Надя Яр

Край ночи

Телефон на столике зазвонил… Нет. Он молчал. Герман Граев открыл глаза. Надя шевельнулась, приподнялась с постели, потревожив спящую на подушке кошку, неохотно села и включила телефон. Он мелодично тренькнул, возвещая новое сообщение. Надя полезла в почтовый ящик. Вторая кошка, спавшая на одеяле, поднялась, выгнула спину и перешла на столик своим осторожным кошачьим шагом. Она вытянула шейку к занятым рукам хозяйки, стремясь принять участие в её делах. Другие кошки, дремавшие на ковре и на креслах в спальне, тоже зашевелились, подняли головы, стали потягиваться и вставать. Герман в кресле хранил неподвижность и наблюдал за животными и за Надей.

— Это Командор, — сказала ведьма, помолчав. Фраза вышла неоконченной. — Извини, Герман, я тебя разбудила?

Он покачал головой. Он действительно спал — и во сне, в её сне, телефон на столе был включен и зазвонил — но этот звонок услышала только часть его, одна из субличностей расщепленного существа. Бессменный «вахтёр» в нём бодрствовал, как всегда, охраняя ведьму. Второй Герман, спящий, делил её сны.

Надя встала с кровати, и её белая ночная сорочка тяжело упала ниже колен. Чёрная Чушка, самая первая московская кошка ведьмы, лениво изогнулась на смятой подушке, подставив пузо погладить. Надя не обратила на неё внимания. Она вышла в холл и, не включая свет, отправилась в сторону кухни. Лицо её было омрачено, брови хмурились. Герман видел её глазами рассредоточенных в доме камер через мультисенсорную маску и собственными двумя глазами одновременно — эту гримасу, сжатый в руке телефон, белые плечи и шею, тёмную реку волос, ниспадающую на спину, холмики грудей и маленькие соски под шёлком, босые ноги… Из спальни за ней потянулись коты и кошки, к ним присоединялись другие, из холла и прочих комнат. Шли с поднятыми хвостами, стайкой, будто дельфины за кораблём. Полосатые, белые, серые, рыжие и золотые хвосты… Герман поднялся, машинально провёл перекличку с постами, почесал черно-бурый кошачий живот и последовал за объектом охраны. Чушка свернулась калачиком и вернулась в сон.

Надя включила кипятильник и сидела на стуле, перекрестив под столом щиколотки и держа двумя руками круглую голубую чашку. В чашке лежал пакетик чая. Вокруг стола пушистой пёстрой россыпью сидели кошки. Было 01:45 ночи.

— Он хочет встретиться, — сказала ведьма. — Командор. Он просит привезти ему с квартиры вещи.

— Хм. Мелочится, — заметил Герман. — Сразу бы в Кремль звонил.

— Привезти вещи, — повторила Надя, продолжая хмуриться, будто бы над кроссвордом. Теперь он задался и Герману, этот кроссворд. — Из его старой квартиры в дом Ани Клюевой, где он, по-видимому, живёт. Её охраняет.

— Ему что, некого просить, кроме тебя? — Герман снял с подставки кипятильник, залил пакетик в чашке Нади кипятком и сделал себе растворимый эспрессо.

— Вот именно. Знаешь, что он мне наговорил прошлым летом?..

Герман достал свой телефон и позвонил Кравчуку, сержанту-связному его ночной смены. Надя нарисовала пальцем в воздухе громкоговоритель, и Герман включил громкую связь.

— Утречко, — поприветствовал он Кравчука. — Фридрих Унгерн. Какой у него сейчас статус?

— У Командора? Бессрочный отпуск, — сказал Кравчук. В бэкграунде звучал японский — сержант смотрел аниме. Рассредоточенные по кухне кошки хором повернулись и уставились на телефон. — Сидит без оплаты, фактически отстранён. Полгода назад ему дали приказ вернуться на службу, но он не внял. К нему отнеслись с пониманием, дали время, а через месяц велели явиться на самый верх — у нас, в ФСБ — за распределением. Не явился. Охрану-то с дома Невесты сняли.

— Когда?

— Ещё весной, к концу апреля. Вокруг неё всё мертво, ни малейшего ветерка. Если бы кто-то её стремился убить, уже попытались бы.

— Или же Саша Плятэр ждёт отхода Командора, — заметил Герман. Сам он на месте Саши так бы и сделал.

— Ждёт — поседеет. Унгерн оттуда не отлучается, кроме как с ней. На шаг от неё не отходит. Вот, посмотри… — И Кравчук переслал ему видеофайл — Невеста и Командор в шоппинг-центре. Она копалась в полке одежды, а Унгерн, нависнув рядом, смотрел прямо в камеру оловянным мертвецким оком. Качество записи было не ахти, но даже по ней было видно, что майор Фридрих Унгерн, оперативный ник «Командор», бывший официальный палач в составе группы «Зенит», слишком долго не мылся.

— Теперь ему перестали платить, — сообщил Кравчук.

— Мда. Если не работать, то зарплаты не получишь, это точно, — фыркнула Надя, прихлёбывая чай. — Даже если ты Командор, знаменитое аццкое пугало. Это немножечко объясняет просьбу насчёт вещей. Ему стало нечем платить за квартиру — деньги на счёт не приходят.

— Майор ФСБ получает двенадцать тысяч. Чистыми, — сказал Герман. — Куча бабла. Он что, ничего не скопил за все эти годы?

— Представь себе, нет, — ответил Кравчук.

— Эдди когда-то сказал, что большая часть зарплаты идёт в фонд помощи жертвам терактов, — сказала Надя. У её ног сидели и ходили кошки, тёрлись головами о голени, вставали на задние лапки, касались колен хозяйки, просили ласк или есть. — У Командора, по крайней мере, не знаю про остальных.

«А, узнаю ребят из жидокомиссариата, — подумал Герман. — Одной рукой платим виру семьям убитых, другой разводим террористов, убиваем дальше их руками. Сентиментальные монстры».

— Ему больше некого попросить? — сказал он вслух. Ему всё это не нравилось.

— Некого, — ответила Надя. — Рита сбежала в Хайфу, Эмин оборвал все связи, Серёжа сидит под замком. Эдди мёртв. У Командора больше нет друзей.

— Ложись лучше спать. Кравчук позаботится о квартире.

— Нет, я поеду, — сказала Надя. — Прямо сейчас. Он хочет что-то сказать, и я хочу это слышать. Только без Анечки, я не стремлюсь её видеть, суку. Надо её куда-то убрать на время.

— Если Командор согласен, — заметил Герман.

— Согласен, думаю, если за ней присмотрят. Слышите, сержант?.. — Она повысила голос. — Пусть её увезут из дома. Я напишу Командору эсэмэску.

Она отправила СМС, допила чай и налила молока в полдесятка широких и плоских плошек. Кошки немедленно окружили плошки и стали пить.

* * *

Стальное деревце стояло на веранде, сверкая ножами листьев. Надя приоткрыла рот и ахнула. Герман знал, что оно стоит здесь, благодаря своему рою камер, и рассчитывал использовать момент, чтобы прихватить на встречу с Унгерном ещё одну боевую единицу.

— Тебе нравится? — спросил Алёша Авдеев, являясь на свет из тени. Герман не видел его в тени, не мог бы сказать заранее, где Алёша, и это давало основания надеяться, что в бою с Унгерном парень будет полезен.

— Мгм, — ответила Надя, осторожно протягивая руку к остриям. Лезвия-листья вспыхивали отражённым светом. В их тусклом серебре переливалось лицо ведьмы, робкие пальцы, тянущиеся к бликам. Отражения были искажены, неверны. Надя коснулась края длинного листа и тут же, ухитрившись не порезаться, его изнанки. Ощущение, видимо, ей понравилось, и она чуть потянула за лист. Стальное древо всколыхнулось, и отражения, блики затрепетали.

— Оно прекрасное, — сказала Надя. — Это ты сам сделал?

