Надя Яр

Доктор Блютгейер

Благодарность: Александру Немировскому, без которого бы никогда…

Душа моя не совсем здорова, но безумие мое — не из самых страшных. Многие убивали друг друга, убивают и сейчас… По сравнению с ними — я нормален… Я увидел Церковь и мир. Церковь бывала безумной здесь, на земле… Но все же именно мы при мире — как санитары при больных.

— Гилберт Кийт Честертон, «Шар и крест»

Воскресенье — благословенный день: к нам нисходит Доктор Блютгейер. В это утро я стараюсь встать рано, чтобы не спешить, сломя голову, к Исцеленью. Не осквернив рот вкусом обыкновенной пищи, я надеваю лучшую одежду и вынимаю из чехла ловцовские вилы. Перед тем, как выйти за ворота, я долго стою перед зеркалом, тяжёлым взглядом изгоняя из облика моего отражения несобранность и несолидность. Сегодня серьёзный день.

Я выхожу во двор и открываю ворота. На обочине меня ждёт выкрашенный в белый цвет плоский камень. Я глубоко вздыхаю. Неделя завершена. Почти счастливый, я преклоняю колени.

В эти воскресные утра ко мне приходят воспоминания, и я не гоню их прочь, если они не особенно нечестивы. Прошло уже так много лет, а я всё вижу незримыми глазами памяти тот светлый день и час, когда по нашей улице впервые прошёл Доктор Блютгейер. Порой мне кажется, что с этого начинаются мои сознательные воспоминания. Я стою на обочине, в толпе, полный бурлящей детской радости, и отец придерживает меня сзади за плечи. Моя рука сжимает влажную ладошку Риты, а Рита крутит головой, и передо мной в воздухе пляшут её тугие золотые косы… Её веснушки, кажется, смеются, слюна у меня во рту от волнения вязка, а вокруг шумят радостные трещотки, без удержу звенят бубенцы, синие хоругви развеваются под облаками… Взрослые руки куда-то деваются с моих плеч, и нестройные ряды горожан взрываются внезапным песнопением. По улице, сплошь устланной цветами, прямо к нам идёт Доктор Блютгейер, и в небесах невидимые хоры поют.

По субботам он трудится, не покладая рук. Женщины приносят Доброму Доктору хлеб, обыкновенный свежий хлеб, а в воскресное утро Доктор Блютгейер, облачённый в сияющий белый халат, торжественно нисходит по больничным ступеням в город. И город замирает в священном трепете со всеми своими причудливыми огородами и садами и домиками из жёлтого кирпича. Мы улыбаемся сквозь радостные слёзы, стоя на коленях вдоль улиц в ливень, мороз или зной. Помощники несут за Доктором полные корзины, и, в трепете закрыв глаза, мы открываем рты, чтобы принять из его душистых, в белых перчатках рук спасение от наихудшей из бед. Доктор Блютгейер, единственный истинный Исцелитель, превращает испечённый нашими жёнами хлеб — вода, дрожжи, мука — в лекарство от хада.

Доктор Блютгейер обьяснил нам, что такое хад. У нас в городе часто рассказывают легенду о том, как Доктор, которого тогда ещё никто не знал, пришёл в город пешком, и такое чудесное, такое благостное у него было лицо, что те, кто встретился ему на пути, тут же последовали за ним, позвав с собой всех своих домочадцев. Некоторые дряхлые старики вспоминают, что это было немного иначе: будто ходили какие-то страхи и слухи о страхах, а люди вокруг бесились и мерли от хада. Я был тогда младенцем на материнской груди и теперь помню то, что случилось значительно позже, но порою мне кажется, что и во мне живёт эхо тех безысходных, жутких дней и лет. То безрадостное время под владычеством хада и посеяло зерно сомнений, которые терзают меня в воскресные утра… Но время хада прошло. Посланцы Доброго Доктора подготовили город к его Приходу. Они обходили трактиры, улицы и переулки и выкрикивали, говорили, шептали на ухо каждому, кто хотел слушать, эту благую весть: бояться больше не надо, хад побеждён, в город идёт Доктор Блютгейер…

Сейчас я понял, что и сам не помню, как именно Доктор убедил нас в возможности Исцеления. Да и был я тогда очень мал. Но он нас убедил. А теперь — теперь мы уже не нуждаемся в убеждении. Теперь мы знаем… Согласно легенде в день Прихода на площади перед ратушей собралась громадная толпа. Доктору подали стакан колодезной воды. Он выпил, отставил стакан, помолчал, а потом просто начал говорить, и толпа почти сразу же умолкла. Доктор Блютгейер рассказал людям о хаде.

