Надя Яр

Джеремия

За идеи и/или поступки, послужившие инспирацией для частей этого текста, автор выражает глубокую признательность следующим людям (в алфавитном порядке):

— Наталье Васильевой

— Александру Немировскому

— Дж. Р. Р. Толкиену

— Ольге Чигиринской

— Только человек говорит: «Это я, а это — моё!» И готов за это убивать. […] Бог сказал бы: «Это — я; а эта гора — тоже я! Каждый камень на ней — я, каждый куст — я, ущелье — я, пропасть — я, ручей в расщелине — я, русло ручья — я!» Вот что сказал бы бог…

(с) Генри Лайон Олди, «Герой должен быть один»

— There are things too evil to be suffered.

(c) Hector Gray

1. Поединок

— Как ты думаешь, зачем ты здесь, Джеремия? — спросили его учителя перед тем, как оставить его в самостоятельной жизни.

— Я думал, вы в курсе новостей, — ответил юноша.

Его учителя переглянулись.

— Ты никогда не спрашивал себя, кто в ответе за решение дать тебе жизнь? — спросили они.

— Наверно, Элизабет Клэйборн, — ответил он.

Он ничего не знал наверняка, но считал, что так поступил бы мудрый и смелый политик. В этот миг его сознание соткало картину: женская рука в белой перчатке опускает пробирку с зиготой в стакан, полный наномашин. Он считал Генсека Буковины своей символической матерью. Он даже вставил в мраморную рамку её фотографию. Его чувство к ней наводило Джеремию на мысли о понятии «любовь». На самом деле это была верность.

— Ты уверен? — спросили его учителя.

— Нет, — сказал Джеремия. — А вы?

— Мы знаем не больше тебя, — сказали они.

И покинули его.

— Добро пожаловать в этот мир, — сказал сам себе Джеремия.

* * *

С недавнего времени он называл себя Джереми. Он был американский оптимен и знал об этом, и новое имя казалось ему более подходящим, чем его старый библейский вариант. Учителя Джереми воспитали его в гиперборейской вере, к которой принадлежали и сами. Прошедшие двести дней он работал в карьере на нижней стороне Мирамара, куда переехали добытчики, истощившие доступную область верхней мраморной линзы. Сначала Джереми резал лазерами древний мрамор, прозванный Кровью Гекаты. Мрамору суждено было украсить собою дворцы вавилонских нуворишей. Потом старшина смены заметил его талант находить в толще камня естественные формы, из которых мастера корпорации создавали причудливые, безумно дорогие скульптуры. С тех пор Джереми искал в карьере такие формации и вырезал их из мраморных глыб. Он мог бы обработать их не хуже, чем корпоративные скульпторы, но об этом его не просили.

Там, в карьере, старый горняк Ян Калина впервые назвал его Джереми и научил работать на лазерных станках. Джереми охотно принял и новое имя, и симпатию старика. Перед возвращением в посёлок он выточил на станке мономолекулярный боевой нож и зарядил его бессрочной батареей. Нож был подарком самому себе на семнадцатый день рождения.

Он заработал много денег, которые были ему не нужны. Подобно памятнику на Старой площади посёлка, Джереми перешёл под юрисдикцию Вавилона без потери каких-либо прав. Почти всю свою жизнь он прожил на Мирамаре, и на его имя было записано небольшое количество акций проекта. Ему мало за что приходилось платить. Он мог бы отправиться на Буковину вместе с коммуной, но почему-то остался — остался один в опустевшем здании монастыря, единственный живой человек на всём Мирамаре. У него долго было такое чувство. Джереми далеко не сразу начал воспринимать арендаторов как настоящих людей. Мрамор, кварцы, кислородная поросль на терриконах старого карьера, его заброшенные машины и полупрозрачные нанопластики крыши посёлка были для него гораздо более реальными и родными. Вавилоняне перестали казаться ему зыбкими тенями, когда освоились на Мирамаре. Поначалу Джереми отнёсся к ним скептически, но потом признал, что вавилоняне справились с астероидом. Они расширили и углубили воздушную область, посадили на камне цепкие растения, создали подземное озеро и даже населили его рыбой. Посёлок начал превращаться в городок. Всё это радовало Джереми. Мирамар, почти правильная мраморная шайба около двухсот миль в диаметре, кружил себе по орбите вокруг Бриарея, обходя его за тридцать восемь земных часов. Сидя вечерами на подоконнике своей кельи, Джереми смотрел из окна на Старую площадь, на памятник и на подслеповатое жёлтое солнце, исчезающее по правую руку от него за исполинским кругом Бриарея. Рождалась новая ночь.

* * *

Ему уже пришлось однажды убивать. Это было в раннем детстве, на планете с бескрайним голубым небом. Джереми стоял на парапете высокого дома, у самого края. Кто-то большой, сильный и пахнущий страхом держал его за руку и что-то кричал вооружённым людям с беспокойными лицами. Джереми всё ещё помнил осколки крика:

— …не мальчик, а чудовище! Чудовище должно умереть!

Вскоре до Джереми дошло, что этот человек уговаривает остальных позволить ему сбросить мальчика с крыши. Он оглянулся вокруг. Рядом не было никаких мальчиков, кроме него самого. Это его называли чудовищем. Джереми внимательно посмотрел в лицо этого человека. То, что он увидел, было совсем не хорошо. Человек завывал, жестикулировал и неприятно дёргал его за руку. Беспокойные люди целились в этого человека из пистолетов, но не стреляли, и Джереми понял, почему: если они попадут, то человек упадёт с крыши и утащит его с собой в пропасть.

Убедившись, что ему действительно грозит опасность, Джереми решил, что надо спасаться. Он вывернулся из чужой руки, сделал шаг в сторону и бросился под колени человеку, который хотел его смерти. Тот подломился, взмахнул руками, как курица крыльями, и сорвался вниз, крича и глупо барахтаясь. Он летел довольно долго, шмякнулся о тротуар далеко-далеко внизу и превратился в кляксу. Вокруг него сразу начали собираться прохожие. С высоты они смахивали на муравьёв. Джереми лёг на парапет и наблюдал за происходящим, пока его учителя не подняли и не унесли его домой, к постели, мультикам и стакану тёплого молока с мёдом.

Впоследствии Джереми без радости вспоминал выражение лица падающего, но тот поступок и тогда, и сейчас казался ему справедливым. Этот человек пытался убить его. Око за око, зуб за зуб.

* * *

Вскоре после того случая он и попал на каменную луну Мирамар. Первыми камнедобытчиками Мирамара были коммунисты. Они застолбили этот спутник Бриарея, основали мраморное дело и установили на площади памятник. Они высекли из цельной красной и чёрной скалы монастырь, похожий на пчелиные соты. С тех пор, как его учителя покинули Мирамар, Джереми жил в этих сотах совсем один. Он не помнил, видел ли когда-либо живых пчёл, но коммунисты оставили в монастыре часть своей библиотеки, и у него не было недостатка в источниках информации. К примеру, он знал, что настоящие монастыри, не считая языческих и православных — это гитовская форма жизни. Гитами традиционно называли людей, готовых жертвовать чужой свободой и жизнью во имя иррациональных «истин». В последние двадцать лет это прозвище прочно закрепилось за католическими фундаменталистами Пакс Романы. Новости не сообщали ничего хорошего ни о гитах, ни об их формах жизни, ни об их монастырях, и Джереми, зная людей и в особенности вавилонян, ожидал, что старые соты с благословения нового мэра получат новое имя.

Но вавилоняне блюли традиции Мирамара. Коммуна, разбогатев, сдала астероид в аренду вавилонской корпорации и в полном составе улетела на Буковину, чтобы начать там новую жизнь. Специальный пункт в арендном договоре предусматривал неприкосновенность стоящего на Старой площади памятника. Проведя с вавилонянами несколько земных лет, Джереми понял, что коммунисты перестраховались: памятнику ничего не грозило. Вавилон не испытывал страха перед монстрами ушедших эпох, тем более сейчас, когда прямо по курсу истории возник новый чудовищный айсберг, Пакс Весперия Романа, империя гитов.

* * *

Человек, который пытался убить его, был гитом или чем-то очень похожим. С тех пор Джереми больше не встречал гитов, однако держал их в уме, помня, что это его враги. Вражда основывалась на двух причинах. Он был оптимен, существо, порождённое гентехнологией и с точки зрения гитов не имеющее права на жизнь. К тому же он был гиперборейцем, а с точки зрения гитов носители этой веры должны были искупать свои убеждения как можно более мучительной смертью. Джереми внимательно следил за ходом вялотекущей войны Вавилона и Буковины против гитов и союзной им нелюди. Он знал, что ему рано или поздно придётся иметь дело с этим врагом, и вовсе не удивился, когда Пакс Романа явилась по его душу.

Стоял вечер, и маленькое жёлтое солнце беззвучно тонуло за Бриареем. Джереми закончил свою пробежку по старому карьеру и бродил по Красной Площади, то и дело пиная носком сапога редкие мраморные обломки. С одной стороны над площадью нависла глыба монастыря, с другой полукругом расположились склады. Красная Площадь была громадной, как несколько футбольных полей. Перед открытием старого карьера с неё снимали пласты камня, а теперь сюда садились корабли, и её поверхность сверкала горькой коркой расплавленного и вновь застывшего кварца. Джереми поднял голову, уловив движение в высоте. Над площадью парили три корабля. Один уже миновал силовое поле Мирамара, и нанопластик расползся в стороны, пропуская гостей.

Два из трёх кораблей сели, и Джереми понял, что гости — к нему. Может быть, на это указали вечерние тени. Один корабль был буковинский истребитель класса «Призрак», изящный, небольшой, чёрный, словно космическая пустота. Второй «Призрак» зоркой страж-птицей парил над Мирамаром. А последний корабль был грозен и неуклюж. На его стальном брюхе белела эмблема — вычурный крест с венчающей его аляповатой короной. Это был гитовский корабль.

Из «Призрака» вышли два офицера, и Джереми узнал одного из них: это был Адриан Северин, командир Первой Оборонной Армии Буковины. Северин тут же, издалека поприветствовал Джереми взмахом руки. В это время из гитовского корабля вылезло чудо в латах. Это был самый настоящий рыцарь — высокий, крепкий человек, одетый в средневековые доспехи из блестящего металла и вооружённый стильным длинным мечом. За спиной рыцаря висел боевой топор, а на груди был нарисован белый крест. Джереми видел такие костюмы во множестве фильмов.

Северин, его адъютант и рыцарь приблизились к Джереми, и командарм сказал:

— Приветствую тебя, брат!

Он был неожиданно молод, светлоглаз и светловолос, и весь его облик лучился несокрушимой внутренней силой. У него был звучный голос боевого командира. На воротнике Северина была нашита руна Кермат.

— Радуйся и ты, брат, — ответил Джереми.

Он впервые видел командарма лицом к лицу и внимательно рассматривал его, не обращая внимания на чудо в латах. Что-то обеспокоило его в Северине, но что?

— Было бы чему радоваться, — Северин улыбнулся. — Вот тут господин благородный крестоносец приехал в ваше захолустье, чтобы убить дракона. Тебя.

— Вот как.

Джереми сразу всё понял. В глазах гитов он был сатанинской машиной, настоящим творением Рана, и этот человек в доспехах получил приказ убить его в поединке. Камеры корабля должны были заснять бой. Если католический крестоносец сумеет убить американского оптимена, да ещё в более-менее честном бою, для гитов это будет отличный пиар. Пиар за счёт противника, потому что вавилонские СМИ тоже не преминут раструбить об этом деле на полгалактики. Дело за малым: убить американского оптимена в более-менее честном бою. Джереми глянул на рыцаря, потом на себя — лёгкие сапоги и штаны, спортивная сорочка… Почему это гиты решили, что дело выгорит?

— Вот так, — сказал Северин. — Этот человек взялся убить тебя в поединке — во имя своего святого короля, своей святой церкви и всего своего остального святого. Его средневековый наряд должен при этом послужить символом превосходства рыцарско-католических идеалов над нашей дьявольской гентехникой.

— Ага, — сказал Джереми. Его донимала злостная глупость ситуации.

— Ага, — в тон ему сказал рыцарь. — Тебе не место в Творении.

— Ну как, сдюжишь? — спросил Джереми Северин. — Или мне его пристрелить?

Это был честный вопрос. Джереми смотрел в глаза Северина, глаза цвета бледных топазов, и знал: это воистину брат, единоверец, и не только на бумаге. Ему не надо было ничего доказывать Северину. А вот Мирамару… и Вавилону…

Джереми отошёл и кивнул.

— Сдюжу, — сказал он.

— Меч возьмёшь? — спросил рыцарь и протянул ему свой.

— Нет, — сказал Джереми.

Он выхватил нож из чехла в голенище правого сапога. Мономолекулярное лезвие сверкнуло божественной остротой. Благородный рыцарь должен был бы заколебаться, но не выказал и тени сомнения. Он явно считал, что биться с топором и в доспехах против незащищённого противника, вооружённого только ножом, не зазорно, если этот противник — оптимен. Джереми был с ним согласен.

Рыцарь весело крякнул и выхватил из-за спины топор. У топора было двойное лезвие. Всё-таки не пойдёт против меня с мечом, понял Джереми; они откуда-то знают, что я фехтую. Реклама рекламой, но на лишний риск они не идут. Рыцарь нарочито медленно махнул топором — и вдруг будто сорвался с цепи. Ххх! — лезвие описало блестящий круг. Джереми едва успел уйти от удара. Острый, как бритва, топор свистнул у его левого виска.

Началось что-то вроде боевого танца. Топор метался, словно безумная птица. Джереми уходил от ударов, благо что полем боя была вся Красная Площадь. После минуты этой пляски он понял, что с рыцарем не всё гладко. Он надсадно, тяжко дышал и бил слишком быстро и слишком сильно для мужчины своей комплекции, и Джереми вдруг понял, на что это похоже — на старый сериал «Легенда». Друсс-Легенда вертел своим топором так же беззаботно, как этот гит. Вот только у актёра топор был бутафорский, а у рыцаря — стальной. Джереми помнил имя Друссова топора — Снага-Паромщик. Не знающий возврата…

Его чем-то накачали, понял Джереми. У него в крови кипит бустер. Более-менее честный бой… Лезвие топора свистнуло очень близко и срезало прядь волос с его головы. Ещё один удар. Прыжок. Лезвие летит назад. Опять прыжок. И он решил рискнуть. Следующий удар метил ему в ноги. Джереми перепрыгнул через голову гита и успел рассечь его панцирь перед тем, как уйти от топора. Разрез на доспехах был едва заметен, так он был тонок. Панцирь, видимо, защитили каким-то силовым полем… или это такой металл. Джереми видел перед собой два варианта. Он мог, рискуя подвернуться под топор, превратить поединок в комедию: обрубить рукоять топора, а потом и лезвие меча, постепенно срезать с этого гита все латы и оставить его в исподнем белье. Или рискнуть один раз и закончить всё это. Он выбрал второе. Гиты любят эффектную смерть, и гиты её получат.

