было выхода его немой тоске, не было утешения. Он старел, и постепенно притуплялась его обида, он привык к своей второстепенной роли, относился ко всему спокойнее, только неприязнь к Пальме оставалась в нем…

Дождь нудно сеялся на крышу, его шум перешел в убаюкивающе-вкрадчивый шепот. Не спалось. Мне отчетливо виделся последний день моего пса.

Я представил, как Фролов сошел с крыльца и позвал Валдая и как тот сразу напрягся, сбросил дрему, выбежал из сарая и, увидев хозяина в охотничьем снаряжении, кинулся к нему, счастливо повизгивая. И, должно быть, Валдаю по-прежнему казался добрым этот человек, пахнущий табаком и порохом. И, должно быть, Фролов потрепал кобелю уши (любил он это делать), а для Валдая прикосновение его рук могло сравниться только с ласкающим материнским языком.

Они вышли за гумно. Прихваченные инеем, медленно увядали травы. Земля, промокшая и продрогшая, казалась неуютной человеку, и только гонец, предвкушая близость гона и сдерживая порыв, неторопливо бежал впереди хозяина. Лишь вступили в лес, Валдай напал на след. Сорвавшийся на фальцет голос его резанул вязкую тишину, сипло завывая, он пошел за зверем, ожидая ободряющих звуков рога, но не услышал их. Человек пришел не охотиться, он просто решил дать насладиться псу в последний раз гоном, сидел на опушке, курил и ждал возвращения собаки. Лай оборвался: Валдай скололся со следа, пристыженный, вернулся к хозяину, виновато заглядывая ему в глаза, положил голову на колени. И снова хозяин трепал уши. Млея от этой ласки, от избытка любви, Валдай терся о колени хозяина, а тот, как всегда, приговаривал:

— Ну что, дуралей? Что?

А потом поднялся, отошел на несколько шагов, и Валдай увидел его ставшее жестким и холодным лицо с зажмуренным глазом и зияющее чернотой дуло вскинутого ружья. Старый пес внутренним чутьем понял, что человек не шутит, что в черноте направленного ему в глаза дула — смерть, и прянул в сторону. Выстрел догнал его: обожгло бок, но он сгоряча продолжал бежать. Он лег на сырой мох в сосняке и стал лизать горячую рану. Человек искал, звал его. Валдай больше не шел на голос да и не мог идти. Рана продолжала кровоточить, силы оставляли его, он умирал в безмолвном осеннем лесу, который так любил, умирал, унося с собой немую тоску и обиду на человека, изменившего закону дружбы.

Ранние сумерки поднялись вместе с туманной сыростью и холодком из близкой низины. А Валдаю казалась в бреду горячей знобившая его земля. Солнечный зной… дурманные травы… Пальма и ее несмышленыш щенок… руки хозяина, пахнущие махоркой… матерый чалый беляк с темными кончиками ушей… далекая музыка рога — все это бессвязно всплыло в памяти. Тревожный, полный запахов и звуков, большой разнообразный мир уходил от него.

Уже не в бреду, а наяву он услышал лай Пальмы. Она подбежала и принялась обнюхивать его, тоскливо взвизгивая. Валдай почувствовал и приближающиеся шаги хозяина, но не смог увидеть его: остекленевшие глаза пса были неподвижны, когда человек наклонился к нему. В наивной собачьей доброте Валдай был благодарен хозяину за возвращение. Он не знал, что человек отыскал его только затем, чтобы вторым выстрелом прекратить муки.

Диковинки

Иду по берегу Солоницы. Вместо удочек на плече у меня этюдник и рамка с туго натянутым, подготовленным полотном. Каждый шаг по этой тропе, копирующей прихотливые извивы реки, связан с воспоминаниями вроде бы и далекого и близкого детства. Вот в той заводюшке, у лопухов, еще совсем мальчишкой я раз натаскал с десяток окуней и мчался потом домой ошалевший от радости; на Гремячей быстрине однажды ударило о валун наш плот, и все мы, ребята, посыпались в воду; здесь, на луговине, мы любили жечь костер, если оставались на ночевку; у корней сосны, что переплели тропу, будто жилистой пятерней сжали ее, меня укусила гадюка…

Тропа поднялась на крутую песчаную осыпь, а река осталась внизу, и вода в ней как бы застыла, только переливчатый стрежень быстрины выдавал ее движение. И лег под ноги лес, уходящий этажами к скрытому туманным куревом горизонту. Ставь этюдник здесь в разогретом июльским полднем сосняке, ставь ниже у камышовой протоки, ставь у излучины, где перекинуты лавы.

Я остановился у мельничного омута, потому что еще дома решил написать именно его. Самой мельницы давно нет (из воды торчат только позеленевшие сваи), ее унесло как-то весной целым-целехоньку за несколько километров. Еще сохранились остатки шлюза и плотины, коновязь, заросшая крапивой. Овин, где сушили зерно, и избушку мельника увезли на дрова, а на месте их кустился, пылал кострами кипрей. Раньше здесь не умолкал шум падающей с плотины воды, она закипала, и белый пенный след начинал отсюда свой круговой путь по омуту. Теперь омут затих, успокоился, и в его вороненом зеркале видны перевернутые ели, что темными стражами стоят за бывшей мельницей.

Мне хотелось написать вечерний омут с его тихой грустью, рождаемой запустением, с задумчивой потаенностью, когда в черной воде еще четче отразятся пики елей, проявленные на фоне зари.

Я расположился на открытом луговом берегу и сразу же приступил к делу с тем, чтобы к вечеру раскрыть холст, (набросать картину вчерне), а на заре заняться самым главным — ловить цвета, оттенки, оживляющие полотно. В самый разгар моей работы, несмотря на увлеченность, я почувствовал, что за спиной моей кто-то стоит. Обернулся — Паша Вяхирь блаженно и виновато улыбается, опершись на длинное ореховое удилище. Глаза у него голубые, взгляд по-детски бесхитростный.

— Рисуешь? Я тоже рисовал мельницу, когда она стояла, карандашом, правда. Давно приехал?

— С неделю. Как живешь-то, Паша? — поинтересовался я. — Из сторожей не ушел?

— Куда еще с моими ногами? В сторожах мне даже нравится: целые сутки на воле. Ночью как-то все таинственно, выйдешь из лагеря к реке, а по ней молоком течет туман. — Паша застенчиво шмыгает носом и продолжает: — Нынешней весной пара соловьев у нас жила: другой раз от зари до зари сыплет — заслушаешься. А уж на рассвете каждая веточка поет, некоторые птахи не уступят соловью.

Этот монолог откровения, вероятно, был самым длинным в молчаливо-созерцательной Пашиной жизни. Неестественно подогнув под себя ноги, он внимательно наблюдает за тем, как я смешиваю краски и кладу их на полотно, и, похоже, переживает за удачный исход моей работы.

— Я не помешаю тебе? — на всякий случай справляется он.

— Нисколько.

Я знаю, что он никуда не уйдет от меня до конца дня, потому что не с кем ему поговорить, никто его не принимает всерьез.

У Паши Вяхиря с рождения вывернуты внутрь ступни, ходит он трудно, весь дергается, трясет большой кудрявой головой. Это обстоятельство отдалило его от людей, сделало молчаливо-замкнутым, задумчивым до отрешенности. Работает Паша сторожем в пионерлагере, дни у него свободные: сидит около своей избы, вырезает из причудливых сучков и кореньев разные фигурки или выпиливает наличники. В Старове, где живет Паша, нет ни одного дома без наличников, добрая половина из них сделана его руками.

Паша Вяхирь может часами сидеть и молчать с непостижимой сосредоточенностью в неподвижном взгляде, при этом кажется, будто он и прислушивается напряженно к чему-то. И непонятно, что в нем, в этом настороженном выражении лица, в этом взгляде.

