Надя Яр

Немезида

— God alone can work miracles…the magicians work miracles through the demons; and these are said to be done by «private contracts,» for as much as every power of the creature, in the universe, may be compared to the power of a private person in a city.

Hence when a magician does anything by compact with the devil, this is done as it were by private contract. On the other hand, the Divine justice is in the whole universe as the public law is in the city.

(c) St. Thomas Aquinas

— First things first. First — the Law.

(c) Judge Dredd

1

Было сыро и холодно, и стены действительно были сложены из костей. А по улицам здесь и правда бродило чудовище. Оно пожирало маленьких детей, злых людей и не останавливалось даже перед другими чудовищами. Дьявол поставил его властвовать над городом тьмы, чтобы там никогда не всходило солнце.

Диедре уже случалось проваливаться в эту тьму. Она спасалась, хватаясь за руку мамы. Мама глядела в её испуганные глаза и говорила: «Ты ищешь взглядом лик демонов. Я вижу их в твоих глазах. Дия, ты рождена видеть Бога! Не смотри в пропасть лет — они могут увидеть тебя». И всё так и случилось. Самым краем сознания Диедра помнила, что она сидит в железной комнате в космическом корабле, а корабль летит в подпространстве, и если она не будет плакать, шуметь или ходить сквозь стены, в конце пути её отведут к маме. Диедра верила отцу Прево, но ничего не могла с собой поделать. В её душе зияла отверстая дверь, и она видела, видела город. Стены костяных зданий росли из паутины дорог, мириады крохотных окон источали мертвенный свет, и прямо над головой Диедры висел фонарь, с которым было что-то не то. В его форме было что-то плохое. Диедра не поднимала голову. Она надеялась, что этот сон скоро пройдёт.

Ей было только пять лет, и она очень устала. Было, кажется, воскресенье, хотя она точно не знала, сколько дней корабль уже в пути. Комната была постоянно освещена ровным светом, который отражался от металлических стен и не допускал дня и ночи. Надо было бы сходить в церковь, только церкви больше не было, и, наверное, самого преподобного Лири тоже не было больше на свете. Всё это Диедра успела понять в этой комнатке из железа. Последним, что она помнила о своём городе, Канаане, была яркая вспышка света у самой церкви и суровое лицо мамы в проёме света над головой. Диедра шла по улице, держась за мамину руку, и вдруг небо как будто сломалось. Потом откуда-то появились огромные воины в сервокостюмах. На их панцирях были затейливые золотые кресты. Сначала Диедра почти не испугалась — что плохого могло быть в солдатах Иисуса? — только люди вокруг закричали, а Сюзи Болл взлетела и попыталась спрятаться в кроне каштана. Солдаты увидели её, и один из них поднял руку и сжёг её ярким горячим лучом, и тут мама схватила Диедру одной рукой, прыгнула через забор и бросила её в чей-то подвал. Потом время куда-то ушло.

Когда Диедра проснулась, в потолке зияла дыра, пахло огнём и дымом, и она увидела отца Прево. Он смотрел на неё со ступенек, ведущих из подвала в дом. Некоторое время они переглядывались, пока Диедре не показалось, что это невежливо и глупо.

— Здравствуйте, — робко сказала она.

Так они познакомились. Отец Прево спросил, как её зовут, и сказал, что он пёс Господень, и Диедра решила, что это, наверное, хорошо. Он завернул Диедру с головой в одеяло и куда-то унёс из подвала. По дороге она чуть опять не заснула, потому что у неё заболела голова. Она выбралась из одеяла в маленькой железной комнате и спросила, где мама и кто напал на Канаан, и отец Прево сказал, что они находятся на настоящем космическом корабле, предназначенном для дальних перелётов, и летят в одно священное место, и если Диедра будет сидеть тихо-тихо, не будет пытаться летать, читать мысли или иначе как-нибудь колдовать, в конце пути она снова встретится с мамой.

— Я не умею колдовать, — возразила Диедра. — Я мутантка. Мы все в Канаане мутанты. Я умею ходить сквозь стены. — Она не знала, как иначе описать свой талант.

— Тогда давай договоримся, что ты не будешь пока что ходить сквозь стены, Диедра, — сказал отец Прево. — Через несколько дней мы прилетим в столицу, там тебя ждёт твоя мама, и там ты сможешь сколько угодно ходить сквозь стены, хорошо?

Диедра была согласна. Ей хотелось спать, и отец Прево укрыл её одеялом.