Эти мысли заняли сотые доли секунды. Джереми прыгнул обратно через голову рыцаря, упал наземь и метнул нож в тот самый момент, когда противник описал полный разворот. Рыцарь успел ещё заметить Джереми внизу, успел даже слегка скорректировать свой удар, но нож уже вошёл в глазницу его серебристого шлема, и лезвие, пробив череп, вышло с другой стороны.

Сила размаха вырвала топор из мёртвой руки и унесла его прочь. Будто в замедленной съёмке Джереми наблюдал, как рыцарь приседает и заваливается назад и вправо, а над его пробитой головой торжествующе вспыхивают прожектора посёлка. Солнце спряталось за Бриарей. Пришла ночь.

Что-то острое рассекло над ним воздух, и Джереми едва успел увернуться. Вторая стрела не попала в него потому, что он бросился не к ближайшему прикрытию, а к источнику новой напасти, к трапу гитовского корабля. Бросился из положения лёжа. Стрелка уже не было там, он уже вовсю мчался по Красной Площади к терриконам карьера, металлическим лестницам и входам в подземный лабиринт. Этот враг был стремителен и очень плохо заметен в своём плаще-невидимке, и мысль о том, что такой ужасающе быстрый убийца может укрыться в лабиринте и добраться до жилых домов в посёлке, обожгла, как прямое попадание. Джереми в жизни ещё не бегал с такой быстротой. Стрелок непостижимым образом ухитрился выпустить третью стрелу, и она царапнула висок Джереми, но он всё же догнал стрелка на самом верху лестницы, схватил рукой за светловолосую голову и дёрнул.

Он не рассчитал своей силы. Голова незадачливого гита почти сорвалась с плеч. По инерции они пролетели вперёд футов семь, и Джереми едва успел ухватиться за перила, чтобы не вылететь с площадки на склон террикона. Тело гитовского стрелка перелетело через площадку. Мгновение оно держалось на лоскуте плоти, всё ещё связывающем его с шеей, а потом сорвалось вниз. Голова погибшего осталась в руке Джереми.

Северин был уже здесь. Джереми обернулся и успел увидеть, как командарм приземляется рядом с ним. В прыжке Северин напоминал тигра, и приземлился он, как хищный зверь, едва коснувшись площадки левой рукой. Его последний прыжок покрыл не меньше тридцати футов. Вот он дал бы мне хороший бой, подумал Джереми.

Северин выхватил бластер из кобуры. Джереми почти не уловил движения.

— Тебе я мог бы и проиграть, — сказал он.

Северин увидел у него в руке голову стрелка, быстро огляделся вокруг и расслабился.

— Он нас чуть было не убил, — беззлобно сказал он и показал Джереми небольшую стрелу. Самую настоящую, только очень уж тонкую и почти невидимую.

— Опасный человек, — согласился Джереми. — Намного хуже клоуна в доспехах.

— Опасный не-человек.

— О, — сказал Джереми и почувствовал себя глупцом.

— Гляди, — сказал Северин, спокойно забрал у него из рук вражью голову и повернул её лицом вверх.

— …Дьявол, — сказал Джереми.

Потом они сидели рядом на площадке, свесив ноги над терриконом, и смотрели в чёрную пропасть карьера, над которой висели рельсы горняцких лазерных платформ. На терриконы здесь давно уже насыпали органику и высадили цепкую неприхотливую зелень, созданную гендизайнерами специально для таких колоний. Зелень вырабатывала очень много кислорода. Воздух над карьером был свежий и вкусный. Пахло зеленью, древними камнями и кровью. Внизу, на Красной Площади, полиция просила граждан разойтись, ибо представление окончено. Мёртвый рыцарь лежал и глядел в небеса, на пурпурные бури Бриарея, одним целым, карим, и одним кровавым глазом. Ян Калина, который считал себя другом Джереми, вытащил мономолекулярный нож из его головы, чтобы почистить его и отдать обратно владельцу. На средневековый костюм мертвеца беззаботно ложилась звёздная пыль.

2. Cеверин

— У вас тут есть пивная? — спросил Северин.

— И не одна, — ответил Джереми. Он крутил в руках голову незадачливого cida, не зная, что с нею делать. Выбросить её вслед за телом в карьер казалось недопустимым. У этого лица был очень уж человеческий вид.

— Пойдём. Твою победу надо обмыть.

Они спустились на площадь, залитую светом прожекторов, и Джереми с удивлением отметил, что здесь собрался почти весь посёлок. Взволнованные, любопытные люди толпились за полицейским кордоном. Когда они успели сойтись? Ему казалось, что он не видел их и не слышал. Потом, порывшись в памяти, Джереми понял, что и видел, и слышал их появление, но внимания не обратил. Эти люди были для него маловажны.

Но теперь он смотрел на них, а они смотрели на него, и Джереми видел на их лицах осторожную гордость. Эти вавилоняне унаследовали его от коммуны, наряду со зданиями, машинами и камнями, и до сегодняшнего дня не уделяли ему особого внимания. Только что всё изменилось. Странный молодой гипербореец-одиночка принял бой с общим врагом и победил. Вавилоняне увидели поединок, вспомнили, кто Джереми на самом деле, и пришли на поле боя, чтобы засвидетельствовать это. Вот полицейские во главе с шефом; вот Ян Калина, в руках у него мой нож; вот доктор Гайнен; вот мистер Лян, совсем недавно прибывший на Мирамар; а рядом с ним миссис Лян, а в животе у неё их ребёнок. А вот и господин мэр с супругой. У него очень глупое имя, и смотрит он обеспокоенно, но незлобиво. Джереми хотел было приветствовать людей, однако на беду в руках он держал голову cidaiского стрелка. Чтобы взмахнуть рукой, ему пришлось бы взять эту голову другой рукой за волосы и так держать, а этого ему не хотелось. Поэтому он просто кивнул собравшимся, шагая вслед за Северином в посёлок. Ян Калина оценил положение, подошёл к Джереми, нагнулся и молча вложил мономолекулярный нож в чехол в его правом сапоге.

— Спасибо, — сказал Джереми.

Ян коротко кивнул и смешался с толпой. Никто в ней не паниковал, и никого не стошнило. Этим вавилонянам ещё не приходилось видеть оторванных голов, но, к их чести, реагировали они спокойно. Они внезапно обнаружили, что у них есть домашний дракон, талисман, и он только что вышел победителем из своей первой битвы.

К ним подошёл шеф полиции, сильный, дородный человек. Джереми про себя называл его Жбан.

— У нас проблема, — обратился он к Джереми. — С ними на корабле был ещё один нелюдь. Он спрятался внизу, в лабиринте.

— Это плохо, — тихо сказал Северин.

— Вы его видели? — спросил Джереми?

— Видел, — ответил Жбан. — Собственными глазами. Люди тоже кое на что способны, сынок.

— Я его не увидел, — сказал Джереми.

На лице Жбана возник и тут же пропал намёк на улыбку.

— Мы его не догнали. Очень уж… юркий. Он сбежал через монастырь в шахты. Наверно, увидал конец своих подельников и решил попытать счастья в другой раз… или с другим противником. Так мы его проследили и этот отсек изолировали. — Жбан показал выделенную красным часть лабиринта на дисплее своего хэнди. — Беда только, отсек очень большой. Кубомили крысиных нор. Как теперь этого стрелка выкуривать? Я боюсь за людей. Он так двигался… и эти стрелы… чёрт его знает, чем он ещё вооружён. Я уверен, он видит в темноте.

— Видит, — сказал Северин.

Жбан с ожиданием смотрел на Джереми. Тот пожал плечами.

— Дайте мне бластер.

Северин положил руку ему на плечо.

— Успеешь. Никуда он от тебя не денется.

А правда, подумал Джереми.

— Не надо его выкуривать, chief. Он не выйдет из отсека, я знаю эти шлюзы. Через некоторое время он ослабеет, и я его найду. Cidai не переносят таких подземелий.

— Откуда ты это знаешь?

— Так написано в Книге Часов, — сказал Джереми. — Это не то подземелье, где они могут жить. Оно для них слишком чужое. В нём есть машины и следы машин. Без выхода на поверхность он сам через месяц подохнет.

— Не подохнет, — уверенно сказал Жбан. — Там выход к озеру, рыба, и, главное, съедобный мох. И крысы аппетитные бывают. Там можно долго просидеть.

Джереми покачал головой.

— Cida не станет есть этот мох. Там же гентехнология. Они это чуют. Рыба тоже дизайнерская. Обыкновенные у нас разве что крысы. В таком подземелье, без света, cida долго не проживёт.

— Там есть лампы.

— Наши лампы для них непригодны. Люди тоже не любят темноту, когда её многовато, но для cidai отсутствие солнечного света или ихних светильников вредно. В них как будто аккумулятор садится.

— Это тоже написано в Книге Часов?

— Всё написано в Книге Часов.

— Любопытная книжка, — сказал Жбан. У него было жестокое выражение на лице. Он явно думал о другом. — Надо как-нибудь почитать… Хорошо. Если всё так, тем лучше. К бесу нашего гостя, пускай подыхает.

Он повернулся к Северину.

— Нам придётся отложить разговор, chief, — сказал Северин, не дожидаясь вопроса. — Возьмите лог у моего адъютанта, он обьяснит Вам, что случилось. А мы будем в ближайшей пивной.

Жбан хотел было возразить, но увидел погоны Северина и молча отошёл. А ведь Жбан — отнюдь не мягкий человек, подумал Джереми. Он впервые присмотрелся к шефу полиции Мирамара и понял, что тот лишь вынужденно бывал мягок. Его делала таким гуманистическая цивилизация Вавилона. От природы Жбан был куда больше похож на древнеримского центуриона — со всеми вытекающими.

Интересно, подумал Джереми, почему ни полиция, ни коронер не подходят ко мне с пластиковым мешком для этой несчастной головы? Они что, думают, что я хочу сохранить её в качестве трофея?

В этот момент мимо них пронесли тело рыцаря, и Джереми, недолго думая, положил голову нечеловека на грудь погибшего крестоносца.

— А остальное? — бодро спросил шагающий за носилками доктор Гайнен, он же по совместительству коронер.

— Под лестничной площадкой, в карьере.

— Вы ранены, Джеремия, — сказал доктор.

Джереми вспомнил про порез на виске, и царапина тут же заболела, причём удивительно сильно.

— Нет нужды рисковать, — сказал доктор. — Мало ли чем намазаны их стрелы.

И он вынул из кармана шприц и ампулу 1stAde.

* * *

Посёлок вырастал из камня. Наполовину погружённые в мраморный горизонт здания пробивали поверхность, словно железные самородки. Люди по привычке селились в верхних этажах, но там в их окна слишком часто заглядывал Бриарей — грозный газовый исполин, который занимал не меньше трети небосвода. Его штормовая поверхность неусыпно глядела в космос тремя свирепыми пурпурными глазами. Каждое из этих пятен могло бы вместить в себе миллионы таких посёлков. Джереми нравился Бриарей, и он не понимал, почему люди его не ценят. Висеть в открытом космосе было бы гораздо хуже. Но люди не разделяли его точки зрения и прятались от глаз гигантской планеты в нижние этажи.

На Старой площади они нырнули в чёрную тень монастыря и скрылись от любопытных. Джереми хотел было идти в самую дальнюю пивную, но Северин безошибочно определил подвальную дверь ближайшего бара и втащил его туда, взяв за рукав. Внутри стоял характерный запах марихуаны и мирамарского пива «Железная кость». Было почти пусто.

— Невидимую, пожалуйста, — сказал Северин, бросая бармену монету. — И две кружки вашего фирменного.

Они отступили в тень, и их кабину укрыла силовая шапка-невидимка. В каждом уважающем себя баре были невидимые, неслышимые места.

Они сели за узкий мраморный столик. Слева на стене висело широкое зеркало, и после первой же кружки пива Джереми понял, что так обеспокоило его в облике Северина, когда они встретились на Красной Площади. Не тот факт, что Северин был потенциально смертельным противником, и даже не руна Кермат, обозначающая путь воинского служения. Джереми сидел напротив Северина, медленно глотал пиво и поглядывал то на командарма, то на их отражение в зеркале. И ему стало ясно, что они с Северином сидят очень похоже. Оба были воинами и последователями одного и того же духовного Пути, которые много размышляли над своей верой и независимо друг от друга пришли к схожим выводам. Всё это придавало их движениям неуловимую общность. Они походили друг на друга выражением лица и осанкой, как братья или как отец и сын. И в то же время они были удивительно разные люди. У обоих была светлая кожа европейцев и голубые глаза, но на этом сходство кончалось. Их руки, уши, лица были отлиты в разных формах. Славянин и американец, они принадлежали к разным расам.

— Так кто ты, Северин? — спросил Джереми.

— Имя моё — Адриан, — ответил тот. — Адриан-сай, сын Теодора Северина и Эстеллы Северин и муж Элизабет Клэйборн. Носитель руны Кермат, каким будешь и ты, если решишь избрать себе руну.

— Меня зовут Джеремия, — сказал юноша. — Джеремия из клана оптимен, сын Джастина Йенси, брат Гектора Грэя, Марка Энтони Грэя, брат Сета, Кира и Исмаила и многих других, безымянных. Ничей отец, ничей жених, ничей муж. Я скорее дракон, чем человек, Адриан. Когда я в последний раз — сегодня утром — читал Книгу Часов, драконы там не выбирали себе рун.

Повисла тишина. Командарм одним глотком допил пиво и пару секунд смотрел вдоль своего носа в кружку, а потом поднял на Джереми взгляд, в котором играл озорной огонёк, и заявил:

— Нам надо выпить водки.

