Надя Яр

Священная Гора

В то лето водостоки пересохли, и уровень Реки так сильно спал, что обнажилось скрытое столетиями дно. Керали, город глины и богов, склонился над Рекой, как истёрзанный жаждой буйвол. По затвердевшему илу бродили нищие и ковырялись в нём острыми палками. Они искали забытые Рекой сокровища. Жрецы храмов Реки качали обёрнутыми паклей головами и предупреждали, что опасно гневить Великую Реку, пытаясь отобрать у неё то, что ей давно принадлежит по праву. В нижних кварталах города пёстрые очереди выстраивались у колодцев, и продавцы воды делали деньги на беде. Среди них свирепствовала санитарная инспекция. Земляные улицы низов Керали стали не мягче камня, и звонко шлёпали босые ноги рикш в пыли. Даже ветряки и колокольчики на их рулях и крышах жалобным треньканьем просили пить. В первые дни жары волной взметнулась вонь с прибрежных свалок, но вскоре все свалки высохли, и низкие лачуги нищенских районов выцвели до землистой желтизны. Лачуги эти казались хрупкими — и были — и часто рассыпались кучей сухих комьев над головами их хозяев. С утра и до пяти часов после полудня живое пряталось, куда могло. Обитатели высотных вилл, отелей и дворцов скрывались в кондиционированные покои, нищие уползали в свои картонные коробки, а ветер гнал иссохшую бумагу и пластиковый мусор по пыльному асфальту, глине и слежавшейся земле. Всё чаще полыхали в городе пожары. Отважные мальчишки из низов перечили адской погоде, днём выбегали в город и, сбившись в стайки, жгли автомобильные покрышки в урнах. Полиция охотилась на них, как кот на воробьёв. Поток паломников к святой горе Неру не только не иссяк, но вырос вдвое. Люди тянулись по священному пути, без слов противореча ниспосланному с небес зною, и правительство подгоняло к переполненным автовокзалам цистерны с питьевой водой. В тот год поставщики воды немало заработали на набожности соотечественников и премьер-министра, который оплачивал всё это множество цистерн из госбюджета.

* * *

Район Даке не очень беден, но и не богат. Он незаметно врос посередине глинобитной мозаики Керали, застроенный низенькими многоквартирными домами. Надо всем этим плоским и непритязательным возведено несколько зданий поновее и повыше. В трёхэтажном доме, в маленькой квартире, малыш лежит в постели и слышит сквозь болезненную дрёму детские вопли во дворе и взрывы смеха тех, с кем он ещё недавно вместе бегал. Мальчишки пробегают, кажется, прямо под ним и шумной дикой стайкой скрываются в ближайшем переулке. Их смех ныряет в лабиринт Керали. Воцаряется тишина, и малыш слышит яростный шум собственной крови в голове и шорох метлы дворника Муруфы.

— Ари!

Малыш лежит под сеткой от москитов, как мальчик из слоновой кости, бледный.

— Утро, Ари! — и мама вносит в его комнату тарелку супа из акульих плавников. Она склоняется над ним и чует его жар. Мягкая мамина грудь натягивает золотистое платье, её чёрные волосы блестят, туго затянутые в узелок, а на её губах видны морщинки от жары, или, всё может быть, от возраста. Малыш уже об этом знает. Он не удивлён. С недавних пор Ари по-своему, по-детски думает о смерти. Пока ещё смерть далека и пахнет для него жарой и пылью. Мама пахнет свежими огурцами, специями и мёдом. В кухне она печёт мичуми, и весь дом вкушает ароматы медового теста. Запах мичуми наполняет комнаты, окутывает столик, кровать и малыша. Дверь аромату не помеха, он сочится в щели и вкрадчиво ползёт на улицу по лестничным пролётам. Дворник Муруфа вдыхает его, голодно вздыхает.