Когда он ушёл, она вспомнила, что умела не только ходить сквозь стены. Если она как следует смотрела, она видела то, чего не видел больше никто. Однажды утром, ранней весной, она вошла в комнату своих родителей. Это был день рождения её отца. Из окна падал ласковый свет. Диедра присмотрелась к лучам света и увидела белого, как снег, ангела, сидящего на письменном столе. Ангел весело болтал ногами, и его крылья немножечко трепетали, как будто хотели лететь. Отец Диедры пил за столом чай, не обращая на ангела никакого внимания. Диедра восхищённо спросила:

— Папа, это твой ангел?

Отец в недоумении поднял брови. Такое часто случалось, пока Диедра не научилась угадывать, что могут видеть все, а что скорее всего видит только она. Иногда, когда она искренне молилась перед сном, в невидимую дверь в её сердце сочился чистый, радостный свет, и Диедра знала, что мама права — она действительно могла бы увидеть Бога. Она забыла рассказать обо всём этом отцу Прево. Её зрение никогда не казалось ей чем-то странным. Она просто не знала бы, как о нём рассказать.

С тех пор прошло уже больше, чем несколько дней. Диедра успела кое-что понять, и ей расхотелось разговаривать с отцом Прево. Вместо этого она молилась Богу. Ей регулярно подавали еду через дырку в двери, но никто не заходил, хотя один рыцарь по имени Мартин Берель, проходя, каждый раз останавливался перед дверью. Один раз в железной комнате раздался голос отца Прево. Он сказал, что корабль будет лететь немного дольше, чем ожидалось. Диедре было не до того. В железной комнате ей стали сниться страшные сны, и дверь внутри неё почему-то перестала закрываться. Она старалась не спать и от этого всё время дремала, и сны всё-таки вползали ей в голову и отправляли её в Сансет Сити. Весь мир там состоял из маленьких железных комнат. Город был очень злым, но во снах было что-то ещё, и оно с каждым сном подбиралось к Диедре всё ближе. Она знала, что ей нельзя долго спать. Она знала, что за стеной в такой же железной комнате есть какой-то человек из Вавилона, которому сделали очень больно. Она видела, как ему плохо и страшно, и старалась всё время сидеть у смежной стены, чтобы вавилонянину было не так одиноко.

* * *

«Святая надежда» падала в пустоту. Они не выходили в живой космос уже семнадцать дней, и экипаж начали мучить кошмары. Люди чувствовали нарастающую бесплотность материи. Корабль семимильными шагами оставлял реальность позади. Экран внешнего обзора кипел разящими формами гиперпространства, но они были лишь ничтожной тенью ужасов и чудес, которые видел в своём шлеме бессменный пилот. Сигью не отставала. Её крейсер висел на хвосте у крестоносцев, как голодный, оскаленный хищник. Он чуял жертву вслепую. «Ведьма, — стоя на мостике, думал отец Прево. — Что, если их манит за нами эта маленькая проклятая ведьма?» Мысли были какие-то вялые, неубедительные. Он считал всех их ведьмами и колдунами, всех теперь уже мёртвых жителей городка на безымянной планете в ничейном пограничье, надёжно и навсегда мёртвого городка, — пока не нашёл в развалинах эту девочку. Маленькая Диедра.

Отец Прево мельком взглянул на экран внутреннего обзора. Она сидела на полу у стены между унитазом и койкой, подобрав ноги и сжавшись в комок, как котёнок. Тоненькая, беленькая, с длинными каштановыми волосами девочка в шерстяном сером платьице с рюшками. Она где-то потеряла обувь, а он и не заметил. Он избегал рассматривать её лицо. Там, в подвале среди горящих развалин, ему показалось, что он увидел ангела, такой яркий и благостный свет излучал её доверчивый взгляд. Глаза этой девочки, пришла мысль, недалеки от созерцания Бога. Тогда его посетила слабость, и он усомнился.

Память об этом ангельском свете уже померкла в его душе, если она с самого начала была не дьявольским наваждением, и отец Прево почти стыдился своих сомнений. Ведьмы всегда утверждали, что они не ведьмы, пока не знакомились с опытным палачом, и Прево вовсе не хотел оказаться тем дураком среди служителей Священной Инквизиции, который сто раз слышал это враньё, а на сто первый раз взял и поверил. Нет, он не признается, что поверил. Он ничего не станет утверждать. От высказанных вслух сомнений недалеко и до обвинения в ереси. Это могло случиться и с инквизитором, такие случаи уже бывали. Он отвезёт девочку в столицу, и пусть особая коллегия Священной Инквизиции разбирается, есть ли в ней какая-то мутация или нет. Конечно же, её нет, доктрина Церкви безошибочна, как всегда, но долг добросовестного инквизитора — проверять, даже веря. Отец Прево был добросовестным инквизитором.