Кто-то придумал Паше безобидное, на первый взгляд, но оглупляющее прозвище — Вяхирь.

Отрывая взгляд от полотна, Паша серьезно морщит лоб, присматривается к противоположному берегу, должно быть, устанавливает сходство изображения с натурой.

— Будто конь скачет, — говорит он.

— Какой конь? — спрашиваю.

— Вон, та ива у шлюза на коня похожа.

Я смотрел на иву и не находил коня, а Вяхирь допытывался:

— Видишь?

— Нет, — признался я.

— Ну вот же, чуть ветерок пройдет — словно гриву на нем перебирает. Голова его справа, ближе к столбику.

Наконец я заметил коня, казалось, поднявшегося на дыбы.

— Вижу, — подтвердил я, и Паша обрадовался, он, наверно, боялся, что я посчитаю его пустым фантазером.

Чтобы не отвлекать меня, Паша занялся своим делом: достал из кармана сросток сучков и стал обрабатывать его ножом.

Между тем солнце опустилось, и долгожданная погожая заря разлилась над темной канвой ельника. При полном безветрии вода в омуте стала совсем тихой и гладкой и будто бы углубилась до безмерности упавшего в нее неба. Мне никак не удавалось положить на холст нежность заката, вобравшего в себя все цвета радуги и смягчившего их в совершенно неуловимых для глаза сочетаниях. Еще трудней это было сделать с отражением в воде. Я спешил, потому что заря, вначале разгораясь, а потом затухая, меняла оттенки. Я злился, и Паша, заметив это, с беспокойством посматривал на меня. Этюд я все же закончил, когда уже легкий сумрак завораживал землю, хотя небо стояло высокое и светлое, — на вёдро.

У Паши к этому времени из сучков получилась танцующая пара. Это была фантазия природы, Паша только вырезал некоторые подобия голов и лиц. Но потребовался его глаз, чтобы ожил этот сросток сучков, мимо которого проходили, быть может, сотни «слепых» людей.

— Ты мне подари несколько таких фигур, у тебя ведь их много, — попросил я.

— Пойдем. Возьмешь, какие понравятся.

Осторожно передвигая неустойчивые ступни, Паша спустился за мной к лавам.

Мы перешли через реку и неторопливо стали подниматься к Старову. Тропинка вела молодой рожью. Стоило коснуться ладонью колосьев, как облачком стряхивалась пыльца.

Вот и Старовская улица, которую можно назвать выставкой вяхиревских работ. Наличники, сделанные Пашей, сразу отличишь: в них видна выдумка. Он сам и раскрашивает их, хозяину остается только приколотить к окнам. Я считаю Старово самой красивой деревней, потому что нигде не видел наличников, подобных Пашиным, дома в их наряде, точно сказочные терема.

Мать Паши встретила нас у крыльца:

— Господь милостивый! Уж время на ночь, а ты запропастился. На дежурство пора.

— Начина-ается, — отмахнулся Паша.

Мы вошли в избу. Вяхирь собрал на стол с подоконников и комода свои диковинки:

— Вот выбирай. Сейчас еще принесу из пятистенка.

Видимо забыв меня, Пашина мать спросила:

— Не могу признать, чей ты будешь?

— Из Нагорья.

— А-а, — неопределенно протянула она. — Вот тоже расстройку своим задаешь: уж темка будет, как домой явишься.

Паша принес еще несколько фигурок, вырезанных из кореньев, составленных из мелких прутиков, соломин, еловых и сосновых шишек. Тут были похожее на дракона трехглавое чудище, метатель диска, обезьянка, взбирающаяся на дерево, старичок, сидящий на пне, о котором в сказках сказано: сам с перст, борода — на семь верст. Я отобрал себе несколько диковин.

— Понравились? — с некоторой радостью за неудавшегося по нелепой прихоти природы сына заметила Пашина мать. — Чудные есть безделушки.

Паша молча проводил меня до поворота к пионерскому лагерю и, только когда подал руку, сказал, будто попросил:

— Приходи еще на Солоницу, — и побрел, шаркая по пыльной дороге ботинками, на ночное дежурство.

Я смотрел ему вслед, пока не скрылась в темноте его большая голова.

Я думал о тихой, незаметной, непонятной для других Пашиной жизни и сознавал, что она богаче моей в том смысле, что он живет одной жизнью с природой, глубже меня понимает ее, глаз его видит скрытое от меня. Жаль, что Паша Вяхирь не смог окончить даже семилетку (школа была в пяти километрах от Старова).

Дорога легла через клевера, отчетливо белея в нетемной июльской ночи; обочь, в низинке, скрипуче надсаживался коростель; разрывая сумрак, коротко вспыхивали далекие зарницы. Сухой, перегретый воздух хранил дневное тепло, запахи сена и поспевающих хлебов. Не нарушая глубокую тишину уснувших полей, у околицы нашего села признавалась кому-то в любви гармонь.

Я завидовал Паше Вяхирю: круглый год живет он среди этой почти первозданной природы, а я бываю здесь лишь гостем во время коротких летних отпусков. Я представил, как Паша, сделав обход по лагерю, сидит сейчас по-над рекой, чутко слушает тишину и тоже смотрит на безмолвную ярость приближающихся зарниц, и какие-то отличные от моих ощущения рождают в его замкнутой душе эти безобидные сполохи.

Дома, расставив диковинки на столе, я уже не спеша рассматривал их. Медленно пил прямо из кринки принесенное с ледника молоко и смотрел на эти «чудные безделушки», возникшие передо мной как бы по волшебству. Я не включал свет, чтобы не беспокоить мать.

В комнате был полумрак, слегка рассеянный уличным фонарем. От него ложился на край стола лунно-синий квадрат света. В этом призрачном освещении, в дремотной тишине спящей избы фигурки казались ожившими и в то же время неосязаемо-бесплотными, подобно духам. Я следил за ними с темного края стола, боясь спугнуть их неосторожным движением.

Сидящий на пне старичок вовсе не был тем страшным колдуном, который, опутав бородой богатыря, несет его через моря, через луга. Опершись руками о колени, он задумался глубокой вечерней думой и чем-то напоминал нашего бывшего мельника Якова.

Перед старичком столбиком застыл заяц, уши торчат и немного враскос. По всему видно, заяц этот у старичка на посылках. Стоит он на задних лапках, вытянулся, ждет, когда отойдет от старичка долгая дума.

А это? Это же точно — Дон-Кихот на своем Росинанте! Он рвется в бой, пика нацелена на невидимого врага. Сколько воинственности в его позе, и как смешна эта воинственность длинного и тощего всадника.

Обезьяна, взбирающаяся на дерево, полуобернулась, смотрит на меня настороженно. Глупая мартышка, поди ж ко мне, прыгай на руки: я угощу тебя молоком.

Неуклюжий человечек, похожий на космонавта в скафандре, остановился на лунно-голубом краю стола: непонятный сумрак избы для него — бесконечная вселенная, фонарь за окном — далекое светило.

Этот человек прилунился и смотрит теперь в синюю космическую темноту, постигая мироздание глазами лунянина.

Два сухих, черных старца с восточными жидкими бороденками (Паша приклеил их) чего-то не поделили, дерутся. Один уже вцепился другому в бороду. Как вам не стыдно, почтенные аксакалы, шуметь в такой поздний час! Даже парни и те теперь редко дерутся…

По улице промчался мотоцикл. Свет от фары лизнул по окнам, раздробился, отражаясь: по комнате карусельно побежали белые полосы. Приставленный к печке мой этюд осветился на несколько мгновений.

