Надя Яр

Брат зверь

1.

В ту зиму холода сожрали всё тёплое, живое выше кромки вечных снегов. Стая долго спускалась с гор, петляя по угрюмым склонам и избегая пропастей, лавин и тупиков. Снег намертво засыпал склоны гор до самого плато, укрыл все скалы и разломы камня белизною обманчиво тёплой шерсти. Кое-где Стае удалось выследить добычу, однако голод бродил не только по безжизненным вершинам. Задолго до прихода Стаи хищники низовий настигли и пожрали почти всю неспящую дичь, после чего попрятались в своих берлогах в скалах. Стая выслеживала и пожирала обитателей берлог, но эти хищники были невелики и жилисты и отчаянно сражались за свою жизнь. Их жёсткие шкуры покрывали не много тощей плоти. По пятам Стаи неторопливо шагал Голод. Сны то и дело обнажали его сухие длинные клыки, пустынный череп и обломки шкуры, прилипшие к обглоданным костям. Хозяин зим клонился на плато бесплотным зевом. Он считал Стаю своей законной добычей.

Ледяной ночью в середине января Стая ступила на плато. Посреди плоской белизны она съела нескольких крохотных снежных зайцев, которых пришлось выкапывать из нор. Пробуждённые роющей сугробы гибелью, зайцы птицей порхали на поверхность и долго метались в сужающемся кругу, шарахаясь от одного белого великана к другому, пока не выбивались из сил и не застывали худыми нежными комками на снегу, недвижные и полумёртвые от ужаса. Они были приятны на вкус, но их крошечные, на один зуб тела не могли отогнать мерно шагающий за Стаей белый Голод.

Стая пошла вперёд, к разлому. Ночами луны Уш и Уар бросали слабый свет на кромку исполинского каньона, режущего высокогорную равнину на две равные части. Стаю влекли странные запахи. Их ветряные пальцы ещё в горах будоражили сны голодной Стаи. Со стороны каньона ползли пары жизни, мяса, тепла, запахи чего-то чужого и чудовищного, съедобного, неспящего зимой. Они становились тем явственней, чем дальше Стая отходила от своих территорий. На плато запахи перекочевали из тоскливых снов в реальность.

Они действительно шли из каньона. Когда снегоносные тучи занавесили ночь и ни один луч лун или звезды не мог пробить её небесные покровы, Стая наконец подошла к пропасти, чтобы с расширенными ноздрями и обнажёнными клыками глянуть вниз. Там, внизу, на много сотен шагов ниже плато, стелилась узкая долина, спал залитый снегами лес, долгие месяцы уже спала во льду река, и всё живое, мягкое, мясное должно было, застыв, уснуть и ждать весенней оттепели. Должно было — но не застыло, не спало. У отвесной стены на дне каньона поднимался большой плоский холм. На нём вырыло норы скопление незнакомых существ. Их было много, этих чужаков. Пары их жизнедеятельности поднимались с дыханием и дымом, текли по руслу реки, сквозили через лес, полнили до краёв каньон и переползали из гигантского разлома на плато. Эти пары и запахи пропитали даже подошвы гор и нашли входы во сны мира, обычно белые, пустые и голодные зимой. Запахи изменили сны и дали зиме новое нутро. Они дразнили и манили, обещали и звали. Они выманили из гор гибнущую Стаю, и даже его величество Голод вынужден был отступить им свои намеченные жертвы. Запахи были очень сильны. Они принадлежали жизни.

2

.

Крепления лифта прилипли к стене каньона, словно побеги плюща. Под ногами поскрипывал снег, а в кармане шубы — полиэтилен, в который был завёрнут сэндвич. Всё это было, как обычно, тяжело — шапка, шуба и сапоги. Оно стесняло и пригвождало Люси к земле. Иногда ей казалось, что надо просто снять мех, полимер, материю и тело — и взлететь. Не глядя вниз.

— Добрый день, Люси!

Боровски чуть притормозил, как это обычно делают люди, когда не спешат и случайно встречают знакомых. Люси Юэ показалось, что она тоже чуточку притормозила и кивнула в ответ, но на самом деле она не кивнула и совершенно не сбавила ходу. Она тут же поняла это и хотела было поднять в приветствии левую руку и сказать «Добрый день, мистер Боровски», но, видимо, она хотела этого недостаточно сильно, и движение воли оказалось слишком слабым, чтобы заставить руку, губы и язык двигаться. Пальцы руки в зелёной рукавичке едва шевельнулись — ничтожная дань вежливости. Между тем ноги планомерно несли Люси дальше. Она вяло подумала, что надо бы всё же остановиться, обернуться и по-настоящему поздороваться с Боровски, всё-таки он сосед и, кажется, доброжелателен. Додумывая эту мысль до конца, она прошла ещё полдесятка шагов. Теперь оборачиваться не было никакого смысла, и Люси Юэ продолжила путь к лифту под невидимым колоколом своего отчуждения.