* * *

Закусывали копчёной колбасой с хлебом. К концу первой бутылки в животе Джереми работала солидная печь. Было очень тепло. Всё вокруг стало медленным и безопасным. Казалось, будто замедлился даже бег Мирамара по орбите, и Джереми вертел и тряс головой, пока не уверился, что медленным стал он сам, а Вселенная на всех уровнях сохраняет присущую ей скорость. Потом он помнил обрывки застольного разговора. Северин водил пальцем по его лицу и пояснял:

— …в тебе, я вижу, главное — англо-саксонская и кельтская кровь. Англо-саксонской больше. Потом есть ещё какие-то небелые, скорее всего индейцы, а ещё греки и вроде бы итальянцы. Вот тебе и Джеремия, самый… обычный… американец.

— А необычный американец?

— А необычных тут нет.

— Тот, который дракон.

— Ммм… Драконом был первый из вас.

— Гектор…

— Йенси.

Им пришлось снова выпить. Потом Джереми попытался отгадать происхождение Северина.

— Русские, — он начал перечислять славян. — Потом украинцы, поляки, чехи… румыны… нет, болгары, румыны не то… А ещё сербы, хорваты… — Он знал, что кого-то забыл. Почему-то, когда он держал в руке рюмку, на языке вертелись литовцы. Он залпом осушил рюмку. Мысль прояснилась. — И белорусы, вот.

— Русские, — согласился Северин и долил в рюмки водки, — белорусы и лапландцы. Когда-то ещё финны. Из Карелии мои предки.

— Финны, — сказал Джереми, — не славяне. — Это он знал уже точно.

— Не славяне, — согласился Северин. — И лапландцы не славяне. Кстати, ты забыл словаков и словенцев. А ещё я когда-то где-то прочёл, что гасконцы — тоже славяне!

— Гасконцы? — переспросил Джереми. — Ерунда… Д'Артаньян славянин?

— Чем чёрт не шутит.

Они выпили. Северин налил снова.

— У тебя такой… — Джереми искал слово, — …сибирско-славянский вид.

— Буковинский у меня вид. Он там у всех такой.

Они открыли вторую бутылку.

— Вообще-то я вавилонянин… — сказал Джереми.

И он начал искать свой ID. Он искал его в обоих карманах своих штанов, пока не вспомнил, что ID ему так и не выдали. Потом Северин убеждал его, что он не вавилонянин и к этому не стоит даже стремиться, и наводил какую-то критику Вавилона, имевшую отношение к благодарности как добродетели. Джереми даже с ним соглашался, но не мог потом вспомнить, в чём именно. Потом разговор пошёл о гитах. Джереми чуть протрезвел и спросил, что здесь делает Первая Армия Буковины и почему её командарм решил лично проводить злосчастного крестоносца на Мирамар.

— Последнее — из-за тебя. Я хотел с тобой встретиться, — ответил Северин. — Что до первого вопроса…

Он вынул маленькую записную книжку и стал гонять её указательным пальцем по столу. Потом он подтолкнул её к Джереми. Книжка оказалась бумажной. В ней были рисунки, составляющие нечто вроде комикса без слов.

— Видел ли ты когда-нибудь человека, — спросил его Северин, — которого десять лет продержали в тёмной камере размером с гроб?

Джереми понял, что это не риторический вопрос, и ему стало грустно.

— Это что-то удивительное, — сказал Северин. — Не увидишь, так и не поверишь, что человеческое тело может превратиться в такое — белое, как червяк, и скрученное, как паучок. Я эту историю зарисовал со слов одного… очевидца. Ты смотри на картинки, а я расскажу. В общем, ничего особенного, там бывает гораздо хуже, но тебе не мешает знать, что за сила сегодня пришла отнять у тебя жизнь.

Представь себе, что ты вырос на Сарагосе, в богатой независимой колонии, имевшей несчастье быть далековато от Вавилона и слишком близко к Пакс Романа. Ты — приличный, но глупый парень из католической семьи, член элиты, а элита Сарагосы, если помнишь, сделала состояния на наркоторговле. Это сыграло свою роль в дальнейших событиях — когда пришла беда, Вавилон не поспешил на помощь… В юности тебя отправили учиться на Землю, в московский университет. Пока ты там учился, олигархи под угрозой блокады и террора и в обмен на дворянские титулы сдали Сарагосу этому психопату в короне. Вернулся ты уже не в независимую колонию, а на планету Пакс Романы. Ты, как сказано, от природы несколько глуповат, и сначала тебе даже понравилось, что твой отец, как главный инициатор потери независимости и единственный католик среди олигархов, при новой власти стал лордом Сарагосы. Тебе объяснили новые правила, но ты не принял их всерьёз. Впридачу к большим деньгам у тебя появилась власть — или то, что ты за неё принимал — и тебе нравилось, что тебя по мановению волшебной палочки сделали дворянином и те, кому повезло меньше, теперь обязаны кланяться тебе как высшему существу.

На короткое время у тебя было всё, чего ты хотел, а ещё у тебя была она. Ты полюбил её в Москве, где вы учились на одном курсе, и ни мгновения не думаешь о том, что она так и не крестилась и что её родители, атеисты, бывшие конкуренты твоего отца, сбежали от новой власти в Вавилон. Тебе невдомёк, что Пакс Романа разверзла между тобой и твоей любимой пропасть, полную чудовищ. Когда отец намекает тебе, что негоже показываться на улице с некрещёной, ты смеёшься ему в лицо и в тот же вечер тайно женишься на своей любимой.

Последствия выбивают почву у тебя из-под ног. На следующий день твой отец отменяет гражданский брак. Он рвёт и мечет, но поздно: новые правила не предусматривают развода. И тебе приходится смотреть в лицо последствиям твоего поступка.

Тебя лишают дворянского достоинства, выгоняют из дома, и, что хуже всего, у тебя отнимают кредитную карту. Диплом экономиста оказывается бесполезным: даже если б ты мог применить свои знания в новых условиях — а это невозможно — из страха перед лордом никто не дал бы тебе такую работу. Некоторое время вы перебиваетесь на зарплату жены. Тебе всё ещё кажется, что идёт ролевая игра. Общество разыгрывает шестнадцатый век, и в этом дурном театре тебе и твоей жене отведены роли Ромео и Джульетты. Потом твоя жена, как и все женщины, теряет право на квалифицированную работу, и вы опускаетесь в нищету. На беду, новая власть четвертует людей за продажу противозачаточных средств, и цены на чёрном рынке вам уже недоступны. Вы предохраняетесь как можете, но это только оттягивает неизбежную беременность твоей жены. Из-за того, что она не крещена, вы теряете право на государственное пособие. Жена упорно отказывается креститься. Тебя это злит, но через некоторое время все пособия отменяют — для всех. Чтобы не умереть от голода, ты работаешь грузчиком и продавцом. Жене приходится сидеть дома. Женщине без креста на шее опасно выходить на улицу.

За год, прожитый в быстро растущих трущобах, тебе становится почти ясно, что всё это не игра. Почти. К сожалению, ты дурак и именно поэтому остался за бортом. Когда ты узнаёшь о смерти отца, твой брат, молодой фанатичный рыцарь, уже принимает в наследство лен, титул и твою судьбу.

Может быть, тебя бы и не тронули, но ты имеешь наглость прийти на похороны отца. Когда тебя не пускают в усадьбу, ты начинаешь качать права. Тебе всё ещё непонятно, что эта новая жизнь не предусматривает для тебя даже призрака прав. Тебе в недвусмысленных выражениях приказывают убираться в свои трущобы, и ты совершаешь ещё одну ошибку. Ты начинаешь публично, на улице, ругать жандармов, твоего отца, брата и весь новый строй. Ты даже не замечаешь, что люди в ужасе отходят на другую сторону улицы и вокруг тебя становится пусто.

Ночью жандармы врываются в вашу комнату. Твоя жена, на шестом месяце беременности, запирается в уборной. Они начинают ломать дверь, и ты протыкаешь руку жандарма ножом. Тебя скручивают и долго, беспощадно бьют. Тебе становится ясно, что игра зашла слишком далеко, но насколько далеко, ты понимаешь в тот момент, когда твою вопящую жену вытаскивают из уборной и четвертуют у тебя на глазах.

И тогда ты кричишь, кричишь и кричишь, ты орёшь без конца, и добро бы ты просто орал, но ты ещё и проклинаешь короля, королеву и Святую Римско-Католическую Церковь. Так ты и оказывешься в каменном мешке на ближайшие десять лет. В этом гробу твои крики уже никому не слышны и никого не беспокоят.

Северин выпил свою рюмку до дна.

— Этого человека зовут Хульо Борхе, — сказал он. — Я знаю эту историю от него самого. Сарагоса не так уж далеко отсюда. Завтра утром, как проспишься, ознакомься с новостями. Это уже должно быть в сетях — мы на днях выгнали с неё гитов.

Джереми молча наполнил рюмки до краёв.

* * *

— Да, о гитах, — сказал Джереми, — ты что, не знал, что крестоносец прилетел на своём корабле не один?

— Мы их просканировали, — сказал Северин. — Приборы показали двоих людей — сам рыцарь и его пилот.

— А приборы cidai от людей отличают?

— Вавилонские — нет, а наши отличают. В этот раз облажались. Это всё магнитные поля — тот же Бриарей… По крайней мере мне хочется так думать. Проверим. Мне очень не нравятся альтернативы.

— Бриарей — сильная планета, — сказал Джереми.

— Да, — согласился Северин. — Вызывает почтение. — И он посмотрел на закленное фольгой окно под самым потолком.

— Ты как думаешь, кто её создал? — спросил его Джереми. — И Мирамар. Кольца Бриарея. Кто сделал всё это?

— Кто-то да сделал, — сказал Северин. — И как сделал… А что?

— Оно… громадное. Огромно сильное, само своё. Не наше. И всё равно люди могут здесь жить. Как будто кто-то специально оставил такую лазейку. Возможность жить здесь для людей. — Он не мог объяснить это лучше. Мысли путались. — Здесь хорошо.

— Да, — сказал Северин. — Красивая работа. Красивый мир. Может быть, его создал ты.

— Я?

— Ты. Или сам Бог. Знаешь, Отец всего сущего.

* * *

На столе остались три пустые бутылки, но голова Джереми была странно ясной. Когда они покинули пивную, снаружи было уже тихо. Люди давно разошлись по домам. По ночам нанопластик не имитировал эффекты атмосферы, и усыпанное яркими звёздами небо было абсолютно чёрным. Тёмно-пурпурный Бриарей поглощал небосвод.

— Трофей, — вдруг сказал Северин. — Забери себе Друссов топор.

Он нетвёрдо держался на ногах.

— Ты тоже заметил сходство? — спросил Джереми.

— У него на топоре это самое и написано. «Снага-паромщик не знает возврата».

— Это зря, — сказал Джереми. — Если бы настоящий Друсс встретил гитов, он порубил бы их на дрова.

— На щепки, — согласился Северин. — Страшный был человек. На него враги втроём не ходили.

— Трое, — сказал Джереми. — Один боец, под завязку накачанный бустерами. На случай, если он не справится, ещё двое.

— Обидно? — с ухмылкой спросил Северин.

— Мало. На Рана они вышли всемером.

— Так они же его и убили.

* * *

Путь на Красную Площадь был долог для пьяных ног. Площадь была темна и пуста, прожекторы притушены. Место поединка было огорожено неоновой лентой. Адьютант Северина дежурил у «Призрака».

— Мне пора, — сказал Северин.

— Погоди, — сказал Джереми. Он что-то забыл спросить, но что?

Потом он это вспомнил.

— Северин, то, что ты сказал в баре. Об Отце всего сущего. Ты действительно в Него веришь?

Северин указал вперёд, к террикону карьера. Они в молчании прошли туда и сели на ступени.

— Послушай. Это история одного из наших братьев, которые сражались со слугами Ра в первых войнах Запада Пангеи. Этой легенды нет в Книге Часов.

Этот воин служил на южной границе. Однажды он отбился от своих и попал в плен. Его не убили. Его привезли в стан врагов, раздели, подвесили на дереве и стали страшно пытать. Он мог бы покинуть своё тело и оставить в руках мучителей труп, но он был очень упрям и очень любил жизнь. Всё время, пока его истязали, воин надеялся на то, что его братья спасут его и отвезут к Ари Неру, и что Его Святость сумеет погасить боль и исцелить его тело и душу. Его терзали и увечили, но он не говорил ни слова и не умирал. Воин думал о своём Короле, Неру, и надеялся на чудо.

Чудо случилось. Наши братья выследили врагов, напали на их стан и отбили пленника. Его раны были страшны, и умирающего привезли к Неру, чтобы тот исцелил его или же проводил в посмертный путь. Когда наш брат открыл глаза, он увидел рядом с собою Неру. Его Святость вырвал своего воина у смерти. И когда раненый с бесконечной любовью и благодарностью посмотрел в глаза своего спасителя, он увидел в этих глазах отражение своих собственных страданий. На чертах Короля лежала неимоверная усталость. Чтобы сохранить жизнь своего воина, Неру разделил с ним невыносимый груз его мук.

И тогда наш брат понял, что Ари Неру, как и он сам — человек, подверженный страху и боли. И он вспомнил, что только надежда на Неру помогла ему победить страх и боль и не сломаться в руках врагов. И он подумал: когда настал худший час моей жизни, я уповал на Неру — но на кого же уповает Неру в худшие часы своей жизни? Мысль о нём помогла мне победить страх и боль; о ком же думает он, испытывая страх и боль? Неужто нет такого человека и нет такого бога? Неру спас меня, но кто спасёт его?

И тогда в сердце нашего брата загорелась надежда, что где-то вне кругов мироздания есть Бог, непостижимо великий, непостижимо могущественный и милосердный, как добрая мать, Бог, могущий победить всех демонов, исцелить все страдания, погасить любой страх и всякую боль, хотя бы даже эти страх и боль невероятно превышали меру человека. И наш брат понял, что такой Бог, если Он есть, должен быть не менее чем изначальной мерой Вселенной и Отцом всего сущего. Потому что этот Бог есть добро и жизнь есть добро, а значит, Он и есть Жизнь.

3. Тьма

Той ночью ему снилось, что он бог. Он жил в какой-то тёмной вселенной. Внизу полыхал тусклый красный огонь. Джереми был бессмертен и могуч, и он созерцал мир, который сам создал. Это был мир камней, с каменным воздухом и каменными существами, которые строили себе жилища и механизмы из камня. Не очень светлый, но интересный и достойный существования мир.

Проснувшись, он решил не откладывать выбор руны в долгий ящик. Он нашёл подходящий кусочек мрамора среди отходов своей последней работы и начал вырезать руну Кермат. Руна вышла очень правильная, но, готовая, она показалась ему чужой. Он ничего к ней не чувствовал.