Каким далеким подобием натуры показался он мне! Разве такими были живой лес и живой закат? Разве такою была живая вода мельничного омута?

Снова я подумал о Паше Вяхире. Мы почти ровесники с ним, но он при всей своей доверчивой наивности намного старше меня, потому что его сутки длиннее моих. Когда я усну, он будет продолжать ночное бдение, а потом встретит утреннюю зарю, ласковый, не изнуряющий жарой луч солнца и первые птичьи голоса. Как точно он сказал о птицах: на рассвете каждая веточка поет.

Голуби

В нашем селе появились голуби: пара домашних белых голубей. Непривычно и радостно видеть их в нагорьевском небе. С ними вроде бы и село выглядит как-то уютней, и небо кажется светлей.

Владелец голубей — Женька Стогов, большеротый, беловолосый мальчуган с постоянно восторженными глазами. Брови у Женьки настолько белесы, что их почти не заметно, а ресницы по-девичьи длинные, и моргает он ими часто-часто, будто смотрит на фокусника, из рукава которого должна вот-вот вылететь чудо-птица.

Что ни день, то у Женьки новые увлечения, есть у него настойчивое желание изобретать. То он сколотит из сундуков педальную машину, то смастерит буер — лыжи с укрепленным на них парусом (в ветреную погоду ребята катались на нем по полевому угору к реке), то установит на коньке своего дома ветряк с велосипедной динамикой. Теперь вот обзавелся голубями…

Нынче оставили Женьку на второй год в шестом классе. Парень он сообразительный, но мечтательный, на уроках небось обдумывает свои затеи, пропускает все мимо ушей. Учительница так и сказала:

— Рассеянный очень. Объясняешь урок — вроде бы слушает внимательно, а на самом деле впустую глазами хлопает. Не раз убеждалась в этом. Спрашиваю: «Стогов, повтори, о чем я сейчас рассказывала?» Ни слова не повторит. Значит, сидит и размышляет о чем-то…

Голубей Женька принес из дальней деревни, что, за железной дорогой, от старика Якова Ермилова. Я бывал у того старика. Голубей у него — тьма, куда ни загляни: на чердаке, на повети, на мосту и даже в избе — всюду они перепархивают.

Сам хозяин обязательно выйдет тебе навстречу и остановится на крыльце, весь какой-то круглый и добродушный, и голуби тотчас усаживаются к нему на плечи, а он их легонько смахивает рукой, дескать, отступитесь, надоеды. Стоит Яков босиком, по-толстовски заложив короткопалые руки за ремень; на круглом лице его, поросшем густым волосом, рдеет круглый нос; прищуренные глаза лучатся добрым светом. Он, как всегда, беспечен и беспечален, хотя все диву даются: чем он живет? В доме, кроме голубей да куриц, — никакой живности. Деревенские и вся округа считают старика Ермилова пустым человеком, за глаза называют насмешливо — Яков Блаженный. Даже у нас в селе, если надо упрекнуть кого-то в бесхозяйственности, обязательно приводят для сравнения Якова Ермилова.

Ермилов приходится дальней родней Женьке. Они чем-то очень сходны, хотя один — стар, другой — мал, пожалуй, тем, что Яков, в сущности, остался ребенком, он не утратил способности наивно удивляться окружающему миру…

Мы в дружбе с Женькой. Нравится мне и его доверчивая физиономия, и его увлеченность, стремление найти себе необычное для деревенских мальчишек занятие. Подружились мы с ним после того, как разодрался он со своим однокашником и я разнял их.

Я поправлял половицы крыльца и вдруг услышал задиристый голос Юрки Дронова:

— Голубками занимаешься, Митрофанушка?

Оглянулся и увидел, как Юрка подставил Женьке подножку и тот растянулся, невольно выпустив испуганных голубей. Женька вскочил и с такой яростью набросился на обидчика, что ошеломленный Юрка вынужден был только защищаться, прикрывая лицо ладонями. Я подбежал и разнял драчунов, тем не менее у Юрки уже был расквашен нос, и он, всхлипывая, бросился наутек.

— Ну, брат, не думал я, что ты такой злой, — выговаривал я Женьке. — Драться — это самое последнее дело.

— А чево он Митрофаном обзывается?

— И все-таки драться не надо. Дай мне слово, что не будешь.

— Если не задираются, первый я не стану, — упрямо сопел Женька. — Напугал я их, когда упал, — следя взглядом за беспокойным полетом своих птиц, переживал он.

Я тоже смотрел на кувыркающихся в небе ослепительно белых голубей и вместе с Женькой ждал, когда они успокоятся. Вот сделали еще один круг над селом, круто развернулись и пошли снижаться к голубятне, под которую Женька приспособил укрепленный на столбах ларь.

— Сели! Сейчас принесу. Хочешь вместе пустим их с колокольни?

— Давай тащи, — согласился я, заражаясь мальчишеским азартом.

Вернулся Женька через несколько минут, запыхавшись предложил:

— Держи голубя, а я голубку понесу.

Пригнувшись, я последовал за Женькой, юркнувшим в узкий и темный боковой проход в колокольню. В детстве, пробираясь этим длинным проходом, я всегда испытывал непреодолимую жуть, и сердце стучало учащенно, подобно сердцу встревоженной птицы, которую я нес сейчас в руке.

В просторную башню сквозь высокие проемы скупо падает дневной свет. Скорей, скорей по винтовой деревянной лестнице наверх, к колокольне, чтобы там опьянеть от высоты, захлебнуться солнцем! Я чувствую себя Женькиным сверстником, я спешу за ним, не опасаясь ненадежности погнивших ступеней. Задышался с непривычки: еще шаг, еще ступень… Вот она, площадка, обнесенная чугунными перилами, вот она, солнечная высота, с которой я впервые ощутил земную бесконечность.

Я, как и все ребята, любил забираться на колокольню нагорьевской церкви, чтобы увидеть окрестные деревни, дымки паровозов и синий край тайги. Это было желание вырваться из небольшого мирка, взятого в плен лесами, испытать кружительное ощущение высоты и простора. Где-то за чертой горизонта были реки и моря, горы и степи, пустыни и тундра и, главное, существовали неведомо далекие города, из которых иногда приезжали земляки с рассказами б мудростях легкого городского житья. И только в той стороне, куда уходила тайга, не видно было ни деревеньки. Не зря остановились здесь и повернули на запад Батыевы орды, испугавшись угрюмой дремучести нехоженых лесов. За реку редко кто рискует ходить в одиночку: за брусникой, за клюквой обычно собираются по нескольку человек. Дело не только в суеверном страхе перед тайгой: заблудиться можно как дважды два, а тогда уж шутки плохи. Тетя Дуся Коробова умерла оттого, что пришлось грозовую ночь провести одной в бору. Был случай — и совсем пропал человек, только корзину нашли.

Интересно, какие ощущения дает эта высота Женьке? Не зря же он любит пускать голубей с колокольни. Наверно, и ему грезятся скрытые за горизонтом дальние дали… Так и есть.

— Галич в той стороне? — машет свободной рукой Женька. — Вон поезд туда пошел: дым скачет… Разом пускай! — командует он. — Три, четыре!

Мы одновременно подкинули голубей, суматошно захлопавших крыльями. Весело было следить за их трепетным полетом, они будто купались в синеве чистого неба, наслаждаясь полной свободой.

— Здо́рово! — не сдерживая восторга, сиял Женька.

Соглашаясь с ним, я молча потрепал ему вихры и подумал: будь я на месте Женьки, я тоже приобрел бы голубей. Мое детство пришлось на военную пору, тогда было не до этого.

