Надя Яр

Моор

1. Лавка

Не знаю, из какого металла отлиты эти плитки — то ли бронза, то ли ещё какой сплав. У них насыщенный плотный цвет, они массивны и крепки, и это правильно, потому что каждая плитка — это жизнь. Вот, например, Рикхен Вайль, урождённая Пинкуз, депортирована и сгинула — понизу бронзового квадрата три вопросительных знака. Конечно, это означает смерть. Тротуары окрест университета выложены серыми каменными плитами, и металлические памятки всегда живут внутри такой плиты — по три, пять, девять штук. Они попадаются через каждые двадцать-тридцать шагов. Я ни разу не видела, чтобы кто-нибудь из прохожих склонялся к высеченным в металле именам, но я нередко читаю их, потому что эти люди своею смертью оплатили моё право здесь жить (неплохо), учиться (нехотя) и получать стипендию (немалую). На этот раз я задержалась у входа в лавку. Из-за витрины звал уютный свет, там было вкусно, опрятно и чисто, оттуда крались запахи жаркого и колбас, а у входа, прямо напротив двери из земли молча смотрели памятки. Оказывается, когда-то в этом подъезде жило семейство Зеелиг — Бруно и Лина, родители, а также Манфред, Герд и Хорст, сыновья — и некая Эльфриде Аппель. От них остались шесть коричневых квадратиков, и на каждом с освежающей честностью высечено «убит» или «убита». Я прочла это слово целых шесть раз. Шестеро соотечественников, соседей, сограждан, людей, убитых жителями этой страны. Добро пожаловать в Моор.

— Как всегда?

Я кивнула. Продавщица отодвинула стекло, достала здоровой правой рукой жаркое, водрузила его на доску и отрезала сочный круг, прижимая мясо клешнёй. Свинина была заключена в сладкое колечко шкурки и жира. Продавщица подхватила её на двузубую длинную вилку — и на тарелку. Впридачу я взяла капустный салат: самую малость приквашенная, тонко нарезанная белокочанка. С некоторых пор забота о весе принуждает меня обходиться без хлеба. Сначала чего-то не хватало, но я быстро привыкла. К тому же за счёт несьеденной булки можно скушать больше гарнира. И мяса…

Это похоже на муки Тантала, но мне по сравнению с ним повезло. В мясной лавке жаркое парится за прозрачным стеклом, испуская небесный земной аромат. Оно сочится подливкой и кровью. Здесь царство сьедобной плоти. Я не балуюсь местной сладкой колбасой — в ней многовато изыска и традиции. Не привлекают меня и салаты, все эти смеси мяса с майонезом и прочая ересь. Иногда я изменяю жаркому, вкушая гусиный паштет, угря, лосося, а то и свиную ногу, эту традиционную туземную отраву с приторным нежным вкусом. Подчас я удовлетворённо наблюдаю, как уродливая рука накладывает на бумагу сочный свежий ростбиф, но как бы я ни шалила, день-два спустя моя страсть всё-таки настигает меня и ведёт, удерживая за язык, назад к пище богов.

— Немного желе, пожалуйста.

Она послушно зацепила вилкой кубики тёмного желе и аккуратно сбросила их на тарелку. Я понятия не имею, как на самом деле называется это желе; я никогда не слышала, как его заказывают местные, и подозреваю, что, обслуживая меня, продавцы повторяют спонтанно выбранное мною слово. Они слишком вежливы и практичны, чтобы указать мне на ошибку. Я захожу в эту лавку один или два раза в день. Утром — завтрак, и людей здесь не так много, как к обеду, когда приходится стоять в очереди. Мясная лавка прячется в полуподвале. Вокруг, сколько хватает глаз — массивы за массивами бюро и офисных зданий, и офисные рабы косяками сплываются сюда обедать. Хит номер один — жаркое, — а есть же ещё вскормленный кукурузой цыплёнок, печёная ягнятина в вине, судак на бузине под соусом-пастрами, с клецками на ароматных травах, или лосось под пенным соусом, на грибах и приправленном рокфором шпинате… Заходят сюда и рабочие с окрестных медлительных строек. Уж если в Моор начали что ремонтировать или строить, то закончат нескоро, особенно если здание большое, в центре и нужное позарез. Оно стоит, упакованное в марлю и бинт лесов, словно увечный человек, годами, и рабочие фирмы-виновника успевают хорошо изучить гастрономическую и прочую окрестность. Берут они всё то же жареное мясо с гарниром. Порции невелики, потому что недёшевы: 50 марок килограмм. Сколько я сюда ни хожу, наесться мясом не удалось ни разу. Инстинкт приказывает экономить.