Прево давно уже взял себе за правило облекать в слова только свои официальные мысли, а другие, неофициальные, смутные и как бы не ему самому принадлежащие, оставлять при себе. Официально Прево думал вот что: ведьмы врали всегда, как и дьявол, которому они служили. Творец не одарил людей паранормальными способностями. Падший человек лишён крыльев. Он не может летать, он не обладает способностью простым усилием воли, без помощи слов, открывать ближним чувства и мысли или читать мысли других людей. Левитации, телепатии, телекинеза и других «врождённых способностей» такого рода не бывает, ибо Господу не было угодно вложить их в человека. Зато бывает демонолатрия, ведьмовство. Демоны могут творить подобные «чудеса» по желанию своих адептов. В обмен они берут бессмертную душу.

Планета, от которой летела «Святая надежда», на всех картах была помечена рядом чисел. Её обитатели, будучи ещё живыми, называли её «Канаан» — кощунственная и злая насмешка. Старую колонию на планете населял большой кагал ведьм. Заезжий колдун, который попался в руки Инквизиции на одной из станций пограничья, сначала утверждал, что колонию основала лютеранская община паранормальных мутантов, почти пятьсот лет назад сбежавшая из Сансет Сити. Потом он, конечно же, рассказал на допросах всю правду. Это здорово позабавило посланных на Канаан в «Святой надежде» рыцарей Храма — ведьмы, да ещё и еретики. По справедливости следовало бы убить их дважды, и в некоторых случаях храмовики так и сделали. Передушив и перестреляв колдунов, они сожгли лазером трупы. К тому времени неофициальные мысли отца Прево расцвели буйным цветом в его голове, но было поздно, старая колония была мертва, и пора было уходить.

Крейсер сел им на хвост, когда они оставили Канаан, не отстал ни на первом, ни даже на третьем прыжке, и пилот с деланным равнодушием заявил, что это не простой вавилонский пограничник. Туманные линии на экране наблюдателя сложились в правильную сетку, проступили цвета, и крестоносцы Римско-Весперийского Мира увидели хищную пасть. Капитан крейсера «Немезида» нарисовала на носу своего корабля морду волка. Линии голографии отчасти совпали с геометрическим узором обшивки, зрачки зверя зияли жерлами лазерных батарей, и гнездо ядерной пушки уставилось на добычу со лба волка, словно чудовищный третий глаз. Машина вырастила себе лик. Капитан Эмма Сигью не могла самовольно нарисовать на крейсере вавилонского флота гиперборейскую звезду, но волк был совсем другое дело — неофициальный символ, сиречь не запрещённый уставом. РАН, кириллицей возвещали кроваво-красные буквы меж челюстей зверя. РАН, как в русском слове «рана». РАН в английском «беги». РАН, Хозяин Огня.

И они побежали. Они бежали уже двадцать дней, прыжок за прыжком за прыжком в коренное пространство Рима. Сигью не отставала. Она даже не задержалась у Канаана, чтобы поискать в развалинах колонии случайно выживших колдунов. У капитана «Немезиды» были свои приоритеты, и неофициальные мысли отца Прево отошли на задний план. Вообще-то он был не против уготованной ему гибели. Что-то внутри него успело увериться в существовании невозможных мутантов — что-то холодное, спокойное и прямо-таки некатолическое. Оно видело, насколько грядущий конец логичен и правомерен. Крестоносцы отца Прево убили жителей Канаана, а теперь Эмма Сигью собирается убить их или загнать их уставший корабль в огненную печь какой-то звезды. Это всё было правильно, но отец Прево не собирался сдаваться без боя. Запланированная им проповедь была посвящена бесценному христианскому качеству: упрямству.

* * *

В соседней камере отключили свет, и лежащий там вавилонянин начал умирать. Он не просыпался уже много часов. Во сне ему хотелось пить. В бочке рядом с его койкой была вода, но он не вставал, потому что во сне ему было не так больно жить. Диедра могла бы войти к нему и попробовать его напоить, но ей, наверное, не дадут. Она знала, что за ней следят. Её могли наказать. Даже хуже — её могли потом не пустить к маме.

Она решила подождать, пока все люди на корабле соберутся в часовне, войти в соседнюю камеру и попытаться напоить этого человека. Время шло, они всё не сходились в часовне, и Диедра лежала на полу и поневоле засыпала. Её тянуло в какое-то мёртвое место. Там ждало что-то тёмное и голодное и невыразимо ужасное, и ей очень хотелось по-настоящему заснуть и спать так, как дома по субботам — долго, сладко и беспробудно, накрыться с головой одеялом и занырнуть в такую глубину, в которой никакое чудовище не достанет — и всё-таки она не могла забыть о человеке за стеной. И так она ждала и ждала, цепенея от усталости и от страха, и шаг за шагом приближалась к двери сновидений, к городу со стенами из костей. То, что жило там, просачивалось ей навстречу.