Голуби покружились и сели отдохнуть на шпиле, прямо над нами: это было их излюбленное место. Тогда Женька, озорно подмигнув мне, заложил в рот два пальца и пронзительным посвистом Соловья-разбойника шугнул птиц. Они кинулись сначала вниз, потом резко взмыли прямо к солнцу, растворились на мгновение в нем…

Каждое утро, просыпаясь, я распахиваю ворота повети и ищу глазами в небе голубей. Женька рано выпускает их на первую прогулку, и тогда они подолгу сидят на шпиле, розовые от восходящего солнца, похожие на каких-то диковинных птиц. Не один я слежу за Женькиными голубями, все засматриваются на них, как когда-то засматривались на раскрашенного мной флюгерного петуха…

И вот сегодня осиротела голубка, осиротело нагорьевское небо. От крыльца своего дома я видел маячившие в проеме колокольни белые Женькины вихры, видел, как выпустил он голубей, а потом сбежал вниз и, задравши голову, наблюдал за своими питомцами. Голуби, как всегда, отдыхали, усевшись на крест, и вдруг…

Как удар бича щелкнул выстрел мелкокалиберной винтовки: один голубь камнем ударился о купол колокольни, отскочил от нее и упал к ограде в крапиву. Стрелял тракторист Мишка Лобов из дядькиной винтовки. Дядька у Мишки — майор.

Ошеломленный и растерянный Женька кинулся было подбирать убитую птицу, но повернул в сторону Мишки, уже успевшего закинуть винтовку за плечо. Женька вцепился в ненавистную винтовку, не соизмеряя свою слабую силенку с Мишкиной. Чувствуя нарастающую обиду, он хотел укусить Мишку за руку, но тот так пихнул его, что мальчишка упал и затрясся от слез.

Мне больно стало за убитую птицу, за обиженного Женьку, я подбежал ему на помощь.

— Как тебе не совестно! — кричал я, теребя Мишку за ворот рубахи.

— Ты шо? Спятил? Пусти, говорят! — сразу протрезвел Мишка. — Из-за какой-то птицы? Не делил я в нее: хотел посередке креста тукнуть, чтобы пугнуть. Ей-ей…

Я положил руку на вздрагивающее Женькино плечо:

— Не плачь… Мужчины не плачут. Пошли.

Пошли искать убитого голубя. Женька вытащил его из крапивы. Птица была еще теплой, и кровь на ее белой груди была теплой, и на кончике клюва рубиново рдела капля неостывшей крови. Большой Женькин рот горько искривился, лицо сморщилось от непередаваемой обиды, острые плечи приподнялись — он, всхлипывая, заревел.

— А ты г-говорил-ил… не н-надо драться, — заикаясь от слез, с упреком вспомнил мои наставления Женька.

И трудно было ему возразить. Озадачил он меня.

Бережно прижав птицу к груди, Женька побрел домой, весь съежившийся и сам похожий на горюющую птицу.

Вскоре он пришел ко мне с убитым голубем и лопатой и озадачил еще одним вопросом:

— Как их хоронят, птиц?

Я не знал, как хоронят птиц, и почему-то никогда в жизни не думал об этом и не мог дать Женьке совет.

— Птиц не принято хоронить, — сказал я.

— А я голубя закопаю, — упрямо решил Женька, — чтобы его никто не утащил и не растерзал. — Он вскинул лопату на плечо и пошагал за огороды, в поле. Добрый, большеротый Женька…

Я долго наблюдал за беспокойным полетом осиротевшей голубки. Она не садилась больше на церковный крест, не доверяя людям, трепетала и трепетала в синеющем вечернем небе, все еще не веря в утрату друга, и было немым ее голуб иное отчаяние. Опасался я за нее — могла и она не вынести одиночества. Но опасения мои были напрасны.

Наутро Женька с корзиной направился в сторону станции. Я понял: он пошел к Якову Ермилову. Значит, быть голубям в нагорьевском небе.

Кулек земляники

Я сижу на скамейке в станционном сквере, а чернявый парень, положив голову на небольшой чемодан, растянулся в тени тополя. Парень ждет ленинградский поезд, я — московский. На станции нашей тихо, людно бывает только, когда приходит «костромич». Большинство поездов не останавливаются: просквозят, не сбавляя ходу, и уже слышится от леса как бы затихающее конское цоканье.

Мне надоело читать взятую в киоске книжонку, смотрю, как зыбится над овсяным полем за путями марево. Парень переворачивается с боку на бок: солнце его начинает беспокоить — тень от тополя сдвинулась. Он приподнимается, мучительно морщась и поглаживая ладонью лоб, садится на скамейку напротив меня.

— Витька, здорово! Поехал, что ли? — с хрипотцой басит неожиданно появившийся мужчина. Несмотря на жару, он в кирзовых сапогах, в кепке, из-под которой торчат сосульки рыжих с проседью волос.

— Привет, дядя Коль! — обрадовался парень. — В одиннадцать пятнадцать. А ты зачем на станцию?

— Олифы тут один человек обещал. Значит, уезжаешь. Зря.

— Ты, дядя Коль, не агитируй — билет в кармане. — Витька небрежно развалился на скамейке, вытянув ноги до кирпичей, которыми обнесена клумба. — Сколько ребят было в Рубцове? Я тоже не рыжий.

— Везде, Витька, хорошо, где нас нет.

— Глянь! — Парень встал и, прищурясь, повернулся к полю: по нему бежала девушка в синем платье. — Кажется, Любка? Она.

— Не буду мешать, прощайся давай. Ишь, порхает! — Дядя Коля мотнул головой в сторону поля. — К поезду ужо подойду.

— Чего прощаться-то? Я и своим не велел ходить на станцию, дома попрощались, и хватит канитель разводить.

Дядя Коля направился снова к вокзалу; Витька вышел за палисад навстречу девушке. Там, по полю, она бежала босиком, а перед станцией надела босоножки и шла теперь, сдерживая шаг, через рельсы. Улыбалась, и солнце сверкало в ее улыбке. Крепенькая такая, аккуратная, остановилась перед Витькой и шутливо — чмок его в нос. Откинув прядку белых волос, на меня посмотрела чистыми немигающими глазами, наивно и доверительно посмотрела: вот, мол, я, вся как есть, никакой хитринки во мне. Витька тоже глянул в мою сторону и повел девушку в конец перрона…

Послышалось басовитое гуканье паровоза, через несколько минут на станцию обрушился грохот разгоряченного быстрым бегом состава. Витька торопливо и неловко поцеловал Любку. Потом толкнул в тамбур чемодан, сам уже поднялся на подножку, как вдруг появился дядя Коля. Стащив парня на землю, он потряс перед его носом скрюченным пальцем и полез целоваться. Кепка свалилась у него с головы, Витька поднял и, смеясь, приплюснул ее на затылок дяде Коле.

Медленно тронулось с поездом улыбающееся Витькино лицо; девушка напряженно подалась вперед, как бы спохватившись, пошла вровень с вагоном и остановилась, приподнявшись на носках, и долго махала рукой. Дядя Коля приблизился к ней, что-то сказал, видимо, некстати. Она рассерженно передернула бровями и, понурившись, зашагала к полю.

Я чувствовал себя на месте Витьки. В свое время и меня взбудоражили и позвали в дорогу паровозные гудки.