Часто после таких вот неудачных встреч, полууслышанных и безответных приветствий, забытых дней рождения, увядших в почке разговоров Люси принимала решение всё изменить. Со следующей встречи с кем-нибудь из знакомых, или, если дело было вечером, то точно с завтрашнего дня она проснётся, отряхнёт шоры с глаз и прикуёт своё внимание к людям. Она будет узнавать тех, кто встречается ей на пути, и правильно здороваться. Может быть, даже первой. Она будет запоминать лица, номера телефонов и адреса. Она больше никогда не забудет ничьего дня рождения и всегда вспомнит кому-нибудь позвонить. Она научится ловить нить Ариадны, позволяющую изящно вклиниваться в человеческие беседы ни о чём, и будет в хоре щебетать блеклую бессмыслицу, которая составляет девяносто девять процентов людского общения. Может быть, со временем ей даже удастся заставить свою капризную память улавливать связь между лицами и именами. Она всё это поймёт и примет и будет сама принята в сообщество homo sapiens. Ну точно — с завтрашнего дня. И это будет хорошо.

Иногда ей на короткое время удавалось в это поверить.

Петляющий по холму, как полоска юлы, бродвей незаметно привёл Люси в заснеженную еловую рощицу на плоской вершине холма. Не глядя по сторонам, Люси миновала ельник. В ельнике, там, где из-под земли торчала башня материнского корабля, стоял Эдам. Он был в зимней форме, русской шапке-ушанке и куртке, с которой глядела золотая звезда шерифа. Он проводил Люси внимательным синим взглядом, когда она, не обращая, как всегда, внимания на мир людей, удалялась по насыпи к отвесной стене каньона и к платформе высокогорного лифта. За плечом Эдама висело лазерное ружьё. Он ещё долго смотрел вслед Люси и слушал, как в кармане девушки поскрипывает полиэтиленовая упаковка сэндвича, который она всегда съедала, выбравшись на плато.

3.

Она смотрела прямо в садящееся солнце, в горизонт. Звезда готовилась нырнуть за ближний мраморный хребет, и Люси как раз вовремя выбралась из каньона, чтобы проводить драгоценную золотую монету в ночь. Зимой здесь царили лютые морозы, летом — ядерная жара, но летом от раскалённых камней на плато подымались чудные миражи, а зимой здесь можно было смотреть в лицо солнца. Люси таяла и мёрзла и не изменяла своим привычкам. Она стояла менее чем за метр до обрыва. Три шага вынесли бы её тело в пропасть, в падение длиною в крик. На дне гигантской трещины в коре планеты подо льдом вязко текла река, дремал под снегом древний лес. Люди нахально вырастили там свой город, птенца космической кукушки, подложенного чужому миру. Люси редко смотрела вниз. Её глаза преследовали солнце. Она была одна на поверхности планеты. В такие мгновения Люси не боялась ничего. Она летела, летела птицей вслед светилу. Никогда ещё её так мало не интересовали какие-либо люди, город, шуба, память, плоть.

Здесь, на плато, Люси хотела бы навек убить все человеческие звуки. Не имея такой возможности, она вычеркивала звуки из своего мира. Обёртка сэндвича неприятно шуршала. Люси скомкала её и сложила в карман. Ещё ни разу она, трепетная гостья, не осквернила мусором эту безмолвную равнину. Непослушной рукою в шубе она поднесла ко рту застывший сэндвич.

Тогда-то и случилось чудо. Как будто зеркало лучистое раскрылось перед ней в воздухе над каньоном. Оно сияло белым светом на восток. Лучи пронзили Люси и показали ей стоящего за её спиной зверя. Люси Юэ спокойно обернулась и встретилась глазами с жёлтым взором. Радужки солнцами горели вокруг чёрных зрачков. А, этот белый мех… Белый зверь, саблезубый пещерный лев спустился с гор ко мне, мелькнула мысль. Брат зверь, теперь мы вместе будем провожать солнце в вечер.

Без малейшего страха, бездумно, быстро Люси протянула зверю свой так и не надкушенный сэндвич.

4.

Едва перешагнув порог дома, Люси сняла с вешалки самую большую сумку. Первой мыслью было украсть овцу, но она поняла, что овца слишком тяжела, да и как ты её украдёшь, если овчарня крепко заперта, а ключи у соседа, Боровски. И Люси, не раздеваясь, тут же вытряхнула из холодильника всю еду. Она старалась не тратить времени зря. Её ждала голодная Стая. Люси сложила в сумку плов, колбасу, молоко, сыр и масло, оставшиеся девять яиц и размороженный в микроволновой печи кусок мяса. Подумав, бросила туда же йогурты и нарезанный белый хлеб. Всё это вместе с кастрюлей плова едва наполнило сумку на треть.