Отец малыша призраком уходит вслед за запахами. У него интересная работа. Вечерами, ну только если он не слишком устаёт, отец садится рядом с Ари и рассказывает, например, такое: обезьяны перегрызли высоковольтные провода в северных районах, у самой городской черты, и обезьян поджарил ток. Жареных обезьян сожрали нищие, а жрецы храмов Ханумана этим возмущались. Отец рассказывает о городских часах-по-телефону и приносит Ари телефон, разматывая длинный провод. Отец поддерживает руку Ари и терпеливо ждёт, пока малыш сумеет набрать номер. Отец подносит трубку к уху Ари, и тот слышит, как электронный голос чеканно произносит время. Отец Ари — выученный в Союзе инженер, механик и электрик, он мастер на все руки, и нередко ему приходится настраивать часы-по-телефону, если электричество вдруг отключается и часы замирают, а потом, когда снова появляется ток, соответственно отстают. Отец беседует с сынишкой вечерами, но по утрам он избегает смотреть на Ари. Слишком печальна ему рано утром, с высоты его собственного роста, эта маленькая гибнущая копия его. По утрам он, не говоря ни слова и стараясь не смотреть на сына, несёт его, сонного и пылающего смертным жаром, в комнату с теневой стороны дома. Там нет жары, там есть единственный во всём здании новый кондиционер, со стен там смотрят лики героев и богов, написанные кричаще яркими красками священные коровы, рощи, реки. Оторванный от груди отца, Ари как будто тонет в белых простынях, и его смуглая кожа изо дня в день становится землистей и бледнее. Он на глазах мертвеет, думает отец.

Родившийся на свет, Ари был мягкий, крошечный, весь в ямочках бойкий живой комочек. В пять лет он был лицом совсем отец. Теперь он стал похож на призрак, и отец тоскливо наблюдает угасание в сыне священного семейного обличья, угасание цвета, гибель жизни. Отец несёт закутанное в простыню дитя из ночной кровати в дневную, а сверстники Ари в это время спешат позавтракать до школы. Соседка или мать больного малыша уже успели зажечь разноцветные свечи у его постели огнём из храмового очага. Свечи сгорают, как и Ари, и постепенно гаснут. Свечи показывают Ари пример смерти.

Приходят мрачные соседи и качают головами. В карманах или за спиной они делают тайный жест от демона болезни. А что, если вот так же сляжет дожидаться смерти наше чадо? Соседи принесли Ари множество подарков, дешёвых или подороже, и комната, где он уже три месяца коротает свои дни, превратилась в святилище. Вдоль стен торжественно стоят жёлтые глиняные статуэтки. Стены облеплены рядами храмовых распечаток и киноплакатов. С них смотрят боги, герои и подвижники с мягкими, плавно очерченными лицами, в божественных убранствах, среди плакатных райских кущ и сладкой свежести весенних джунглей: Сехету, Тиру, Тирунэ, сам Неру и Анри и Повелитель Огня Ран, похожий одновременно на всех древних царей, киногероев, воевод.

На шею тощего ребёнка вешают, бережно приподняв его голову, целительные амулеты, освящённые в храмах за Рекой. Муруфа, чей род уже тысячу лет как подметает улицы Керали, пришёл одним из первых и повесил на гвоздик над головой Ари ловца снов, небесно-голубую паутинку из ракушек и нитей. Нити покачивались и ловили злые сны. С верхнего этажа зажиточная вдова хирурга принесла связку золотых монет на счастье и вызвала не самого дешёвого врача. «Ц-ц,» — цокает языком врач, осмотрев Ари. Он больно колет малыша шприцом и отсылает кровь на анализ в дорогую поликлинику. Он вежливо кивает, согласившись два дня спустя с уже поставленным диагнозом: иммунодефицит. «Ц-ц,» — и говорит, прощаясь: «Вы говорите, ему шесть?»

Ему всего лишь семь, и он молчит. Он тихо-тихо лежит днями напролёт в постели и не протестует, часто оставленный один в прохладном светлом помещении. Когда дверь открывают, краем глаза он видит корридор и дверь на лестничную клетку. Сквозь щели в дом сочится уличная пыль, и Ари кажется, будто плакаты с дешёвыми печатями священных лиц бессловно гонят прочь жару.