Когда я схожу с поезда на нашей станции, мне прежде всего вспоминается, как мы с Тонькой продавали на перроне землянику. Тонька со своей матерью были эвакуированные и долго жили у нас, пока не купили свой дом. Они приехали зимой; завязанная поверх пальто толстым клетчатым полушалком Тонька серьезно и настороженно смотрела на меня, прислонившись к переборке, а когда ее раскутали, оказалась обыкновенной худенькой, большеглазой девчонкой с черной челкой прямых волос. Впрочем, не совсем обыкновенной; она была городская, и одно это заставляло меня уважительно относиться к ней. Она, как взрослая, воспитывала меня, зато ничегошеньки не знала деревенскую жизнь, и тут уж я чувствовал себя наставником. Я показывал ей, как «гонят» березовый сок и «сочают» сосновый, в каких местах нужно искать щавель, называл травы, цветы, деревья. Подберезовик она не могла отличить от белого, волнушку — от рыжика. Случится, вспорхнет в лесу перед ней тетерка — обомлеет от страха. Тонька считалась одной из лучших учениц в школе, но книгу природы только начинала читать по слогам, и мне доставляло удовольствие открывать перед ней эту бесконечную книгу.

Помню ее невыразимый восторг, когда она приняла обыкновенного прудового карася за золотую рыбку. Я сидел на крыльце, приготовившись ловить карасей, потому что дед мой, глядя на тучу, черным крылом поднявшуюся от станции, приговаривал:

— Ну, будет полоскотня. Неужели обмочит сено? Эк, прет!

И точно, туча разразилась ливнем, исхлестанный им большой Мирской пруд побелел. Я знал, что он быстро переполнится и вода начнет перетекать по канаве в низину к Федорову гумну. Тут-то и прискакала Тонька с карасем в ладошках и восторгом в глазищах.

— Золотую рыбку поймала! Смотри. Я бегу через Федорово гумно, а она в луже трепыхается. Банку неси скорей!

Я разочаровал Тоньку, погасил ее изумление:

— Какая это золотая рыбка! Чудачка! Это — карась. Пошли, сейчас наловим таких целое ведерко.

Дождь затихал. Закатав штаны, я шарил в травянистой канаве руками, отыскивая карасей, а Тонька носила ведерко.

— Ой, какая малюсенькая! Тебя обидят большие, моя рыбонька, — беспокоилась Тонька.

— Не обидят, — уверил я. — Маленьких мы бросим в пруд, а больших — на поджарку.

— Жарить?! Не дам. Им будет больно.

Пока я искал очередного карася, она побежала к пруду и выплеснула из ведерка улов. Я припустил вдогонку и, если бы не дед, вышедший на крыльцо, расправился бы с Тонькой. Она крутится около деда, знает, что не посмею тронуть в его присутствии. Зажав в костлявых пальцах козью ножку, дед с наслаждением затягивается табачным дымом. Когда он курит, у него прекращается сухой изнуряющий кашель. Темное, морщинистое лицо деда напоминает высохшую грушу, он высок и тощ, неподпоясанная сатиновая рубаха вольготно болтается на нем.

— Радуга! Радуга-дуга! — как всегда, преувеличенно суматошно кричит Тонька.

И все мы втроем смотрим на неожиданно вспыхнувшую над лесом у Солоницы крутую радугу. В селе уже вовсю сияло солнце, от мокрых досок у крыльца курился парок, а там, у леса, шел какой-то необычный прозрачный дождь.

— Видите, под радугой идет дождь? — указал дед. — Это потому, что радуга всегда одним концом окунается в реку и пьет из нее воду. Завтра грибов поищем. С радужного дождя боровики шибко растут, оттого у них и шляпки красные.

Тонька слушает всезнающего деда, часто моргая длиннющими ресницами и прикусив кончик языка. В его словах не поймешь, где — сказка, где — правда. Я тоже верю деду, верю, что можно увидеть, как радуга пьет воду из Солоницы, что можно даже дотронуться до нее.

— Мы сбегаем посмотрим, как радуга пьет воду? — спрашивает Тонька.

Дед долго кашляет, скручивая валиком полупустой кисет, хитро щурит запутанные в нитях морщин глаза и говорит:

— Бегите посмотрите…

В середине лета поспевала земляника — первая лесная ягода. Все ребята, в том числе и мы с Тонькой, ждали этого момента с тем нетерпением, которое испытывают охотники перед открытием сезона. Я знал лес и ягодные места. Мы с Тонькой быстро набирали свои посудины и выходили к станции посмотреть на поезда и заодно продать землянику.

Влево и вправо от станции по бесконечным прямым просекам тянулись блестящие рельсы, и оттуда, где они пропадали, из таинственных дальних далей появлялись, попыхивая белыми облачками дыма, будто игрушечные поезда. Они росли, приближались; огромный, черный, как бы лоснящийся от пота паровоз надвигался на нас, содрогая землю. Пестрая толпа пассажиров совершала набег на ларек и буфет, осаждала стол под навесом, где располагались старухи торговки. Тонька обычно стояла на углу палисада перед входом в вокзал, а я пробегал вдоль состава. Наши небольшие посудины быстро пустели, потому что пассажиры тоже ждали первых ягод и никак им было не устоять перед соблазном попробовать ароматной, будто спрыснутой росой свежей земляники. На деньги мы покупали жестких, темных пряников и жевали их на обратном пути, заговорщически поглядывая друг на друга…

Позже, когда заканчивали десятилетку, я часто катал Тоньку на велосипеде до станции: мы по-прежнему любили встречать и провожать поезда. Через станцию шли поезда во Владивосток, в Красноярск, Иркутск… Сибирь! В эту далекую страну ехало много молодежи, там осваивались новые земли, там возводились крупнейшие стройки. Мы тоже собирались ехать в Братск. Тонька так и сделала, а мне повидать Сибирь не пришлось. В это лето приехал к нам в гости мой дядька москвич, уговорил поступать учиться куда-нибудь в Москве.

Точно так же, как провожала сейчас девушка парня, меня провожала тогда Тонька. Она была уже не худенькой девчушкой, не зря ее считали похожей на молодую учительницу Аллу Сергеевну. Она и косу свою смоляную обрезала, чтобы сделать прическу, как у учительницы. Цветастый сарафан на тонких проймах обнажал ее чуть тронутые загаром покатые плечи. Когда махал ей из тамбура, комок горечи стоял у меня в горле, а позади какой-то старшина надоедал:

— Чого ж ты, дурень, едешь от такой дивчины?..

До прибытия поезда оставались минуты. Я вышел из сквера и на углу палисада увидел… девочку с бидончиком земляники. Она стояла на Тонькином месте и посматривала по сторонам на убегающие рельсы. Наверно, пришла тоже встречать поезда, как это делали мы.

Мне захотелось купить у девочки землянику, я подошел к ней, неловко почувствовав при этом себя случайным пассажиром на нашей станции. Деньги она ни в какую не брала.

— Я просто так угощу вас, — сказала она. — Берите.

Тогда я взял в киоске конфет и подарил ей. Я стоял рядом с девочкой и с детским любопытством и нетерпением смотрел вдаль, откуда должен был появиться как бы игрушечный паровоз, попыхивающий белыми облачками. Он придет оттуда, где живет Тонька. Поехать бы сейчас на восток, в неизвестную мне до сих пор страну Сибирь, разыскать Тоньку…

И снова поезд уносил меня в Москву, махала мне ручонкой девочка, похожая на Тоньку, и, казалось, само детство провожало меня. Я возвращаюсь в него всякий раз, когда провожу летние отпуска в деревне, коротки и желанны эти возвращения, как красивые несбыточные сны.

Испытывая смутное чувство недовольства собой и смущения, я встретился взглядом с дядей Колей, пережидавшим, когда пройдет поезд. Вокзал отодвинулся, я отыскал глазами шпиль нагорьевской церкви. Она не отставала от поезда, казалось, даже забегала вперед, и я радовался этому обману зрения, пока лес стеной не приблизился к вагонному окну.

Кулек земляники всю дорогу лежал передо мной на столике, я не хотел трогать ягоды, пахнущие солнцем и детством.