Выходя из ворот, я каждый раз прохожу мимо того места, где пять десятилетий назад стояла собачья будка. Иногда, когда я на коленях ожидаю еженедельного чуда, мне как бы чудится призрачный лай собаки и приглушённый топот кошачьих лап. Через некоторое время после Прихода Доктор Блютгейер предупредил людей, что чёрные животные, особенно собаки и кошки, являются носителями хада. Не случайно люди всегда их боялись и слагали о чёрных зверях страшные сказки. Доктор Блютгейер открыл нам тайну этого разумного древнего страха. Было решено избавиться от чёрных животных. Доктор Блютгейер присоветовал как можно скорее собрать всех их и сжечь. Это оказалось не так-то просто. Некоторые дураки спрятали своих чёрных кошек и собак в доме или оставили их в лесу, откуда они могли в любой момент вернуться и принести в город хад. Других, полудиких бесхозных зверей было не так-то просто изловить. Нескольких ловцов искусали чёрные собаки, и Доктору Блютгейеру спешно пришлось их лечить. Благодаря ему никто из ловцов так и не заболел хадом, хотя двое потом всё-таки умерли от бешенства. Однако хуже всего был пожар. На площади развели большой погребальный костёр, но некоторые собаки и кошки не были как следует прибиты и не умерли в огне сразу. Они выскакивали из костра, крича и пылая, и бросались в подвалы, в курятники, в кусты, в открытые калитки… В тот день сгорело несколько домов. Когда огонь потушили, было решено сначала убивать всех чёрных зверей, а потом жечь их трупы.

Многие люди не осознали опасности, исходящей от зараженных хадом зверей, и не хотели убивать своих чёрных кошек и собак. Не хотел, глупый мальчишка, и я. Мне было шесть лет, что я понимал! А наша кошка и сторожевой пёс Марат были оба черны, как назло. Целый долгий, страшный день я ревел, и меня не заткнули даже отцовские оплеухи. Мне было особенно жалко кошку. Марат почти всё время сидел в будке, и вечерами кто-нибудь выводил его на цепи погулять, а кошка иногда по утрам просачивалась из двора в дом и залезала спать ко мне в постель. Я так долго плакал при мысли, что они оба должны умереть, что отец сжалился над моими слезами и твёрдо пообещал мне, что утром отвезёт животных далеко за реку и выпустит там в лесу, где их никто не будет искать. Я уснул, всё ещё рыдая и совершенно обессилев от слёз, а наутро ни Марата, ни нашей кошки уже не было во дворе. Я всегда хотел спросить отца, что он с ними сделал — увёз за реку, как обещал, или всё-таки отвёз на площадь — но до самой его смерти так и не спросил.

В то лето по городу часто ходил спешно составленный отряд ловцов, обшаривал кусты, заброшенные строения, закоулки. Кошек и мелких собак душили на месте, а собак покрупней приходилось забивать топором. Большой зубастый пёс мог дорого продать свою жизнь. Трупы животных кидали на повозку и вечером на площади бросали в костёр. Мы с друзьями иногда следовали за повозкой и, если нам везло, поражённо вглядывались в редкие лужицы собачьей крови, в которой плавали чёрные шерстинки и осколки костей. Вязкая жидкость быстро густела и темнела под летним солнцем. Вскоре взрослые спохватились и под страхом чудовищной порки запретили нам ходить за ловцами: от этой крови можно было заразиться хадом.

На площади в те дни стояла жуткая вонь. Там чернело костровище. По утрам, пока в нём ещё не разожгли новый огонь, самые смелые из нас брали длинные палки и вытаскивали из густого жирного пепла обугленные кости, а то и целые черепа. Мы потом долгие годы обменивались ими, спорили и играли на эти черепа. Каждый из нас втайне боялся и хотел вытащить из пепелища человеческий череп — обугленную голову нашего пасечника Криля, который с топором в руках встал на защиту своего чёрного пса. Незадолго до Прихода этот огромный пёс, Кубарь, спас из холодной реки пятилетнюю дочку Криля. Пасечник и Кубарь вдвоём убили троих ловцов, но тут подоспел весь остальной отряд и заколол вилами и собаку, и Криля. Доктор Блютгейер осмотрел трупы и объяснил, что Криль уже успел заразиться от Кубаря хадом. На всякий случай дом и пасеку Криля сожгли.