Я положила на прилавок деньги, и бледная женщина подала мне тарелку своим левым розовым плавником. Эта изуродованная талидомидом рука — большой палец и сплошной гибкий, широкий обрубок с зачатками ногтей — уверенно жонглирует пищей. Мои люди — не эти, безропотно принимающие из отвратительной руки завтраки и обеды, а настоящие мои соотечественники — в массе своей предпочли бы, чтобы у продавщицы были нормальные руки. Обитатели страны Моор (несмотря на исторические факты, всё-таки люди) в массе своей предпочли бы то же самое; разница в том, что здесь мы кушаем уложенные необычайной конечностью блюда и говорим спасибо, а дальше молчим. Нас не хватает даже на то, чтобы проголосовать маркой, отправившись в другую лавку. Такое немыслимо. Неприятно поражённые видом этой руки, клиенты возвращаются сюда, к симпатичной бледной женщине с её клешнёй. Я тоже. Решительно удушив животное отвращение к осквернённой калекой пище, я с мазохистским удовольствием гляжу на розовую культяпку, ловко прижимающую тёплое мясо к доске. Это совсем не то, что стандартная рука, которая, как и всё наше тело, самой своей человеческой формой резко отличается от состоящих из такой же плоти мяс и колбас. Необыкновенная эта, аппетитно розовая культяпка мгновенно выдаёт глазу наше очень близкое родство с поедаемым мясом, и мне это нравится.

В мясных лавках традиционно едят стоя. На высоких столиках всё для души: соль, перец, кетчуп и горчица, салфетки и ежедневная газета, но стульев нет, чтобы клиент не засиживался. Закусив, я накинула куртку с капюшоном и неохотно покинула лавку, направляясь в университет. Над универом и городом нависли вечно беременные дождём блеклые облака. Здесь сыро, серо и сиро, здесь не громоздятся воздушные дворцы, не плещется кровь заката и не летят журавлиные клинья в бездонную синеву… В Моор даже туч как следует не видать. Это на моей дальней родине гордые сизые громады грохочут в небесах, сражаясь копьями молний от горизонта до горизонта, полыхая огневыми краями — а в Моор даже гром ослабел за последние полсотни лет. Всё тухло, смеркалось, и даже памятки под ногами почти уже перестали отбрасывать свой тусклый свет. Над крышами нудненько хныкала серь, и здания таяли в мороси, словно куски разномастных тортов, зачем-то поставленные в один ряд — кремовые, марципановые, шоколадные… Башня философов торчала в вечер, опутанная ремонтной рванью. Работа уже второй год ползла со скоростью пожилой черепахи. Из-под навеса занавешенный студентик протянул «Утреннюю почту». Я взяла.