Русак

Задоринские ребята ждут не дождутся той поры, когда весело начнут вызванивать в лугах косы и запахнет настоящим летом, когда можно бегать по гладкой кошанине, кувыркаться в сене, а потом нырять в речку, чтобы не щипало тело едкой трухой.

Но интересней всего, когда начинают обкашивать ивовые кусты, разросшиеся неподалеку за гумнами. В это время можно поймать зайчат.

Зойка Ларина не уступала в проворстве мальчишкам. Ей удавалось догнать в траве серенький комочек и смело схватить его за уши: зайчонку не больно. Восторгу Зойкиному не было предела. Она прижимала зайчонка к груди и чувствовала, как тукает его сердечко, как трясет его страх. Гладила его и успокаивала:

— Не бойся, дурачок! Ну, чего ты дрожишь? Какие у тебя славные глазенки, будто смородинки! И усы длинные, шевелятся. Есть хочешь? Сейчас я тебе дам ягеля.

Зайчонок нюхал молоденькие побеги ягеля и несмело щипал. Потом, уже дома, привыкал и к рукам и к коровьему молоку. Особенно нравилась ему кора с ивовых кустиков.

Позабавляются ребята с зайчонком несколько дней и унесут к опушке леса, выпустят на волю.

Однажды Зойке посчастливилось поймать матерого русака! Было это не в сенокос, а зимой. Послала мать Зойку за сеном на саночках. Пробралась она заметенной тропкой к сараю, стала открывать ворота, вдруг как метнется что-то вверх по сдвинутому полого зароду. Обомлела Зойка, прихлопнула ворота да бежать обратно к домам. Попался ей навстречу сосед Минька.

— Там зверь какой-то в сарае! Я так перепугалась и санки бросила, — затараторила Зойка.

— Айда, посмотрим, — храбро заявил Минька, выламывая на всякий случай палку из огорода.

Тихонько заглянули в сарай. Снова зашуршало по сену.

— Да это заяц! — определил Минька.

— Такой большой?! — обрадовалась и удивилась Зойка, протискиваясь в щель.

— Русак. Давай ловить.

Заяц отчаянно носился кругами по сену. Зойка с Минькой, сняв с себя пальтушки, старались накрыть его. Наконец Минька сделал удачный бросок и прижал русака. Он сильно бился, разодрал задними лапами Миньке рубашку и руку в кровь.

— Помогай! Чего рот разинула? — хрипел он.

Кой-как закрутили русака в пальтушку и потащили в деревню. Дорогой расспорились: у кого будет жить заяц? Наверно, унес бы его Минька к себе, но Зойка выставила неоспоримые доводы:

— Во-первых, я нашла зайца, во-вторых, поймали мы его в нашем сарае.

Русака посадили под печку. Он все еще метался за загородкой, в полутемной тесноте. Нагоняли его до безумия.

— Ничего, привыкнет, — сказал Минька. — Ты ему морковки принеси.

Чем только ни пыталась кормить Зойка зайца — не прикоснулся. Миску с молоком опрокидывал. Завидев человека, дико прыгал.

— Отпусти его, — говорила мать. — Вишь, как мается бедный.

— Отпущу. Пусть поживет немножко. Холодно ему в лесу, не зря ведь в сарай пришел…

Наутро заглянула Зойка под печку — русак лежал мертвый, вытянувшись во всю длину. Побежала, захлебываясь слезами, к Миньке сказать о случившейся беде. Он пришивал лыжные крепления: даже шило выронил из рук, когда Зойка, заикаясь, вымолвила:

— За-аяц по-омер…

В одной рубашке побежал Минька к Лариным. Увидел вытянувшегося на полу русака и тоже сморщился от жалости.

— Вот, говорил я, к нам надо нести его, — упрекнул он. — У меня не издох бы.

— Я ему всего давала, не ел… Зря мы его поймали. Чего с ним делать-то? — жаловалась Зойка.

— Теперь только нашему Шарику отдать.

— Выдумаешь еще!

— Выбросишь? Все равно собаки найдут. Эх, жаль, такой русачина пропал! — Минька нахлобучил шапку и вышел.

Не хотелось Зойке, чтобы собаки нашли зайца. Надела она лыжи и отвезла его за гумна в ивняк. Ведь умер он от тоски по лесу.

На следующее лето лишились задоринские ребята любимой забавы: не удалось поймать в кустах ни одного зайчонка. Может быть, ушли зайцы из этого места.

Елка

Всякий раз, когда под Новый год я отправляюсь искать елку, мне вспоминается деревня моего детства. Время было послевоенное, трудное, и редко кто ставил в избе елку. Может быть, поэтому обходил Дед-Мороз стороной деревню, не дарил ребятишкам ни игрушек, ни подарков.

Накануне праздника мать будила нас ласково:

— Дети, вставайте завтракать да снаряжайтесь за елочкой.

Сон моментально улетучивался, мы с братом спрыгивали с полатей. Ели торопливо, все посматривали в окно на засыпанный снегом, дремлющий лес. Острыми теремками печатались вершины елок на светло-оранжевой закрайке неба. И посветлевшее небо, и лес, и волнистое от суметов поле — все казалось необычным, сияло торжественной чистотой.

После завтрака мы накидывали шубейки и выскакивали с лыжами на улицу. В рыхлом снегу лыжи вязли глубоко, поэтому ехали сначала дорогой, а потом сворачивали к опушке.

Деревня наша плотно окружена лесом, преимущественно ельником, и, казалось бы, чего проще подыскать елочку, но мы были слишком разборчивы, подъезжали то к одному деревцу, то к другому и все браковали. Нам хотелось выбрать самое лучшее, и мы умудрялись пройти полный круг.

— Вон хорошая! — кричал я, показывая на пушистую елочку.

Устремлялись к ней. Брат уже держал наготове маленькую пилку. Стоило стряхнуть снег, и оказывалось деревцо однобоким.

— Поедем к Пригороде, — советовал брат, — там перелесок, где рыжики растут.

И опять — то ветки слабые, то вершинка двойная.

Упрямо тянутся два глубоких лыжных следа от Пригороды к курьяновской дорожке, от нее — к Чижовскому оврагу, к Телешихе и замыкаются на том месте, откуда начали шествие.

Мороз изрядный, ноздри пощипывает, а у нас шапки взмокли. Поди выбери лучшую елочку, если их тысячи несметные! Брат принимает решение: спилить макушку у большой елки. Задрав головы, осматриваем вершинки и некоторое время спорим:

— Эту?

— Нет, вон эту!

— У той шишки красивей.

Выбор сделан. Заткнув за пояс пилку, брат забирается на дерево и начинает пилить. Снег сыплется ему за шапку, за воротник. Он ежится, сопит — пилить неудобно. Наконец раздается треск мерзлой древесины, вершинка наклоняется и мягко соскальзывает по лапам вниз.

Я подбегаю к ней и ставлю в снег. Красавица! Ветки упругие, крепкие. Иголки темно-зеленые. А главное, вся увешана лиловыми шишками! Игрушек не надо.

Возвращаемся домой. Несмелое зимнее солнышко висит низко над деревней, высвечивая присмиревшие в сугробах избы и заиндевелые березы. Поле тоже словно бы оживает, искрится, санный след слюдянисто сверкает.

Встречает нас бабушка. Удивляется:

— Где пропадали таку доль? Наморозили сопли-то, полезайте-ка на печку.

— Нисколечко! Жарко!

Стаскиваем шапки. Бабушка кладет на наши потные головы сухие ладони.

— Эко, упрели! Будто кладницу дров напилили, сердешные. А елку-то что какую притащил, с шишками?

— Это вершинка.

— Дерево сгубили. Разве мало подросту? — укоризненно качает она головой и добавляет любимую свою приговорку: — В лесу лесу не нашли.