* * *

— Я хочу исповедаться, — заявил сэр Мартин, сверкая юным безумным взглядом от консоли внутреннего контроля.

— Знаю, — отец Прево улыбнулся.

Он хотел бы исповедаться каждый день, этот молодой рыцарь, которому лучше было бы стать монахом. Отец Прево собирался это ему предложить, но тут случился Канаан, а теперь за ними гналась Сигью, и экипажу «Святой надежды» не стоило строить далеко идущие планы. Прево слегка сожалел об этом. Мартин со временем мог бы стать неплохим доминиканцем. Он чувствовал притяжение к Ордену: пятнадцать лет назад родители Мартина попали на костёр за колдовство, и инквизитор-доминиканец спас мальчишку от такой же судьбы. Мартин вырос яростным воином Церкви. Может быть, даже излишне яростным…

Исповедь была краткой. Юноша, чистая и нервная душа, признался, что задушил двух молодых ведьм на Канаане только для того, чтобы дотронуться до их волос. Мог бы быстро застрелить, но вместо этого задушил. «У них были медвяные волосы», шёпотом сказал он. Интересно, подумал отец Прево, откуда он взял это слово — «медвяные».

— Ты испытывал к ним похоть, Мартин? — спросил он.

— Нет. Я просто хотел потрогать волосы, — сказал Мартин. — Но я больше не буду.

А почему бы и нет, подумал отец Прево, но вслух этого не сказал.

— Теперь ты гневаешься на себя, да?

Мартин кивнул. Прево наложил на него небольшую епитимью — триста «Аве Марий» — и сам прочёл одну, неизвестно зачем, готовясь читать мессу экипажу.

* * *

Свет из камеры просачивался через глазок, мутный, слабый. Девочка спала на полу головою к двери. Волнистые, блестящие волосы укрывали её грудь и плечи, как райские кружева. Неожиданно для себя самого Мартин Берель отключил наблюдение за тюремными камерами, ног не чуя, пришёл сюда и только у самой двери понял, что он собирается делать. Коридор был пуст, но время-то уходило, и он знал, знал, что это не грех. Да. Отец Прево дал ему это понять. Ему всего лишь хотелось прикоснуться к её волосам. Одним пальцем, ему и этого бы хватило. Не съест же она его, в самом деле.

Со светом в камере было что-то не то. Он замигал, выровнялся опять и стал медленно гаснуть. По углам начали сгущаться тени, и ноги Мартина сами сделали шаг назад. Он представил себе, как поворачивается и с облегчением идёт откуда пришёл, опять включает консоль, без опоздания входит в часовню. Слушает проповедь, причащается, теряет этот замечательный шанс на законных основаниях войти в камеру к ведьме. Он протянул руку и ввёл код в замок. Если его застукают, он честно скажет, что вошёл сюда потому, что заметил нелады со светом.

Дверь открывалась тяжело. Мартин налёг на неё и скользнул в неширокую щель. Девочка не проснулась. Он сделал к ней шаг, второй, ни о чём больше не помышляя, нагнулся и протянул руку к её волосам. Стоявшая в углу тень шелохнулась, шагнула вперёд и нагнулась над ним.

* * *

Прево нажал на кнопку. «Святая надежда» подхватила звон колокола и завторила ему всем своим металлическим телом. Она, казалось, тоже ликовала в вере. Те, кто спал в своих койках, очнулись и поспешили в часовню. Приближалось Причастие. Когда отец Прево вошёл и стал у амвона, смиренно дожидаясь опаздывающих, братья Бернар и Людвик затянули песню, и рыцари подхватили. Они пели чисто и громко, почти красиво, и священник привычно вёл строгим отеческим взглядом их голоса и души. Ему хотелось улыбнуться. Надо всеми его людьми, над ним самим нависла скорая физическая гибель, но это было неважно, потому что он готовился стать сосудом Бога в Преосуществлении. Ему было искренне жаль пилота, который не мог отлучиться из своей кабины. Все остальные уже были здесь, уже пели, не было только Мартина, и отец Прево слышал, как молодой рыцарь медленно и тяжело шагает по коридору ко входу в часовню — уж не читает ли он сейчас все те триста «Аве Марий»? — и отец Прево ждал его, с нарастающим раздражением ждал, а освещение вдруг немного померкло, и пора было начинать богослужение, а Мартин всё шёл ко входу в часовню, неторопливо хромая, и отец Прево приготовился ожечь его суровым взглядом, но тут свет померк ещё больше. В полумраке шагавший по коридору вошёл в часовню и бросил на пол большую белую тряпку.