* * *

Кое-что его беспокоило. Оставив руну на книжной полке, он отправился к Гайнену.

— Вам безумно повезло, — сказал доктор. — Эти стрелы всё-таки отравлены.

— Меня спас Ваш укол, — ответил Джереми.

— Нет. Наконечники покрыты быстродействующим ядом. Вы должны были загнуться на месте. Вас спасло вот что… — Он показал Джереми стрелу. — Вас задела вот эта стрела. Я её осмотрел. С ней просто неаккуратно обошлись. На один край наконечника яд не попал. Под этот край Вы и подвернулись. — И доктор внимательно посмотрел на Джереми. — Вам везёт, как… не знаю кому.

— Везёт, как Гектору Грэю, — сказал Джереми.

— Точно! — весело сказал доктор. — Именно так. Кстати, очень красивые штуки.

— Штуки?

— Стрелы.

На лице доктора было восхищение. Стрела в его руке и правда была красива. Она казалась чем-то правильным. Добрым.

— Дайте-ка их сюда, — сказал Джереми.

Доктор нахмурился, потом посерьёзнел.

— Вы правы, — сказал он. — Спрячьте их подальше.

Джереми забрал стрелы вместе с колчаном. Когда он выходил, Гайнен тихо заметил:

— Есть во всём этом что-то поганое.

— Да, — сказал Джереми.

Потом он спустился в лабиринт и проверил все шлюзы отсека, в котором сидел его гость. Отсек был запечатан насмерть. Он открыл один шлюз и долго вслушивался в темноту. Темнота притаилась, не дышала. Он опять закрыл шлюз и на время выбросил cidaiского стрелка из головы, но через две недели вдруг проснулся среди ночи с мыслью об этом почти человеческом существе, погибающем во тьме лабиринта. Он взял свой нож и ушёл вниз.

На Мирамар очень просились журналисты. Им не давали разрешений на посадку. По совету мэра Джереми сделал видеозапись для медиа. Главным мессиджем этой записи были предупреждения. Во-первых, он не даёт интервью и не любит фотографироваться. Во-вторых, следующий охочий до поединка дурак сразу получит пулю между глаз.

Джереми купил себе пистолет.

* * *

Он начал наведываться к тому месту, где похоронил cidaiского стрелка, и подолгу бродил по берегам подземного озера с выключенным фонарём. Воздух здесь был неподвижен. Где-то очень далеко работали вентиляторы и реактор. Другие машины спали. Джереми окружали десятки кубомиль гематита, мрамора, кварцев. Он знал их структуры и формы руками и телом. Он сидел на алых скалах в окружении тьмы и камня и спящих машин. Было спокойно и хорошо.

Книгу своего отца, Йенси, он тоже прочёл в подземелье. Книга называлась «Открытый путь». До сих пор он откладывал чтение по двум причинам. Йенси был могущественным злым духом, хозяином идей и умов, и Джереми хотел повзрослеть и окрепнуть перед встречей. Кроме того, его ум занимала Книга Часов. Но после встречи с Северином и решения выбрать руну он не стал откладывать это дальше. Однажды утром он взял книгу с полки, захватил фонарь и ушёл в лабиринт.

«Открытый путь» оказался коротким. Джереми прочёл его за один вечер. Джастин Йенси утверждал в этой книге одну очень простую мысль: человек есть ничто иное, как хищный, пошлый и злой зверь, нарушающий идеальный порядок Вселенной, и место этого зверя, если оно ему вообще отведено, на цепи, в наморднике, в клетке. «Мы были вместе во Тьме — Отец и я». Выключив фонарь, Джереми сидел у озера, и в его душе звучала первая строка Книги Часов. Контраст её живой любви к миру и людям с истовой ненавистью «Открытого пути» поразил Джереми, как впервые в жизни увиденный контраст белого с чёрным. Он опасался раньше, что отцовская книга утащит его во зло, но это был скачок в познании. Джереми листал страницы книги. Они были вместе во Тьме — Отец и он.

4. Вилена

Вода была как чернила. Джереми выплыл на середину озера и лёг на воду. Время от времени он чувствовал кожей лёгкие прикосновения водорослей и рыб. Фонарь на берегу светил мягко и ровно.

Чья-то фигура на секунду закрыла от него свет. Кто-то обошёл фонарь, почти бесшумно вошёл в воду и поплыл прямо к нему. Враг не стал бы двигаться так беззаботно. Джереми поплыл навстречу.

Она нырнула и вынырнула совсем рядом, и Джереми увидел отблеск света в колодцах её чёрных глаз. Она была чем-то напугана и молчала.

Они поплыли назад, к берегу. Джереми сел на камень и смотрел, как она подплывает и медленно выходит из воды, стройная и точёная, как статуэтка. Чёрные волосы были заплетены в пять тонких кос. Кожа у неё была светлая, с лёгким оливковым оттенком, а груди маленькие и острые.

* * *

На берегу она легла на живот и положила голову на сплетенные руки. Джереми перенёс фонарь повыше, усилил мощность, и ало-розовые своды пещеры озарились ярким дневным светом.

— Как ты нашла меня? — спросил Джереми.

— Я видела в сети твой поединок и захотела встретиться с тобой. Атье и Висмарин собирались лететь сюда, и я напросилась с ними.

— Я имел в виду здесь, внизу.

— Просто пошла по карте. Мне сказали, что здесь есть озеро. — Она пожала плечами. В лежачем положении это выглядело забавно. — Вообще-то я хотела купаться, а ты тут как тут. Я не человек, если ты ещё не заметил, — добавила она невпопад.

— Я заметил. И ты не cide. Улели?

Она кивнула. Опять забавно. Лицо у неё было круглое и ясное. Луноликая. Cлово явилось из книг, из стихов. Джереми улыбнулся. В ней было что-то почти детское.

— Меня зовут Джереми, — сказал он.

— А я — Вилена.

По выражению её лица он понял, что улыбка у него получилась.

* * *

Он шёл по лабиринту с фонарём в руке. Она шла следом, то и дело задерживаясь.

— Почему останавливаешься? — спросил он.

Каждое слово в его устах звучало, как приказ. Он всегда это знал, но раньше это ему не мешало.

— Здесь узоры — сказала она. — Вокруг нас. И фигуры, как спящие статуи. Я покажу их Атье и Вису. Они как раз за этим сюда прилетели.

Да, в камне таились узоры. Джереми знал их, знал каждую сокрытую фигуру в этих муравьиных ходах. Обычно он о них не думал. Найдя такую фигуру, он или вырезал её из скалы, или через какое-то время переставал замечать.

— Я иногда вырезаю их и шлифую, — сказал он. — Хочешь посмотреть?

— Да, пойдём, — живо ответила Вилена.

* * *

— Ой, какая она….

Вилена держала в руке застывшее пламя. В огненных языках танцевала каменная саламандра. Джереми наблюдал, как мягкие пальцы девушки осторожно касаются острых граней. Вокруг на столах, на полках, на полу стояли мраморные статуэтки — единороги, чудовища, птицы и люди.

— Я хожу вниз, — сказал он, — почти каждый день. Что-то зовёт меня, тянет в подземные ходы, в пещеры, в старый карьер. Большинство фигур в камне хотят там и остаться, но некоторые не против, чтобы их забрали. Их-то я и вырезаю.

— Так ты ками, — сказала Вилена. — Маленький бог. Эти камни любят тебя.

— Я — оптимен, Вилена. Знаешь, что это значит?

— Знаю, — доверчиво сказала она. — Это мрачный хранитель. Одно другому не мешает. А ты, кстати, совсем не страшный.

— Страшными мы не рождаемся, а становимся. Если хотим.

— А ты не хочешь?

Он знал, что надо было бы солгать, но не мог. Он даже не умел избегать трудных тем.

— Вилена, мне всё равно.

Ему действительно было всё равно. Если бы cidai и Пакс Весперия Романа были сильнее в техническом и военном плане, он приложил бы все силы, чтобы сравняться в могуществе с Гектором, своим проклятым братом. Но уже сейчас было очевидно, что государство гитов обречено, а cidai сами по себе не представляли опасности для человечества. Так это было в предысторические времена, о которых говорила Книга Часов; так было и поныне. Cidai могли завладеть умами и душами каких-то человеческих народов и сделать их врагами собственных собратьев, но нанести людям непоправимый ущерб своими руками они не могли. На это их не хватало.

Он отвернулся к окну, обьясняя ей всё это. Вилена тем временем перебирала заготовки. Она тронула его плечо, и Джереми, обернувшись, с облегчением понял, что эти темы не портят ей настроение. Она просто встряхивалась и переступала через неловкость. Он почувствовал благодарность кому-то, за что-то.

— А это? — она показала ему небольшой, частично обработанный камень. — Что это будет?

— Смотри, — сказал он. — Вот голова, ноги. Это ребёнок. Он спит. Я никак не соберусь закончить эту работу. Я никогда не держал в руках таких маленьких детей, вот в чём загвоздка.

— А у вас тут как раз один ребёнок родился, — мечтательно сказала Вилена. — Когда мы прилетели, люди говорили об этом. Миссис Лян родила сына. Джереми, почему её называют миссис Лян? У неё же есть своё имя.

— Её зовут Евгения Тибор, — сказал Джереми. — Но она замужем за человеком по имени Томас Лян.

— Какой странный обычай… Значит, если б мы поженились, меня звали бы миссис Грэй?

— Йенси, — сказал Джереми. — Не Грэй. Если у тебя нет своей фамилии — а у вас, как и у cidai, её обычно не бывает — ты была бы миссис Йенси.

— А я не могла бы взять себе другую фамилию?

— Могла бы. Но твоему мужу было бы обидно, — и тут Джереми вспомнил, что речь-то шла о нём. Он не сдержал смешка. Вилена положила камень обратно на стол и крутнулась на пятке. Кончики кос описали в воздухе дугу.

— Пойдём посмотрим на сына Евгении, — предложила она. — Тогда ты будешь знать, какие они, маленькие дети, и сможешь завершить статуэтку.

* * *

В больнице им пришлось надеть санитарные халаты. Томас Лян спал в отцовской комнате, миссис Лян дремала в постели, а рядом с ней сопел младенец по имени Шон. Вскоре он проснулся и запищал. Джереми поразился слабости его голоса. Какое хрупкое существо новорождённый человек… Джереми знал, что сам он родился гораздо более развитым. Ему нравилась эта мысль.

Миссис Лян покормила сына грудью, и медсестра спросила её, можно ли гостям посмотреть на ребёнка вблизи. Когда Джереми и Вилена вошли в палату, Шон уже опять уснул. Он был одет в тёплую голубую пижаму и лежал на руках у матери, вытянувшись на спинке, серьёзный, крохотный человек. Такой маленький, а уже всё при нём: нос, брови, пальчики с ногтями. Даже волосы есть. Джереми решил не подходить близко, чтобы не испугать женщину. Миссис Лян была маленькая и худая и обычно выглядела старше своих лет, но с рождением сына она помолодела. Она глядела на Джереми, на Вилену, опять на Джереми — и улыбалась.

* * *

Вопросы, которые Джереми не хотел задавать Вилене, он задал Висмарину.

— Вы прилетели за мной?

Висмарин сразу понял суть разговора.

— «За тобой» прилетела Вилена. Мы с сыном больше интересуемся камнем. Надеюсь, твоё самолюбие не задето, — он улыбнулся, блеснув белыми зубами.

Они свисали с обрыва в одной из пещер под карьером. Висмарин управлялся со снаряжением не хуже, чем Джереми. Разница была в том, что Джереми вообще не нуждался во всех этих тросах. Он мог бы ходить по трещинам и скалам, как по городским площадям. Снаряжение он взял за компанию.

— У меня нет самолюбия, — сказал Джереми. — Только факты. И долг. Скажи мне, что такое Крыса?

— Крыса, — ответил Висмарин, — это полуразумное земное существо, хорошо организованное и довольно прожорливое. Люди много тысячелетий подряд травили крыс разными ядами, пока не пришёл Собиратель и не забрал часть их в наше Сообщество. Крыс, я имею в виду. С тех пор люди перестали травить крыс ядами и стали звать Собирателя Крысой. Если ты хочешь знать, кто такой Собиратель, то так и скажи.

— Кто такой Собиратель? — Джереми решил сыграть по правилам. — Он слышит наш разговор?

— Да, он слышит наш разговор. Он знает то, что знают все улели. Собиратель — «эго» Сообщества. Это голос, которым говорят мириады живых существ в Галактике, включая крыс, Вилену, моего сына и меня.

— Зачем? Ты и сам неплохо говоришь за себя. Или сейчас говорит Крыса?

— Сейчас говорю я. Если Собиратель захочет что-то сказать тебе через нас, мы тебя предупредим.

Они добрались до искомой расщелины, спустились в неё и уперлись ногами об одну стену, спинами о другую. Расщелина медленно сужалась вниз, в чёрную глубину.

— Каждое живое существо в нашей Вселенной, — сказал Висмарин, — неплохо говорит за себя и, как может, живёт своей собственной жизнью — одиноко и с риском погибнуть от рук или зубов других существ, у которых тоже есть свои жизни и способность говорить за себя. Зачастую живые существа расстаются с жизнью в ужасных мучениях… из-за действий других живых существ. Я говорю о разумных, Джеремия. Собиратель не претендует на то, чтобы улучшить неразумную природу. Но нас, живых и разумных, Сообщество может избавить от желания причинять друг другу зло… и от вечного одиночества. Каждая живая душа во Вселенной — это остров, Джеремия, плавучий остров, безнадёжно отрезанный от других островов. Он может подплыть к другим как угодно близко, но никогда не соединится с ними в один архипелаг. Плавучие острова не пускают общих корней, и любой ветер может разбросать их перепуганные стайки по безбрежному океану. Разумные живут и умирают в одиночку. И некоторые довольны этим…

Он быстро глянул на Джереми.

— Некоторые довольны, да. Они сильны или думают, что сильны, и считают такую судьбу свободой. Это их выбор. Я решил иначе. Я пристал к архипелагу Сообщества, и бури мироздания меня больше не беспокоят. Я пустил корни в этот огромный коралловый риф. Висмарин, которого ты видишь — тот же остров, который ранее блуждал по океанам, со всеми своими песчинками, травами и зверями. Но он больше не одинок.

— Если Собиратель твоего архипелага отдаст тебе приказ саботировать реактор Мирамара, ты это сделаешь? — спросил Джеремия. — Ты это вообще заметишь или просто выполнишь приказ, как чумная марионетка?