— Нам такая нравится. С шишками она нарядней, — расхваливаем мы елку, несколько обиженные тем, что бабушка не одобрила наш выбор.

Брат переворачивает посреди избы табуретку. Елку вставляем в нее. Ледянистое крошево на ветках растаяло, и теперь они словно спрыснуты крупным дождем. Шишки матово запотели. Должно быть, елке приятно ощущать избяное тепло, она постепенно отогревается, обсыхает, наполняя избу прохладным хвойным запахом.

Вечером приходит со скотного двора мать.

— Мама, смотри! — бросаемся мы навстречу.

Она умаялась на работе, но улыбается и хвалит елку:

— Какая густая! А шишки-то, как игрушки сверкают!

— Мы специально такую нашли.

Мать сегодня добрая. Бабушку она тоже не ругает за то, что зажгли семилинейную лампу со стеклом: оно единственное, и бережется пуще глаза. Да и керосину нет.

Мы с нетерпением ждем главного момента. Он наступает, когда выходим с кухни после ужина в переднюю. На елке висят две большие конфеты в самодельной обертке из красной бумаги!

Конечно, их повесила мать, но когда она успела это сделать? Где раздобыла такой яркой бумаги? Снимаем конфеты и подбегаем к матери:

— Спасибо, мама! Можно сейчас съесть?

— Ешьте на здоровье. Это Деда-Мороза подарки.

— А Новый год скоро придет?

— В двенадцать часов ночи, вы уже будете спать.

На полатях мы разворачиваем оберточную бумагу и обнаруживаем по нескольку карамелей-подушечек. Хватит сосать, может быть, до двенадцати часов, если растянуть удовольствие. Нет на свете ничего слаще этих елочных конфет.

Засыпаем мы с пустыми красными бумажками в руках, и видятся нам дивные сны. Дед-Мороз шагает по полям и лесам: стукнет длинным падогом по дереву — гулом отзывается лес, дунет на озябшую березку — вспыхнет она самоцветным кружевом инея, взмахнет полой шубы — загуляет метель. Он и в окно к нам заглянет, коснется пушистым рукавом стекла, разукрасит его причудливо. За спиной у деда волшебный мешок, набитый карамелью…

Это давно было. Теперь и елки у ребят стали веселей, и в мешке у Деда-Мороза не карамели-подушечки, а шоколадные конфеты и великое множество других подарков.

Я смотрю на нарядную елку моих детей и вижу ту елку детства, на которой вместо игрушек лилово-изумрудные шишки в медовых капельках смолы.

Звонкая тропинка

Ленька проснулся и, ослепленный солнечным бликом, играющим на самоваре, зажмурился, затих, пытаясь вернуться в сказку сна: ничего не получилось. Только что мчал на мотоцикле, только что бился перед глазами луч от фары.

Резко взбрыкнув ногами, откинул одеяло. Под окном, мимо палисадника, идет Борька Гирин. Вскинул на голову корзину и горланит:

— Эй, конопатый, пошли за грибами!

Выскочить бы да надавать Борьке. Только не до него сейчас, нужно бежать на Потушиху: сегодня последний день каникул…

Под досками у крыльца накопал Ленька червей и заприскакивал с ноги на ногу через гумно в овсяное поле. Лес надвигается на деревню со всех сторон несметным войском. Островерхие ели похожи на исполинов, закованных в игольчатые доспехи. Плотно ухоженная тропинка ведет навстречу нестрашной рати. Весело бежать по тропинке, звонко шлепая босыми ногами. Местами земля гулкая, как будто полая. Ветер гонит по полю широкую волну, если остановиться, то звон в ушах пропадает и слышно, как шушукаются метелки овса.

До реки километра два, а там берегом с километр, потому что бежит Ленька на Потушихин омут к сплавщикам. Мать знает, что Ленька встречается с отцом…

Все началось с того дня, когда отец ушел из колхоза на лесопункт. Зимой работал в лесу, а с весны перешел на сплав. Зарабатывал хорошо, приносил из орсовского магазина разные покупки. Он приходил домой каждую субботу, и мать, и Ленька ждали этого дня, как праздника. Потом стал бывать реже, без подарков, неразговорчивый и часто хмельной. Когда отец не приходил, мать говорила, что у него, видимо, срочная работа. Но по той тревожной грусти, с которой теперь она ждала субботу, Ленька догадывался, что мать от него что-то скрывает.

А однажды, сильно пьяный, засыпая, отец назвал мать чужим именем. И тогда, не стесняясь Леньки, она плакала навзрыд. Плакала и снимала с отца сапоги. Она добрая.

С тех пор как отец приходил последний раз, прошло около месяца, но Ленька иногда видится с ним на реке. Ниже Потушихи, где самый опасный перекат, у сплавщиков шалаш. Их трое: отец, Матвей Никанорыч и Валя. Матвей Никанорыч иногда ночует в шалаше, уступая место на отцовском мотоцикле Вале. Тот молодой, и как вечер, так торопится в кино или на танцы. Новому «ИЖу» Валя рад больше самого отца. И Ленька был бы рад, если бы отец ездил домой, а не в поселок лесопункта. Мать говорит, что его не отпускает начальство, а было бы здорово — ворваться в деревню на мотоцикле! Небось Борька Гирин сразу бы прикусил язык. А то чуть что, так: «Ленька рыжий конопатый лазал в печку за лопатой!»

Рассуждая таким образом, Ленька миновал сухой соснячок, обгоревший в прошлое лето от грозы, свернул по берегу Вохтомы. Теперь тропа кидалась из стороны в сторону, ныряла в прохладные заросли смородины и крапивы. Ленька смело продирался сквозь них, выставив вперед локти. Солнечная на быстринах, затаенная в заводях, бежала наперегонки с Ленькой река. Добежали до Потушихина омута: река пенисто покружила в нем, как в громадном кипящем котле, вырвалась и — дальше, а Ленька остановился. Запесок, с которого ловит он пескарей, превратился в островок. Выше стоит плотина — бывшая колхозная электростанция. Теперь используют ее для сплава леса: накопят перед плотиной воду и пускают по реке вал.

Сплавщики докуривали, когда Ленька, раздвинув кусты, высунул свою огненную голову.

— А, Ленька! — обрадованно и вместе с тем как-то неловко улыбнулся отец.

Матвей Никанорыч крякнул, заскорузлым пожелтевшим пальцем прижал окурок к шесту багра.

— Нарвешься ты, Ленька, на змею, будешь знать, как скакать по кустам босиком.

— Я не боюсь их. Один раз даже держал за хвост убитую, — похвастал Ленька.

— То-то и есть, что убитую.

Валя потрепал Ленькины вихры:

— Не волосы, а медная проволока.

Он всегда подтрунивает, но ему — не Борьке Гирину — на кулаках не докажешь.

— Ты займись пока чем-нибудь. У нас видишь тут какой аврал. — Отец показал на сплошь забитую лесом реку. Ловко отдергивая ноги от погружающихся следом за ним бревен, он быстро перебежал на тот берег.

Сплавщики на первый взгляд неторопливо, по бревну начинают разбирать путаницу затора.

Слышны глухие удары багров да покряхтывание Матвея Никанорыча. Ленька решается сигануть через реку, кричит:

— Смотри, пап! — и бежит, едва касаясь бревен.

Никто не остановил его, потому что на воде опасна малейшая заминка. Только успел перебежать, как бревна на середине реки ожили, лениво зашевелились и большим косяком оторвались от затора.

— Ты что? Без головы захотел остаться? — закричал отец, пригрозив кулаком.

— Я попробовать.

— Героя нашелся!

Ленька не обижается. Он рыж в отца и незлобив в мать — всегда улыбается.