Тряпка сочилась тёмно-красным. К её краю было приделано лицо Мартина, с волосами, с ушами, с открытым кричащим ртом. Потом отец Прево понял, что это не тряпка. Он оторвал от неё взгляд и наконец-то увидел, кто вошёл в его часовню.

2

Однажды он услышал вопрос: «Кто не хочет жить вечно?» и ответил: «К примеру, я». Он надеялся на покой, на который не имел права. За время жизни на земле его руки посеяли бесконечное поле трупов. Они ждали его за чертой, миллионы обиженных мертвецов с мириадами горьких претензий. Когда жизнь превратилась в ад, он продолжал отчаянно цепляться за неё, не желая остаться наедине ни с мёртвыми, ни с самим собой. Надо всем его бытием довлел яркий светлый кристалл, твёрдый ярый огонь чистоты, и порядка, и власти, высший аспект Закона, которому он пожертвовал всё и который дарил ему высоту. Существуя ещё во плоти, он ценил этот отблеск, бессознательно радуясь, что не может увидеть его чистый лик. Он увидел его за чертой.

* * *

На борту «Святой надежды» прошло немало часов, а Диедра спала и спала. Этой ночью кошмары оставили её в покое, и она наконец-то смогла отдохнуть. Её второе зрение прояснилось. Когда она открыла глаза, дверь её камеры была распахнута. Из-за двери манила пустота.

Корабль катился по гиперпространству, как капля жира по раскалённой сковороде. Вне этого подвала Вселенной сияли бессчётные космические тела, камни, газы и звёзды, живые и полуживые миры. Диедра чувствовала их душой, как чувствовала рукой излучаемый стенами холод. Она видела все комнаты на корабле, всё, что в них находилось, видела кабину пилота, реактор и двигатель в мантии изолирующих полей. На борту не было никого, кроме неё и вавилонянина за стеной. Пока она спала, корабль успел опустеть.

Диедра вскочила и бросилась в соседнюю камеру прямо сквозь стену, как побежала бы сквозь дым. Она нырнула в вонючий полумрак. В камере ужасно пахло несмытым туалетом, железом, гнилью, горелым мясом и ещё чем-то тяжёлым и острым. Лампа здесь не горела, но дверь была не заперта. Из коридора шёл слабый свет. Человек лежал на железной койке и неглубоко, редко дышал. Диедра на цыпочках подошла к спящему. В камере было недостаточно света, но то, что она увидела, было больше похоже на обгорелый кусок индейки, чем на тело человека, и она поняла, что вавилонянин вовсе не спал. К нему вплотную подобралась смерть.

Она встала на цыпочки, набрала кружку воды из бочки и полила немного на его сомкнутые губы. Человек не шевелился и не глотал. Ей не хотелось к нему прикасаться, чтобы не сделать больно, но его надо было разбудить. Диедра коснулась пальцем кончика его носа. Когда он не проснулся, она вылила на него остаток воды из кружки и повернулась к бочке.

Кто-то шёл по коридору. Его поступь гасила свет. Идущий был нечёткой тенью, и Диедра не заметила бы его приближения, если бы не отчётливый звук хромающих шагов. Диедра смотрела — и не видела его, и это моментально повергло её в панику. Она прыгнула в следующую камеру.

Там было совершенно темно, зато дверь была плотно закрыта. С колотящимся сердцем Диедра остановилась и уставилась в коридор, пытаясь рассмотреть, кто идёт. Кроме неё и вавилонянина, на корабле не было больше живых. Может, это сторожевая машина? Эта мысль напугала её ещё больше, и она пожелала, чтобы вернулся отец Прево. Куда они могли все уйти, почему оставили её здесь?

Оно приблизилось к камере вавилонянина, помедлило и вошло, и даже сквозь стену Диедра почуяла смертельный холод. Оно нависло над койкой, тронуло плавающую в бочке кружку, дёрнулось вправо, влево. Умирающий был недвижим. К нему не проникали ни звуки, ни холод, ни страх. В глубине своей истерзанной плоти он был неуязвим для страшного гостя.

Оно шелохнулось, и Диедра поняла, что оно её видит. Под этим взглядом она почувствовала себя мишенью. Оно заковыляло в коридор. Когда оно уже начало открывать дверь её камеры, она всё ещё медлила, не убегала. Она должна была его увидеть. Любой ужас был лучше, чем слепота. Отойдя к задней стене, Диедра слышала, как призрачные пальцы нажимают на кнопки. Когда дверь начала открываться, она не выдержала и покинула камеру, но увиденного в щель было более чем достаточно.