— Да, — у Алёши был мелодичный голос, юный низкий тенор. — Своими руками. — Он поднял руки в чёрных перчатках. — Тебе.

— А здесь цветок. И здесь. Красиво…

Деревце будто росло из тёмной старой коряги. Низ её был срезан. В воображении и руках Алёши металл стал деревом, живым, а мёртвое дерево превратилось в землю. Круговорот элементов, алхимия воли. Герман приблизил одну из камер, ища следы, вмятины пальцев на железных лепестках, но их не было видно. Только компьютерный анализ мог показать, что деревце рукотворно, выявить следы нажимов, отпечатки пальцев там, где Алёша держал, сжимал и тянул металл, придавая замыслу форму. Надя гладила пальцем лепесток цветка. Алёша смотрел на Надю. Зрачки его отдавали светом без дна. Замерев, юноша был недвижим, как дорогой манекен, облачённый в полувоенный чёрный костюм без отличительных знаков. Лицо у него было очень русское, северное, с чистыми правильными чертами, аристократичное — самую малость. Идеальное лицо. Герман в очередной раз отметил, что парень похож на Марину Арсеньеву. На царицу. И он не стал тем, чем был, он совершенно явно таким родился. Редкая птица. Сколько ему лет? Пятнадцать? Двадцать? Есть у него вообще отпечатки пальцев?..

— Оно отливает алым, — сказала Надя, покачивая ладонью цветок из гнутых стальных язычков. — Что это было раньше?

— Машина, — ответил Алёша. — Это был лимузин Тани Липкиной. Муж его не захотел, подарил мне.

— Роза из лимузина, — улыбнулась Надя. — Дороти Паркер бы оценила.

Алёша улыбнулся ей в ответ, как зеркало — чуть грустно, нежно, обнажая верхние клыки — белые, самую малость длиннее обычных прочих зубов. Острые, как ножи. Улыбка юноши напоминала зевок кота.

— Я помню стих.

Алёша был скорее сторожевой пёс. Явившись в посёлок из ниоткуда около полугода назад, он — вероятно, ложно — представился как Алексей Авдеев, потанцевал в ресторане брейк-данс, был восторженно обласкан клубом скучающих местных дам — жён чиновников, домохозяек и матерей — и стал неофициальным стражем посёлка. Дамы любовно и, как ни странно, довольно толково подобрали ему снаряжение, от транспорта до рубашек и перчаток, вооружили чем попало и принялись умилённо мечтать, как «Алёшенька» разгромит террористов, буде они отважатся показаться в посёлке. Месяцы шли, террористы всё не показывались, даже грабители не совались на огонёк. Алёша устраивал с молодёжью гонки на квадроциклах, играл в пейнтбол, купался в бассейнах и посещал дискотеки. К июлю ажиотаж угас, дамы разъехались с семьями в отпуска.

Август выдался тихий, сухой и жаркий. Молодую жену архитектора Липкина убили в самом конце лета. Убийцы, два нетрезвых гастарбайтера с расположенной неподалёку стройки, подстерегли Таню на стоянке супермаркета за чертой посёлка. Позарились на её драгоценности и машину. Пока телохранитель по капризу Тани бегал назад в супермаркет за кофе латте, её выманили из лимузина и размозжили голову молотком. Сорвали кольца, серьги, ожерелье и часы, забрали сумочку и угнали машину. Пока полиция перекрывала дороги, организуя пробку в несколько десятков километров, Алёша догнал лимузин, двигаясь по обочине или по крышам автомобилей, вытащил из него гастарбайтеров и убил молотком — тем самым, брошенным ими в луже Таниной крови. Расправу кто-то снял на телефон, и видео попало на рутьюб. Герман слышал от коллег, что некоторым дамам от просмотра поплохело, но к Наде это не относилось. Видео стало поводом для знакомства.

— Ты собираешься по делам? — спросил её Алёша. — Надь, можно я с тобой поеду?

— Алёше стоит поехать с нами, — вмешался Герман. — Если уж ты не хочешь взять группу сопровождения, как предлагал Кравчук. Унгерн — предатель, психопат и монстр, он не на нашей стороне и никогда там не был. Он запросто может решить убить тебя. Я не хочу с ним остаться один на один.

Герман рассчитывал, что Алёша, услышав эти слова, обязательно увяжется с ними, но недооценил Надино раздолбайство.

— Скорее он бросится на Алёшу, — сказала ведьма. — Это куда вероятнее. Он его ненавидит гораздо больше, чем нас. То есть возненавидит с первого взгляда. Мы же едем к Командору, — обратилась она к Алёше. — Помнишь, кто он? Если ты поедешь с нами, дело кончится смертоубийством. Так что не надо. Посторожи лучше дом. Там кошки.

— Окей, — согласился юноша. С Надей он был послушный и смирный, словно ручной доверчивый котик. — Я здесь побуду.

— Я тебе там оставила наливку, — сказала Надя. — В шкафчике в столовой.

— О. Спасибо. — Алёша прошёл мимо Германа в сени — всё то же чувство ожившей статуи — а вслед за ним в дом прошествовал пожилой белый кот, обычно ночующий во дворе. Герман вздохнул. Он даже не злился.

— Тогда вызываю группу.

— Не надо, — сказала Надя. — Герман, мы книжки ему повезём. И пальму в горшке.

— И тебя, на блюдечке.

— Он хочет что-то мне сказать. Если взять группу, он не станет говорить. Поездка будет бессмысленной. Не вопрос, Командор опасен, но мы вернёмся благополучно, Герман. Я знаю.

* * *

Его «я» снова разделилось. Пока один Герман вёл машину через ворота особняка к выезду за тройную границу посёлка, перекликался с постами на стенах и на шоссе и общался с привратниками, второй изучал предоставленный мультисенсорной маской план пятиэтажки, в которой когда-то жил Унгерн, и особняка Клюевой, прикидывая, где может ждать засада. Предвидение благополучного возвращения не могло его обмануть: если так и случится, то только благодаря ему. Напряжению всех его сил. С Можайского шоссе Герман проехал прямо на Кутузовский проспект, потом свернул направо, в одну из ведущих к северу улиц. Неказистый длинный дом в тихом и тёмном спальном районе бледной скалой выделялся над скудным своим обрамлением из дерев. Герман хорошо знал архитектуру подобных зданий, составляющих чуть ли не четверть жилого фонда Москвы — пять этажей, ряд подъездов, по три квартиры на лестничную площадку — одно-, двух- и трёхкомнатка. В них жили пенсионеры, синглы и молодые пары, бездетные или с одним ребёнком. Первый этаж в торце дома выглядел нежилым — глухо обитый пластиком по железным балконным перилам, без стёкол, он выходил на кусты малины. Герман обогнул их и припарковал машину перед вторым подъездом, левым крылом взгромоздившись на тротуар. За низкой сеткой справа оказалась детская площадка — качели, горки, песочницы, расписной деревянный терем. Полоса клёнов отделяла её от футбольного поля. Это было до боли знакомое место — под деревьями виднелись столы для карт, шахмат и домино, слева от них хозяйственные постройки и парочка магазинов. За ними темнел гаражный массив и громады соседних пятиэтажек, сходящиеся под прямым углом. По двору гулял лёгкий ночной ветерок. Чуть слышно шелестел малинник, облетающие клёны. В кустах сирени вдоль дома прятались лавочки. Во всём огромном жилом массиве светилось меньше десятка окон.

— В таких дворах раньше стояли открытые мусорники, — сказала Надя, оглядываясь вокруг. — Просто здоровые чаны для разных помоев. Мусор никто не сортировал. Я была очень маленькая, но помню.

Герман, как ему казалось, помнил, что такие мусорники ушли в прошлое ещё до рождения Нади. Но возражать он не стал. Мало ли как оно было на Украине; мало ли что может помнить ведьма, какой кусок общей памяти вдруг всплывёт в её голове. Завершив осмотр двора — ни души — Герман шагнул к подъезду. На лавочке под сиренью спала серая кошка. Услышав шаги, она приподняла голову.