* * *

Я пролистала её в автобусе. Гвоздём выпуска были бомжи. Во-первых, новый сенат принял постановление очистить от бездомных центр города. Разумеется, такое не пишут прямо. Формулировка была обтекаемой: бездомным-де отныне запрещается ночевать в определённых районах. Это значило, что бомжи потянутся в соседние и менее престижные кварталы, и там произойдёт уплотнение, которое не обойдётся без жертв. Против нашего нового сената помогут разве что коктейли Молотова, индивидуальный террор у ворот сенаторских особняков в Бланкенезе, верёвки и фонари… Во-вторых, на востоке, на родине, проблема ненужных нищих людей стояла ничуть не менее остро, и какие-то сметливые ребята придумали способ утилизировать трупы замёрзших, отравившихся, убитых и умерших от болезней бездомных: они скармливали зимнюю жатву мертвецов известной гордости отечественной гентехники, свинопятам, и продавали мясо модной сети ресторанов. Пикантная деталь состояла в том, что парочка местных умников взялась «находить» им трупы на заказ. «Поставщики» получили от государства по пять-семь лет за убийства, а предприниматели — премию Интернационального Фонда Свободного Рынка. За инновативный деловой подход. Хорошо, что свинопяты на западе запрещены, подумала я. Неолибералам только подай выгодную идейку — а если ещё учесть проблему безработных…

2. Бомжи

С годами их скопилось много. Первый мой бомж, пожилой пьяница, ночевал у входа в кондитерскую рядом с мясной лавкой. Я часто видела его, проходя мимо. Он присосался к бутылке дури, как клещ к собачьему хвосту. Я содрогалась от вида этой бутылки. Она заменяла ему всё: завтрак, обед и ужин. Что для меня салат и мясо — белок, жиры и витамины — то для него бутылка рыжей отравы, настолько разведённой, что от неё даже загнуться непросто. Такая смерть приходит очень не сразу. Пьяница спал в провонявшем дурью спальном мешке. Собаки у него не было.

Однажды я вышла из кинотеатра на Рождество. Было ещё светло и совершенно не холодно — зима в стране Моор не балует морозом и снегами. У входа стояла средних лет женщина с простым, наивным лицом. Она была опрятно одета, но я сразу поняла, что она бездомная.

— Доброго Рождества! — добро сказала она, и я поняла, что ей, в отличие от меня, сегодня некуда пойти. Я дала женщине марку, прошла десяток шагов и остановилась. До меня дошло. Я вернулась и отдала ей найденную в кармане десятку.

— И Вам доброго Рождества.

— Спасибо! Храни тебя Бог! — отвечала она удивлённо и радостно. — Спасибо…

А однажды летом, в сити, в воскресный тихий вечер я увидела девушку. Она сидела у витрины магазина дорогой обуви, в ласковом свете солнца, почти красивая той редкой чистотой облика, что бывает у девушек в Моор, когда они одарены правильными чертами лица и не обезображены тонкими губками, носом-пуговкой, поросячьими глазками и полнотой. Она была совсем юна, и, глядя на неё, я поняла, что моя собственная юность уже осталась позади. Я остановилась, поражённая её внешностью и каким-то светлым спокойствием, поздоровалась и спросила:

— Неужели тебе некуда идти?

— Некуда.

И она рассказала, что её мать вышла замуж, а отчим дерётся, и невозможно находиться в квартире. Я дала ей какую-то монету и пошла дальше, в шоке и солнечной тишине, в покое позднего лета.

Примерно там же, в сити, в похожий ясный день так же сидящий на асфальте парень рассказал мне, что он безработный и у него отняли пособие, когда он отказался от унизительной грязной работы.

— И ничего нельзя сделать? — спросила я.

— Ничего.

— А к адвокату пойти?

Он только пожал плечами. Я что-то дала ему, пожелала удачи и ушла. В моём мозгу истошно орал мелкотравчатый ужас.

* * *

В один прекрасный летний день я в очередной раз увидела пожилого бомжа с бутылкой, и терпение лопнуло. Я решила наконец что-то предпринять. Вместо того, чтобы садиться с наивным плакатом на площади перед ратушей, я вошла в ратушу и заявила, что хочу видеть мэра, так как мне надо с ним кое о чём поговорить. Конечно, заверил меня вежливый чиновник, несомненно, это моё гражданское право, но мэр сейчас в отпуске, а потом у него уже всё распланировано, так что мне придётся заранее записаться к нему на приём и подождать своей очереди.