Никто из нас так и не вытащил из пепла череп Криля, но мне достался крупный собачий череп, почти целый, с зубами, только проломленный сверху топором. Я наполовину закопал его в землю в моём убежище во дворе. У меня был секретный «домик» за нашим домом, в кустах между забором и яблонями. Я установил там деревянные полочки и выкопал неглубокие спряты. Удостоверившись, что нас никто не видит, мы с Ритой уходили за дом, ныряли в кусты и залазили в этот зелёный сумрак, полный серебристых паутинок, мошек и тайн. В спрятах в земле у меня было много обкатанных цветных стёклышек из реки, и самые большие я подарил моей подружке.

Я не помню, как звали нашу кошку. Странно: помнил же много лет, всю юность, кажется, помнил, а теперь забыл. И уже не у кого спросить: отец умер давно, а мать не ответит… Не помню даже, зелёные или жёлтые у кошки были глаза. Помню, что приходило когда-то ко мне в постель тёплое, мягкое, живое и чёрное с одной белой лапой; а вот какая была это лапа, левая или правая?..

Эти мысли меня беспокоят. Есть вещи, о которых не стоит думать. Чтобы выбросить это из головы, я переминаюсь с колена на колено. В моём возрасте нелегко час или два вот так стоять на голом камне. В последние годы почти все горожане завели привычку в воскресенье подкладывать на камень мягкий коврик. Я обхожусь: кому-кому, а ловцу не пристало уподобляться женщинам и неженкам. Соседи искоса подзуживают меня взглядами, но втихомолку уважают.

— Доброе утро, Зван! — кивая, говорят они и отводят глаза. Выходит как-то нехорошо — они, справа и слева от меня, с этими ковриками, а я один, как перст, коленями на камне! Я с удовольствием замечаю, что сосед слева решил сегодня обойтись без коврика; я улыбаюсь ему и сурово смотрю на соседа справа. Надеюсь вызвать на улице цепную реакцию, а там, глядишь, вредное нововведение и вовсе отомрёт.

Внезапно тихие разговоры умолкают. Девочки показываются из-за угла. Четыре четвёрки золотоволосых ангелов чинно шествуют по улице в белоснежных платьях с синими кружевами. Поравнявшись со мною, девочка скраю мочит шёлковую кисточку в чаше, которая на цепочке висит на её белой шее. Она серьёзно взмахивает кисточкой, и чистые капли падают на мои жадно раскрытые губы, на лоб. Девочка с кистью улыбается небесной улыбкой. Её подруги бросают наземь розовые лепестки из своих плетёных корзинок. Я не отвожу взгляда от девочек, зная: за ними по дороге из роз следует Доктор Блютгейер. Лепестки падают в лучах нового солнца розово-белым дождём, они приносят чудный аромат, и я помню…

…как перепутались в траве золотые волосы моей Риты. Стоял розово-белый, трепетный закат. Я нашёл Риту на излучине реки, пустой и дальней, на которую почти никто и никогда не заходил. Тугие косы моей подружки были растрёпаны и разбиты, у неё было упрямое и немое лицо, кисло-белое, как несвежая сметана. Рита была завёрнута в мокрую серую простыню. По её щеке ползла мошка, а веки были как будто бы надъедены какой-то дрянью. Река вынесла Риту на поросший травою склон, и ленивая волна — или предшествующая моей рука — успела отчасти развернуть этот зловещий свёрток. Я тронул лицо Риты и заметил, как выцвели её нахальные веснушки. Они не очень-то мне нравились, но отчего-то я о них затосковал.

— Рита! — громким шёпотом позвал я. — Рита!

Она, конечно же, промолчала, и я решил развернуть её мокрый серый саван. Это было трудно, потому что приходилось переворачивать Риту с боку на бок, а мне-то было всего семь лет. Я с трудом стянул простыню с плеч и груди Риты и увидел, что на ней нет ни платья, ни её смешного жёлтого сарафана. Я решил, что Рита, наверно, купалась в одних трусах и, может быть, утонула. Я тогда ещё не совсем понял, что «утонула» значит «умерла». Потом я догадался, что было бы легче вытащить Риту из этой простыни, чем переворачивать её с боку на бок.