— Киииса… — шепнула Надя и осторожно погладила пальцем кошачий лоб. Кроткое животное снова положило голову на лапы и закрыло глаза. Герман открыл дверь подъезда универсальным ключом сотрудника ФСБ.

— А раньше замков не было, — сказала ведьма. — Двери в парадных были открыты, входи кто хочешь, чужой и пьяный. В некоторых районах, бывало, ссали на лестнице. Часто за мусоропроводом.

Она включила свет. Герман пошёл наверх по пустой, чистой лестнице, держа Надю между собой и стеной. Рука его была на рукояти автомата — выстрелить в любой момент. Рой камер уже засвидетельствовал, что здесь пусто, но мало ли кто может ждать в квартирах… Стены над лестницей украшала наскальная живопись в стиле «чёрный, белый и красный». Чудовищный белый город под красным небом слепо таращился чёрным сонмом окон между вторым и третьим этажом. Герману неожиданно понравилась картина — свидетельство небанальности художника и жильцов, каких-то не совсем мещанских интересов.

— В таком доме жил мой дедушка, — сказала Надя. — Жил и умер.

Медная табличка на обитой дерматином двери нехитро гласила «24. Унгерн». Герман вынул из кармана ключ.

— Не надо, — Надя коснулась его руки. — Командор прислал мне код.

И она ввела в замочную панель пять латинских букв: EMETH.

Комнатная пальма в пузатом рыжем горшке давно погибла от жажды. Вокруг горшка лежали сухие длинные листья, улики её увядания. Остался только ребристый иссохший ствол. Однокомнатная квартира была почти пуста, как будто отсюда кто-то съезжал. Или только планировал заселиться. Пока Надя складывала в пакет бумаги, диски и книги, Герман разобрал сосновую книжную полку и крест-накрест перевязал доски пластиковым шнуром. Во второй пакет пошли две бутылки дорогого коньяка, складной нож и немытая кружка; в третий — единственная в квартире смена белья.

— Кресло здешнее, — сказал Герман, — стол, плита и подавно. Меблированная квартира. Выходит, всё.

— Возьмём растение, — сказала Надя.

— Оно засохло.

— Всё равно возьмём.

Надя вынула из пакета кружку и пошла на кухню. Герман слышал, как она наполняет кружку водой. Вернулась и полила сухую землю в горшке. Герман сложил пакеты в дорожную сумку, перекинул её через левое плечо, взял сложенную полку в ту же руку — с правой стрелять, если что — и покинул квартиру, ступая за девушкой, осторожно несущей по серым ступеням мёртвую пальму.

Внизу Надя выудила у него из кармана универсальный ключ, выгребла из почтового ящика пачку писем и, не глядя, тоже сунула их в сумку. Письма были официальные, от коммунальных служб и с работы. Герман успел заметить знакомый серый конверт ФСБ.

Спящей кошки на лавочке больше не было. Герман положил свою ношу в багажник, поставил туда же пальму и, поворачиваясь, заметил животное — кошка перебралась в укромное место в кустах.

— В Северодонецке была когда-то трехцветная кошка, — сказала ведьма, глядя как будто в эти кусты, но куда-то мимо и дальше. — Она жила перед парадным моей бабушки. Очень красивая была, пушистая такая. И доверчивая, просто ужас. Это была самая доверчивая кошка в мире. Всем давалась гладить. Она там жила много лет, спала летом под лавочкой. Пёстрый пушистый бублик лежал. — Надя руками показала круглость спящей кошки. — Я каждый год приезжала, она там была. Фафаня, так её звали. Фафаня.

Герман коснулся спины девушки, осторожно направляя её к двери машины.

— Потом она куда-то исчезла, — продолжала Надя, садясь впереди и пристёгивая ремень. — Я приехала к бабушке, а Фафани нет. Никто не спит под лавочкой. Она пропала.

Герману иногда казалось, что Надя не младше, а старше его. Намного, на десятки, сотни лет. Всё её детское поведение — маска, лик бездны, кричащей страшные правды. Хотя это были обыденные, нормальные вещи. Зассанные подъезды. Смерть старика. Гибель кошки.

— Тебе не приходило в голову, что кто-нибудь мог забрать Фафаню себе? — сказал Герман, заводя мотор. В его душе ворочался протест. — Увидел красивую кошку и прихватил, чтобы она жила в квартире, украшала. Может, она до сих пор жива. Кошки, бывает, живут лет по двадцать.

Надя медленно повернулась, и Герман встретил холодный взгляд из-под чёрной тяжёлой пряди волос. Взгляд, лишённый иллюзий. Ведьме не приходилось гадать. Она знала ответ без сомнений.

— Будем надеяться, — произнесла она.

Телефон Германа запиликал.

— Невеста покидает дом, — сообщил Кравчук. — Смотри — …

Оком одной из мобильных камер Герман следил за движением на экране. По геометрически расчерченному базальтом двору прямо на оператора шла невысокая женщина. Вычурно-строгий чёрный костюм с серебристой тенью, шляпка с вуалью. Короткая рыжая стрижка. Без украшений. Это такой ночной лоск, или Невеста до сих пор носит траур?.. Камера повернулась, фиксируя погружение дамы в служебный автомобиль. Вооружённый спецназовец галантно открыл и закрыл за ней дверь.

— Мы её забираем, — Кравчук вернулся на экран. — Туда и вечером назад, конечно.

Значит, Клюева собралась уезжать и без нас. Унгерн использовал шанс организовать ей охрану. Неглупо. Но сам с ней не едет. Что-то ему нужно сделать здесь, без неё.

— Убралась Анечка, сука мразь, — сказала Надя.

Если он атакует нас, ей конец, думал Герман. Невесте. Больше никто не станет её охранять. Саша Плятэр порубит её на куски. Значит, Унгерн не нападёт. Разве только они условились, что её где-то спрячут… Но где можно спрятаться от чертей без помощи государства? Кто ей поможет? Группа «Зенит», известная ещё как жидокомиссариат, не могла похвастаться большим количеством друзей где бы то ни было от Великобритании до Камчатки даже в зените своей одолженной у Кремля, почти беспредельной власти. Заслонить грудью несостоявшуюся жену покойного лидера группы — таких альтруистов нет. Разве только ирландцы, у Унгерна там есть связи… Но Саша найдёт её там в два счёта. И разорвёт.

— Головоломка, — сказал Герман вслух.

— Мм? — немедленно отозвалась Надя.

— Злоба твоя на невесту Эдди, — ловко уклонился он. — Можно подумать, она отняла его у тебя. Или же, что тебе обидно за Сашу.

Надину ненависть к Клюевой Герман действительно не вполне понимал. Ведьма звала Невесту злобным мутантом, хотя она мало чем отличалась от своего жениха. Эдди Стекловский был тоже мутант, в том же самом смысле, но Надя его ни разу этим не попрекнула, а на его любовницу реагировала, как кошка на пса. Шипение, когти. Некий типично женский задвиг — в мужчине страшный порок считается романтичным, но женщине обеспечит уничтожающий приговор от товарок.

— Обидно за принцип, — сказала Надя. — За правила человеческого бытия. Саша, конечно, редкий урод, но это не значит, что по отношению к нему разрешена любая подлость.

— Да в общем, она не сделала подлости. Замуж выйти хотела… — За нечто себе подобное. — За человека, который ей подходил.

— Она украла у человека человека. Намеренно, последовательно и подло. Было бы справедливо, если бы Саша поймал её и порезал на сотню маленьких сучек.