Висмарин нахмурился. Джереми ждал ответа, но улели молчал, и Джереми понял, что причинил ему боль. Он ни капли об этом не сожалел.

— Собиратель, — медленно сказал Висмарин, — не отдаёт нам приказов. Он может дать понять, что нужно что-то сделать. Если он даст мне знать, что необходимо саботировать реактор, я спрошу его, какова цель такого поступка. Собиратель может обмануть меня не более, чем я могу солгать ему; он сказал бы мне правду. Я сверил бы его слова с доступной мне реальностью. Если бы эта цель показалась мне стоящей такой цены, я б, может быть, и сделал это, Джеремия. Если нет…

Висмарин замолчал и встряхнул головой. Джереми дал ему флягу с водой.

— Если бы Собиратель подтолкнул меня к злому делу, я ослушался бы его. Но это сущая ерунда по сравнению с самим наличием злого намерения. Всё это означало бы, что обрушился один из краеугольных камней Сообщества, и оно потерпело крах, Джеремия. Тяжёлый удар был бы нанесен всему тому, что оправдывало мой выбор.

Висмарин зажмурился. Джереми приготовился спасать его, если он сорвётся вниз.

— Обрыв — не лучшее место для размышлений о подобных вариантах, — сказал Висмарин. — Не следует забывать и о нашей цели.

Они пробрались туда, где Джереми давно заметил большую странную фигуру, спящую в стене расщелины. Она просилась под резец, но была слишком велика, и Джереми собирался заняться ею через год, когда найдёт кого-то себе в помощники. Вот и нашёл.

Вдвоём они закрепились в расщелине и высвободили фигуру из камня. Висмарин работал медленно и старательно. Там, где Джереми быстро вырезал бы массивную глыбу, он осторожно срезал угол за углом, слой за слоем. Джереми оценил его мастерство и решил не мешать и, быть может, чему-нибудь научиться. Когда они наконец извлекли фигуру из стены, прошло несколько часов.

Джереми выбрался наверх и сбросил вниз тросы стационарного рычага. Висмарин обвязал ими фигуру и полез наверх. Джереми взялся за рычаг и вытащил её быстрее, чем тот оказался рядом. Обернувшись, он увидел удивлённое лицо улели.

— В ней не меньше полутора тонн, пожалуй, — сказал Висмарин. — Даже больше. Тонна семьсот как минимум…

— Около двух, — сказал Джереми.

— Многовато для твоей скорости.

— Ты забыл о рычаге.

Он не видел причин особо скрывать свою силу. Во всяком случае, от улели. Для себя он уже сделал вывод, что они не опасны.

Потом они сидели рядом, прислонившись спинами к фигуре, и ели сандвичи. У Висмарина был усталый вид.

— Ты наверняка знаешь, как Собиратель пришёл на Этерну, — сказал он. — И как на это посмотрел наш Творец.

— Так же, как он всегда на всё смотрит, — ответил Джереми.

Висмарин кивнул.

— Да. Он отдал не вступившим в Сообщество cidai приказ уничтожить нас, улели. Убить всех cidai, вступивших в Сообщество. Мы выжили благодаря людям, наёмникам с Буковины и из Вавилона. Мы никогда не забудем этого, Джеремия… Но этот приказ — не худшее дело моего старого бога. Гораздо хуже было то, что он изначально внушил нам, cidai, о нашей природе. Мы, как и вы, несовершенны — плавучие острова во Вселенной, страдающие от одиночества. Как и люди, мы часто не отличаем зло от добра. Но по нам этого не видать! Мы не подвержены старению, смерти и многим страстям, так хорошо знакомым людям. Наши страсти с течением лет притупляются, и внешне наши жизни становятся подобны спокойным осенним рекам. Нам остро не хватает любви; наша ущербность и ранимость никуда не делись, но они прикрыты красивой маской… и наш Творец внушил нам, что они не существуют и что у нас уже достаточно любви, больше не надо и желать. В наших легендах нет истории Падения. Cidai всегда считали, что они как они есть фундаментально хороши. Безупречны. Вот это хуже всего.

У Джереми был свой ответ на вопрос о наихудшем преступлении демиурга Ра, создателя расы cidai, но он промолчал. У всех живых свои приоритеты. Он отодвинулся от каменной глыбы и осмотрел её. В ней явно проступали формы — но какие?

— Ты знаешь, чем хочет быть этот камень? — спросил он Висмарина.

Тот кивнул.

— Да. А ты разве не видишь?

— Пока нет, — ответил Джереми. — Я рождён не для скульптуры, Висмарин.

— Увидишь, — сказал улели.

* * *

Они поставили странную глыбу у входа в монастырь. На следующий день Бриарей в небесах был особенно ярок и страшен, магнитное поле шалило, ворчал реактор, и люди томились от неспокоя. По Старой площади змеилась красная пыль. Она играла у подножия памятника, образуя крохотные вихри. В этот день Висмарин долго гулял по посёлку, а потом принёс инструменты и начал вырезать из глыбы скульптуру. Вилена, Джереми и многие вавилоняне пришли смотреть, как он работает.

Джереми сидел на ступеньках, ничем не выделяясь из числа собравшихся. С приходом Вилены и рождением ребёнка Лянов он начал обращать больше внимания на людей. Раньше они были для него будто бы черно-белы, размыты, а теперь стали чёткими и цветными. Он принял это как данность.

Атье, совсем молоденький улели, помогал отцу. Джереми видел постоянные маленькие знаки внимания, которые эти двое оказывали друг другу: носовой платок, стакан воды, вовремя пододвинутая табуретка, лёгкое прикосновение руки к плечу. Родные. Джереми учился. Он весь день сидел и смотрел и к вечеру увидел, что за форму создают руки мастера из сцепления мраморных зёрен.

— Ну вот, — сказал Висмарин, когда Джереми и Вилена подошли нему на закате.

Висмарин проработал шестнадцать часов, и вид у него был не от мира сего. Он взял стакан воды, выпил и обвёл в воздухе усталую дугу, которая должна была охватить горизонт. Несколько капель упало в пыль.

— Вижу, — сказал Джереми.

— Это… — Висмарин указал на верхнюю треть плиты, — это посёлок. Видишь — люди и всякие вещи. Домашние животные. Видишь, кошки, собаки… мыши.

Джереми кивнул. Он видел.

— Ниже, видишь, машины. Одни живые, другие спят. Те, что спят — эти глубже.

— Озеро тоже тут, — восхищённо сказала Вилена и показала рукой на розовую рыбу.

— Озеро тоже. И трава на терриконах. Реактор и силовые поля. Подземный свет.

— Машинный свет. И памятник здесь, — сказал Джереми.

Теперь он видел, чей этот памятник на самом деле.

— Памятник на своём месте.

Висмарин уронил руку, пропустив низ скульптуры.

— А это? — спросила Вилена. — Внизу платформа? А эти узоры… корни?

— Корни Мирамара, — сказал Висмарин. — Да, платформа. Корни, камень. Массив. Лабиринт.

— Вот это…

Джереми показал в основание скульптуры. Там переплелись каменные лучи, дремучие и живые, как корни прадавнего леса. Где-то внутри их держал, поглощал, излучал невидимый центр.

— Что это, внутри?

— Это — кто, — ответил Висмарин. — Кто. Сердце этого мира.

— Джереми, это ты, — сказала Вилена.

* * *

Время есть доказательство чувства — симпатии, дружбы, любви. То время, которое человек находит возможным уделить другому человеку, и есть мерило их отношений. Джереми обнаружил, что для него не представляет никакого труда уделять время Вилене, и напротив, трудно бывает быть без неё. Улели поселились на первом этаже монастыря, в пустых комнатах ушедших коммунаров. Вилена вскоре переехала поближе к Джереми, на третий этаж. Днём они наблюдали за работой Висмарина, сидя рядом друг с другом на плоских широких ступенях здания.

Висмарин теперь работал медленно, спокойно и неутомимо. Для каждой плоскости и каждой линии статуи у него были несчётные минуты, часы и дни. Джереми без отрыва наблюдал за руками мастера и понял, в чём разница между ними как скульпторами. Висмарин был не просто более талантлив и опытен. Он иначе подходил к делу. Все формы, которые он извлекал из камня, были неповторимо индивидуальны, с собственными морщинками, изгибами, своим характером, своей судьбой. Даже травинки различались.

— Висмарину уже четыреста лет, — приободрила Джереми Вилена, когда он поделился с ней этими наблюдениями. — Теперь, когда люди перестали быстро стареть и умирать, у тебя тоже есть прорва времени. И ты так сумеешь, если захочешь.

— Нет, — сказал Джереми. — И будь у меня всё время Вселенной, я б так не сумел. Смотри: он создаёт из камня Мирамар. Не любой мир, а именно этот. А у меня вышел бы мир вообще. Мир на примере Мирамара. Понимаешь? Я извлекаю на свет типичное, а он — особенное. Мы по-разному смотрим на вещи.

— Ты ему завидуешь? — как всегда, прямо спросила Вилена.

Она сидела чуть ниже его и озорно глядела на него снизу вверх, наискосок. Джереми прислушался к себе.

— Да. Мне хотелось бы так уметь. Однако я умею то, что ему не под силу и никогда не будет под силу. Скоро зависть умрёт.

Он не хотел уточнять, что это были за умения, но она сама вспомнила:

— Правда. Висмарин не сумел бы убить того крестоносца.

Висмарин прежде всего не сумел бы подвернуться под тот самый край той стрелы, подумал Джереми; но это была ещё более трудная тема. Он сам её не совсем понимал.

— Пойдём утром в лабиринт, — сказал он. — Я тебе кое-что покажу.

* * *

Этим вечером состоялся его разговор с Висмарином.

— Ей двадцать два, — сказал мастер.

Он стоял у окна и пил горячее молоко из чаши. Чашу улели привезли с Этерны, как и свои инструменты, и покрывала. Красивые вещи. Джереми сидел за столом. Стол был вавилонский, пластиковый и убогий.

— Мне семнадцать, — ответил Джереми.

— Ты намного старше Вилены. Она почти ребёнок. Cidai взрослеют в три раза дольше людей, не говоря уж об оптимен.

— А улели?

— То же. Почти. Дети, которые рождаются в Сообществе, взрослеют немного быстрее, чем предыдущие поколения. Мы приспосабливаемся к текущей Вселенной. Собиратель считает, что со временем мы станем взрослеть почти так же быстро, как люди.

— Собиратель прав, — сказал Джереми. — Генетически cidai неотличимы от людей и не должны бы взрослеть дольше их. Ваши особенности — это… фокусы света.

— Света?

— Tricks of the light. And of time. Раньше время на Этерне текло иначе, правда?

— Оно не текло, — сказал Висмарин. — Оно не текло, Джеремия… Ты взрослый, ты очень многое знаешь. Ты знаешь главное. А Вилена ещё ребёнок. Дети имеют право прожить своё детство, не воспитывая собственных детей. Она ещё не готова быть матерью и женой.

— Готова, — сказал Джереми. — Я могу отличить тело женщины от тела ребёнка, Висмарин.

— Физически готова. Душевно — ещё нет. Вам надо подождать.

Джереми вопросительно поднял брови.

— Десять лет. Хотя бы пять, — поправился Висмарин, увидев выражение лица Джереми. — У вас же вечность впереди, зачем спешить?

— Висмарин, мне не хочется ждать.

— Понимаю… — после паузы сказал улели.

Джереми не нравилось то, что было в его лице.

— Нет, не понимаешь. Ты думаешь, я поддаюсь похоти. Ты меня плохо знаешь. Скажи, зачем ты привёз её сюда, ко мне, если знал, что она ещё не готова к браку?

— Она сама со мной полетела. Она увидела твой бой в сети и всё решила для себя. Если бы я отказался взять её с собой, я только лишил бы себя возможности в случае чего помочь ей. Остановить её я не мог, да и был бы не вправе. Она любит тебя, Джереми. Ты её не спугнёшь, что бы ты ей ни сказал.

Джереми сидел, не думая ни о чём. Эта проблема стояла перед ним, как необработанная глыба. Он пытался увидеть в ней верную форму. Вмешательство Висмарина раздражало его, но голос рассудка, как всегда, перекрыл глухое нежелание покоряться чужой воле. Есть причины подождать. Однако…

— Я подумаю над тем, что ты сказал, Висмарин. Пока что я подожду.

Что-то внутри него — или вне него — тихо, упорно советовало ему не ждать. Об ожидании пожалеет и он, и Вилена. За этим чувством стояло что-то большее — нехорошая перспектива. Опасность. Он чуял её краем мысли, как в озере чуял ногами подводные скалы. Он не видел очертаний скалы, но знал: что-то ему предстояло.

* * *

Утром он стоял на пороге комнаты, не отрывая глаз от её ресниц, носа, её растрёпанных волос на подушке. Он смотрел и смотрел на чёрные локоны, пока Вилена не проснулась и не открыла глаза. Его взгляд встретил её взгляд. Она солнечно улыбнулась.

Позже, в одном из тупиков лабиринта, Джереми высоко поднял фонарь, осветив большую нишу, и девушка ахнула.

— Я нашёл её… нашёл здесь, в этой нише, мраморную глыбу и начал её обтёсывать. Когда я увидел, что получается, то сначала хотел просто бросить работу. Немного позже я действительно бросил и оставил её здесь. Ей не место среди людей.

Он именно это хотел сказать. Среди людей; видимо, ей всё же было отведено какое-то место в мироздании.

— Здесь она и сидит, уже полгода, — добавил он. — Не жалуется.

Вилена присела на корточки и заглянула в неземное лицо каменной девы.

— Это принцесса Итимар?

— Кто?

— Наша бывшая принцесса, дочь королевы Симар. Теперь она — королева гитов. Люди зовут её Итамари. Твоя статуя лицом похожа на неё.

— Она не моя, — сказал Джереми. — Итимар — жалкий отблеск вот этой дамы. Эта женщина — Ариель. Она намного хуже, чем худшая гитовская королева.

— Она очень красивая, — сказала Вилена. — Джереми, она прекрасна, как сама весна, а ты оставил её здесь. Почему ты начал работу над статуей, если она тебе так не нравится?

— Я не знал, что это, в камне, она. Я думал…

И что же думал? Ничего. Ему было интересно. В этом камне была женская фигура, и ему хотелось вынуть её на свет, из мрамора, из лабиринта. У него никогда ещё не было женщины.

— Может, вынесешь её наверх? Можно и не работать над ней больше, оставить так. Вавилоняне любят такие неоконченные фигуры.