Рита оказалась неожиданно тяжёлой — тяжелее, чем в наших играх, когда я таскал её на спине — и у меня впервые мелькнула мысль, что она умерла, умерла насовсем. Я слыхал обрывки разговоров взрослых, из которых понял, что мёртвые тела обычно тяжелее живых. Я тут же эту мысль отбросил. Если бы я её принял, мне пришлось бы в ужасе бросить Риту и с криками бежать в город, а этого я не хотел. Умереть могли чьи-то дедушка или бабушка; умереть могли одержимые хадом или наши злосчастные собаки и кошки, но не дети, не я и уж конечно не Рита. Мы были бессмертны!

А потом я вытащил Риту из мокрой простыни. Та липла к её телу, не желая отпускать, но я был силён, упрям и, сцепив зубы, пятился по пологому склону вверх, и у меня получилось. Я поднял взгляд, потому что мне страшно было смотреть на запрокинутое сметанно-белое лицо, и увидел, что на Рите нет трусов. Она была совсем голая. Я попытался усадить её наземь. Мне представилось, что она наклонится вперёд, изо рта у неё вытечет вода — много воды… а потом Рита закашляет и заговорит. Но Рита упала вперёд и сложилась, как тряпичная кукла. Я увидел, что её руки скручены за спиной какой-то толстой чёрной проволокой. Кисти рук распухли и посинели. Проволока глубоко впилась в её кожу. Только в этот момент я наконец почувствовал запах.

Я выпрямился и побежал. На ходу, отчаянно стараясь вытолкнуть из себя остатки воздуха, который только что обвевал труп моей Риты, я понял, понял безо всяких сомнений: она умерла от хада. Почти все, кто здесь умирал, умирали от хада. Вот так и выглядит хад. Хад — это когда ты бросаешься с топором на ловцов и они прокалывают тебя вилами, а потом сжигают на вонючем костре вместе с трупом чёрного пса, который тебя заразил. Хад — это когда ты вдруг исчезаешь, а потом твой друг находит тебя у реки, воняющего, голого, мёртвого, в мокрой простыне и с проволокой на руках. С выеденными рыбой глазами. Хад — это всё это, и хуже, невообразимо хуже.

Рита умерла, и Доктор Блютгейер, который недавно так славно ей улыбнулся, не смог её исцелить. Это был не последний такой случай. Чуть позже, в сентябре того же года умерла Катаринка, дочка пасечника Криля. После смерти пасечника Доктор забрал Катаринку к себе. Летом она несколько раз пыталась убежать в лес, а осенью умерла, и её похоронили за оградой кладбища, подальше от могил здоровых людей. Доктор Блютгейер объяснил, что Катаринка уже давно заразилась хадом от Кубаря, который вытащил её из реки. Пёс, наверно, для того это и сделал, чтобы Катаринка заразилась хадом и не умерла в чистоте. Добрый Доктор не смог ей помочь, потому что Криль до самой смерти не принимал из его рук лекарства и дочке тоже не дал.

Из всего этого родилось много страшных историй про Доктора Блютгейера и хад. Некоторые истории были кощунственны, но в детстве я этого не понимал. Ребята постарше шептались, что одна служанка Доброго Доктора нашла мёртвую Катаринку под подушкой с раскоряченными ногами.

— Как это — с раскоряченными ногами? — спрашивал я. В ответ старшие мальчишки давали мне подзатыльники.

У Катаринки были такие же золотистые волосы, как у Риты, но только одна коса. Доктор Блютгейер с самого начала стал особо отмечать девочек с такими волосами, моих тогдашних ровесниц. Он обьяснил, что таким девочкам особенно грозит хад, который ненавидит радость и красоту. Доктор Блютгейер решил, что девочкам будет безопаснее часто бывать рядом с ним. С тех пор и повелось, что златовласые девочки в белых платьях по воскресеньям окропляют жаждущих Исцеления и усыпают путь Доброго Доктора цветами.