Герман усмехнулся. Кто-кто, а Эдди Стекловский был не из тех, кого можно взять и украсть. Он сам мог спереть что угодно — предатель, мятежник, чудовищный вор в классическом русском смысле этого слова. Стекловский украл много жизней, карьер, возможностей, денег, чуть было не украл гражданский мир в пределах Старого света. Может, и нечто большее — нечто настолько ценное, дорогое, что даже мысль о пропаже рождала ужас. Структуру. Власть. Вертикаль. Принцип формы. С подачи Нади Герман прочёл у какого-то сетевого поэта стих, в котором мятежник оценивался как нелюдь — задумав цареубийство, он вывел себя из числа людей. Заняв трон и правя по человеческому уму, он мог, однако, вернуться в люди. Стекловский же этого возвращения не планировал. Остаточная человеческая потребность в комфорте толкнула его на связь с Анной и на решающую ошибку — помолвку. Будто бы он хотел таким образом соорудить себе эрзац, видимость полноценной жизни нормальных людей, ощутить хоть бы эхо тепла социального института семьи — в то время как центром масс своей воли стремился разрушить ось, придающую всем общественным институтам форму и смысл. Они могли бы быть счастливы в браке, Эдди и Анна — если бы великий комбинатор не забыл спросить разрешения на женитьбу у своего любовника и сообщника, террориста-головореза…

— Представь себе, кто-нибудь спёр бы меня у тебя, — сказала Надя. — Например, Алёша. Как бы ты среагировал?

— Я вызвал бы его на поединок, — ответил Герман. — И убил бы.

— Вот именно… А на каком основании?

— Он не мог бы достаточно эффективно тебя охранять, — пояснил Герман. — Ни умений, ни опыта, ни сознания, что всё это серьёзное дело. Он полагается на свои возможности и авось. Это просто щенок. Он тебя бы не уберёг. Вот и все основания.

* * *

— Стол накрыт! — объявил Алёша Арсеньев, но припозднился — кошки и коты уже сталкивались носами, занимая место у блюдец. Блюдец, как и животных, было двадцать три. Кошки проследовали за ним от входной двери медленной разноцветной пушистой стайкой, покачивая чуть загнутыми на самом верху хвостами, все вопросительное ожидание. А их хозяйка удалялась в бронированном автомобиле, вливалась в поток усталых людей на шоссе, живой огонёк, драгоценный. И Герман, сухой и светлый, как лёд. Герман его не любил за что-то, чудак. Алёша улыбнулся, достал фарфоровый новогодний сервиз и распределил по блюдцам несколько банок кошачьего корма. Трёх малышей-котят он посадил на стол, подальше от взрослых, и дал им одну на троих тарелку.

Порадовав братьев меньших, он прошёл меж кошачьих спин к шкафчику из карельской берёзы, взял из него наливку, рюмку и прошёл в кинозал без окон, с глубокими креслами чёрной кожи, мягким ковром и экраном на полстены. Раскинувшись в кресле в кромешной для смертных глаз темноте, он пил из хрустальной рюмки белый огонь алкоголя, смешанный с терпким яблоком в родниковой воде. Атомы золота украшали коктейль, ласкали язык, холодные искры. Большинство людей в посёлке видели уж десятые сны и намеревались спать, спать и дальше. Лишь некоторые не спали. Например, охрана. Этим было скучно и хотелось, чтобы что-нибудь произошло, хотя сознательно они не желали таких желаний. В особняке по соседству пила и плакала женщина, муж которой недавно погиб в теракте. На цифровом настенном экране ещё сохранялся след фильма, просмотренного в тот вечер — американское «Столкновение с бездной». Алёша смотрел на эхо лиц, зданий, фигур, гаснущие констелляции электронов — словно диковинная современная картина, — не выделяя кадры, без обработки, как есть, и прокручивал в голове любимые песни.

…Бестелесного и невесомого,

Как тебе услыхать меня,

Если ты плоть от плоти от слова и

Я же кровь от крови огня?..[1]

На подлокотник вспрыгнул котёнок, крошечный полосатый котик, и замурлыкал. Алёша налил ещё рюмку, поставил бутылку себе на колено и посадил котёнка на плечо. Малыш сунул нос ему в ухо и тарахтел — ты дал мне поесть, ты хороший, будем дружить. В этом вся суть мурлыканья — песня любви и дружбы. Не удовольствия, как полагали люди.

…Радость моя, подставь ладонь,

Можешь другой оттолкнуть меня.

Радость моя, вот тебе огонь,

Я тебя возлюбил более огня…

Он допил наливку из горлышка, оставил бутылку и рюмку на столике, а котёнка — со старой заботливой кошкой и вышел во двор. Его мотоцикл стоял далеко в саду, грозный новый «Алтай». На чёрной коже седла трепетал жёлтый лист, давно высохший, тонкий. Лети, сказал Алёша, и лист-потеряшка спланировал на траву.

Алёша вывел мотоцикл на кладеную кирпичом тропинку, завёл рокочущий в ночи мотор, разогнался и поднялся в воздух.

Рублёвка двигалась даже глубокой ночью. По мере удаления от центра Москвы машин становилось меньше, и ожерелья огней вытягивались, увеличивая расстояние между бусин. Герман улавливал маской обрывки музыки, телефонных звонков и радиоволн. Потом показалась Барвиха — ломаная придорожная линия белокаменных изгородей, чугунных оград, пышных тёмных садов, всё ещё отдающих летом.

— Герман, ты помнишь Шефа?

Усадьба покойного президента ждала впереди — полминуты езды. Герман кивнул. Вся юность в этом прошла — ещё бы не помнить.

— Я даже не знаю, когда впервые его осознала. Помню, как я — ребёнком — любила его. У радио на балконе сидела, на раскладушке — на даче — слушала постоянно… В те дни все слушали радио.

Она говорила так, будто Герман был инопланетянин, китаец, индус, не помнящий и не знающий свою Родину человек. Восстанавливала процесс.

— Я, помню, страшно переживала, когда возникал конфликт и казалось, что власть его под угрозой, что-то сорвётся, не выйдет реформа или закон… Всё равно было, какая, какой. Главное, что предложение было его. Просто поэтому мы принимали. Все переживали тогда, много судачили — по телефону, в гостях, по лавочкам, кухням… Даже мы, дети, тогда обсуждали всё это. Такая форма партиципации. Никто в те дни и помыслить не мог, что под угрозой не власть, а жизнь! Он пил водяру и спирт, как лошадь…

— Кони такого не пьют. Они тоже. Если, конечно, не глушат спиртом припадок.

— …пил, чтобы спастись — и людей спасал — а они смеялись. Народ забавлялся. Русский мужик, в доску наш, вот и пьёт. Упал с трибуны, в стельку пьяный, ха!..

Она умолкла, откинулась в кресле и продолжала смотреть вперёд будто бы из колодца — из блеска и тьмы. Шоссе стлалось под колёса. Герман представил кирпичный двор в промышленном городке в Донбассе — четырёхугольный жилой бассейн, кольцо гаражей, песочницы, дети и кошки, липы… Балкон её бабушки выходил на улицу Горького, не во двор — Герман Граев давно изучил всё это — и там она сидела, на балконе, в раскладушке — девочка с книжкой, с радио на коленях. Мать, Надина мама в проёме двери отстраняла плетёную занавеску, а на витых и древних скамейках, сыплющих наземь красковую зелёную шелуху, как кору, как листья, сидели старухи, бабы; женщины проходили мимо, мужчины. Слушая радио, вся семья возвращалась с дачи. Корзины, сумки. Малина, картошка, яблоки, всё своё. Вечером телевизор. Мультик, новости, боевик. Политику обсуждали во время рекламного перерыва. И до. Утром дитя покупало хлеб, потом бежало в видеосалон — на велосипеде кататься — в библиотеку. На обед с рынка брали мясо. Динамики над прилавками пели — «Pet Shop Boys», Пугачёву, «Кино», последние новости из Москвы. Из царства небес. Дитя с авоськой слушало, обмирая. Тополя облетали в жаре, воздух, двигаясь, гнал по улицам желтизну. В кустах дневали коты и кошки. Вечное лето.