Вилена провела ладонью вдоль тела статуи, снизу вверх, по руке, голове и венчающей её короне. Она была беспечна, как ребёнок.

— Все любят Ариель. Она для того и создана.

— Не все. Ты не любишь её, — счастливо сказала Вилена и показала статуе язык.

— Не люблю, — подтвердил Джереми.

* * *

Они плавали в озере, а потом Вилена спросила:

— Тебе нравится моё тело?

— Да, — сказал Джереми.

Она лежала на спине с закрытыми глазами, вытянув ноги и прикрыв грудь ладонями. Джереми любовался ею.

— Но оно же несовершенно, — сказала Вилена. — У меня слишком длинная талия, острые коленки и очень маленькая грудь. Она ещё вырастет, но намного больше не будет.

Джереми пришёл в замешательство. Всё это было так, но совсем не казалось ему недостатками. Он искал подходящий ответ, но не нашёл. Вместо слов он приподнял её ладонь и поцеловал маленький твёрдый сосок.

— Ой, — сказала Вилена.

Джереми вскочил и прыгнул в воду. Когда он наконец вынырнул и вылез на берег, Вилена бросила в него горстку песка.

— Это что? — спросил он.

— Ты зачем ушёл?

Он пожал плечами.

— Не уходи, — попросила она.

Джереми сел рядом с ней на песок.

— Послушай, — сказала она. — Я хотела тебе рассказать. Если бы я не родилась в Сообществе, я была бы похожа на Итимар. У меня было бы такое же тело. У всех женщин-cide одинаковые тела. Мужчины ещё различаются ростом и шириной плеч, а женщины, все как одна, прекрасны и совершенны. Когда cidai начали вступать в Сообщество, девочки у них стали рождаться разными. Как у людей: есть тоненькие, кругленькие, всякие… У меня чёрные глаза, а раньше такого не бывало.

— Рад за вас, — сказал Джереми.

— Когда шла война, — продолжала Вилена, — за нас воевали наёмники-люди. Это были почти сплошь мужчины. Они думали, что мы, улели, во всём точно такие, как люди. Это потому, что мы… не вели себя, как cidai, а были больше похожи на людей. Иногда наёмники ухаживали за улели, в основном мужчины за девушками, хотя бывало и наоборот, а улели тогда не знали, что они насовсем жениться не хотят. У нас если женятся, то навсегда, а люди могут на время, даже на одну ночь. Бывало, улели влюблялись в людей и занимались с ними любовью, а потом эти люди нередко уходили от них, иногда даже на следующее утро! Улели оставались одни. Как бы замужем, но как бы и нет, ну и не вдовы.

— Придурки, — сказал Джереми.

— Почему? — возмутилась Вилена. — Они ж не знали, что люди такие непостоянные…

— Нет, эти наёмники — придурки. Безответственные му…жики.

— Ага. И вот теперь многие из тех улели ездят по Вавилону и ищут своих мужей. Иногда находят, а те снова женаты, на другом человеке.

Она замолчала и уставилась на него. В её чёрных глазах нельзя было прочесть ничего. Как сливы.

— Мне не придётся тебя искать? — спросила она. — Ты меня не оставишь?

— Я никуда не уйду, — ответил он.

* * *

Он не оставил бы её. Она, так думал он, была как молоко с мёдом, сладкое, тёплое, в чёрной обсидиановой чаше. В его комнате она сидела, положив ноги на подоконник, и листала Книгу Часов. Не читала — рассматривала иллюстрации. Джереми любовался кругленькими длинными бёдрами в шёлковых колготках, едва прикрытыми крохотной чёрной юбкой. И её острые коленки. Смотрел бы и смотрел.

— А мы в отпуск поедем? — спросила она.

— Что такое отпуск? — с серьёзным лицом спросил Джереми.

— Ты не знаешь? — Она удивлённо моргала. — Это же человеческое дело — отпуск. Вот у cidai его не бывает.

— Человеческое. А я дракон, ты забыла?

Она секунду подозрительно глядела на него, а потом расплылась в улыбке и уверенно сказала:

— Ты шутишь.

— Шучу. Поедем в отпуск.

— На Землю?

— Да. Ты хочешь на Землю?

— Ага. И на Этерну. Я покажу тебе наши моря и холмы, а ты покажешь мне этот замок.

Она указала на иллюстрацию в Книге Часов, и он как будто услыхал грохот летящей со старого дальнего склона скалы. Всё начинается и кончается этим.

— Этого замка, Вилена, давно уже нет, — сказал Джереми. — Его разрушили враги. Демоны. Гиты.

Вот это её достало. Он видел, как это ранило её, и в тот же миг решил, что надо закрыть эту тему. Она пережила войну. Ей тогда было десять-двенадцать лет, и она видела немало домов улели, разрушенных врагами — демонами и гитами.

Висмарин прав, решил Джереми.

— Но в отпуск мы поедем, — сказал он. — На Земле есть и другие замки. Там есть пирамиды и древние храмы, есть Тадж Махал и Ниагарский водопад. Там есть чудесные большие города. Они сияют по ночам. Тебе понравится на Земле.

В этот момент он мог представить себе несколько другой отпуск. Ему понадобится один буковинский корабль класса «Химера», с этими новыми планетарными бомбами, о которых ходили слухи в сети. Для него не составит большого труда угнать «Химеру». Он оставит Вилену на Земле и слетает в круиз по территории гитов. Он покажет им Чистый Огонь. После этого гиты больше не побеспокоят ни его, ни Вилену и ни кого бы то ни было. Джереми не испытывал к гитам ненависти. Он просто хотел обезопасить свой дом.

Правда, потом ему пришлось бы драться с Северином, но Джереми это не волновало. После такого полёта ему уже был бы не страшен никто. Даже Адриан-сай.

* * *

Этой ночью Джереми нашёл свою руну. Он работал над фигуркой ребёнка, но работал механически, бездумно. В конце концов он оставил её. На самом деле ему хотелось сделать венец для Вилены. Он уже знал, каким будет этот полупрозрачный кварцевый венец, и решил пойти вниз, в лабиринт. Гнёзда кристаллов росли в пещерах и каменных нишах, стылые бледные цветы, и случайный луч света превращал эти тёмные дыры в россыпи несметных богатств.

Он шёл по давно знакомому ходу, когда увидал руну в камне. Она лежала почти на самой поверхности выступа, видимая очень ясно, и он невольно протянул за ней руку, но она не далась. Это была Нерхат, руна Жертвы. Так вот оно что. Неру дарит мне свою руну. Жертва. Гибель или потеря. Если это потеря Вилены, то лучше смерть.

Спасибо, сказал он в себе. Я это ценю. Честность и непродажу смерти под видом жизни.

Он вынул мономолекулярный нож.

* * *

Сквозь сон Джереми слышал, как Вилена вошла в комнату. Она раздвинула занавески, но он не просыпался, и она снова закрыла окно, села с ногами в кресло и стала ждать. Сейчас она его совсем не волновала. Она была на своём месте. А ему снился сон.

— Ты долго спал, — сказала она, когда Джереми открыл глаза.

— Долго, — сказал он. — Я спал долго, в корнях земли, в песке, в лесах и руслах рек. Спал бесчисленные века. Я раскинулся по всему побережью. Людей было мало, и они меня не будили. Потом пришли другие люди и построили Новый Амстердам. Я стал просыпаться и тянуться ввысь, в небо. Потом я нашёл себе голос, а вскоре и тело. Я стал самим собой.

Его голос звучал глухо и далеко. Он лежал на спине, глядя мимо всего.

— Тебе приснился сон, — сказала Вилена.

— Да, — ответил Джеремия.

* * *

Они сидели на вершине скалистого шпиля. Его пик был срезан, и получилась смотровая площадка. Вокруг шпиля к ней вились крутые ступени. Перил здесь не было. Джереми без отрыва смотрел в горизонт, а Вилена вертелась по сторонам, хватая взглядом то жёсткий красный ландшафт и посёлок, то хмурое небо и великанье лицо Бриарея, то зеленеющие терриконы карьера.

— Ты сам не свой, — пожаловалась Вилена, устав крутиться. — Пожалуйста, вернись. Почему люди такие странные?

— А я что, человек? — спросил Джереми.

— Ага, — сказала Вилена. — Ты просто думаешь, что ты дракон.

— Не просто. У меня был брат, Гектор. Клон. Моё второе «я». Это был настоящий дракон.

— Я читала про него. Он был злой человек, но он этого сам захотел.

— А может, он просто не мог иначе. Откуда ты знаешь?

— Я видела твою сестру на Этерне.

— Слышал, — сказал он. — Джейн Грэй. Она не оптимен. Она женщина.

— Она воин, как ты. Она спасла мою семью.

У Вилены был сейчас взрослый голос.

— Мы жили в селении Хисимайэ. Когда Творец заговорил с принцессой Итимар и отдал cidai приказ убивать улели, наши соседи ещё много дней не трогали нас. Итимар передала приказ Творца своей матери, та — своим callahele — это что-то вроде министров — и так приказ разошёлся среди cidai. Cidai могут говорить друг с другом не так, как люди, не только словами. Это называется ataime, соприкосновение мыслей, чувств… душ. Таким путём callahele передали всем cidai то, что видела и чувствовала Итимар, когда говорила с Творцом. Это было нужно, чтобы все поняли, что это действительно приказ Творца, а не ложь силы Тьмы. Когда послы королевы принесли в Хисимайэ этот приказ в ataime, ещё несколько дней ничего не случалось. Cidai как бы перестали нас замечать, и мы надеялись, что они не станут выполнять приказ. Но они просто ждали общего сигнала. Когда сигнал пришёл и cidai принялись нас убивать, наши женщины с детьми сбежали в холмы. Там были поместья других улели. Некоторое время нас не трогали, потому что в селении наши мужчины сражались против cidai, но их было мало, и cidai победили. Они убили всех улели, которых смогли найти. Наши мужчины, которые не погибли, отошли в холмы и присоединились к своим семьям. Мы думали, что надо бежать с Этерны, но уйти было уже нельзя, нас окружили со всех сторон. Cidai захватывали дома в холмах, один дом за другим, и всех там убивали. В это время Собиратель сказал нам, что помощь уже идёт. И мы ждали эту помощь, а она всё не шла и не шла. Когда cidai подошли к дому, вся наша семья и все, кто там ещё был, спрятались в подземелье. Они обыскали дом и нашли вход. Там была тяжёлая железная дверь, и они начали её выламывать. Мой отец, братья и другие мужчины хотели открыть дверь и умереть с оружием в руках, а мы умоляли их подождать, а вдруг нас чудом спасут?

— Вас спасли, — сказал Джереми. Ему пришлось напомнить себе об этом.

— Нас спас отряд твоей сестры. Cidai вдруг перестали ломать дверь. Потом там были выстрелы, крики… почти не слышно через эту дверь. Потом стало тихо. Через какое-то время дверь открылась, и мы увидели Джейн Грэй. Она стояла на лестнице с большим чёрным ружьём в руке, в костюме, который был похож на вулканический камень. Так я её и помню — женщина, облачённая в чёрный камень. Она была вся какая-то… чистая. На ней даже крови не было видно, хотя на лестнице лежали эти cidai и всё вокруг было в крови. Она смотрела на нас с таким странным выражением, как… «вот я, а вот вы, и всё правильно, так и надо». Она была… совсем она сама. Я посмотрела на неё и поняла, что значит люди.

Да, думал он, и я понимаю, что значит люди, только это не делает меня человеком. Ко мне прицеплено что-то ещё, какой-то невидимый груз. У этой ракеты тяжёлые модули спрятаны в подпространстве. Я же чувствую их. Процесс пошёл.

— Что значит люди? — мягко спросил он.

— Я их тебе станцую, — она вскочила. — Я сложила этот танец о Джейн, смотри.

Осторожно, подумал он, не упади, здесь нет перил — но вслух этого не сказал. Если она подойдёт близко к краю, он успеет её остановить. Потом она начала танцевать, и он уже ни о чём не думал, смотрел, а танец был совсем не такой, какого он от неё ожидал. Площадка — это мир, обрыв же — это смерть, своя или чужая гибель, а точные, ловкие движения рук — это твоя программа, твой инструмент, которым ты пользуешься, чтобы упорядочить мир. С этим оружием ты и идёшь от края до края. Только смотришь ты иногда не туда, надо смотреть под ноги, а твоя голова, как на ниточке, то и дело норовит глянуть вверх. Твои волосы пляшут в воздухе, голова твоя — в небесах. Спотыкаешься — и снова здесь. Круг замкнулся, взгляд опустился, и рука решительно отодвинула гибель прочь. Нога чётко ступает. Назад. Сначала, с вариациями. И когда она всё-таки подходила к обрыву, Джереми знал, что это часть танца, и не двигался с места.

Вилена закончила танец и легла на камень, подперев голову руками. Её взгляд шёл куда-то мимо Джереми и был печален. Она села и взяла его правую руку в свои ладони. У неё был такой вид, будто она пыталась вытащить его откуда-то, от чего-то спасти.

5. Агора

Их было слишком мало, и они не всегда, не везде успевали. Они опоздали в деревню Умэ. Её жители были убиты и брошены в мёрзлые колодцы — первые, но не последние жертвы этого января. На выходе из деревни нелюдь наткнулась на отряд хоргор и расплатилась по счетам, однако месть за убитых не возвращает их к жизни. У деревни Химэ убийцам приготовили встречу.

Они ждали в засаде за полсотни шагов от ворот, и Северин сказал одними губами:

— Идут.

Сквозь редкий ельник Джереми смотрел, как нелюдь подбиралась к частоколу. Этой ночью деревня доверила двоим воинам свою жизнь. Врагов была ровно дюжина, и они не издавали ни звука. Лес почти не замечал их. Почти. Зима заковала его в снежный панцирь. На еловых ветвях лежали сугробы — миллионы и мириады снежинок. Краем глаза Джереми видел эти пышные груды кристаллов — сокровищницы драконов, обречённые на смерть теплом грядущей весны. Враги этой земли не доживут до рассвета.

Нелюдь была почти рядом. Северин подал знак, и он дёрнул за нить, спустив ряды стрел из ловушек. Нелюдь ровно попадала в снег — кто-то замертво, кто-то с оружием наготове. Не давая им опомниться, Джереми спустил ещё ряд стрел с холма напротив, выхватил меч и вслед за Северином бросился на врагов, раздавая холодную смерть.