Днём с Ари сидит, сколько может, его мать. В полутени её морщинки не видны, и мать похожа на всех заботливых, мягких и нежнолицых богинь страны. Она читает Ари вслух, кормит его и поит, моет и носит в туалет, включает ему радио, рассказывает и читает сказки, сидит и вышивает, сидит, плачет. От многочисленных соседок и подруг, таких же полных, стареющих и ласковых богинь, она приносит сыну подарки, чаще всего целебные напитки и благовонные шары из пряностей. Эти благоуханные шары коротают с Ари долгие часы долгих дней. Ведь мать уходит от его постели. У неё есть дом и муж, стирка и уборка, приготовление еды, есть ежедневные походы к храму Неру, жертвоприношения и молитвы… Она не может сидеть, сидеть, сидеть весь день рядом с кроватью её маленького сына. На ночь отец и мать берут его к себе в постель, и между их телами он спит всю ночь тяжёлым сном, иногда просыпаясь и вслушиваясь в их медленное тихое дыхание.

* * *

Когда дорогой врач расписался в своём бессилии, вдова хирурга привела в их дом Шани. Подвижник и целитель из храмов Неру из Когатты, он был высоким, темнокожим и худым, с профилем ястреба и тонким молодым лицом. Шани выслушал причитания вдовы и долго рассматривал комнату Ари, статуэтки и плакаты. Положив ладонь на лоб ребёнка, Шани прошептал молитву и ушёл пить чай с родителями малыша, а через полчаса Ари без помощи встал с постели в туалет. Вместо того, чтоб снова лечь в кровать, малыш проковылял ещё несколько шагов и осторожно заглянул в кухню. Его родители и незнакомый новый доктор пили чай с сушёными лимонами и манго. У доктора было усталое лицо, а голоса отца и матери звучали самую малость виновато. При виде малыша их разговор мгновенно стих. На коленях отца малыш выпил целую пиалу чая и съел два шарика сладкого маминого руши. «Приходите к нам снова!» — у отца, провожающего Шани, блестели от слёз щёки.

И Шани пришёл снова.

— Утро, Шани! — глаза ребёнка оживали, когда он видел своего лучшего друга. Целитель возвращал Ари радость и веселье. Он возлагал руки на лоб и грудь малыша, массировал худое маленькое тело, шептал молитвы и речитативом тянул тихие песни. Он растирал сухую кожу Ари мазью, поил его целебными отварами и соком, читал ему предания и сказки о героях и богах. Множество сказок жило в больших книгах в тяжёлых твёрдых переплётах, читал их ещё отец Ари, будучи мальчишкой, и голос Шани оживлял сокрытые под переплётами сокровища.[1]

Косы царицы Беру, читал Шани нараспев, были так длинны и пышны, что ветер поднял её с распущенными волосами, словно перо павлина, и перенёс с моря на берег, во дворец великого царя Рамуны.

Ари лежал с закрытыми глазами и видел её, лёгкую юную царицу в сине-серебряном убранстве, подобную семенам северных акаций, со смольным облаком распущенных волос, несомую над морем влажными ветрами.

Когда, читал Шани сказание о Ран, короли Запада решили присвоить все богатства южных стран и свалили награбленное на Юге золото в большую гору, чтобы везти его оттуда в свои земли, Господь Неру метнул с небес невиданную молнию, которая ударила в вершину золотой горы и окутала её красной землёй и камнем. Армия Запада долго пыталась вырыть из горы вожделенное золото, но не нашла и монеты. Золотая гора священна; с её вершины Повелитель Огня Ран взывал к Господу Неру, когда посещал земли Юга, и к золотой её вершине стремились и с вершины же взлетали его небесные стальные колесницы.

И Ари грезил наяву. Над крышей его дома в небесах невидимо неслись запряженные бурями, ветрами боевые колесницы…

Шани клал руку на лоб Ари, и малышу быстро становилось легче. Лихорадочный шум его крови почти стихал, мир обретал позабытую было яркость, краски играли веселей, и малыш чувствовал, как из него уходит слабость. Сначала он не задумывался о том, куда же именно она уходит. Ари лежал себе в приятной мягкой дрёме. Шани в плетёном кресле рядом с ним дышал болезненно и тяжко. Мама приносила из кухни чайник и пиалы и целое блюдо руши, и Шани с малышом постепенно сьедали мучные шарики с манговым сиропом внутри.