Усадьба Шефа надвинулась вдруг — заброшенный парк, чуть светящиеся холодным, зыбким пруды и морок среди дерев.

— Помнишь, как он разъезжал на танке? — спросила Надя.

— Ага, — Герман улыбнулся чуть ли не против воли. Смотри-ка, нашлось-таки тёплое воспоминание обо всём этом. Он сбавил скорость — впереди кто-то влип в аварию, и образовался ползучий затор. — Действительно, симпатичный момент.

— Красивый! И выступал оттуда. Совсем седой… Поседел за какие-то месяцы — годы — а мы смаковали, уставившись в телевизор. Сколько он адъютантов извёл?

— Восьмерых, если правильно помню.

Она прикусила губу. Герман внимательно наблюдал за машинами сзади и впереди, за дорогой. С неосвещённой обочины вдоль усадьбы торчали задники нескольких легковушек, по очертаниям — старых. Меж ними стояли люди. Герману вдруг почудилось, будто он их знает — не лично, а по осанке, причёскам, форме одежд, неуловимо не теперешних, нездешних. Кто-то там обернулся, вперив невидимый взгляд в лобовое стекло, и Герман решил было, что эти стоящие тени вот-вот шагнут на дорогу, в свет фар — накрашенные девчонки в ярких лосинах, сиреневых, золотых, зелёных, в юбках по пояс и кожаных куртках мешком, с наушниками от жужжащих walkman'ов — змейками из ушей. За ними маячили вооружённые парни в дублёнках, спортивных костюмах, чёрных очках, косящие под Терминатора, Кобру Плискина, Рэмбо. Будто хотели завлечь, ночные сирены, юностью и романтикой, молодыми ногами в этих лосинах, музыкой пистолетных курков — и, как зубастые русалки, утащить на дно.

— Преемник едва не сломал себе шею об одного.

И морок исчез. Никто не шагнул с обочины на асфальт, ничего не случилось. Затор остался позади. Герман дал газу. Он будто проснулся, всё наваждение испарилось, как капля с горячей плиты. Что-то внутри успокаивалось, ворча.

— …Герман, скажи, зачем он так сделал?

— Кто, как?

— Арсеньев, наш государь. Расправился с Шефом руками Унгерна, «вольноотпущенника» Пернатого Змея. Змей с Шефом были друзья.

— Это был самый выгодный вариант. — Герман никогда об этом не думал, но вдруг обнаружил, что понимает. — Шефа надо было убирать, пока он не роздал страну своим упырям. Кусками. Преемник не мог не иметь отношения к этой смерти, втереть это Змею никто не сумел бы. Змей псих, а не идиот. Приказав Командору убить Шефа, на Змея навесили часть вины. Он знает, конечно, что не виноват — и всё равно ощущает вину; настолько его легко просчитали. Вина — это слабость. Больное место, в которое можно бить, если бы он пошёл на конфликт.

— Змей неминуемо возненавидел бы убийцу друга, — сказала Надя, глядя на свою руку и как бы отсчитывая на пальцах, — которого надо было убить для блага страны, решили у нас в верхах. Поэтому его друга убили так, чтобы ненависть Змея к убийце зеркалилась на него самого. Это он отпустил Командора к нам. Вау. Реально подло. Подло и действенно. Чёрт…

— По отношению к Змею такие слова, как подлость, неприменимы, — сказал Герман.

— Мне кажется, такие вещи существуют объективно. Независимо от кто кого. Помнишь, как это было? Взорвали научную конференцию, Змей чуть не плакал. Помню его лицо в телевизоре, раненое… до глубины души. Поймал виновных, убил, это, видно, не помогло. Он оживил Унгерна, одного из главных, снова его убил, оживил опять. Мог бы ещё какое-то время так развлекаться, но тут подоспел наш орёл сероглазый, тогда ещё только премьер, и дружелюбно его утешил. Обнял, памятник подарил, все дела. Ну и выпросил Унгерна — так, что идея понравилась Змею. Послать террориста в ад. В ад на земле. Змей считает, что Старый свет — это Хэль, царство мёртвых. Он так и сказал в интервью.

Каково же было удивление г-на президента США, когда мертвец вдруг повёл себя как живой, не без ехидства подумал Герман. Свернув налево, он увидел, что они у цели. Освещённые поднятые ворота за пятьдесят шагов вели к дому Анны Клюевой.

* * *

Вверх, вверх, ввысь подымался Алёша на черно-синем своём мотоцикле, на восходящих потоках над морем снов. Скопление спящих душ под ногами, в посёлке влилось в городской фрактал, нанизанное на серебряную нить Рублёвки. Москва казалась чистой, как рабочий микрочип — златая, электронная, машинная паучья сеть, неисчислимые бисеринки людей на проволочках путей с их плавными уголками. Алёша подал сигнал опознания страже на башнях и двинулся к центру, к первому транспортному кольцу, где город был больше похож на что-то живое. В миле от самой высокой крыши воздух был свеж — с Урала шёл чистый ветер, сметая смог.

…Пусть сгорают уголья бесчисленных дней

В обнаженной груди дотла.

Не имеющий голоса логос во мне

Раскаляется добела…

Музыка здесь звучала чище и глубже. Алёша положил машину в плавную дугу, кругом скользя над Бульварным, затем над Садовым кольцом. За спиной его нёсся двойной неоново-белый шлейф, световой спецэффект каскадёрской куртки.

…Запрокинутым солнцем слепящего дня,

Меднотелым звоном быков,

Я с тобой говорил языками огня —

Я не знаю других языков…

Он слушал поющие голоса в наушниках шлема и на волнах эфира. Медленные ночные чувства и говор почти тридцати миллионов людей кипели и испарялись из механической чаши неугомонным фоном. Город шумел, как гигантский чайник.

…И в лиловом кипящем самуме

Мне дано серебром истечь:

Я принес себя в жертву себе самому,

Чтобы только тебя изречь…

Алёша вышел из невероятного пируэта, пустил мотоцикл в медленное скольжение по наклонной и произнёс имя ведьмы. Имя восстановило связь — Надя и Герман двигались по Рублёвке назад, на запад. Машина их шла сквозь время по линии вероятности к холодному, голодному пятну без света. Алёша нацелился на него и дал газу.

…Верное имя откроет дверь

В сердце сверкающей пустоты.

Радость моя, ты мне поверь —

Никто не верил в меня более, чем ты…

Он будет рядом. На всякий случай.

* * *

Большинство новых особняков на Рублёвке строилось так, чтобы смахивать на старинные дворянские гнёзда. Дом, который купил своей даме Джек-потрошитель, будто бы прилетел из западной Европы — кремовый, бежевого оттенка кирпичный куб в три этажа стоял, словно тортик, среди колец и квадратов лысых — нет, художественно голых клумб. С приобретением этого дома Эдди Стекловским был связан забавный момент. Адъютант Арсеньева выбрал подарок невесте и отправился в Мосгорбанк поговорить о ссуде. Замдиректора увидал по камере видеонаблюдения, кто стоит у него в приёмной, и выскочил из окна тридцатого этажа. Он был связан с кредитными махинациями и решил не дожидаться деталей следственного процесса. Эдди плюнул на формальности и купил дом на деньги, конфискованные в ходе опричного террора. Над историей хохотало всё ФСБ — кроме Германа Граева, которому чувства юмора не хватило.

Он шёл к ступеням с «Вихрем» наперевес, держа в фарватере Надю с пакетами в руках. Рой камер маски показывал дом и участок со всех сторон, как волшебное зеркало — в обычном, ультрафиолетовом и инфракрасном спектре. Герман двинул часть камер внутрь, не особо на них надеясь. Какой-то час назад они не видели Алёшу; может, не засекут и Унгерна. Цвет волшебства…

Дом Анны Клюевой казался пустым. Входная дверь была не заперта — входи кто хочет. Открылась она бесшумно и как-то быстро. Пахнуло холодом, неуловимым тленом. По спине Германа пошёл мороз, как будто изнутри дул ветер, неощутимый приборами, ледяной и смрадный. На что способен Унгерн? Сколько в нём от Змея? Какая доля того бездонного света, власти, силы и славы, что неминуемо переходит от суверена к подданному при настолько близком контакте — даже к такому подданному, как Унгерн?.. Может он, как президент США, повелевать материей?..