На плотике, который сплавщики называют «кобылкой», Ленька пересек омут и приступил к своему любимому занятию — чистке мотоцикла. Он так занялся, что не заметил, как подошли отец с Валей.

— Ленька, прикрыл бы голову, а то подпалишь бересту на шалаше. — Это опять Валя.

— Добро! — оценил Ленькину работу отец и тут же завел мотоцикл.

Валя с двумя баграми пристроился сзади. Они спешат на Осыпи, там тоже часто бывают заторы, а вода вот-вот пойдет на убыль. Ленька стоит, слушает, покуда треск мотоцикла не растворяется в лесу, затем берет удочки и спускается к реке.

Матвей Никанорыч остался дежурить. Он сидит на бревне у самой воды и дымит самокруткой. У него шадровитое лицо, губы наискось перечеркнуты шрамом. Пятнадцать лет он гоняет сплав, все знает и любит поучать Леньку.

— Впредь по бревнам не бегай без надобности. Лес на воде чуткий, бывает, едва тронешь — и пошел. А коли двинулся он скопом, далеко не уйдет.

Изредка, шурша по песку, на берег наползет бревно. Матвей Никанорыч отпихивает его и продолжает:

— Рыбу ловить обожди, пока не сошла вода, ничего не изловишь. Сейчас самый щучий жор, беда только — рыбы совсем не стало: сплав все лето идет. А бывало…

Тут Ленька выслушивает рассказ о том, как Матвей Никанорыч поймал щуку на тридцать фунтов. А уж окуней, этих, по словам его, можно было натаскать за два часа целое ведерко…

Под вечер вернулись с Осыпей отец и Валя. Мотоцикл взревел, словно поперхнувшись, зачихал и смолк.

— Есть предложение заночевать всем, — сказал Валя и вытряхнул из рюкзака с полведра картошки.

— Лёнь, иди лови пескарей.

Поймать несколько пескарей — минутное дело. Отец насаживает самого крупного на трехкрючье и забрасывает в омут там, где ракитник полощет побуревшие от переменной воды ветви.

Конец августа — самое затишье в природе. Лес словно цепенеет в безмолвном ожидании холодных ветров и дождей. По омуту кружат крохотными лодочками листья ветлы. Вода в эту пору кажется особенно прозрачной.

Леньке грустно прощаться с летом, с отцом, с Матвеем Никанорычем и Валей. Завтра в школу. В пятом классе, наверное, много будут задавать уроков. Удрученный такими мыслями Ленька даже вздохнул.

— Ты чего, Лёнь?

— Каникулы кончились. Теперь на реку не походишь.

Присев на корточки, отец курит. Раньше он был веселый. Когда улыбается, у него смешно топорщатся усы, и хотя зубы щербатые, все равно улыбка красивая. Теперь глаза у отца все время припухшие и усталые.

— Значит, в село нынче будешь ходить в школу. Мать, поди, ругает меня?

— Не, она говорит, что тебя начальство не отпускает. Поехали, пап, домой. Начальство не узнает, ты же собираешься ночевать в шалаше.

В это время поплавок чирк — и пошел в жутковатую глубь Потушихи.

— А ну пробуй! Не все тебе на пескарях упражняться, — доверил отец.

Что есть силы сжимая удилище в руках, Ленька потянул леску и ощутил, как она натуженно дрожит. Почему-то разом пересохло во рту.

— Тяни, не ослабляй!

Шумно, мелькнув белой брюшиной, рассталась щука с омутом.

— Вот это да! — ликовал Ленька. — Сколько, пап, фунтов?

— Ты у Никанорыча спроси. Тащи прямо на удочке.

Еще издали Ленька закричал:

— Дядя Матвей, сколько фунтов? Я сам вытащил!

— Около пяти будет, — прикинул Никанорыч.

Леньке хотелось сравнить свою щуку с той, которую изловил Матвей Никанорыч. Получалось, что та была в шесть раз больше, даже не верится.

— Ленька, мы тебя сейчас на руках качать станем за такую закуску, — потирал руки Валя.

Матвей Никанорыч распотрошил щуку и подвесил над костром котелок с ухой. Ленька посожалел при этом, что ребята не увидят щуку, а словам не поверят. Перемазавшись в углях, он так аппетитно ел картошку, как это может быть только на реке. Сплавщики выпивали.

Завернув ноги в фуфайку отца, Ленька наблюдал, как вечер кутает мраком таинственности притихшую землю, слушал разговор сплавщиков, неумолкаемое бормотание Вохтомы и шепот леса. Пламя играло отсветами на лицах людей, и чем ярче оно разгоралось, тем плотнее обступала темнота. Леньке казалось, что он сидит среди отважных путешественников и не на берегу Вохтомы, а на каком-нибудь неведомом острове. Рядом бубнил филин, но Ленька ничего не боялся.

— Здоровы бывают эти филины, — заметил Матвей Никанорыч. — Раз иду вот так же в сумерках делянкой, впереди Нерка: небольшая была собачонка, за уткой шла отменно. Вдруг из кучи хвороста как вымахнет филин… цап Нерку и на воздух, та визжит. Я из двух стволов ка-а-к ах-ну — отпустил, окаянный.

Этот случай Ленька тоже слышал, но тогда Матвей Никанорыч говорил, что филин только схватил Нерку, а поднять не смог.

Матвей Никанорыч помешал в котелке, хлебнул.

— Ну, я поехал… Никанорыч. Леньку надо отвезти домой. Вы тут пируйте, я вам утром квасу привезу. — Отец улыбнулся своей прежней красивой улыбкой.

— Поезжай, Федюха, поезжай! — напутствовал Никанорыч.

И вот уже, позабыв про щуку, Ленька сидит на мотоцикле, который словно одобряет решение отца: так-так-так…

Что для мотоцикла три километра! Ветер бьет в лицо и гудит в ушах бодрой песней, щекоча, забирается под рубашку, надувает ее колоколом за спиной. Пробежали навстречу опаленные грозой сосенки, белой стежкой вспыхнула в луче фары тропинка через овсяное поле. Хорошо по ней бежать, звонко шлепая босыми ногами, но еще лучше птицей мчать на отцовском мотоцикле.

Примечания

1

Состре́к — желоб, в который стекает вода с крыши.

2

Ве́рша — рыболовная снасть из ивовых прутьев.

3

Вал — крутой спуск от мели к глубине.

4

Корытины — две долбленые узкие лодочки, соединенные поперечинами на носу и корме.

5

Ока́зево (коза) — приспособление из железных прутьев для разведения огня над водой.

Content

Юрий Серафимович Бородкин
Санькино лето

Санькино лето (повесть)

Глава первая. Прозвище всех Губановых

Глава вторая. Изложение про степь

Глава третья. Шоссейка

Глава четвертая. Разговор с дорожным мастером. Зорька

Глава пятая. Отцовский мотоцикл

Глава шестая. Где Волчиха?

Глава седьмая. Тревожная ночь. Самолет летит на восток

Глава восьмая. Мухтар-Муха

Глава девятая. Встреча с Волгой

Глава десятая. Пожар

Глава одиннадцатая. В больнице

Глава двенадцатая. Васильев

Глава тринадцатая. Ленка Киселева

Глава четырнадцатая. Воспитание воли. Фельдшер Болдырев

Глава пятнадцатая. Здравствуй, Заболотье!

Глава шестнадцатая. Круча над Волчихой

Глава семнадцатая. Всем миром

Глава восемнадцатая. Зарубки на косяке

Рассказы

Сенокос

Дальние поезда

I

II

III

IV

Каменная грива

Сухопутный моряк

Три березы

Валдай

Диковинки

Голуби

Кулек земляники

Русак

Елка

Звонкая тропинка

Примечания