Люси решила наглеть. Майк Боровски удивлённо поднял брови, когда на пороге овчарни возникла закутанная в неуклюжую шубу девушка и решительно потребовала дополнительный кусок мяса. Город отнюдь не голодал, и Боровски с ухмылкой оторвался от созерцания своих овец и притащил из мясной лавки целый бараний бок. Он ожидал, что Люси запротестует — мяса было явно слишком много — но она без единого слова благодарности взяла здоровенный кусок в свои тонкие руки и, чуть кивнув, ушла в темноту. Нечищеные сапожки скрипели по утоптанному снегу улицы. Боровски пригладил усы, обвёл взглядом нелюбопытных сонных овец и, вздохнув, захлопнул за невнимательной дверь.

Выросла сирота, думал он, задавая корм овцам. Этот возраст — семнадцать… Десять лет полной самостоятельности — и полного одиночества. Она ведь даже книги не любит. Ездит в одиночку на плато, «провожать солнце». Похоже, душа Люси состарилась до срока.

Весь этот вечер Боровски был, как обычно, занят овцами. У него даже мелькнула мысль, что у Люси Юэ, возможно, появилось какое-нибудь животное, которое надо было кормить — крупный щенок… или какой-нибудь лесной знакомый. Девушка была достаточно странной для подобных историй. Надо будет присмотреть, чтобы её ничто не укусило, благо наши дома стоят рядом, решил Боровски уже ночью, возвращаясь домой, к жене и новорождённому сыну.

5.

Ночь надёжно укрыла чёрную шубу Люси, но сумка с едой была очень уж тяжела, и дыхание шумно прорывалось сквозь сжатые губы. Люси заставляла себя дышать тише. Она сама не знала, почему, потом остановилась на насыпи передохнуть и наконец-то обнаружила причину. Шериф, Эдам. Оптимен. Бледный мальчик с убийством во взоре. Эдам может услышать. Люси непроизвольно обернулась и попыталась рассмотреть ельник — не сверкнёт ли случайный луч в ярко-синих холодных глазах, на золотой звезде шерифа, на стволе лазерного ружья? Вот вам задачка, вавилонские сэры и мэры: сможет ли один тринадцатилетний американский оптимен справиться с двенадцатью саблезубыми тиграми и одним слабеньким человеком? Ах, это зависит от того, есть ли у юноши боевой опыт? Положим, если он справился с тридцатью тремя гитами в сервокостюмах — а он ведь справился с ними, вне всяких сомнений, они ведь здесь не появились, не так ли… так вот, дорогие сэры и мэры, боюсь, что двенадцать ослабленных голодом тигров, даже пещерных и саблезубых, не представляют проблемы для убийцы отряда десантников, тем более что он вооружён, а у тигров, понятно, есть когти и зубы, и это, конечно, немало, но не против лазерного ружья… Эдам часто бывал в этой роще. Семилетние ели росли над самым сердцем города, над центром материнского корабля. Непокрытая землёй башня на семь футов торчала из вершины холма, и Эдам то и дело притрагивался к ней руками в чёрных перчатках. Город со всеми своими улицами, людьми, домами и техникой уже десять лет как выполз из корабля и почти успел об этом забыть, но Эдам только в сентябре поднялся из механической преисподней и не успел ещё разорвать пуповину. Кто его знает, этого нечеловека. Может, он и не спит. Может быть, он проводит каждую ночь под землёй, на покинутом мостике корабля — внештатный капитан Вселенной, осматривающий спящий город зоркими глазами машин. Или же караулит здесь, в рощице, неподвижный, как камень, и невидимый, как змея.

Было совершенно тихо. Город давно уснул. Его улицы полнились тьмой, как опрокинутые акведуки. На них падали невесомые снежинки. Когда лифт вынес Люси на плато, она дико вздохнула от холода и от радости. Ночью горы как будто сделались меньше, и белое плато искрилось, как звёздное море, во всю свою необъятную ширину. Воздух казался светлым, прозрачным. Звёзды беспощадно кололи ночь иглами бесконечности.

Стая ждала Люси Юэ у обрыва. Брат и его семейство зарылись на ночь в снег. Сходя с платформы лифта, Люси восхищённо смотрела, как изящно и почти бесшумно выныривают из сугробов белоснежные страшные звери. Как мерцают голодом, разумом и космическим светом янтарные радужки звериных глаз.

В темноте их худоба была не так заметна. Люси с трудом перевернула сумку и высыпала пищу в снег. Предусмотрительно разрезанный ею на двенадцать кусков бараний бок уже не казался таким уж большим количеством мяса. Еды было смехотворно мало. Каждой из этих порций хватило бы Люси на несколько дней, но в Стае было двенадцать голодных зверей, и пища исчезла просто мгновенно.

Даже почти умирая от голода, они ели спокойно. Никто не позарился на чужой кусок. Брат, получивший и проглотивший свою порцию первым, подошёл к Люси и потёрся о её плечо косматой головой. Люси погладила жёсткую шерсть на спине и даже сквозь мех и толстою рукавичку почувствовала позвонки. Она вытащила из кармана бутерброд с мясом, припасённый специально для него. Брат деликатно взял его зубами и, не жуя, проглотил.