Едва освещённый двусветный холл окружала галерея. Расположенные по двойному кругу двери вели в череду тёмных комнат. Круговая витая лестница поднималась в чердачные помещения от подвала. Где сидит Командор? Где бы я сам был, будь я он? — поближе к точке вероятного прорыва противника. А где она у нас? — повсюду. Саша парень находчивый, может и крышу пробить, если надо. Значит, я там, откуда смогу добраться в каждую точку дома в кратчайшее время. Учитывая ТТХ — сверху, на чердаке. Вон оттуда и прыгну… Куда тогда Саша всадит связку гранат? Верно, в этот чердак. И где я?.. Да здесь сижу, прямо в холле.

В холле Унгерна не было.

Значит, пониже.

— Командор в подвале, — подтвердила ведьма.

Он сидел в деревянном кресле, потрёпанном и смешном, похожем на трон из старого малобюджетного фильма — бледная восковая кукла короля. Короля-назгула. Выход в холл остался сзади, над головой, и Герман ясно чуял в запахах земли и пыли также запах тлена. Мигающее свечение низковольтной лампы над головой выхватывало из тени свинцовый лик, немытые космы, впалые глазницы за щитом бескровных век.

— Вот Ваши книги, — сказала Надя из-за плеча. — И водка.

Она шагнула вперёд, наткнулась на выставленный локоть Германа, посмотрела на преграду и опустила пакеты на пол, подтолкнув их к Командору.

— Кх…

Кукла не шелохнулась. Звук был такой, будто Унгерн выбил из горла заплесневелую пробку. После него не ожидаешь речи. Неподвижные ноздри со свистом потянули воздух внутрь.

Пауза длилась. Потом скрипучий, как древняя радиола, бесцветный голос произнёс:

— Коньяк.

Лицо сидящего не изменилось, но челюсть и губы внезапно двинулись над закрытым воротом плаща, будто по проводку пришёл сигнал и оживил шарнир. Движение было не медленным и не быстрым, давало минимум информации. Куче людей это стоило жизни. Надо было взять с собой Алёшу, пронеслась мысль. Унгерн начал бы с него, это дало бы мне время. Теперь я один на один с этим Вием.

— Вот Ваш коньяк и книги, — сказала ведьма. — У Вас тут надо проветрить.

Она натянула на нос край дымчатого шейного платка, спокойно прошла к дальней, за креслом стене, уходя из прикрытого Германом сектора, и принялась открывать высоко расположенные, узкие и слепые подвальные окна. Герман не шелохнулся. Он целился Унгерну прямо в лоб. Веки Вия не шевелились. Надя передвигала оконные рычаги снизу вверх; в помещение потёк свежий воздух, и пышущая откуда-то вонь по контрасту сделалась тошнотворней. Из этого дома Стекловский намеревался руководить распадом страны, катастрофой всего континента. Чёрт, как символично…

За столом у стены лежал синий пластиковый мешок с чем-то, похожим по форме на ветки и палки со скругленными концами. И что-то было под креслом, за длинными ногами в берцах и заляпанных чёрных брюках. Круглый предмет. Или два. Герман подвёл туда камеру и увидел, что это такое.

— Террористы? — спросил он. Ещё хоть одно движение; информации, хоть немного.

— Чёрт их знает. Влезли какие-то в масках, с мешками… Может, и воры. — Ноль информации. Ноль плюс ноль равно ноль.

— Я бы убрала их на Вашем месте, — сказала ведьма, возвращаясь и занимая место справа от Германа, а не сзади, как надо. Она сложила руки на груди и продолжала дышать через платок, придерживая его левой. — Не ровен час, Анюша унюхает, психанёт и прогонит Вас, и кто тогда будет её защищать от Саши?

— Она знает.

— Прелестно, — сказала Надя. — Я знала, она и Эдди подходят друг другу. Надеюсь, я приехала сюда среди ночи не только для того, чтобы ещё раз в этом удостовериться.

Ноги Командора вдруг пришли в движение, каждая как бы сама по себе, подняли его с кресла и повернули налево, лицом ко глухой бетонной стене. Верхняя часть тела, от поясницы, чуть покачнулась. Герман вёл дуло «Вихря» вслед, целясь в висок. Командор молчал. Потом он стал медленно поднимать большую, тощую руку, как будто хотел коснуться бетона, но не донёс ладонь. Кончики пальцев повисли в воздухе без малейшей дрожи. Серые ногти почти не казались острыми.

— Я не могу найти Мишу, — сказал Командор.

— Эмишу? — переспросила Надя. — Гаглоева?

Командор коротко кивнул, как робот, и вернул голову в то же положение.

— Я не могу ему дозвониться. — Он выудил из складок плаща небольшой белый телефон. — Не отвечает на письма. И на квартире нет.

Он замолчал на несколько секунд.

— Рита, знаю, в Израиле. Серёжа в тюрьме.

И Командор опять замолчал. Он держал старый телефон перед собой, у сердца, не глядя, и казался странно жалким. Будто произнесённые имена коллег вернули ему человечность. Мольба повисла в холодном воздухе, в склепной вони подвала.

Надя шагнула вперёд, взяла телефон из руки Унгерна и провела пальцем по экрану.

— Итак. Включаем сеть, тыкаем пальцем в Яндекс, вот он. Пишем в поисковой строке «Эмин Гаглоев», или же «Миша Гаглоев», тоже пойдёт. Жмём тут на кнопочку. — Она держала телефон так, чтобы Унгерн хорошо видел экран. — Вуаля.

Она подняла телефон на уровень жёлтых глаз Командора, которому ростом не доходила и до плеча:

— Эмиша Гаглоев, семнадцати лет от роду, не только не ликвидирован кровавым режимом, номинально служа которому, превышал полномочия, истязал людей, попирал закон. Но, между прочим, студент с хорошей стипендией — МГУ, мехмат. Выходит из ресторана «Кафе Манон» с новой подругой, известной ценителям акробаткой Тамарой Л. - старше его почти на десять лет, но симпатична весьма — не далее чем в прошедшую среду.

Взгляд Вия прилип к сетевому фото.

— Если бы Вы спросили меня, почему он не выходит на связь — Вы не спросили, но я всё равно скажу — я бы предположила, что он пытается позабыть вас, как страшный сон. Всю вашу группу, ваше дело в целом. Начать новую жизнь.

Унгерн хранил молчание.

— Это понятно, не находите? Я могу понять, хотя я бы так не сделала на его месте. Не отвечать на Ваши звонки.

Унгерн взял телефон из её руки, ещё миг посмотрел на экран и, не отключая, положил в карман.

— Можно было и по телефону спросить, — сказала Надя. — Я бы Вам объяснила, как тыкать в кнопки.

Герман твёрдо шагнул вперёд, так что ствол «Вихря» уткнулся в свинцово-седой висок Командора, взял девушку за руку, осторожно отвёл назад, потом сам отступил.

— Он это умеет и без тебя, — сказал он. — Правда, Унгерн? Вы, конечно, более мертвы, чем живы, но не до такой степени, чтобы разучиться пользоваться интернетом. Чего Вы хотите на самом деле?

— Сожгите его, — сказал Фридрих Унгерн.

На долю секунды Герман решил, что речь об Эмише. Состояние Командора вполне допускало такую просьбу.

— Сжальтесь. Предайте тело огню.