— А когда он вернётся?

— Через три недели, — сказал чиновник.

— Ага. А сколько времени потом придётся ждать?

— От двух до трёх месяцев. Мэр очень занят…

Изнутри ратуша похожа на старый замок. Множество этих угрюмых громад венчает считающиеся горами холмы страны Моор. Эти замки — солидные манки для туристов, столицы крохотных бывших княжеств, крепости «властелинов» каждого жалкого пятака глинозема… Я повернулась, ещё раз оглядела массивные двери и, толкнув дубовую створку, вышла на солнце. Так закончилась моя попытка что-то предпринять. Была ли эта попытка искренней, или же я хотела что-то продемонстрировать мэру — например, что они, постыдно богатые и терпящие в своих подворотнях отчаяние и нищету, препогано выглядят с точки зрения чужака; или же это была игра на саму себя, и это я хотела определённым образом выглядеть в своих или чужих глазах; или что-то совсем другое — не знаю.

3. Зверь

Шло время. Я постоянно обедала в той самой лавке, вцепляясь в жаркое, словно голодная тигрица. Оно пьянило меня, как дурь. По выходным я томилась, грезя о сочных розовых ломтях и поджаристых ромбиках свиной шкурки. Выспросив у продавщицы рецепт, я брала хорошую свинину, обсыпала её недешёвыми специями, шпиговала луком и чесноком и жарила в духовке. Получалось вкусно, но чего-то мне не доставало. В жарком этой лавки было что-то позарез нужное мне, как пьянице — растворённый в дрянном пиве спирт, как курильщику никотин. У моего мясника был какой-то секретный рецепт, наверняка (думала я) из тех, что передаются в семье ремесленников из поколения в поколение. И я решила его узнать.

Стоял полдень субботы в сентябре. Ещё не кончились каникулы, и улицы были пустынны. Никто не спешил в башню философов, в библиотеку, в театр, и даже пьяница из подворотни куда-то исчез. У продавщицы с калечной рукой был выходной, и в лавке сидел хозяин. Я заказала мясо с гарниром и кофе, стала за столик и уткнулась в «Утреннюю почту». За прошлый год, гласила маленькая заметка, количество пропущенных из-за болезни рабочих часов снова снизилось. Оно снижалось седьмой год подряд и не достигало теперь и восьми полных рабочих дней. Врачи предупреждали, что это нездоровые цифры. В стране царила безработица и ужас перед нею, и люди шли на работу даже в тяжёлом состоянии. За последний квартал экономика пошла в рост, сообщала обширная статья; появились рабочие места. Я перевернула страницу. «1,95 марок в час. Некоторые отрасли платят теперь только впроголодь»… В городе, сообщали на предпоследней странице, начали пропадать бомжи. Несмотря на хорошую погоду, бездомных стало несколько меньше. Трупов не находили, так что можно считать, что это добрый знак, знак долгожданного подъёма…

Стрелка часов подползала к 13.00, и лавка должна была вот-вот закрыться. Другого гостя уже бы вежливо попросили, но я была постоянным покупателем и могла позволить себе стоять у столика, пока не пробьёт час. Я отложила газету.

— Я закрываюсь, — сказал хозяин лавки, крепко сбитый, почти пожилой человек с весёлым жёстким лицом. — Ну, как еда?

— Вкусно, — сказала я. — У вас всегда очень хорошее мясо.

— А… да, высшего качества.

— Не знаю, как вы его готовите, — сказала я, — и где берёте. Сколько я ни ищу, такого мяса нигде нет! Это какой-то… особый рецепт?

Он замялся. Я продолжала:

— Знаете, когда я к вам не захожу, мне его не хватает. Вашего жаркого. Такое чувство, что в нём что-то есть, что-то… особенное. Как кофеин в настоящем хорошем кофе.