Он всё ещё носил свою чёрную форму, закрытый шлем и все знаки отличия. В нём не было тепла, дыхания и крови, и Диедра поняла, почему ей удалось выспаться в этот раз. Он прошёл в открытую дверь в её снах, в которую, посылая ей кошмар за кошмаром, он стучал много дней. Ускользая, она услышала своё имя — «Диедра…», и это был в точности такой голос, какой она себе представляла — похож на голос её отца, когда он бывал в ярости, только в тысячу тысяч раз хуже. Гектор Грэй выбрался из Сансет Сити. Чудовище пришло за ней.

Так начался её бег. Она бежала по чёрным ходам, пустым камерам и темнеющим коридорам, чьи голые стены были расписаны красочными чудесами. Рыцари «Святой надежды» разукрасили свой корабль, словно храм, и Матерь Божия безмятежно смотрела с десятков икон на ребёнка, убегающего от смерти. Святые, ангелы и апостолы провожали глазами девочку и бессильно глядели на преследующую её тварь.

На бегу Диедра поняла, почему корабль пуст и куда подевались все рыцари с отцом Прево. Один раз она забралась в комнату какого-то мертвеца и несколько минут отдыхала на койке. Она чуть было не задремала и еле успела вовремя убежать. Она промчалась до последней комнаты, прыгнула в лифт и спустилась на нижнюю палубу, где какое-то время бродила по машинным отсекам. Там стояли громадные сервокостюмы, и Диедра пожалела, что не может залезть в такой костюм и дать чудовищу бой. Она забежала на мостик, с которого отец Прево нередко смотрел в её камеру, и вошла в пустую часовню. Там не было никаких следов сражения, кроме нескольких перевёрнутых скамеек. На стене у алтаря висел деревянный крест, с которого скорбно смотрел Распятый. Диедра хотела немножко посидеть за алтарём, но под ногой у неё влажно скользнуло что-то, похожее на мочалку. Она осторожно убрала ногу и увидела, что наступила на чей-то скальп.

В это время корабль завершил свой прыжок и завис над покровом реального мира, ожидая приказа пилота. Приказа не последовало. Кабина пилота была пуста, и над креслом висел мёртвый шлем. Беспилотный корабль не мог без крайней нужды принять решение выйти в космос, где его могла ждать «Немезида». Реактор сообщил о грядущем недостатке топлива и попросил дозаправки. Корабль вывел сообщение на экран внутреннего обзора. Реакции не последовало, и машина включила жёлтую тревогу. Световые панели бесшумно мигали. Корабль отключил все ненужные с его точки зрения энергорасходы, экономя топливо для поддержки полей вокруг двигателя. С этого момента на «Святой надежде» не работала больше ни связь, ни оружие, ни вентиляция. Только жёлто мигали панели тревоги. Чудовище заговорило.

— Диедра.

Голос раздался из немых динамиков, сухой, мёртвый.

— Диедра Смит. Ты меня слышишь, Диедра?

Она медленно шла по коридору, постоянно оглядываясь, и молчала.

— Диедра, стой. Зачем ты бежишь?

— Я боюсь тебя, — сказала она.

— Правильно делаешь.

Она слышала его шаги. Он был сзади, поднимался по шахте лифта. Она пошла вперёд, к люку, к лестнице на нижнюю палубу.

— Диедра… — прошелестели динамики. В его голосе было что-то успокаивающее, что-то вроде «окей, мы сейчас во всём разберёмся».

— Почему ты за мной гонишься? — спросила Диедра со вздохом. — Я тебе ничего не сделала!

— Чтобы обезвредить тебя, Диедра.

— Неправда, я не вредная, — сказала она и помедлила за тридцать футов до люка. Чудовище выползало из шахты лифта.

— Ты вредная, Диедра, как и все остальные преступники в этом гнезде сумасшедших убийц. Ты мутантка, Диедра. Ты умеешь ходить сквозь стены.

И это очень-очень хорошо, подумала она, проходя сквозь стену в чью-то комнату.

— Ты родилась со склонностью делать неположенные вещи. Запрещённые законом. Стены существуют для того, чтобы их уважали, Диедра. Люди вроде тебя должны жить за городом, в специально отведённых для этого местах.

— Никакого города тут нет, — сказала Диедра, прислушиваясь к его тяжёлым шагам. — И концлагерей для мутантов давно уже нет. Ты не можешь меня туда отвести.

— Верно, — и он издал пустой, жуткий смешок. — Ты умная девочка, Диедра Смит.

— Ты хочешь меня убить, — изумлённо сказала она. Она знала об этом, и всё же это поразило её своей дикой несправедливостью. За что?