Нет, не о нём…

— Он ведь служил вам, служил Москве. Как бы то ни было. Он погиб, спасая АЭС. Предотвращая второй и худший Чернобыль. Умер — и остановил теракт. Освободите его из земли, сожгите его.

Чугунная глыба стояла и говорила. Просила. Герман целился ей между глаз.

— …Почему Вы сами этого не сделали? — спросила Надя.

— Государь запретил мне. Я умолял. Я стоял на коленях…

— Тогда я тем более не смогу.

— Попросите. Просто о дозволении — …

— Почему Вы думаете, что государь меня послушает? Кто я, хм?

— Вы кое для чего нужны. В отличие от меня. Просите его об этом — о милости, ладно? У Вас скоро день рождения. Пусть это будет подарком.

— И как мне это обосновать? — Надя снова вылезла из-под прикрытия. Она казалась несколько растерянной. — Сказать, что Эдди был мой друг, и мне неприятно думать, что он в земле? Но я ничего такого не чувствую. Ничего. И Арсеньев это заметит.

— Скажите ему… — Командор нагнулся, вытряхнул из пластикового пакета письма и книги и сунул руку под кресло. Ствол «Вихря» неуклонно смотрел ему в череп. Унгерн выпрямился, как пружина, поднимая мёртвую голову — террориста? грабителя?? человека — перед собой, почти к лицу ведьмы. Пахнуло мерзостью. Девушка задержала вдох, но не отпрянула. Голова разлагалась; ткани подгнили, челюсть вяло отвисла, нижняя губа болталась, как тряпка, обнажая бледные запломбированные зубы. В отверстом безъязыком рту копошилась какая-то многоногая мелочь. В мясных синюшных глазницах не было глаз.

— Покажите ему вот это, — сказал Унгерн. — Эдди бывал рядом с ним в Кремле. В его кабинете. Стоял во время молитв у часовни, был на приёмах, носил перевязь адъютанта с двуглавым орлом. Он не может так выглядеть, это кощунство. Вы понимаете? Святотатство. Надругательство над… самой вертикалью. Частью которой он был. Над властью Кремля!

Типично, подумал Герман. Ничего честно не скажут, по-человечески не попросят. А соревнуются в игре трюков, слов. Финт, прикрывающий финт, прикрывающий финт же. Жидокомиссариат. Обман.

— Если я покажу ему это, меня пинками выгонят и больше в Кремль не пустят, — сказала Надя. — Не то что не выполнят просьбу. — Командор молчал, держа голову, как держал, и ведьма добавила: — Уберите.

— Так Вы попросите за него? — Командор опустил мёртвую голову в пакет.

— Я попрошу его кремировать, хорошо. Поговорю с государем. Но результата не гарантирую, сразу скажу. Идёмте, Командор, заберёте свои остальные вещи.

Он удалялся к дому, сутулый и одинокий, неся на плече свою книжную полку. Мёртвую пальму не взял — пожал плечами и оставил у машины. Провожая костлявую спину в обвислом плаще внимательным дулом «Вихря», Герман осмелился допустить, что Унгерн не так опасен, как говорят. Шеф не сражался с ним, в конце концов — он опустил лезвие и позволил себя убить. Вот и весь поединок века, если верить тем же слухам. Если же слухи лгут, надо учесть: Шеф не был особенно выдающимся воином. Однажды его чуть было не убил случайный спецназовец, другой раз шестёрки какого-то конкурента позорно побили и бросили в реку. Плохим бойцом он, впрочем, не был тоже, иначе не выжил бы в 80-х и 90-х…

— Из этого ничего не выйдет, — сказала Надя, когда они сели в машину. Ведьма казалась подавленной. — Я поговорю с государем, но он скажет «нет». Не позволит кремировать Эдди.

— Ну почему. Унгерн был бы ему должен, а Унгерн… может ещё пригодиться.

— Толку с его долгов, как с козла молока. Змею он тоже был должен, знаешь ли. Кроме того, могила нужна.

Действительно. Эта могила — нужный урок. Герман протянул руку, чтобы завести машину.

Доля мгновения раскололась по граням. Внезапное понимание — слишком поздно! — что Унгерн запросто мог услышать их диалог; мучительно медленное движение правой руки к рукояти «Вихря» и, молнией — не успею…; тревожный вопль мультисенсорной маски; невероятное — ангел — в воздухе, на подлёте; и Унгерн. Унгерн перед капотом.

Герман не успевал уже ничего и сделал то единственное, что оставалось — хватая оружие, одновременно он всем телом отклонился вправо, чтобы прикрыть собой Надю, сидящую сзади и точно посередине. Он видел, как монстр перед ним взмывает в воздух, чтобы разнести лобовое стекло — мутные жёлтые глаза внезапно зрячи отражённым светом фар, с нацеленными, как дула, зрачками. Лицо — нет, морда — Командора странно удлинялась книзу, пасть открывалась тягуче, являя что-то вроде двойной пилы. Долю мига спустя его просто снесло.

— Лежать! — Герман схватил наконец автомат и метнулся, чтобы уложить Надю на пол, под сиденье, но она была уже там, среагировала сама. Герман ударил по кнопке, поднял пуленепробиваемое стекло между собой и ведьмой и выскочил из машины, левой рукой выхватывая пистолет. Оставить Унгерна сзади он не рискнул бы.

Чудовище отлеплялось от стены дома, в которую его вбил воздушный снаряд, отряхивало обломки. Его силуэт казался поломанным, руки — длиннее, чем надо. Кто-то упал на него сверху. Унгерн отбросил его стремительным, мощным, как молот, ударом. Герман нажал на спуск. И продолжал стрелять.

Очередь вбила Унгерна обратно в стену, чуть не разрезав пополам. Он дёргался, жуткая чёрная кукла, пытаясь прыгнуть. Пули вскрыли грудную клетку, и Герман увидел внутри что-то белое. Льдистый блеск, твёрдый, неуязвимый. Он перенёс огонь вверх, на голову, но пули ударили в стену — Унгерн нырнул за искорёженный мотоцикл. Он был быстрей человека — любого. Он был как ветер.

Герман достреливал последние пули магазина, зная: Унгерн бросится, когда он станет перезаряжать. Ну нет… Молниеносно продев правую руку в ремень автомата, чтобы не бросать его, он перехватил пистолет двумя. Унгерн выпрямился, поднимая мотоцикл для броска, и Герман понял, что ошибся. Он выстрелил ещё раз, прямо в белое пятно, рванулся влево…

Второй атакующий ударил в Унгерна, как снаряд, опять приложив о стену. Герман услышал треск, будто ломались сухие ветки. В мешанине двух тел и обломков разбитого мотоцикла Герман не видел, куда стрелять, и приблизился на несколько шагов, чтобы прицелиться как следует.

— Стой! — Надя лезла из машины, к смерти, дурочка. — Попадёшь в Алёшу!

Она повисла на его руке, мешая целиться. Герман перехватил оружие левой. Надя боролась, как рассерженная кошка. У стены ничто больше не шевелилось.

Герман схватил девушку сзади за шею, отвёл назад, за себя, присмотрелся. Алёша Авдеев — а это был он — пригвоздил Командора к земле. И держал, вжимая в плитку одной рукой и плавно занося вторую для последнего удара. Оружия у него не было.

— Не надо, — жалобно мявкнула Надя. — Не убивайте. Алёша, не бей.

Командор не шевелился. Алёша смотрел прямо в его жёлтые глаза.

— Добей его, — сказал Герман.

Командор открыл пасть, грозя частоколом зубов, как гвоздей, неровных и тёмных, бесшумно скалясь. Алёша ударил — как молот станка, ребром по костлявой шее.

Там треснуло. Надя судорожно втянула воздух. Алёша отпустил добычу и поднялся.

— Поправится, — сказал он.

Тело Командора осталось на земле в обломках мотоцикла, как поломанная кукла. Манекен для краш-тестов.