Доктор Блютгейер оказался прав, как всегда. Когда Рита умерла, я убедился, что хад свирепо преследует этих красивых девочек. Если Доктор Блютгейер замечал, что какой-то девочке грозит хад, он уводил её с собой и лечил. Через некоторое время девочка возвращалась домой, иногда ещё немного болела, но потом она окончательно выздоравливала. Хад в ней был побеждён. Но иногда — это случалось примерно раз в год — девочка уже не возвращалась. Она умирала от хада, и это значило, что её родные тоже могли быть неизлечимо больны. За ними внимательно следили. Если они начинали плохо себя вести и переставали любить Доброго Доктора, это значило, что опасения оправдались. Ловцы грузили одержимую семью на паром и отвозили за реку. Оттуда больные не возвращались. Наверно, они одиноко погибали от хада там, за рекой, как наша кошка и пёс, если только отец сдержал слово.

К счастью, такое случалось редко. Хад убивал самых беспомощных девочек, сирот и полусирот, у которых не было отца. Я очень быстро научился всем сердцем ненавидеть хад и бояться его. Я не стыжусь в этом признаться, потому что хад — это поистине ужасная сила. Если человек от него просто умирает, можно считать, что ему повезло, но может быть много хуже. Хад может заставить человека не дать лекарство своему ребёнку, а потом броситься на ловцов с топором, как пасечник Криль. А может быть ещё хуже, как со старой бабкой Миранды.

Миранда была третьей девочкой, которую убил хад. Круглая сирота, она жила с бабкой в маленькой избе на отшибе и заболела от того, что бабка утаила от ловцов свою любимую чёрную курицу. Всего одна жалкая курица, её хватило… Доктор Блютгейер узнал про курицу, посмотрел на Миранду и сразу понял, что она больна. Он тут же забрал её на лечение, но было поздно. Через несколько дней девочку похоронили. В это время её бабка убила и сьела чёрную курицу. Ловцы пришли за бабкой в тот же день, но старуха вела себя нормально: тихо плакала и просила у всех прощения. Она была одинокой, беспомощной, и люди решили, что она не больна.

Это была страшная ошибка. Ночью бабка пришла за кладбищенскую ограду и выкопала внучку из могилы, а утром я проснулся от далёких отчаянных криков. Не найдя в доме родителей, я побежал к ратуше.

На площади собирались люди. Их было ещё немного, но подходило всё больше. Их беспокойный шёпот то и дело заглушал чей-то хрипящий, дикий вой. Кто-то чёрный метался посреди площади и орал. Ища глазами отца и мать, я протолкался вперёд. Кричала бабка Миранды.

Я сразу понял, что она больна хадом. Бабка сняла с Миранды погребальный саван и положила её голый труп на камни. Люди молча стояли вокруг и смотрели. Увидев меня, очумелая старуха почему-то на миг перестала метаться, глянула мне в глаза и сказала почти нормальным голосом:

— Никакого хада нет. Он просто убил её. Он изнасиловал её и убил.

Я никогда не забуду выражение её лица. Это было страшнее, чем все взятые вместе мертвецы. Я не мог отвести от неё глаз. Бабка в свом худом платье то металась туда и сюда, как мокрая чёрная курица, то застывала на месте, обеими руками показывала на Миранду и всё повторяла и повторяла свой бред.

— Она заражена, — прошептал я.

Никто, кажется, не услышал. Люди смотрели на бабку, как зачарованные. Я оторвал от земли непослушные ноги и бросился искать отца и маму. Нельзя было допустить, чтобы они подошли к бабке и заразились.

Я нашёл их почти сразу. Мои родители стояли рядом у входа на крытый рынок. Я вжался между ними и сразу стал маленьким, растерял обретённую было взрослость. Они положили руки мне на плечи, но не смотрели на меня и словно бы не замечали. Так мы стояли несколько минут. Людей на площади становилось всё больше. Из-за ратуши показались ловцы с вилами, но вместо того, чтобы действовать, они нерешительно переминались с ноги на ногу. Невыразительный говор вокруг нарастал и превращался в гул. Ещё немного, и тут собралась бы большая толпа. Я спросил:

— Что она такое говорит?

— Он изнасиловал её и убил, — не шёпотом, не таясь, ответила мама.

— Кто? — ошарашенно спросил я.

— Доктор Блютгейер.