— Ты должна понять меня, Диедра. Закон предписывает удалить тебя из города. Но, как ты верно отметила, города больше нет. Лагерей тоже нет. Нет никакой возможности тебя арестовать. Однако приоритеты не изменились. Закон есть закон.

Он прошёл половину коридора. Теперь Диедра видела его чуть лучше. С его последнего, несчастливого дня в Сансет Сити прошло пятьсот лет, и он всё ещё хромал на правую ногу. С простреленного колена на пол падали капли крови и исчезали, впитывались в металл корабля. Кровь сочилась из десятка пробоин в груди и медленно стекала вниз по чёрному панцирю. На месте сердца была рваная дыра. Диедре стало невыносимо жаль его.

— Уходи, — сказала она. — Слышишь, Гектор? Уходи домой, к твоему городу, к твоей маме.

— У меня никогда не было мамы, Диедра, — ответил он. — И у тебя её нет.

— Неправда, — сказала она. — Мы как раз к ней летим.

— Правда, правда. Три недели назад рыцарь по имени Мартин Берель задушил твою маму шнуром. Вам лучше было бы остаться в наших лагерях.

На одно страшное, страшное мгновение в ней поднялись ярость и гнев. Она чуть не выскочила, крича, в коридор, чтобы ударить его, пнуть прямо по его проклятому колену. Он как раз был почти у двери.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Поверь, Диедра, я знаю, — ответил Гектор. — О Береле я знаю всё, как и об отце Прево. Как скоро буду знать о тебе.

— Никуда я с тобой не пойду. — Дверь открылась, и она ушла в другую комнату, оттуда в следующую. — Гектор, почему ты стал такой злой? Что с тобой случилось?

— Я умер пятьсот лет назад, Диедра, — с леденящим спокойствием ответил он. — Как ты думаешь, что со мной случилось?

* * *

Наступил вечер. Она думала, что это вечер, называла это вечером, хотя это было больше похоже на конец всего. Корабль погрузился в мертвенное оцепенение. Гул машин почти затих, и в тишине пустых комнат стало слышно поскрипывание металлов и пластиков, откликающихся на зов сверхтяжёлого ядра двигателя — пока ещё бессильный, пока ещё тихий зов, грозящий стать неотразимым. Корабль чуял грядущую гибель. Жёлтые панели на стенах отчаянно мигали. Заметно похолодало. Сначала Диедра сама была удивлена — оказывается, как долго она могла держаться на ногах и бегать практически без остановок. Потом она слишком устала, чтобы удивляться и думать. То, во что превратился мёртвый Гектор, хромало за ней по кораблю — повреждённая, старая, но настойчивая машина. Он не повышал, но и не сбавлял скорости. В его распоряжении была вечность.

Диедра медленно шла по коридору на нижней палубе. Она уже не трудилась бежать сквозь стены из комнаты в комнату. Она и не знала, что это может стать так тяжело. Легче было просто идти. Так она могла держать между собой и им большую дистанцию. Иногда у неё подкашивались ноги, и она садилась на пол отдохнуть. Бывали минуты, когда ей страшно хотелось спать, а потом сон внезапно куда-то улетучивался, и она подхватывалась и бежала, бежала, бежала. Бежать становилось всё труднее, и всё чаще, сильнее хотелось спать. В очередной раз поднявшись, Диедра запела восьмой псалом, который знала наизусть.

— «Господи, Боже наш! Как величественно имя Твоё по всей земле!»

Она испугалась, замолкла и прислушалась. Гектор шёл к шахте лифта на верхней палубе.

— «Слава Твоя простирается превыше небес…»

— Заткнись, Диедра, — сказал его голос из мёртвых динамиков.

— Не нравится? — спросила она и запела так громко, как только могла: — «Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу, ради врагов Твоих, дабы сделать безмолвным врага и мстителя…»

— Не поможет, — уверенно сказал Гектор. — Гиты в часовне тоже пели. Не помогло.

Он, или то, что стало им, ползло из шахты лифта — холодный сгусток жадной тьмы. Диедра побежала к лестнице, вылезла на верхнюю палубу и пробежала сотню футов до камеры вавилонянина. Он был всё ещё жив. Она слышала затухающее дыхание и биение его сердца. Погребённый заживо в гробовом сне, неспособный сказать ни слова, умирающий безумно хотел пить. Его душа молила о кружке воды, и Диедра вошла в камеру, зачерпнула воды из бочки и вылила ему в рот, уже не думая, больно ему или нет. Она вышла из камеры в коридор и увидела, что чудовище почему-то оказалось очень близко — у лестницы. Диедре стало нехватать воздуха. Она повернулась и побежала. Ноги норовили перестать слушаться. Она больше не могла петь.