Они оставили нелюдь стыть в крови под луной и постучались, как было условлено, в ворота Химэ. Им долго не открывали, зато потом сразу же поднесли горячего мёду. Пока они пили и грелись в сторожке, несколько жителей Химэ сняли оружие с вражеских трупов. Тела отволокли подальше к лесу и бросили волкам. Воины до утра дежурили на частоколе и видели, как пришла стая.

Отоспались они в большом, чистом доме. После обеда седлали коней. У ворот к ним подбежала кругленькая в пышной богатой шубе девочка и протянула еловую ветку с крупными шишками, блестящими в ледовых доспехах. Джереми принял подарок.

Ехали на юго-восток. У кромки леса веселилась волчья стая. Джереми привязал обледенелую ветку к ремню своей дохи. Рано или поздно лёд на ней растает. Джереми решил сделать такую же ветку по приезде домой — черенок из бронзы, иголки из малахита, шишки из горного хрусталя. Подарок будущей невесте.

Тропа вилась через холмы. Сумерки уже стучались в ворота зимнего дня. Небо было громадно, высоко и бело и слало эхо далёкого северного сияния. Они остановились на вершине холма и долго смотрели в безмолвную, вольную даль.

— Они идут, — сказал Северин.

Высоко в небе реяли чёрные птицы. Было сумрачно. Мир потускнел. Духи покинули свои стылые замки и вышли на лик земли.

— И я тоже, — сказал Северин. — Осталось три часа пути. Я иду к тебе, брат. Продержись три часа.

Потом всё превратилось в камень — лес, воздух и небо. Стало холодно, и свет погас.

* * *

Сон ушёл враз, без следа, и Джереми подхватился, готовый к бою. Противника не было. Озеро лениво дышало во тьме. Недалеко от берега из-под воды мерцал свет — фонарь свалился со скалы и затонул. Почему? Скачок силовых полей, какая-то встряска? Что его разбудило? Джереми поднял голову, пытаясь пронзить взглядом черноту и мраморные горизонты. Что-то случилось в лабиринте? В посёлке? «Они идут… Продержись три часа…»

Он вытащил фонарь из воды. Вилена сладко спала в своей песочной ямке, укрытая одеялом.

— Вилена, — сказал он.

Она спала. Громче:

— Вилена.

Она открыла глаза. Перед ней был грозный тёмный воин. Джереми.

— Вилена, пришла беда. Плыви на середину озера, сядь на скалу и жди, пока я за тобой не приду.

Они не попрощались. Он смотрел, как она уплывает в ночь, к скалам, водорослям и рыбам, и не стал даже ждать, пока она перестанет оглядываться. Через минуту он был уже глубоко в лабиринте и приближался к выходам в старый карьер. Там можно было сесть в лифт, идти напрямик или свернуть в один из коридоров, ведущих под посёлок, в монастырь.

В кабине лифта он включил терминал связи и увидел красный огонёк. Тревога, Code Red. На нас напали. Жёлтый огонёк рядом с алым звал граждан на агору. Не тратя попусту время, Джереми ввёл в систему свой код перехвата и команду показать пространство над Мирамаром. Система подчинилась, и он увидел врага. Это был боевой корабль cidai.

Джереми ввёл новый код и, невидимый для остальных, вступил на агору.

На виртуальное вече явились практически все. Система подавала антураж: античная площадь, колонны, тень, каменные ступени. Многие люди носили здесь виртуальные маски — кимоно, римские тоги, костюмы Дикого Запада или времён Ренессанса. Жбан был одет римским сотником. Мэр, как обычно, косил под сенатора. В виртуальном голубом небе вместо Бриарея висело жёлтое земное солнце. Мэр со своим глупым именем, в тоге, стоял выше всех на широких ступенях. Ступени эти уводили в никуда. На площади царил гул голосов.

— …грозятся всех убить..

— …улетели…

— …оружие массового уничтожения…

— …вроде требуют что-то…

— …стреляли?

— …так уже никакого оружия нет…

— …ещё как следует не стреляли…

— …камнями кидаться будем…

— …стреляли по площади…

— …в монастырь…

— …они накрыли Джеремию…

— …в том-то и дело…

— …вызвали флот…

— …так отбиваться-то будем?..

— Граждане!

Система разнесла голос мэра по агоре. Шум притих.

— Граждане, у нас очень мало времени! Я буду краток. Над головой у нас висит Амаралис — так она мне представилась — Амаралис, корабль cidaiского флота, она же, кажется, капитан корабля. Фрейлина Итамари. Они расстреляли наш лазерный щит и накрыли монастырь каким-то лучевым ударом. У нас больше нет систем обороны.

Вокруг стало тихо.

— Они вышли со мной на связь. — Мэр развернул какой-то скомканный листок. — Я распечатал её… слова.

Он подбросил бумажку в воздух, и система подвесила её над агорой, раздув до размеров полотнища. Мэр начал читать. Его голос звенел отвращением.

— «Во Имя Творца Единого, Который — море без берегов! Падшие, вас приветствует Амаралис. Вы дали приют троим нашим отступникам. Они называют себя улели. Их господина вы зовёте Крысой. Я, Амаралис, и весь народ cidai проcим вас, падшие, выдать этих троих. Улели отпали от воли Творца, сделали недозволенный выбор и по Его слову должны искупить свою вину смертью. Я буду ждать ровно один земной час. От вашей доброй воли зависит, разделите ли вы судьбу отступников или доживёте положенные вам Творцом сроки.»

Над агорой зажглось табло, отсчитывая время. Ноль часов сорок семь минут шесть секунд — до предательства или до смерти. У меня нет трёх часов, Северин… Джереми стоял в тени колонны, неслышимый и незримый, и смотрел на всех этих людей, на лица, которые он — хорошо ли, плохо ли — знал. Доктор Гайнен, глубоко поражённый происходящим; «Быть такого не может!» — написано у него на лице. Шеф полиции, красный от бессильной злости, и его хмурые депьюти. Миссис Лян, смиренно глядящая на своего невзрачного мужа, а он пытается быть спокойным ради неё. Ян Калина, единственный, кроме оптимена Джереми, член первой мирамарской коммуны… Старик щерит зубы, безмолвно взывая ко всем своим доблестным предкам явиться во громе небесном и изничтожить нацистскую нелюдь. Ещё люди, в массе — сотрудники корпорации. Персонал больницы, хозяева магазинов, кафе — люди, которые знают этих улели, которые приходили к монастырю смотреть, как Висмарин работал над статуей, которые продавали ему, Вилене и Атье какую-то мелочь — еду, напитки, корпоративные сувениры… Около тысячи лиц. Некоторые говорили что-то, очень тихо. Большинство молчало.

— Откуда они знают? — спросил Ян Калина. — Откуда нечисть знает, что у нас гости?

Его глаза мрачно смотрели в толпу из-под белых бровей, будто выискивая предателя.

— Из новостей, — сказал кто-то; голос звучал язвительно и горько. — Из наших вавилонских новостей. Репортёры наблюдают за нашим транспортом с момента поединка. Когда прилетели улели, это было в новостях.

Поднялся злобный шумок, и тут они вспомнили, что кое-кого забыли.

— Джеремия погиб? — спросили сразу несколько человек.

— Не знаю, — ответил мэр. — В монастыре нет больше ничего живого.

— Он там часто не ночевал, — сказал Калина. — Он в последние недели всё время где-то пропадает на пару с девочкой-улели. Если он жив…

— А вы видели этот корабль? Даже если он жив, у него нет оружия против такого врага. Что он, камнями в них будет кидать? Камней тут, правда, хватает…

Снова шум, гам, беспомощная болтовня. Потом заговорил доктор Гайнен, и все затихли.

— Надо идти в лабиринт, — сказал он. — Их оружие не сможет пробиться глубоко сквозь весь этот мрамор. Вы уже дали SOS?

— Дал, — сказал мэр. — Я не знаю, прошёл ли сигнал.

— Не имеет значения. Все, кто знает входы в лабиринт, берут аптечку, сухой паёк, воду, детей и домашних животных и немедленно спускаются как можно глубже. Те, кто лабиринта не знает, тоже берут всё вышеперечисленное и встречаются со мной у входа в монастырь. Я проведу их под землю. Сбор кончается через двадцать минут. Кто не успел, тот опоздал.

Доктор хотел уже идти, но обернулся.

— Кстати, где наши гости? Вилена, Атье, Висмарин? Они поселились в монастыре, не так ли?

— Мы здесь.

Висмарин поднялся на ступени и стал рядом с мэром. Он был выше вавилонянина на целую голову. Его сын, тонкий и белокурый, сел наземь у ног отца. По Атье было видно, как ему страшно.

— Благодарю вас, люди, — в напряжённой тишине сказал Висмарин. — Благодарю за гостеприимство и святость законов гостеприимства. Но сегодня вы не сможете защитить своих гостей. Мирамар безоружен, а такой корабль не может быть оснащён одними только излучателями. У Амаралис наверняка есть и бомбы. Если мы спрячемся в лабиринте, она взорвёт поверхность Мирамара и всех нас похоронит.

Джереми наблюдал за лицами собравшихся. По мере того, как Висмарин говорил правду об их положении, настроение людей менялось. Это изменение сильно не нравилось Джереми. А Висмарин продолжал:

— Вы не можете нас защитить. Всё, что вы можете сделать — это умереть вместе с нами. Этого мы не допустим. Вас больше тысячи, нас — только трое. Я говорю за всех троих. Оставайтесь в своих жилищах и не вините себя за зло, которое творят слуги Ра. Через полчаса мы выйдем на Красную площадь. Нас, наверное, сразу убьют, но вы останетесь жить.

Было ещё несколько секунд тишины. Потом родился шепоток. Люди уже не возмущались, они спорили, и их можно было понять. Они хотели жить. Мэр открывал и закрывал рот, и его руки подёргивались, говоря: «Ну я не знаю, вам решать…». Доктор Гайнен пытался что-то сказать, но не мог найти воздуха или слов. Его не слушали. В искусственном небе неподвижно висела реплика жёлтенького земного солнца, свидетельница зарождающейся измены. Джереми почувствовал неуловимый тошнотворный запах, поднимающийся над агорой. Это был гнилостный запах предательства.

Армагетто, сказал он себе. Вот, смотри, к нам пришло Армагетто. Логово демонов надвинулось на Мирамар, чтобы пожрать мир людей. Подчинись демонам, предай людей — или погибни вместе с остальными. Выдай соседа, брата, жену на лютую смерть и брось дрова в их костёр — или тебя вместе с ними выдаст другой, и ты тоже будешь гореть.

В это мгновение в сердце его родилась небывалая ненависть, ненависть, какой не знали даже гиперборейские боги. Это была не параноидальная истребительная ненависть Рана к мучителям и убийцам его сестёр, и братьев, и отца, и даже не смертоносная неприязнь Андрея к последышам той демонической шайки — чувство сродни неприязни Одиссея, расстреливающего нахальных женихов Пенелопы. Ненависть Джеремии была фундаментальнее, глубже. Это была ненависть антитела к болезнетворным бактериям.

Потом она погасла, и остался только императив: пора. Он ввёл в систему код перехвата, переключил все контрольные функции на себя и отдал приказ навести камуфляж. Система послушно перекрыла ландшафт энергетических всплесков и коммуникаций посёлка на ходу сгенерированной картиной, симулирующей Code Green. Третьей командой Джереми создал себе виртуальную маску. Долю секунды он колебался, кем быть для этих людей — Джереми-сай, воином Неру, носителем руны Нерхат, или офицером Шелл, который в глазах среднего вавилонянина мог быть, конечно, только капитаном Гектором Грэем. Джереми знал, что люди уважают драконов гораздо больше, чем рыцарей, и выбрал чёрный панцирь Шелл.

Толпа охнула, когда он вышел из тени колонны. Шепоток перепуганно увял, и вонь зарождающегося предательства сменилась блеском стыда и надежды во многих и многих глазах.

— Джеремия… это Джеремия… — пронеслось над толпой.

Капитан Шелл стоял неподвижно, словно узревший добычу хищник. Чёрный шлем смотрел сквозь людей, в глубь всего.

— Собрание окончено, — сказал он. — Спускайтесь в лабиринт, как вам сказал доктор Гайнен. Chief, вы лично проводите в лабиринт наших гостей. — Он указал на Висмарина и Атье. — В наручниках, если надо. А я побеседую с Амаралис.

И он оскалил зубы в жутком подобии улыбки.

— Никто здесь никого не предаст.

* * *

В монастыре действительно не осталось ничего живого. Пауки пеплом осыпались с паутины, и даже сухие тела их добычи обратились в своих тонких саванах в пепел. Посреди коридора лежал полуразвалившийся трупик мыши. Излучатели Амаралис застигли её на бегу.

Джереми выглянул из окна своей комнаты. Было прекрасное утро. Неожиданно яркое солнце вышло из-за Бриарея, безмятежно улыбаясь. Газовый гигант хмурился, как всегда, но сегодня его лик затмила красавица Амаралис.

С первого взгляда её трудно было принять за угрозу, несмотря на непомерную длину её кремового, лазурного тела — не менее мили от носа до киля. Космические корабли cidai имитировали по форме морские суда, которые много тысяч лет скользили по водам их родной планеты Этерны. На первый взгляд её корпус был сделан из драгоценного дерева, и Джереми не исключал, что поверх высокопрочных сплавов обшивку действительно покрыли древесиной, чтобы угодить вкусам благородной непадшей расы. Золотистые паруса, уловители солнечных течений, медлительно и величаво колыхались в волнах магнитных бурь Бриарея. Жерла орудий корабля были похожи на протянутые по бортам жемчужные бусы. Снизу Мирамар казался дном океана, над которым стала на якорь блистательная шхуна. Посёлок словно вымер.

Джереми увидел, что памятник на Старой площади оплавился, и сразу понял, что случилось. Cidai пальнули в памятник слабым лазерным лучом, рассчитывая его расплавить, и бронзовое покрытие стекло с камня, обнажив мраморную статую. Гордая алая фигура пылала в солнечных лучах, и теперь её суть была видна невооружённым глазом. Над площадью царил Ран, бог машин. Cidai могли бы выстрелить ещё раз, разнести статую наверняка, но не стали так унижаться. В отличие от гитов, этой расе во многом был присущ хороший вкус.

Бить, подумал Джереми, придётся прямо в реактор. А где у неё реактор? Это просто. Морские корабли cidai никогда не знали реакторов, моторов и иных машин. Это значит, что, когда без машин стало не обойтись, для них пришлось найти место в традиционной конструкции. Значит, конструкцию поменяли самым логичным и удобным для космоплавания способом. Реактор — в центре массы корабля.