И я многозначительно посмотрела на хозяина лавки. Мгновение он напряжённо глядел мне в глаза, а потом принял какое-то решение, и в бесцветном взгляде загорелся недобрый, озорной огонёк. Он взял большую миску с остатками салатов и хлебом и поманил меня за собой.

— Пойдёмте…

Я зашла за прилавок и последовала за ним в кладовую. Она ломилась от лукулловых сокровищ, и в нос ударил дивный мясно-колбасный запах, пробрав до самого желудка. Неоновая лампа мигала. На дубовых досках лежали острые длинные ножи. Глядя в широкую спину мясника, я равнодушно подумала, что зарезать меня тут сейчас очень просто. Выходной, лавка закрыта, вокруг ни души. Не останется даже памятки в тротуаре… Мясник отворил ещё одну дверь. Он жестом пригласил меня войти, и я увидела тайну лавки.

У стены на широком деревянном топчане лежало существо, похожее на огромную гусеницу. Двухметровый мясной червяк состоял из ряда толстеньких сегментов под лоснящейся розовой шкурой. На ней не было щетины. Задний конец свинопята свисал в чан для экскрементов, а круглая слепая голова ритмично постукивала по топчану в поисках пищи — слева направо, потом назад. У животного был совсем не отвратительный вид, наоборот — оно было похоже на младенца, живое и тёплое, симпатичное и смешное, и только рот настораживал. Широкая розовая пасть гусеницы с крепкими небольшими зубами могла бы запросто размолоть голову человека.

— Узнаёте? — спросил мясник.

Я кивнула.

— Они у нас запрещены, но это чистая политика. Крестьянское лобби совсем обнаглело, жируют за государственный счёт, паразиты, ещё и прогресс тормозят… Ни в какие рамки не лезет. Очень хорошее мясо оно даёт, я Вам покажу.

Он взял со стола огромный нож и споро выхватил из спины гусеницы сегмент. Я содрогнулась, видя, как лезвие режет живую плоть, но свинопят даже не дёрнулся. У него не было способности испытывать боль. Мясник двумя руками взял огромную скибу мяса и встряхнул её передо мной.

— Я его Вам упакую.

Тем временем широкая рана на спине гусеницы перестала кровоточить. Мясник шлёпнул скибу на стол и завернул её в несколько листов бумаги. Когда он закончил, рассеченная спина свинопята уже покрылась прозрачной плёнкой, а голова всё так же настойчиво искала пищу.

— А чем Вы его кормите? — спросила я.

— Да он всё ест. Хлеб, овощи, кашу, всё то, что в лавке за день не уйдёт. Они же всеядны, как свиньи. Растёт как на дрожжах, не болеет всей этой заразой, его и забивать не приходится — вырезал кусок, на следующий день оно уже зажило. Полезная скотинка.

Мясник поставил перед свинопятом полную миску. Животное немедленно уткнулось мордой в корм, и хозяин погладил его по загривку.

— Опять же, если какой грабитель, вор залезет, то есть кому его скормить, — он остро, хищно улыбнулся, как бы показывая мне, что это шутка.

Мы вышли в лавку, и мясник уложил подарок в прочную сумку. Я попросила ещё баночку приправы за марку девяносто пять. Он хотел мне её подарить, но я уплатила, чтобы между нами не осталось недоразумений.

— Спасибо, — сказала я.

Он запер за мною дверь. Квартал был пуст, небо чисто, и шесть бронзовых квадратиков сверкнули у моих ног жёстким и жёлтым блеском. Я посмотрела вдаль. Здесь этих памяток множество, ими усеяны улицы, город, страна… Я перехватила сумку поудобнее и пошла к перекрёстку, стараясь не наступить. Имена мёртвых смотрели на меня с земли, отражая свет в небо.

— fin —

Content

Надя Яр
Моор

1. Лавка

2. Бомжи

3. Зверь