У мамы был чужой голос. Она крепко, почти больно сжимала моё плечо, неподвижная и ровная, словно дерево. Платок сбился с её головы, волосы растрепались, и я понял, что она чем-то похожа на бабку Миранды.

Я даже не успел как следует испугаться. Всех нас опять спас Доктор Блютгейер. Он сошёл по ступеням больницы и уверенно пошёл через площадь туда, откуда неслись крики безумной старухи. Люди ахнули и расступились, как вода перед носом рыбацкой лодки. Не доходя до бабки нескольких шагов, Доктор Блютгейер остановился, поправил монокль и пристально посмотрел на одержимую. Бабка остановилась, как вкопанная, и умолкла. Она разинула было рот, как выброшенная на берег рыба, и Добрый Доктор ясно, чётко и громко сказал:

— Это хад.

Его услышали все. Ловцы будто бы выросли из-под земли и окружили безумную бабку — кто с вилами, кто с колом, кто с лопатой. Люди бросились врассыпную, место освободилось, и ловцы начали медленно наступать.

— К реке! — повелел Доктор Блютгейер. — Не пускайте ей кровь, она заражена хадом! К реке!

И ловцы начали теснить бабку к реке вдоль по улице, усаженной яблонями и лещиной. Я вывернулся из рук матери и побежал за ними. Ловцы гнали старуху полмили до берега реки. Они почти окружили её, не давая ей сворачивать в переулки. Бабка отступала по улице, потом по тропе, потом по серому песку и всё кричала, говорила, шептала и снова кричала свою безумную ложь. У самой кромки воды она обернулась. За спиной у неё текла спокойная, глубокая, широкая река. Бабка остановилась было, когда увидела воду, но один из ловцов быстренько подтолкнул её вилами. Бабка глянула на вилы и стала отступать в реку.

— Он изнасиловал её и убил, — устало сказала она.

Я смотрел, как вода доходила ей до колен, потом до живота, потом по грудь. Ловцы последовали за бабкой в реку. Она пыталась лавировать, но шаг за шагом они согнали её с мелководья.

Бабка была маленького роста, гораздо ниже ловцов. Там, где им вода была бы по грудь, ей она доставала до подбородка. Когда ей невозможно стало отступать дальше, она остановилась. Всё замерло. Потом кто-то кольнул её вилами в лицо.

— Будьте вы прокляты все, — сказала бабка.

На её голову с размаху опустилась лопата, и бабка ушла в глубину.

В те годы из-за таких дел нередко бывало, что родители втихомолку отрезали дочкам светлые косы, иногда даже красили им волосы углём и одевали девочек в штаны, чтобы обезопасить их от хада. Некоторые люди просто не выпускали дочек из дома. На самом деле это не помогало. Против хада не помогает ничто, кроме хлеба, который скатал в целебные шарики Доктор Блютгейер. Хорошо, что люди поняли это и перестали запирать детей. Все девочки похожи на весенние цветы. Без света солнца они увядают.

Мимо меня проходят последние четыре девчушки. Я отчётливо слышу неторопливый шаркающий шаг и не могу удержаться — смотрю. Усыпанная бриллиантами шляпа Доброго Доктора сверкает в игривых солнечных лучах, и мне кажется, что и солнце, и свет, и веселые эти лучи существуют только для розовых лепестков, золотых кос, белых платьев, для бриллиантовой шляпы, белоснежного халата и чудесного Докторова монокля. Солнце светит для Доктора Блютгейера, и наши жизни радостно текут в тени его благословенных рук.

Разношенные домашние туфли тихо шаркают по камням. Доктор Блютгейер подносит Исцеление моему соседу слева. Летом наш Добрый Доктор всегда выходит в город в своих любимых домашних туфлях: ведь этот город — его дом, здоровый, чистый, светлый дом, и все мы — любящие, благодарные домочадцы. Никакие болезни нам здесь не страшны, и у нас нет ни врачей, ни тем более целителей-шарлатанов, злонамеренных распространителей хада. Нам они не нужны. Кто станет страшиться обычных болезней, когда ему каждое воскресенье дарят лекарство от хада? Я крепко сжимаю верные вилы и готовлюсь принять Исцеление.