Джереми легко определил центр массы на глаз. Он ещё раз всё продумал и не нашёл в своём плане никаких дыр. Самым слабым звеном был он сам. Посмотрим, на что же хватит моих легендарных ресурсов. Он отвернулся от окна, чтобы надеть свои доспехи.

В дверях стояла Вилена.

Он шагнул к ней и прижал её к груди. Какая же она маленькая по сравнению с ним, какая хрупкая… Он поцеловал её волосы, вдохнул запах озёрной воды, водорослей, её кожи. Девичья ладонь упёрлась ему в грудь. Она подняла голову. Такой серьёзный взгляд.

— С тобой хочет поговорить Собиратель.

Джереми отпустил её. Это было чуть ли не больно. Она села на койку и сложила руки на коленях, полуприкрыв глаза, как в трансе.

— Слушаю, — сказал Джереми.

— Я знаю, что ты намерен сделать, мой друг, — устами Вилены произнёс тот, кого люди прозвали Крысой. — У тебя нет скафандра, который позволил бы тебе выжить. Такого скафандра вообще не существует. Ты неминуемо погибнешь даже при наилучшем исходе дела.

— Ты можешь мне помочь? — спросил Джереми.

— У меня здесь нет ресурсов, — ответил Крыса. — Я хочу поблагодарить тебя — и попросить тебя не жертвовать собой. Я люблю этих улели, но все три их жизни не стоят одной твоей. Ты слишком нужен Вселенной. Ты спасёшь очень много живых существ, если не погибнешь в ближайшие полчаса, Джеремия. Очень много улели. И людей.

— А Вилена знает, что ты мне сейчас говоришь?

— Да, — ответил Крыса. — И она согласна со мной. Она очень любит тебя. Она хочет, чтобы ты жил, мой друг.

— А. Хорошо, что решаю здесь я.

— Джереми, прислушайся к голосу разума. Ты же играешь в шахматы. Что ты скажешь об игроке, который сдаёт своего короля, чтобы спасти свои пешки?

— Если каждая из этих пешек в перспективе становится королём, то это ровно восемь побед. Если пешек миллиарды, то это, Крыса, такая Победа, которая тебе и не снилась. — Джереми указал рукой на посёлок, за стены монастыря. — Я — это чья-то победа. Северин — победа. Все живые и всё живое — одна сплошная победа, оплаченная чьей-то жертвой.

— Тебе так хочется такой победы, мой друг? — спросил Крыса, и в его голосе была горечь. — Ты хочешь быть похожим на твоего бога? Победившим, изуродованным и мёртвым?

— Мне ничего не надо хотеть. У меня есть определённый смысл бытия. Я — страж, поставленный над человеческими городами. Я — их защитник от врагов, от демонов и от самих себя, и я убью Амаралис, чего бы мне это ни стоило.

Не спуская глаз с девушки, Джереми открыл шкаф и вытащил форму Шелл, которую он от нечего делать смастерил себе год назад. Крыса молчал, и Джереми понял, что и не ждёт ответа. С Крысой удобно было молчать.

— В чём проблема? — спросил его Джереми. — Тебе не дороги твои улели?

Он начал одеваться.

— Дороги, — тихо сказал Собиратель. — Но я просчитываю варианты будущего, мой друг. Три жизни — против жизней всех тех, кого ты можешь спасти, если сейчас не умрёшь… Моё правило таково: при необходимости меньшая часть жертвует собой за большую. Это гуманно. Это логично, Джеремия.

— Логично. И все они, если надо, пожертвуют собой за тебя. Я прав? Пускай погибнут все фигуры, но на твоей половине доски чёрный король выживает всегда. Даже если он остаётся совсем один.

— Не оскорбляй меня, — сказал Крыса. — У меня нет тела, которым я мог бы пожертвовать ради чего бы то ни было, Джеремия. Мой носитель — Сообщество. Оно породило меня в процессе своего развития, как ваши индивидуальные тела породили ваш разум в смене бесчисленных поколений. Это неточная аналогия, но ты видишь суть. Я живу, пока живёт хоть один из моих улели. Я не мог бы пожертвовать собой, даже если бы захотел.

— Но ты бы не захотел, — сказал Джереми и надел шлем. — Крыса, наш разговор окончен. Уходи, и пусть Вилена уснёт. Она не должна видеть, как я уйду.

— Я не сделаю этого, — сказал Крыса. — Она хочет с тобой попрощаться.

— Ладно.

Джереми быстро взял с полки бутылку хлороформа, подошёл к своему рабочему столу и смочил хлороформом клочок мягкой материи. Он не мог допустить, чтобы Вилена увязалась за ним в карьер. Её вмешательство могло бы стоить слишком многих жизней.

— Не вздумай спасать меня, Крыса, — сказал он, подходя к койке. — Если тебе удастся спасти меня за чей-нибудь счёт, я до тебя доберусь.

Собиратель печально смотрел на него глазами Вилены.

— Прощай. Я сожалею, мой друг.

Джереми накрыл тряпкой рот и нос девушки и, подхватив её, бережно уложил на койку. Потом он проверил, в порядке ли главное, то, за чем он сюда пришёл — его хэнди. Система Мирамара, всё ещё под контролем, послушно откликнулась на позывной. Джереми вложил чехол с ножом в сапог и на всякий случай взял пистолет, хотя не думал, что он понадобится.

Потом он шагнул к столу. Там были его неоконченные работы — фигурка ребёнка, венец… Может, его закончит для Вилены Висмарин. И статуя у входа в монастырь — мастер-улели всё-таки доведёт свою чудесную работу до конца…

В гранёном стакане лежала руна Нерхат. Джереми вытащил её, бережно обточенную, на цепочке из нержавеющей стали. Здравствуй, судьба моя, смерть моя.

В коридоре раздались чьи-то шаги.

— Капитан!

Это был Томас Лян. Он чуть сьёжился, стоя в дверях. На его лице было отчаянное мужество.

— Мои предки жили в Сансет Сити в тот век, когда Вы защищали город, капитан. То был Ваш брат. Великий дух! Он шёл по улицам и убивал, он брал ненужные жизни. Жертвы. Гектор защищал Сансет Сити, когда являлись враги. Город давал ему достаточно жертв. Вы ещё очень молоды, Джеремия. У Вас было очень мало побед, и люди не давали Вам жертв. Теперь враг у ворот, а у Вас мало сил. Я неважный, ненужный человек. От Вас зависит, будут ли жить мой сын и моя жена. Я пришёл отдать Вам мою жизнь. Возьмите её. Это жертва.

Лян бесстрашно смотрел в сокрытое маской лицо своего капитана. Боги, подумал Джереми, за какого же монстра держат меня эти люди.

— Мне не нужна жертва, Лян, — уверенно сказал он. — У меня достаточно сил.

У Ляна был почти безумный вид. Его губы шевелились, и Джереми разобрал, что он хочет сказать.

— Да, я уверен. Идите к Вашей семье, гражданин Томас Лян.

Лян поколебался мгновение — и пропал с глаз долой, уносясь прочь по коридору. Джереми повесил на шею цепь с руной Нерхат, взял на руки Вилену и побежал в другую сторону, к лифтам.

* * *

Он знал в своём небольшом мире всё — от устройства реактора, системных кодов и бесчисленных изгибов бессчётных ходов до спящих в камне фигур, тайны памятника на площади и точной глубины подземного моря. Он знал мышиные ходы, лифты, глубину корней травы в карьере и прочность осей лазерных платформ. Он сам не представлял себе, сколько всего он знал. Он смутно желал поделиться этим грузом с другом, единственным живым другом в его недолгой жизни, с тем, кто понял его, когда он сам не знал, что хотел быть понятым, и утешил его, когда он сам не знал, что нуждался в утешении. С тем, кто пытался сделать его человеком. Много лет его единственным другом был Ари Неру, чьё обнажённое я рассказывало о начале своей жизни на первых страницах Книги Часов с сияющей и чистой прямотой. О конце этой жизни потом рассказали другие… Неру был вторым я Джереми, ближе ему, чем отец или брат; он был та часть человечности, которой не хватало Джереми, как столь многим. Но Джереми не хватало большего. Сидеть вместе с другом у памятника на Старой площади, пить терпкое пиво из банок и не спеша беседовать о мелочах. В этих мелочах было бы его знание, это был бы его дар близкому человеку — рассказ об этой шахте, этом коридоре, этом ущелье, вон том пласте мрамора — и о том сне, в котором он видел Северина скачущим на коне по безбрежной степи…

Он знал, что всего этого не будет. У него не было больше времени. Время прошло сквозь его каменный мир. Эта жизнь кончилась; ему предстояла новая жизнь, может быть, не хуже этой, но другая, в ином качестве, в иной форме. Утраченное было утрачено навек. С наибольшей возможной скоростью Джереми оставил за собой червоточины лабиринта и вышел в пещеры. Сзади он слышал слабый шум. Люди бежали под землю, прихватив своих детей и домашних животных — шушиков, певчих птиц, собак, кошек… А перед Джереми зиял старый карьер. Свет падал в него далеко впереди, здесь же над головой висели каменные своды. Здесь была тьма.

Здесь он и оставил Вилену. Она тихо дышала во сне, тёплая, мягкая, любимая, и каждый шаг прочь от неё был шагом прочь от собственного сердца. Вот теперь ему стало чудовищно больно. Он понял, что напрасно ждал. Она могла бы сейчас носить его дитя. Он мог бы оставить в этом мире сына или дочь, оставить Вилене ребёнка — его бессмертие, её радость и память — если бы только поверил себе, а не словам Висмарина. Но у него больше не было времени. Ни на что не было времени.

Джереми прокусил себе губу, наклонился и поцеловал лоб Вилены. Кровавый отпечаток хранил его генетический код. Врачи могли использовать его для создания новой жизни. Вилена всё-таки сможет родить их ребёнка, если захочет.

Потом он поцеловал её в губы.

* * *

Он безошибочно нашёл выступ, прыгнул и уцепился за край лазерной платформы. Это был старый русский лазер, один из четырёх первых лазеров Мирамара, больше, неуклюжее и более энергоёмкий, чем современные вавилонские станки. Он крепился в стальном гнезде, и питающие его провода были вынуты из гнёзд. Джереми влез на платформу, наощупь подключил провода, включил хэнди и отдал приказ системе. Реактор Мирамара послушно начал качать энергию в аккумулятор. Джереми надеялся, что камуфляж прикроет эту внезапную активность.

Он сел за руль. Платформа поползла вперёд. Внизу была чернота пустого карьера, а впереди и вверху — открытое небо, где ждала Амаралис. До атаки оставались считаные минуты. Лазер смотрел вниз, на древние камни. Он был орудием, а не оружием.

По мере приближения к дневному свету Джереми различал узоры мрамора на дне карьера — формации, похожие на поверхность кровавого океана, застывшие алые ледники, сады великанов, полные цветущих роз — а на самом деле не похожие ни на что. Алый мрамор был только собой. Джереми знал это лучше всех. Когда платформа вышла под открытое небо, он зажмурился, чтобы не видеть внезапно сверкнувшее дно карьера.

Раздался щелчок, и платформа влетела в паз. Две минуты до атаки. Джереми выхватил нож и начал кромсать крепления. Ещё и ещё. Наискось: вылетали треугольные бруски, трапеции, пирамиды. Так бывает податлива сталь. Он выбил регулятор подачи энергии на максимум, далеко за красную черту, сбил предохранитель, перерубил последнее крепление и вцепился в ствол лазера, массивный тусклый кристалл в стрелковом чехле.

Умру от тяжести, подумал он — но, конечно же, выдержал и вытащил многотонный ствол из гнезда, не вырвав провода из гнёзд. Примитивный горняцкий лазер из орудия превратился в оружие. Воя сквозь зубы от тяжести кристалла, Джереми перевернул его и вставил тупой конец в гнездо. Ствол немного осел. Стало легче. Джереми навёл лазер на центр массы корабля и отдал системе приказ снять камуфляж.

Амаралис увидела всё. Её стрелки успели понять, что из карьера на них смотрит гибель, успели даже прицелиться и поднять силовые поля. Выстрелить они уже не успели. Обняв ствол лазера руками, Джеремия выдохнул и ударил ногой по спусковому рычагу.

Из карьера вырвался белый луч. Он жил почти четверть секунды — пока не сгорел стрелковый чехол и державший его человек. Этого хватило. В лазоревой обшивке корабля появилась огневая брешь, и корабль содрогнулся. Брешь стремительно расширялась. Корабль затрепыхался, как простреленная птица, снялся с невидимого якоря и, судорожно дёргаясь, завертелся вокруг собственной оси.

Потом грянул взрыв. Силовые поля Мирамара защитили посёлок от большей части обломков, но пластиковое небо сгорело и осыпалось листопадом по крышам, улицам и площадям. Эта осень продолжалась ещё много часов. Разогревшийся воздух пришёл в движение и гонял туда и сюда невесомые клочья — жёлтые, розовые и алые. То, что осталось от Амаралис, превратилось в метеориты, невольные спутники Бриарея. Изувеченный скелет корабля медленно, словно нехотя поплыл прочь от Мирамара, туда, где три пурпурных ока смотрели в космос с исполинского лица. Пройдёт какое-то время, и сторукий великан уверенно схватит останки, чтобы погрузить их в свой ревущий зев.

* * *

Я вхожу в твою комнату. Здесь царит сумрак. Здесь пусто, и чувство такое, будто бы в этой комнате год назад справили по кому-то поминки, и с тех пор никто в неё не заходил. За окном без стекла — чуть колышутся пепельные занавески — улица усыпана яркими осенними листьями, жёлтыми, оранжевыми и алыми. На самом деле это обломки нанопластика, сгоревшего в пламени взрыва. А то, что покоится на столе — не ты. Это даже не мёртвое тело. Это какие-то клочья, куски металла, обгорелый шлем, к которому прикипел след органических солей. Изуродованный шлем хранит серьёзное, торжественное выражение, выражение выполненного долга и жертвы. Это облик руны Нерхат.

В окно заглядывает мраморно-алый отсвет пожара. Он суётся туда и сюда, скользит по стенам, по столу, по шлему. Мне не с кем прощаться. Я плачу. Ведь если ты существуешь, то это кому-нибудь нужно. Так бывает всегда.

the end

Content

Надя Яр
Джеремия

1. Поединок

2. Cеверин

3. Тьма

4. Вилена

5. Агора