Иногда в сумерках, когда Керали уже не так напоминал духовку, Шани сажал Ари себе за спину и выносил его из дома. Вдова хирурга выглядывала из своей квартиры и провожала сухим взглядом этого молодого целителя, внебрачное дитя её покойного супруга, сына от женщины-ткачихи, сына, которого так и не родила она, жена врача и дочь несчётных поколений почитаемых врачей.

Живой родник находит путь в песках пустыни, шептала про себя вдова, и боги не дают животворящим сокам древа иссякнуть, наткнувшись на одну сухую ветвь.

Целитель и несомый им малыш добирались по глиняным улицам до самого бродвея, спускались вниз по бесконечным желтокаменным ступеням, и, миновав таким образом опасности нижних кварталов, вступали на каменный мост. Охрана пропускала Шани на Остров Царей. В саду среди душисто отцветающих акаций Шани клал малыша наземь, шептал молитвы и массировал его лоб и виски, а потом прислонялся к стволу и закрывал глаза, усталый и на вид почти больной. Его лицо серело снами, потом, пылью. Малыш серьёзно смотрел на него, качался в сочной траве и считал деревья, звёзды и недели до начала сезона дождей. Спустя два-три часа они отправлялись домой. Ночью бродвей являл собою две цепочки фонарей, купающихся в озерцах собственного света. Между ними ступени были погружены в слепую тьму. На них кишели весёлые, опасные ночные люди, и уличные энтертэйнеры со своими ручными обезьянами стояли под самыми фонарями и зазывали всех на мироглядные слайд-шоу. В ящиках на колёсах они возили целые страны, Север и Запад, Восток и Юг. Они показывали сцены из любимых старых фильмов, фотографии кинозвёзд, арены битв богов и репродукции картин. Над бродвеем по натянутым меж фонарями бечёвкам шествовали канатоходцы, скрывались в темноте посередине и выныривали назад в свет, и заклинатели змей соревновались за монеты публики с глотателями огня.

Недели шли, и Шани приходил всё чаще. При виде целителя злая болезнь отступала и пряталась и терпеливо ждала, пока Шани уйдёт, и выползала снова, и давила, душила жизнь малыша, шумела лихорадочной кровью в его голове.

* * *

Сухой сезон переломился, и вместе с первым дыханием свежего ветра явилась надежда. Её принесли светлокожие люди. Они носили белое, и большинство из них были среднего возраста женщины, неуклюжие и некрасивые. Их миссия уже два месяца стояла у берега Реки, к северу от города, куда почти не доносилась сухая вонь городских свалок. Миссия пока ещё не успела никому помешать и вызывала лишь редкое, порядка ради, ворчание жрецов Реки. Основал её образованный и богатый западный человек, жаждущий Господних дел и правых войн за души Тёмных язычников. И вскоре миссионеры по двое и трое пошли по улицам Керали, разузнавая, в каких семьях есть иммунобольные, и возвещая посреди бедных кварталов: миссия располагает новым западным лекарством, и каждый, кто вместе с семьёй отречётся от тысячелетних заблуждений Востока и Юга и обратится к Единому Богу, щедростью западных стран будет исцелён от иммунодефицита.

Отец и мать Ари хорошо всё продумали. На одной чаше весов лежала вера их предков, золотая гора языка, мифов, песен, мелодий и сказок, в которые они вросли, как деревья корнями. Здесь была их квартира, возможность жить в этом небедном районе, уважение соседей, друзей матери и коллег отца, связь с родными с обоих сторон. На другой чаше весов лежала жизнь их ребёнка. И они сделали выбор. Когда западные миссионеры постучались в их дверь, отец Ари уже всё решил. Внешне, на глазах жены и чужаков, он ещё колебался, да и сам он думал ещё, что колеблется. Но в глубине души он уже знал, что ухватится за этот шанс.

Было раннее утро, и Шани ещё не пришёл. Светлокожие чужаки — сухощавая жещина, высокомерная и презрительная, и весёлый добрый толстяк — мельком бросили взгляд на Ари и прошли за хозяйкой в гостиную.

— Лекарство уже здесь, — объяснил им весёлый толстяк. Ни он, ни его спутница не пили налитый в пиалы чай. — И новообращённые в стенах миссии уже проходят курс лечения. Он продолжается пару лет и недёшево стоит, но он эффективен. Лечение вашего сына оплатит Высочайший Престол.