Звери были громадными. Их головы доходили Люси до плеч. Их клыки были длиной в её ладонь от запястий до кончиков пальцев. Их лёгкие работали, как медленные мощные машины. Из ноздрей вырывался тёплый воздух. Несмотря на свою шубу, Люси уже начала мёрзнуть и прижалась к боку Брата. Стая окружила их и уселась рядом. Брат уткнулся мордой в шею Люси и дышал сильно и горячо, пытаясь её согреть.

6.

Город может прокормить Стаю. Более чем обеспеченные продовольственными запасами люди проживут и без ежедневной порции мяса. Овец можно понемногу отдавать Стае, и Стая будет спасена. Весной она уйдёт в горы, а город клонирует себе новое стадо.

Но город не станет кормить Стаю. Люси знала это не хуже, чем знала каждую чёрточку собственного лица. Над разбросанными коттеджами с их символическими заборчиками и клумбами незримой, необоримой башней возвышался космический Вавилон. Материнский корабль, семя звёздной химеры, упал с орбиты на безымянную тогда ещё планету, зарылся в плодородный грунт каньона и изверг из себя людей, машины, инструменты и заготовки зданий. Люси помнила, как из этого столпотворения вырос Эмеральд Сити, город-клон, копия тысяч малых вавилонских городов, с вавилонскими ценностями и укладом, с вавилонской едой и одеждой и вполне вавилонскими на вид газонами у коттеджей, по-вавилонски лихо собранных из конструкторских заготовок. Потребительское отношение города к этой суровой каменной планете было насквозь вавилонским. Не совсем вавилонским был разве что американский оптимен, Эдам. Бледный юноша с лицом и голосом умершего пятьсот лет назад гита до последней осени спал в криокамере материнского корабля. Это неудобопоминаемое существо оказалось совсем не лишней расходной статьёй, когда до города едва не дошёл десантный отряд крестоносцев. Вавилонский город заботился о своём человеческом стаде всеми средствами людей и техники, без разговоров занимая жизненное пространство и заводя, если надо, клыкастых пастушьих овчарок. Но этот город не сделает ничего, не пойдёт даже на ничтожную жертву, чтобы помочь погибающей чужой Стае. Ведь Стая не может как-то заплатить за помощь! Город не поможет ей просто потому, что чувствует себя вправе не помогать. Стая, часть этого мира, умрёт, а по весне горожане выгонят сэкономленных овец на искусственные пастбища, которые Вавилон в полном соответствии со своими законами отнял у местного леса.

Лес, подумала Люси. Лес. Даже зимний, тихий и припорошенный снегом, лес вполне может прокормить Стаю. Он огромен и полон непуганых, беспечных зверей. Брат с семьёй спокойно проживут до весны, кормясь мясом лесных животных. Им не понадобится помощь города. А если еды в лесу всё-таки будет маловато, Люси придётся украсть и вывести в лес одну-две овцы в месяц. Город никак не заметит потери.

7.

Идти сквозь ночь — всё равно, что плыть в толще крутого кофе. Брат вспрыгнул на платформу лифта, пропуская Люси вперёд. Она потрогала пальцем кнопки и указала «вверх» и «вниз», показывая Брату, как пользоваться механизмом. Брат послушно учился. Стая долго, тревожно смотрела на опускающуюся платформу, а потом снова зарылась в снег. Люси нервно держалась за шею Брата и время от времени выглядывала за перила. Как это Эдам до сих пор ничего не заметил? Или заметил и уже ждёт нас внизу? Там было всё черно. Она не говорила на языке Стаи и не могла описать опасность, но Стая давно уловила её беспокойство. Тревога передалась Брату, и Люси чувствовала напряжение его мышц под рукой. Брат готовился прыгнуть и рвать врага в клочья.

И это тоже выход, вдруг поняла она, представив себе втоптанные в снег ошмётки плоти. Если Эдам или кто-то другой поджидает внизу… что же, Стая сможет полакомиться человечиной. Собирались же они съесть Люси в их первую встречу. И съели бы, не угости она Брата бутербродом. Люси совсем на них не обижалась. Они были хищниками, в конце концов. Тогда они ещё не успели принять её в свою Стаю.

* * *

Брат бесшумно шагал по насыпи и иногда нюхал землю. Люси то и дело оглядывалась, любуясь. Громадное тело Брата чуть покачивалось при ходьбе. Уар выглянул из-за туч — вот-вот опять снегопад — и усыпал его мех непостоянными блёстками. По дороге шёл тигр из снега. Лев из белого горного льда.