Вилы волнуются в моей руке. Они стары, их рукоять не так крепка, как раньше, однако расстаться с ними невозможно. В ночь великого мятежа эти вилы помогли спасти самую драгоценную в мире жизнь. Мятеж вспыхнул за одну ночь, мы даже глазом моргнуть не успели. Ведь хад не дремал! Доктор Блютгейер объявил ему войну, изгнал из города и заткнул все щели, через которые хад мог бы просочиться назад. Тогда непримиримый, невидимый враг ударил открыто и разом вырвал половину города из ладоней Врача. Он вырвал бы нас всех, а самого Доктора бы убил, если бы не наша расторопность.

Хад действовал руками верных ему людей. Рассадником заразы и источником многоголового предательства был писарь самого Доктора Блютгейера, Люгер. Этот завистливый злобный козёл решил устранить Доброго Доктора и занять его место. Люгер был явственно одержим хадом. Каждый здоровый человек на его месте бы вспомнил, что не владеет тайной Исцеления и не сможет делать всепобеждающее лекарство из хлеба, как его делает Доктор Блютгейер. Люгер не мог этого не сознавать, но это не помешало ему, ослеплённому жаждой власти, просто-напросто обмануть народ. Он не стал говорить, будто бы хада нет. Эту волынку заводили многие одержимые, начиная с бабки Миранды, и к моменту мятежа каждый мало-мальски трезвый человек сразу распознавал в таких вралях орудия хада. Люгер учёл всё это и проявил истинно хадову изворотливость: он не только облил Доброго Доктора вёдрами лжи вроде той, что хад впервые вложил в уста безумной бабке Миранды, но и сумел убедить людей, что они сами могут делать лекарство от хада, если будут перед едой читать над хлебом простенькую молитву Богу. Эту молитву сочинил сам Люгер. Глупость людей даёт представление о безбрежности океанов: Люгеру поверил каждый второй.

Восстание охватило три четверти города. Достаточно мне начать вспоминать, и ужасная ночь мятежа разворачивается и оживает в памяти. Город в ту ночь пылал, как не пылал ещё никогда, как будто горящие души всех сожжённых на площади чёрных зверей вырвались из призрака костра и бросились выполнять свою последнюю миссию. Я гоню их, в отчаянии трясу головой, и прошлое во мне взрывается, как головешка. Осколки вот: в ночи стоит густой и чёрный дым, и лентой режет воздух вой, и где-то бесконечно жуткий гул, который становится ещё хуже, когда я понимаю: это голос толпы; трупы наших товарищей, голые, оскоплённые, с выпущенными кишками, висящие на заборах, на фонарях, надетые на собственные вилы; вилы, вилы пляшут в моих руках, упрямо делая свою работу. И я зверею от запаха крови.

Город спасло упрямство. Мы отстояли улицу, район, а утром — мои вилы давно уже затупились — подоспела подмога. Обьединённые отряды ловцов ударили в спину мятежникам и отбили центральную площадь, когда над нею разнёсся крик:

— Они поймали его! Мятежники его поймали!

Мы еле успели, но всё же успели — ведь нас вела великая любовь, верность и благодарность. И мы разбили мятежников, мы прошли сквозь них по коридорам ратуши легко, как режут масло раскалённые ножи. Вокруг нас кипела мятежная кровь. Одной рукой сжимая вилы, а другой топор, я в считанные мгновенья раскроил немало пустых голов и выпустил не одну кучу гнилых кишок. Когда мы ворвались в зал суда, эти скоты уже раздели Доброго Доктора и собирались повесить его на крюке от люстры. Бедный Доктор Блютгейер! Нагой и бледный, как мертвец, он смиренно стоял на коленях и голосил:

— Я не буду! Я никогда не буду!..

В этот момент он увидел меня и моих верных товарищей, и для нас не может быть награды выше, чем радость, сверкнувшая в тот миг в его глазах. Я подмигнул ему, метнул топор и раскроил череп парню, который как раз вязал для Доктора петлю.