Да, решил отец Ари. Да, мы поклонимся этому страшному богу. Мы потеряем всё, мы откажемся от всего. Никаких больше домашних алтарей и храмовых плакатов. Прочь, а то и в осколки — глиняные статуэтки; вон, на мусорник — книги преданий и сказок. Из Даке нам придётся уехать. На первых порах мы поселимся в миссии. Надеюсь, там нужен инженер и механик, потому что я как пить дать потеряю работу.

И он, обнимая худые плечи ребёнка, спокойно стал торговаться. Миссии не помешают рабочие руки. Пусть даже на первых порах это будет работа за пищу и кров. Жена тоже сможет принести пользу: стирать, убирать и готовить, ухаживать за больными. Маленькая комната на троих? — спасибо, мы рассчитывали на меньшее. Он заработает на жильё; если надо, он построит его своими руками. А на горизонте уже замаячила невысказанная возможность отъезда на Запад, шаг, сжигающий все мосты, после которого пути назад не будет даже для сына.

— …только имя ребёнка придётся сменить, — ни к кому конкретно не обращаясь, в воздух над головой малыша сказала белая женщина.

— Имя вашего сына, — уточнила она, скользя взглядом по малышу, когда в кухне повисло молчание. — Правоверный ребёнок не может зваться именем Тёмного бога.

Весёлый толстяк бросил ей укоризненный взгляд.

— Об этом можно поговорить позже, Кати, — сказал он ей на своём языке. Отец Ари его прекрасно понял.

Значит, вот оно что. Только имя ребёнка придётся сменить. Вот она, тяжелейшая часть требуемой цены, о которой он смутно подозревал, но которую не прозрел. Вот и названо имя последней монеты, которую не заплатить. Отнять Ари у Ари; смыть частичку его детского «я», как смывают с доски надпись мелом. Не удастся сделать это только на бумаге. Нам придётся жить в стенах миссии и звать сына каким-то навязанным ему именем. И это только одна жертва из всех, которые принесём не столько мы, сколько он. Это мы, а не западный бог, не миссия и не болезнь — мы предательски запретим ему читать любимые сказки и мечтать о приключениях его любимых героев. В ожидающей нас новой жизни эти герои считаются демонами, и мы обязаны будем внушить это Ари. Даже детские песенки нам придётся у него отнять — в них ведь тоже встречаются Тёмные боги. Мы отменим часть нашего сына, ради выживания остальных его частей мы её похороним и запретим Ари быть Ари. И вместе с этой заваленной грудой лжи частью Ари будет убита, схоронена его вера в мир.

Отец глянул на малыша. Лицо Ари ничего не выражало, кроме недетской усталости и недетского же смирения, и отец не хотел знать, что ещё спрячется с этого дня в глубине его глаз. Если слова «правоверной» уже смогли пробить незаметную трещину в сознании сына, то оставалось только надеяться, что через неё не уйдёт невосполнимое. У отца оставалась слабая надежда, что малыш сказанного не понял. Такую страшную вещь, как отнятие детских имён, и правда было трудно понять. Ещё диче звучал их мотив. Но Ари был смышлёный мальчик, хотя и больной, и он многое понимал.

— Покиньте мой дом! — с неожиданной лёгкостью сказал керальский инженер.

Собственного спокойствия ради он старался не замечать выражения лиц уходящих миссионеров. Женщина ещё сильнее поджала тонкие губы. А весёлый толстяк просто скис и ушёл с таким видом, будто бы ему снова не удалось дёшево купить подержанный телевизор, и он принял это с почти равнодушной досадой.

Они не стали спорить, слава богам и святым. Они не тратили своих дорогих слов на безнадёжно заблудших дикарей.

* * *

Иммунобольные массово умирают во время сезона дождей. Их уносят инфекции, их губит грязная вода, их тела не выносят простуд и быстро сдаются вирусам гриппа. Даже тепло очага не может изгнать лихорадку из их продрогших костей. Река набухает и нередко захватывает гниющие летние свалки, и вода ниже по течению становится смертоносной. Когда свирепствует грипп, город полнится лицами в марлевых масках. Гриппы Юга косят слабых и больных, как траву, и тела бедняков, завёрнутые в бумажные ткани, закапывают в общих могилах за городом. Для кремаций под открытым небом всё вокруг слишком сыро.