В морозной ночи замерла даже беспечность Вавилона. Коттеджи нахлобучили снежные крыши. Бродвей несколько миль петлял по холму, юля по городу плоской артерией. От запертых домов веяло уютом. Кое-где в окнах мерцали огоньки — кто-то читал или смотрел кино. Или писал стихи. Город, как всякое истинно вавилонское поселение, быстро обзавёлся собственными писателями и поэтами. Их было трое и обещало стать ещё больше.

В стороне от бродвея, в доме умершей Марты Бернье внезапно проснулся Эдам и широко открыл глаза. Было темно и тихо. Неопасно. Он опять заснул здесь, на диване, не досмотрев третью часть фильма «Сердце». Эдам закрыл глаза. С плаката над замершим экраном в его ногах невидимо улыбался Святой Андрей.

Ночь чуть-чуть посветлела, когда из пропасти туч полетели вниз первые лохматые снежинки. Люси вывела Брата из города. Они стояли у подножия холма, и она указала ему на чернеющий за полем лес. Брат коснулся носом её подбородка и послушно скользнул в темноту. Очень скоро снег толстым слоем укроет холм и заметёт следы ночной прогулки.

* * *

Когда Сестра скрылась в своей норе, Брат сделал петлю по полям и вернулся в поселение этих чужих существ, в «город». Шёл снег. Воздух на дне каньона был теплее, чем на плато. Он принёс Брату немало новостей. В посёлке не было крупных хищников. Ничто не указывало на какую-либо опасность. Здесь были жирные травоядные, но они скрывались за какой-то преградой из металла.

Брат гулял по городу почти до рассвета. Он обошёл, обследовал овчарню и не без удовольствия послушал, как забеспокоились внутри, почуяв его присутствие, овцы. В овчарню можно было бы залезть, но никак не бесшумно. Между тем из-под земли здесь шёл какой-то очень странный запах. Что касалось этого запаха, Брат ни в чём не был уверен. Внутри холма как будто бы лежало в спячке какое-то огромное существо, и Брат почёл за лучшее пока что не шуметь. Он покружил по клумбам и газонам, подлизал кое-где рассыпанные для птиц сухари, а потом пошёл по следу Сестры к соседней с ней норе. Из этого направления до него давно уже доносился запах добычи.

Соседями Сестры были трое: самец, самка и недавно рождённый детёныш. В будке рядом с их тёплой норой спало небольшое лохматое существо. Брат без малейшего шороха прыгнул на будку. Глупый зверь издал сонное тявканье и высунул из будки длинную морду. Брат мгновенно прокусил ему голову, вытащил тело и сожрал его начисто, плотно набив живот. Судя по вкусу, это был какой-то хищник, но ленивый, жирный и вялый — совершенно выродившийся. Эта добыча не очень приятно, неправильно пахла, но выбирать не приходилось. Перед уходом в лес Брат с тоской и благодарностью потоптался у входа в нору Сестры и послушал её медленное дыхание. Люси Юэ спала. Ей снились белые звери, уходящие в лес с последними звёздами, меркнущими на небосклоне.

8.

Эдам измерил ладонью след и медленно, плавно выпрямился.

— Это огромный зверь, — сказал кто-то в толпе, и Эдам не был раздражён констатацией очевидного. Ночной гость был немногим меньше медведя и, судя по трюку с будкой, гораздо подвижнее. Это был горный кот с трёхдюймовыми когтями и желудком, в котором помещался взрослый колли.

Эдам исподлобья оглядел горожан. За его спиной дети поочерёдно ставили ноги в следы зверя — «Ух ты!» — и восхищались их величиной. Никто не понимал опасности.

— …мою винтовку… — уловил Эдам разговорчики в строю. Мужчины явно собирались поохотиться на зверя, который был, судя по окружающим лицам, ничуть не глупее их. Эдам отыскал глазами обладателя винтовки.

— Забудьте думать.

Мужчина сьёжился и замолчал. Эдам понял: до них ещё не дошло, что случилось. Вот оно, новое «почему нужен Эдам». Опасный зверь, сошедший с гор.

Рядом стояла Люси Юэ, изнурённая и печальная. Из всей толпы — полгорода, не меньше — лишь у неё было серьёзное лицо. По самому её крыльцу топтался ночью горный гость. Несколько метров отделяли её от клыков смерти. Кого сожрал бы зверь, если бы в будке не было пса Боровских? Эдам вскользь посмотрел на Люси. Она была очень бледна.

* * *

В толпе Люси стояла в полной изоляции. Сегодня с ней никто не поздоровался. Теперь у неё была Стая, и дела людей касались её лишь постольку поскольку. Зачем Брату понадобилось идти в город? Снегопад стёр бы все следы, а так о нём узнали. Узнал Эдам.