* * *

Диедра спала. Пол под ней медленно опрокидывался в пропасть. Оттуда раздавались тяжёлые шаги — ближе, ближе и ближе… Когда он был уже почти рядом, она вскочила и побежала, смешно шлёпая маленькими босыми ступнями. Её ноги видимо дрожали. Она белкой взлетела по лестнице, но это был последний раз.

Она вошла в камеру вавилонянина, чтобы попрощаться, не желая его будить. По крайней мере во сне он не заметит смерти. Если бы чудовище могло убивать спящих, оно убило бы их обоих, его и Диедру, ещё день назад, так пусть этот человек спит, может быть, его даже спасут — но вавилонянин уже не спал. Он повернул к ней измождённое лицо, и Диедра поняла, что это она разбудила его, дав воды.

У него были чёрные глаза с синим сливовым отблеском. Он шевельнул губами, и изо рта у него вылез красный пузырь.

— Привет, — сказала она. — Я Диедра Смит. Вы лучше усните снова, а то он вас сьест.

Вавилонянин вздрогнул. Его тело ужасно напряглось и неожиданно село, опираясь боком о стену. Он закрыл глаза, и его руки начали как бы самовольно что-то искать. Диедра подошла и дала ему кружку воды. Он сделал огромное усилие и спустил ноги с койки. С руки, взявшей кружку, были сорваны ногти. Вавилонянин наполовину расплескал воду, а потом, осушив кружку, не бросил её, а обхватил, как берут в руку камень. Он молчал. Может быть, он не мог ни говорить, ни стонать. Он уже не боялся смерти. Диедра вдруг поняла, что и она не боится.

— Беги, — одними губами сказал вавилонянин. Он был ужасно изуродован, но нетронутая часть его лица улыбалась.

Диедра влезла на койку и обняла его за шею.

Гектор остановился у их двери. Ещё секунду он колебался, а потом шагнул внутрь.

Диедра запела.

— «Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться…»

Гектор дёрнулся, будто в него попала пуля, и уставился на двоих людей на койке.

— «Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…»

Теперь они действительно видели друг друга, Гектор и Диедра. Он попытался что-то сказать. Между его мёртвых губ зияла прожорливая пустота.

— «Подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего…»

Гектор замотал головой, пытаясь вытрясти это из своих ушей, из своих глаз. В чёрном забрале шлема панически завертелось пламя. Он дёрнулся было назад в корридор, но её лицо, её взгляд держал его в безнадёжном капкане.

— «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что ты со мной…»

И тогда он закричал. Камни бы поседели и травы завяли бы от этого чудовищного крика. В девочке открылась Дверь, и он не хотел видеть То, Что желало пройти, Что струилось из неё безжалостным чистым Светом, сжигая составляющий его голод.

— «…Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою…»

Её голос перекрыл его вой. То, что было в нём, пало в самое себя, исчезая. Его призрачная плоть и кровь складывались в ничто, в бездну, в небытие. Он умирал. Он вечно умирал, он сгорал в беспощадном безначальном Сиянии, а эти двое, нет, трое всё БЫЛИ, обнявшись, в своей проклятой Любви.

— «Чаша моя преисполнена…»

— «Так, благость и милость да сопровождают меня…»

— «…во все дни жизни моей…»

— «…и я пребуду в доме Господнем многие дни…»

3

Эмма Сигью вздрогнула и широко раскрыла глаза. Прикованная к машине на мостике своего корабля, она несла вечный дозор, выслеживая и истребляя врага на том поле древнего боя, которое человечество называло Вселенной. Словно хищница на охоте, Сигью прислушивалась к мелодиям звёзд — и услышала что-то такое… В одно мгновение ей показалось, что до неё донеслась Песнь Творения. На долю секунды она превратилась в чистый слух, восприятие, осознание гласа Творца, но компьютер «Немезиды» весело засвистел, и Песнь ушла из слышимого Сигью диапазона, оставив её в необычайном, глубоком спокойствии. Эмма ласково улыбнулась и совсем не удивилась, когда корабль крестоносцев, не поднявший щиты и совершенно беззащитный, выпал из подпространства прямо перед носом «Немезиды». Его лазерные батареи молчали.

— У них, похоже, аварийная ситуация, — сказал радист. — Или даже похуже… Капитан, на этом корабле осталось два человека. Один из них — ребёнок! Их компьютер вопит SOS. У них отказывает реактор…

— Принимаем капитуляцию? — спросил первый офицер.

— Да, — сказала Сигью и кивнула, мечтательно улыбаясь.

FIN

Content

Надя Яр
Немезида

1

2

3