Когда вместе с долгожданными дождями с далёких островов юго-востока явился очередной грипп, основатель западной миссии слишком поздно понял свою ошибку. У него не было опыта жизни на Юге и особенно не было опыта с местными штаммами гриппа, ну а обменяться опытом с врачами поликлиник Керали ему в голову не пришло. Он доверял своему штабу западных врачей и медсестёр, а те доверяли своей компетенции больше, чем даже страстнейшим молитвам. Уже в первый месяц сезона дождей миссия стала домом для сотен новообращённых больных. Они лежали на нарах в большом общем зале под уходом сестёр милосердия, в уверенности, что уже выздоравливают, и ежедневно глотали таблетки чудо-лекарства. Все они прошли курс инъекций, и некоторые больные, окрылённые надеждой, начали даже вставать. Такие больные жили вместе с семьями в отдельных комнатах, и это дало многим из них возможность выжить, когда, никем не замеченные, в тот большой общий зал вошли невидимые убийцы и принялись за работу.

Большинство иммунобольных миссии умерли на седьмой неделе сезона дождей. Керали дрожал под крышей ливней, туманов и гроз. На улицах плескались глубокие лужи, и в них завелись насекомоподобные рыбки. Врытые по подбородок в землю каменные истуканы по нос и по брови были в воде. Вечером горожане провожали деревянные статуи летних богов в их путь вниз по великой Реке, и дождь медленно заливал плошки с горящими благовониями на плоских животах статуй. Основатель западной миссии ошеломлённо смотрел, как работники городской санитарной инспекции десятками выносят из миссии трупы. Это был страшный удар, но и он не смог бы оторвать правоверных от их великого, правого дела, если бы ушлые инспектора не конфисковали у медсестёр и больных их таблетки и не обнаружили лабораторным анализом, что это практически обыкновенные, слегка навороченные витамины.

Нарочито медленно садясь в бронированный автобус под охраной отряда полиции, на глазах у возмущённо вопящего сборища местных язычников за оцеплением, глава миссии думал, что его витамины, пусть даже они никого не лечили, наверняка помогли хотя бы некоторым из вверенных ему Господом людей одолеть грипп. И в этом, пусть даже ни в чём ином, он был полностью прав.

— Сама не понимаю, на что мы надеялись, — плоским голосом сказала своему спутнику Кати, когда автобус, всё ещё под тяжёлой охраной, покатил прочь из Керали к аэропорту Когатты. Там сотрудников миссии и немногих не отпавших от правой веры новообращённых уже ждал экстренный рейс на Запад. Этот рейс действительно был оплачен Высочайшим Престолом.

— На чудо, — сказал добрый печальный толстяк. — Мы надеялись на чудо, Кат.

На высокой часовой башне Керали команда механиков налаживала древний механизм городских часов и очищала его от грязи и ржавчины, как каждый год после сезона дождей. Стоя перед витражным окном, отец Ари провожал взглядом автобус с миссионерами и думал о Шани. В последние недели целитель часто ночевал в их квартире. Его единственный комментарий ко всему делу, включая попытку семейства «примазаться к чужестранцам», был безэмоционален и сух: «Если бы у Запада было лекарство от иммунодефицита, его не раздавали бы нашим вероотступникам, а продавали бы за безумную цену тем, кто может её уплатить. Чем-чем, а золотом Запад не брезговал никогда.»