Люси следила за его руками. Вот он присаживается на корточки, плавно поворачивая голову. Осматривает всё, как умный зверь, и мерит след, удостоверившись, что на него, опустившего взгляд, не бросится откуда-то противник. Рука в перчатке опускается в след Брата. Другая крепко держит ружьё. Осенью эти руки, ещё без перчаток, починили крепления лифта, вырезали боевой нож из обломка гитовского сервокостюма и вынули из мешка нагие человеческие кости. Марта Бернье была старым солдатом с Буковины. Она единственная, кроме Эдама, осмелилась выйти на бой с десантом крестоносцев. Её, конечно, убили, и лес успел начисто обглодать её скелет за те пару недель, пока прикончивший-таки гитов Эдам лежал в больнице, заживляя полученные раны. Как дико, изумлённо смотрели и молчали горожане, когда их новый бог принёс из леса мешок с костями Марты и начал голыми руками выкладывать её скелет на траву её собственного сада! Спящий принц корабля открыл глаза, спас город и дал планете имя: Рок. Люси была ему безумно благодарна — за имя и за лифт, за кости, за создание ножа, но с тех пор оптимен изменился к худшему. Люси подозревала, что теперь он вряд ли стал бы брать руками не совсем высохшие человечьи кости. Его душу заполнил город. Эдам надел перчатки.

9.

Хмурое небо снова обещало снегопад. Эдам запретил wannabe-охотникам покидать город, и мужчины безропотно повиновались юноше. В этот век нового язычества оптимен не зря стали богами городов и не случайно походили на богов гиперборейцев. Святой Андрей тоже носил перчатки, и тоже чёрные, не говоря уж о Неру. Гиперборейка Марта, наверное, была бы рада этим божественным ладоням, собирающим её кости. «Просто сидите дома», сказало Люси божество. Оно ничего не подозревало. Люси два дня сидела дома, Брат — в лесу. Эдам закрепил лифт внизу и рыскал вокруг города со своим лазерным ружьём наперевес.

Брат вернулся во время следующего снегопада, обошёл Эдама, одиноко дежурившего со стороны леса, и поскрёбся в дверь Люси. Она впустила его и увидела, что отъесться ему не удалось. Хищник с горных вершин не мог как следует охотиться в густом лесу. Люси скормила ему всё, что было — миску гречневой каши. Брат благодарно ел эту полупригодную для него пищу. Потом они сидели в гостиной, голодно вздыхали и катали по полу теннисный мячик — белой лапой к смуглой руке и назад.

План родился сам собой. В принципе, выхода не было. Голод не ждёт. Хорошо, если вся Стая на плато ещё жива. Этой ночью придётся снять с лифта крепления и спустить всю Стаю вниз, и пусть Эдам попробует справиться с ними в темноте. В городе есть овчарня. Выманить у Боровски ключ. Как следует накормить Стаю. Убить Эдама и поставить город перед фактом: Стае нужна еда. Пусть только попробуют отказать. Без своего защитника — что эти люди могут противопоставить клыкам Стаи?

* * *

На этот раз она почти не оглядывалась вокруг. Снег шёл плотной стеной. Слепые бельма космоса, Уш и Уар плыли над головой, едва проглядывая сквозь тучи. От мороза захватывало дух. Люси позвонила в дверь соседей. За её спиной маячили хищные белые тени. Ей нужен был ключ от овчарни. Всё остальное потом. Эдам — после. Сейчас им важно поесть и пару часов где-нибудь полежать. Боровски даст ключ добром. Или нет.

Что-то они крепко спят… Люси позвонила второй раз. Потом третий. Шаги. Майк Боровски, разбуженный громким треском звонка, мимоходом глянул в глазок и открыл дверь вялой от сна рукой. Люси открыла рот, чтобы сказать «Простите, мистер Боровски, мне очень нужен ключ от овчарни», но не успела. Стая не захотела ничего ждать. Они умирали от голода. Они скорее бы умерли, чем съели Сестру, но её сородичи были совсем другое дело. Как только дверь приоткрылась, белая морда оттолкнула Люси к стене. Брат в прыжке мелькнул мимо и подмял под себя человека в пижаме. Боровски мягко повалился на пол. На грани двух смежных мгновений вся Стая скользнула мимо Люси в прихожую и пошла дальше, в глубь дома. Люси устало выдохнула и закрыла рот, потом глаза. Стая решила всё за неё.

Она протиснулась мимо Брата и ещё троих, стараясь не ступить в кровь, и начала искать ключ на полках в прихожей, потом прошла в гостиную. Из открытой двери в спальню доносились звуки разрываемой плоти. Миссис Боровски, полная, постоянно сонная женщина, тоже не успела закричать. Её младенец проснулся и начал было пищать, и Люси засекла время — секунда, полторы, две… что-то хрустнуло. Писк прекратился.

Всё это её не касалось. Она стояла в тёплой и тёмной гостиной разорённого дома, пытаясь думать. Где же ключ? Она наощупь села в кресло и тут же провалилась в сон.

Из дома стремительно уходило тепло. Время поторапливалось вслед за ним. Спустя какое-то время Люси проснулась и вскочила, вдруг понимая, где искать ключ. Она там и нашла его — в кармане куртки Боровски, на вешалке.