Мы спасли Доброго Доктора, однако вреда было уже не поправить. Мятежники во главе с Люгером удержали всю северную часть города, включая городские сады и подходы к реке. С той самой хадовой ночи наш город, целостный когда-то под сладкой сенью Докторовых рук, разрезан надвое уродливой стеной, на которой дежурят отряды Люгеровых мятежников. Доктор Блютгейер часто в глубокой печали напоминает нам, что за стеною царит ужас перед хадом, болезнь, беззаконие и обман. Что там свободно разгуливают чёрные звери, кошки и псы. Я не просто верю, а точно знаю, что Доктор прав. Однажды я залез на высокую яблоню и собственными глазами видел на той стороне стены чёрную кошку с белой передней лапой. Она спала в тени живой изгороди, а рядом под присмотром няньки играли дети…

Конечно, мы могли бы просто позабыть о людях на той стороне стены. Очевидно, Люгер доволен плодами своей лжи, и мятежники не пытаются на нас напасть. Но ведь жалко детей. Я вспоминаю всех девочек, которых вылечил и спас Доктор Блютгейер, вспоминаю Катаринку, Миранду, Риту и многих, бессчётно многих других, для которых Исцеление пришло слишком поздно! А на той стороне хад невозбранно губит детей. Мятежники предали не только Доброго Доктора — они предали своих детей хаду. Когда я думаю об этом, во мне костром пылает гнев, и я понимаю, что север всё-таки так оставить нельзя. Даже если придётся заколоть вилами всех взрослых, а трупы сжечь, хотя бы детей нужно спасти.

Доктор Блютгейер тоже так думает. Я надеюсь, что доживу до того дня, когда мы вырвем из пасти обманщика север. Я хочу сделать для детей всё, что могу.

Ведь я же знаю, что такое хад. Иногда, когда я преклоняю колени и готовлюсь принять Исцеление, вилы в моей руке вдруг наливаются зловещей жизнью, а в душу лезет бабка Миранды, и её безумные крики, и тихие шаги кошачьих лап — три чёрные, одна белая, но какая?! — и звон цепи из будки сторожа Марата, и чьи-то скрученные проволокой руки. Я знаю: к десяткам детских могилок за оградой кладбища каждый год прибавляется один или два новых могильных холма, в которых золотые пряди переплелись с сырой землёй. Достаточно мне рвануть вилы назад и вниз и изо всех сил ударить в дряблый, обтянутый белым живот, и новых могил там больше никогда не будет. Доктор Блютгейер никогда не будет.

Добрый Доктор подходит ко мне. Я закрываю глаза, открываю рот, и рука, благоухающая духами и хлебом, кладёт на мой язык хлебный шарик. В необьяснимом ужасе я глотаю его и держу обезумевшей рукою безумные вилы. Держусь. Я знаю, почему хад имеет надо мной эту страшную силу. Мне часто кажется, что я люблю их: мою дряхлую мать, покойного отца, пса Кубаря и пасечника Криля, люблю безумную бабку, и Марата, и ласковое создание с тремя чёрными и одной белой лапой. Мне кажется, что я люблю Миранду, Катаринку и Риту и других девочек, которых Доктор Блютгейер так и не смог спасти. Он не смог вырвать их у хада даже самым надёжным, самым крайним, самым суровым способом.

Это страшно. Это больно и горько, но я проглотил скатанный его рукой хлебный шарик и в очередной раз с успокаивающей ясностью понял, что я не люблю. На самом деле я не могу любить. Передо мною стоит Целитель, и все сомнения несутся прочь, и уходят соблазны хада, потому что я признаю: по-настоящему любить может только Доктор Блютгейер. Его истинная, с большой буквы Любовь не имеет ничего общего с нашей жалкой животной привязанностью. Истинно любя, Доктор Блютгейер не знает ложного сострадания. Принося Исцеление, он без колебаний режет животные привязанности, которые так часто продают нас хаду с потрохами. Он просто не имеет права поступать иначе. Сражаясь против охватившего нас хада, Добрый Доктор раскорячит нам ноги, и проволокой свяжет руки, и, если надо, прикажет развести на площади погребальный костёр. Он требует полного повиновения, совершенного смирения, самозабвенной самоотдачи, потому что только так мы можем быть спасены.

Я открываю глаза и с дрожью улыбаюсь Целителю, в очередной раз постигнув Истину во всей её безбрежной полноте. В её непримиримой власти. Надо мною склонён его лик, и я счастлив, счастлив без меры. Миг радости — и Добрый Доктор отворачивается и идёт дальше, к моему соседу справа. Исцелённый, я падаю ниц и истово целую камни, по которым только что ступал драгоценнейший человек мира, светлейший Врач, воплощение чистой Любви — Доктор Блютгейер.

— fin —

Content

Надя Яр
Доктор Блютгейер