* * *

Стоял первый месяц сухого сезона, и горячий рассвет сулил Керали пылающий день. Первый прорвавшийся из-за горизонта луч солнца обещал раскалить небеса, выбелить насухо их почти чёрную ночную синь. Шани вышел на паломничий мост и присоединился к неторопливой процессии. В ременном сидении у себя за спиной он нёс сонного малыша. Они шли к Золотой горе, к горе Господа Неру. Её святая вершина уже сверкала под новым солнцем живыми бликами розы и золота. Целительское искусство Шани было отточено в храмах Неру, и теперь Шани нёс своего, да, уже своего малыша ко священной горе, в руки старшего божества. Малыш разделил с Ари Неру его имя, дружбу его посвящённого Шани и вскоре должен был разделить с ним и смерть, его земную судьбу — если только возможное чудо, ожидающее паломников в конце пути, не погасит болезнь, которую не смог утихомирить целительский дар. Ари сидел, сонный, тихий, в широкой соломенной шляпе за спиною друга и глазел на реку, паломников, мост и продажу воды, пока совсем не устал. Он не заснул, а погрузился в оцепенение, положив голову на плечо Шани. Тот перешёл мост и свернул с пути паломников на жреческую дорогу. Она была не короче и ничуть не легче, но куда малолюднее первой. Пыльная, жёлтая, выверенная тысячелетиями босых ног, она подвела их к высоким каменным ступеням. Стоял вечер, и Шани шёл уже более одиннадцати часов, не считая кратких передышек. Малыш Ари молчал. За последние месяцы он всё сильнее уставал, и его глаза всё чаще и чаще слипались, желая закрыться и больше не открываться. Шани сделал всё, чтобы предотвратить этот исход. Он шёл так быстро, как только мог и останавливался только по нужде малыша, он пил на ходу, он ни разу за много часов не присел и дошёл-таки до священной горы за сулящий удачу и чудо один-единственный день.

Только лестница была долгой, долгой и бесконечной, а святая вершина, казалось, не приближалась ни на шаг, такой высокой, такой недосягаемой виделась она людям на склоне горы. Каменные ступени масляно блестели, они были углублены посередине, где камень по крупицам, по атомам стёрли ноги стольких поколений жрецов. Ступени впитывали вечерний свет. Лестница прорезала крутой бок горы, на котором колыхались под нежным ветром высыхающие травинки. Их корни уже тысячи лет жили в склоне горы, оплели её прочным подземным ковром, и трава вновь и вновь умирала под яростным солнцем лета и возрождалась под осенним дождём. И когда силы оставили Шани и он ступил в сторону и лёг отдохнуть на траву, наконец-то пропуская вперёд следующих за ним вот уже полдня жрецов, Ари спокойно отпустил его шею и положил ладони наземь. Травинки были сухими и ломкими, они смирились со своей ежегодной судьбой и неторопливо себе умирали, и Ари понял их великую простоту и смирение и их бесконечный триумф. Лёжа тихо, как мышь, и желая стать невесомым, Ари чувствовал, как под его худым тельцем где-то в глубине груди Шани бьётся измученное сердце друга.

Сказание о царевне Тиру

Из книги сказаний целителя Шани

В то давнее чёрное время, когда Господин Огня Ран пребывал далеко от земель своих подданных, полмира легло под пяту западных королей. Запад силой оружия присвоил многие земли, города и сокровища южных стран, и дети южных царей томились заложниками в башнях закатных владык.

В одно из тех горьких лет юная Тиру, дочь южного царя Тирунэ, и её младший брат были привезены заложниками на Запад. Они жили в высокой холодной башне под надзором дворцовой стражи. Однажды сын западного короля обратил свой взор ввысь, увидал Тиру в окне башни и полюбил её. Её лицо было прекрасно, словно полная луна, её глаза и косы были чёрными, как ночь, а облачённый в золотой шёлк стан тонок и гибок, точно пальма. Принц начал приходить к башне и петь песни, пока царевна не показывалась в окне. И её сердце, поначалу ожесточённое пленом, склонилось к принцу, который был благороден и чист духом.

Через некоторое время западный король узнал, что его сын беседует с заложницей в башне. Он призвал к себе принца и спросил: «Что ты делаешь у башни, в которой живёт южанка?» «Отец, я хочу взять эту девушку в жёны,» — ответил принц. Поначалу король изумился и попытался отговорить сына от этой дивной затеи. Но, видя твёрдость и истинность намерений принца, король ко всеобщему удивлению дал разрешение сыграть свадьбу.