10.

Не воспользоваться помощью горожан было страшной ошибкой. Она могла бы стоить Эдаму жизни. В ту ночь он в одиночку дежурил со стороны леса, уже чуя, как с востока невидимо близится зимний рассвет. Из-за спины ударил запах крови, и Эдам одним махом очутился на карнизе ближайшего дома. Охотившаяся на него тварь промахнулась в прыжке и кувыркнулась в снегу. Эдам выстрелил и вознёсся на ребро крыши, на лету стреляя во второго охотника. Остальные — их было не меньше десятка — молниеносно исчезли за угол и бросились в бегство. Эдам услышал мягкий мохнатый топот их лап.

Всё это заняло менее половины секунды. Эдам прислушался и спрыгнул вниз. Он хотел преследовать стаю, но бросил мимолётный взгляд на одну убитую тварь и застыл. Потом нагнулся и внимательно посмотрел на вторую.

Они были действительно громадными. Их мех был очень белым, пушистым, игольчатым, тёплым даже на вид. У одного зверя было прострелено сердце, голова второго распалась почти пополам, но огромные кошки и в смерти были красивы. У них были голубые когти, алые языки и острые белые клыки. И у них не было морд. У этих существ были лица — клыкастые, покрытые густой шерстью лица. Чтобы это понять, хватило одного взгляда. Как бы они ни походили на снежных барсов, их нельзя было перепутать с неразумными, со зверями. Они были братьями людей по разуму, и мордоподобность их лиц воспринималась Эдамом как уродство. Их мёртвые глаза хранили след ушедших душ.

Очень скоро его острый слух уловил движение лифта наверх. Он мог бы успеть к лифту и достать платформу из ружья, но за каждым углом могла ждать засада. Бежать было нельзя.

Впоследствии Эдам был рад, что задержался у трупов и дал стае уйти.

* * *

Засыпая следы, падал снег. В своём доме Люси Юэ без надежды упала в кровать. «Как же я объясню, что не сплю, что дышу, словно после пробега, когда Эдам войдёт сюда и станет задавать вопросы?» — подумала она и заснула, как только её голова коснулась подушки. Она проспала до полудня, сжимая в руке ключ от овчарни.

Проснулась Люси в тишине. От стен шли волны мягкого тепла. Кусок мира в рамке окна был белым и спокойным, словно рай. Снаружи никто не кричал. Толпы у дома Боровских или не было, или она вела себя очень тихо. Люси ни на секунду не подумала, что прошлая ночь ей приснилась. На всякий случай она натянула одеяло на голову и из-под него осторожно осмотрела комнату. Не стоит ли Эдам рядом с её кроватью мстительным истуканом?

Он не стоял. Комната была светла, тепла и пуста. У ножки столика валялся спущенный теннисный мячик. Брат всё-таки проткнул его вчера когтями.

Люси вышла в кухню и заварила чайник чая. Она была не просто спокойна, а отрешена. Из Стаи погибли двое, но остальные по крайней мере поели. Она решила на всякий случай посидеть дома до обеда, а там выйти, чтобы не привлекать внимания, зайти в гости… да хоть к Элизабет Байр… и разыграть удивление новостями. Какие бы они ни были.

Она всё так и сделала. К тому времени Эдам уже успел не только досконально обследовать дом Боровских, но и поговорить с холостяком Джурой Ли, который жил прямо через улицу. Тот нередко не ложился, страдая бессонницей и упорно не принимая таблеток, и всю ночь безуспешно пытался читать. Сквозь пелену своих мучений он, как ему показалось, слышал призрак звонка в дверь какого-то из соседних домов. Он, конечно же, тогда не вышел проверить, кого там ночью носит Яньло-ван. Только утром, узнав о трагедии, Ли отбросил усталость и сам пошёл искать Эдама. Он был первым горожанином, который подошёл к оптимену, тронул его за плечо и решительно заговорил с ним, глядя юноше прямо в глаза. Семья Боровских была хорошо знакома Ли. Он несколько раз держал на руках их новорождённого сына.

К полудню Эдам выслушал Джуру Ли, всё учёл и кое-как разобрался со следами. Как он и ожидал, все десять уцелевших тварей удрали на плато. Наверху царил жуткий мороз. Эдам отметил худобу обоих убитых существ и понял, что их погнал вниз смертный голод и холод. Дальнейшее было просто. Он снова закрепил лифт внизу, так что стая не могла вызвать его сверху, и стал ждать, пока неизвестный союзник стаи не попытается ей помочь.

Ожидание длилось три дня. Потом Люси Юэ украла ягнёнка.

11.