— К чертям, — и Герман шагнул к нему, чтоб сделать контрольный выстрел. Надя прыгнула и вцепилась ему в руку. Герман опустил оружие, осторожно отцепил от себя подзащитную, включил предохранитель, на всякий случай ещё нажал спуск. Выстрела не вышло, и он спокойно направил дуло в лоб девушки.

— Больше так никогда не делай, — сказал он.

Надя глядела прямо перед собой, Герману в грудь, упрямо молча.

От стены раздалось хрипящее шипение, будто негодный насос качал воздух.

Командор открыл глаза и, глядя на Алёшу, сказал совершенно будничным тоном, словно и не Алёша десять секунд назад сломал ему шею:

— Тебе придётся её охранять, пока я не поправлюсь. Анну, она живёт в этом доме.

— Ты не поправишься, — бросил Герман. — Тебя казнят.

— Тогда навсегда. Или пока террористы живы — организация ПКП, Последний крестовый поход. До последнего человека.

— Ну нет, — заявила Надя. — Алёша её охранять не будет, я не хочу. Он мой друг, а не ваш ресурс. Пускай ФСБ — …

Алёша приподнял руку — обожди — и сел на корточки рядом с Унгерном. Он рассматривал поверженного врага, как диковинную какую-то вещь. Злое чудо.

— Окей. Я попрошу отца, чтоб ей дали охрану.

— Хорошую. Вроде тебя, — скрипнул Унгерн. Алёша кивнул, ткнул пальцем в лужицу чего-то тёмного у лежащего тела, жидкого, маслянистого, словно нефть, и поднёс к глазам. Потёр, понюхал. Потом так же поднял и рассмотрел выбитый из груди Командора крохотный льдистый осколок.

— Зря Вы на меня напали, — Надя попыталась было подойти к ним. Герман остановил её. — Видите, ничего не вышло. Могли бы раньше спросить.

Командор дёрнул головой, пытаясь повернуться к ведьме. Не смог и просто скосил на неё тусклый жёлтый взгляд.

— Вы отказываете людям в столь же необходимом, как вода и воздух. И думаете не платить по счетам?

Какие счета, какая вода, Боже мой, думал Герман, они все сошли с ума в этом заговоре идиотов. Алёша с недоумением оглянулся на Надю, опять на Унгерна.

— Думаете, я Вам что-то должна, Командор? — сказала девушка. — Вы предали нашу страну, сбежали в США, взорвали там обсерваторию и убили много людей. В стране, которая Вас приютила. Вернулись, убили нашего президента. Прибились к очередному предателю, вместе поубивали кучу людей, виновных и невиновных вместе. Выкормили организацию террористов, мы их отлавливаем до сих пор, ваш ПКП. Вы мне хамили, хотя я Вам не сказала кривого слова. Теперь охраняете суку, которую я видала в гробу без тапок. Какого хрена?..

Унгерн слегка скривился. Герману показалось, что это улыбка.

— Вот именно, — поддержал Надю Алёша. — Кстати, ответите на вопрос?..

— Я знаю этот вопрос, — тихо ответил Унгерн, всё ещё улыбаясь.

— Зачем было взрывать обсерваторию? Чем Вам та конференция мешала? — На лице юноши было честное недоумение. Он и в самом деле не понимал.

— Да, это он. — Командор оскалил зубы. Теперь они были почти нормальные, тёмные и неровные, разве что. — Чтобы все умерли, — ответил он.

Повисла пауза. Командор продолжил:

— Все вы. Конференция НАСА работала над защитой Земли от космических катаклизмов. Этого не надо. Пусть прилетит метеорит величиной с Камчатку и всех убьёт на Земле. — Он замолчал, а потом пояснил: — Людей вообще неплохо бы истребить как вид. Просто из милосердия.

Алёша понял и поскучнел. Потом щёлкнул пальцами, чуть склоня вбок голову:

— Зачем тогда охранять эту Анну? Раз все должны умереть, чем она-то растопила Ваше ледяное сердце?

Командор улыбался.

— И как эта чудная философия сочетается с беспокойством за судьбу Эмиши? И с Вашей скорбью по Эдди? — спросила Надя.

Командор молчал. Сказать ему было нечего, и он не тратился на отговорки.

— Вот-вот, — сказала ведьма. — Желательно, чтобы умерли все, кроме вашей тусовки. Что характерно. Всех убью, один останусь. Логика внесистемной оппозиции.

Алёша вытер руку о плащ поверженного противника и поднялся:

— Я сделаю как сказал, Командор.

Фридрих Унгерн опустил веки.

Герман вдруг обнаружил, что почти не дышал с момента атаки, и глубоко вдохнул тёмный, влажный воздух рассвета. Он слышал вой дальних сирен и шум лопастей приближающихся вертолётов.

— Вы поезжайте, — сказал Алёша, — я с ними поговорю.

Надя встала на цыпочки, обняла его и поцеловала в щёку. Герман поморщился. Ехать или не ехать, всё равно писать доклад. Он новым взглядом изучал Алёшу, которого Надя пару часов назад не хотела брать с собой, стремясь уберечь. Парень сберёг их обоих.

— Как ты поднял мотоцикл в воздух? — спросил его Герман. — Так высоко…

— Как всегда. Силой духа.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать. Правда семнадцать. — Алёша улыбался, как сама невинность. Он обнял ведьму и прижимал к себе.

— Хорошо, что ты последовал за нами, — сказал Герман. — Но было бы лучше, если бы мне официально дали напарника. Такого примерно, как ты.

— А. Хорошо, я скажу. — Улыбка хитрюги казалась неуловимо знакомой, как и благородные черты открытого лица, похожие на черты царицы, вся его ладная, точёная фигура.

Герман сложил два и два.

— И пусть переселят Клюеву куда-нибудь попроще и побезопасней, в надёжно закрытый посёлок, — добавил он. — Этот дом куплен Стекловским на деньги убитых, нечего его бабе здесь делать.

Алёше это, кажется, не понравилось:

— Можно же охранять и здесь.

— В закрытом посёлке легче. А то получается, как сегодня. Система должна работать сама, без твоего каскадёрства. Иначе тебе придётся мотаться по всей стране, подкручивать гайки. Вечно.

Алёша лишь приподнял брови. Он ничего не имел против подкручивания гаек.

* * *

— Ничего так проехались, — сказала Надя. — Спать хочу.

По дороге домой она смирно сидела сзади и обнимала горшок с мёртвой пальмой. Тоже ещё трофей. Герман притормозил у ворот посёлка, продемонстрировал охране ФСБшный аусвайс, собственное лицо, пассажирку с пальмой. Они ехали через зелёную полосу ещё тёмных, сырых аллей. Второй и третий рубеж охраны…

Всё, дома.

Старый белый кот невозмутимо сидел на бордюре парковки и ждал хозяйку.

— Ты знала, что Командор нападёт, — сказал Герман, причалив почти к самым лапам кота.

Надя неуютно пошевелилась, как пойманная на шалости кошка.

— Да. Извини, что не сказала. Ты запретил бы ехать. — Он промолчал, и она виновато добавила: — Я понимаю, что подвожу тебя, раздражаю, но не могу позволить вам полностью контролировать мою жизнь. Никуда не выехать…

— Ну, ты, надеюсь, довольна. Его казнят.

— Не казнят. Я за него попрошу. Посидит немного и выйдет.

Чёрт, я уже надеялся, одной проблемой меньше.

Герман ругнулся от злости.

— Оставь его, — сказала Надя. — Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов. — Она вышла из машины. — …Прихвати пальму, хорошо?

Ведьма взяла на руки приветливо потянувшегося кота и пошла к дому.

— Нужно оно тебе, — проворчал Герман. — Мёртвые вещи…

Он сунулся на заднее сидение и замер.

Сухой стволик пальмы пустил зелёный листочек.

— fin -

Примечания

1

Песня «Радость моя», (с) группа «Мельница».

Content

Надя Яр
Край ночи

Примечания