Тогда западный принц явился к Тиру и сказал ей: «Стань моей женой перед Единым Господом и перед миром, и я сделаю тебя западной королевой!» «Я стану твоей женой перед миром и стану, если ты хочешь, западной королевой, — ответила Тиру, — но не называй передо мной твоего Господа, ибо он не господин мне, а гибельный дух. Я стану твоей женой, если ты не станешь требовать от меня поклоняться ему против моей воли и не потребуешь этого от наших детей».

И принц согласился на это условие. Но приставленный к нему слуга пришёл в ужас, услыхав согласие принца. Слуга пришёл к королю Запада и сказал: «Мой господин! Невеста принца, южная царевна — враг правой веры. Она ведьма. Несмотря на Ваш запрет, она продолжает поклоняться Тёмным духам, и она вырвала у принца обещание отказаться от поклонения Господу. Если принц женится на этой чужестранке, наследник его и Вашего престола вырастет в поганой вере Тёмных и не будет знать Единого!»

Выслушав донос слуги, король Запада призвал к себе сына и спросил, правда ли, что царевна Тиру отказывается поклоняться Единому Господу. Принц вынужден был признаться, что это так, и он понял, что его слуга предал его. «Клянись, что станешь держать жену и детей в правой вере, — приказал король, — иначе свадьбе не быть». Но принц не мог дать такой клятвы, потому что дал слово Тиру, и он сказал: «Отец! Вы уже дали мне позволение жениться на царевне. Разве король может забрать своё слово назад?»

Тогда король велел привести к его престолу Тиру и сказал ей: «Ни королева Запада, ни жена наследника престола не могут не быть верными Единому Господу. Итак, отбрось твои заблуждения немедля, чтобы твоя свадьба с моим сыном могла всё-таки состояться». «Только бесчестный пёс может предать веру своих отцов, — ответила царевна Тиру, — но людям и тем паче царям подобает быть лучше собак. Пусть принц, мой супруг, остаётся при вере в духа, которого вы зовёте Единым; но я останусь при моей».

Король разгневался. Он и приказывал, и угрожал, но впустую. Тиру не пугалась и не подчинялась. Тогда король отослал её назад в башню и приказал сыну отказаться от этой девушки, чтобы не подвергать опасности престол правой веры. Однако принц отказался выполнить этот приказ. Король был ужасно разгневан, но скрыл свою ярость. Он сказал, что в ближайшее время придумает, как разрешить этот вопрос по справедливости. На следующий день король под неким предлогом отослал принца из столицы. Когда принц уехал, король сказал: «Что же, я дал слово допустить эту свадьбу и не нарушу его; но жена наследника престола не может оставаться в поганой вере южных дикарей. До свадьбы она должна принять правую веру и подчиниться Единому Господу». И по приказу короля царевна Тиру и её брат были прикованы цепями на вершине дворцовой башни, где светило солнце и всё было из голого белого камня, иссушенного, как пустынные пески. И король сказал: «Если царевна не желает умереть от жажды вместе с братом, она перестанет упрямиться. Если не ради себя, то ради жизни брата она согласится подчиниться Единому».

Так прошло несколько дней. Тиру и её брат страдали от жажды, но так и не запросили пощады. И король понял, что сломить их волю не удастся. Он отменил бы свой приказ, если бы не был упрям и не заявил перед своим двором, что царевна из страха перед смертью согласится сменить веру. И в гордости и гневе король сказал: «Оставьте их на башне! Пусть они откажутся от поганой веры или издохнут от жажды!» И Тиру молчала, а её брат, ещё малыш, просил у стражников воды; но пленники не отказались от своей веры. По прошествии нескольких дней Тиру умерла, и вместе с ней умер её младший брат.

Вскоре принц, возвратившись в столицу, узнал о случившемся, и он ни словом больше не обратился к своему отцу до самой смерти короля. Слугу же, который донёс на него королю, принц вскоре зарубил и бросил его тело в грязный ров. Царевна Тиру с её братом были закопаны за городской стеной. Им, южанам, не нашлось места на кладбищах столицы правоверных. И до сих пор никто не знает, где похоронены они; но временами в жаркую погоду на белой башне королевского дворца усталый детский голос просит пить.

Примечания

1

См. «Сказание о царевне Тиру».

Content

Надя Яр

Священная Гора

Сказание о царевне Тиру

Примечания