Это было очень просто. Исчезнувший ключ не искали. Об овцах заботились несколько человек, в том числе Лиза Байр, которая рано уходила домой. В поздних сумерках — после трагедии город решительно задраил иллюминаторы и залёг в спячку до лучших времён — Люси дождалась света из окна Лизы и воспользовалась ключом покойного соседа. Почуяв Люси, овцы немного заволновались. В спёртом воздухе, полном резких и ласковых овечьих запахов, она взяла в руки ягнёнка, завернув его морду шарфом, посадила в сумку и с трудом потащила домой. Она решила не медлить. Вытащенный из сумки ягнёнок тихо блеял и тыкался мордой ей в руки. Сейчас или никогда. Завтра, через час, уже через десять минут она не сможет его убить.

Она поставила ягнёнка в ванну. Он пах немытым младенцем. Люси принесла из кухни тонкий длинный нож и начала нащупывать его сердце. Маленькое животное доверчиво тыкалось в изгиб её локтя. Люси как следует приспособила нож и сообразила, как надо ударить. Лезвие вошло неожиданно легко. Ягнёнок дёрнулся и осел на дно ванны. Люси приподняла его, давая крови стечь. Это продолжалось довольно долго. Кровь струйкой исчезала в стоку. Люси беззвучно плакала. Потом она завернула тёплую тушку в пластиковый пакет, чтобы кровь не капнула наземь, и положила в сумку.

12.

В этот раз она собиралась очень старательно. Инстинкт хищника подсказал ей надеть нелюбимую технокуртку с обогревом. Снаряжение альпиниста. Люси смазала кремом лицо и руки, отыскала в шкафу меховые перчатки матери и отцовские навороченные сапоги. Они сами сжались до размера её ступней. Люси глянула в большое зеркало в прихожей. Теперь не только в её лице, но и в одежде заключены были папа с мамой. Они были бы довольны, увидев Люси такой… достойно одетой.

Эта ночь наконец была ясной. Люси не ощущала холода, зато воздух был свеж — то, что надо. Бродвей казался ей малореальным, как и весь притаившийся холм. Реальность ждала впереди. В людских норах скучилось напряжение. В груди что-то крутилось и мелко металось, не сердце, а что-то другое. Наверное, душа. Или страх. Что, если Эдам вот сейчас встретится на дороге? Пошлю к чёрту. Да нет, я не пошлю, я с ним просто не поздороваюсь. Что, если застрянет лифт? Что там сделал этот нечеловек-и-незверь с механизмом? Папа с мамой закончили строить дом и полезли по скалам наверх, на плато. Упали и разбились, дураки, насмерть. Ждёшь их, ждёшь, целый вечер и день, а они лежат кучей мяса в скоплении скал. Десять лет, наконец-то не ждёшь. Лифт застрянет — и ждать десять лет? Или шагнуть наконец, как всегда так хотелось, вперёд и лететь в сердце света?

Ягнёнок в сумке был очень тяжёл. Руки Сестры были не так сильны, как её дух, но Люси отказалась остановиться. Она взобралась на холм, прошла ельник, мимоходом кивнув башне материнского корабля — прощай и здравствуй, сильная машина, теперь я тебя поняла — и почти побежала по насыпи. Уш, Уар и все звёзды галактики освещали ей путь. Её ждала её Стая, ждал Брат.

Эдам ждал её у платформы лифта, меж каменных валунов. Он дал Люси взойти на платформу, дал ей поставить сумку и начать снимать крепления, а потом шагнул из засады. Люси услышала скрип. Эдам хотел быть услышанным. Она подняла голову. Шериф был всё в той же куртке и шапке-ушанке. Он был очень красив, бледен и чернобров и ужасно жесток, словно Ран, бог машин. Беспощадность делала юное лицо взрослым и сообщала ясную резкость его классическим чертам. Эдам не снял с плеча лазерное ружьё. У его пояса висел боевой нож. С куртки смотрела шерифская звезда.

Они поднялись на плато. В свете обеих лун равнина блестела особенным меловым блеском сухого снега. Вершины гор взлетали в ночь ледяными клыками. Далеко внизу, на дне каньона, блестела лентой серебра замёрзшая река. Поджидавшая Люси Стая давно унюхала приближение Эдама с его ружьём и успела отойти от лифта не менее чем на полмили. Эдам и Люси увидели живые, тёплые жёлтые точки — зоркие глаза того, что издалека казалось снежными бугорками. Говорить было не о чем, нечего и ни к чему. Так или иначе Эдам уедет вниз. Люси Юэ останется на высоте. Всё это было правильно. Всё было так.

Люси сошла с платформы. Эдам швырнул вслед за ней сумку с тушкой ягнёнка. Не торопясь, он выкрутил ножом болты и демонтировал коробку вызова лифта. Как два голодных зверя, они не спускали друг с друга глаз. Эдам бросил коробку на платформу, подошёл к Люси и протянул ей свой нож. Он успел прыгнуть вслед за коробкой и нажать на спуск, пока ладонь Люси Юэ как следует сжала рукоять.

(с) Надя Яр, 29.05.2005

Content

Надя Яр
Брат зверь