Надя Яр

Тень от башни

…И ослепительно стройна,

Поджав незябнущие ноги,

На камне северном она

Сидит и смотрит на дороги.

Я чувствовала смутный страх

Пред этой девушкой воспетой.

Играли на ее плечах

Лучи скудеющего света…

— Анна Ахматова, «Царскосельская статуя»

1. Голгофа

— Stop here and let me out[1], - велел Саша водителю.

Смуглый кривой испанец скосил глаза, наткнулся на Сашин взгляд в зеркале и молча сделал как сказано. Автобус попылил дальше в Барселону. Саша потянулся, впившись пальцами в ладони, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, оттеснил боль и зашагал вслед.

Пешком он прошёл километров пять. Барселона встретила гостя косыми красными лучами солнца на закате, насыпным плоским холмом и крестами, на которых были повешены его люди. Крестов было семь, как и членов организации в Барселоне. Они стояли у дороги у подножия холма, и Саша решил — всё правильно. Этих людей, простых христиан, казнили там, где следует — под Горою Черепов, а на высоте над мучениками незримо взлетал в Небеса тот Крест.

Сборище зрителей на обочине было невелико, меньше, чем следовало ожидать. Кое-кто снимал сцену казни на камеры и мобильные телефоны, фотографировали и из проходящих машин, а рядом, под удачным углом к солнцу, стояли съёмочные группы местного ТВ. Саша нырнул в толпу и подошёл поближе. Все его люди были уже мертвы. От бледных тел шёл грязный и кровяной запах смерти. По лицам ползали мухи, влезали в открытые рты. Он знал убитых, конечно, в лицо, знал всех семерых — не далее года назад он сам втянул их, единомышленников, сетевых знакомых, в Последний крестовый поход. Ячейка не оправдала надежд, её уничтожили перед первым же крупным делом. Для Барселоны организация избрала классику городской герильи — начинённые гайками и болтами бомбы, работающие как кассетный снаряд, который рвёт в фарш плоть и кости. Заложить бомбы решили в метро — поутру, когда вагоны полны людей, спешащих к своим уютным рабским галерам. Правитель города Эрнандо Барка оценил дар по-своему и вздёрнул дарителей на кресты — метод убийства древний, как мысль государства. Вот пара, Ирма и Оскар. Ося с женой… Приспешники дона Барки даже не потрудились распять их рядом: Ирма висела в заднем ряду, её супруг — впереди, ближе всего к дороге. Это презрение к личности, к жизни казнённых достало Сашу особенно глубоко.

Он поднял руку, будто решил почесать над ухом, и незаметно коснулся виска двумя пальцами, отдавая честь мёртвым. После того, как вагоны взлетят на воздух, Саша планировал маленький праздник — собственно, он был намечен на завтра. Загородный коттедж Оси с Ирмой прекрасно бы для него подошёл. Я подниму бокал за каждого из вас, пообещал он, глядя снизу вверх в мёртвые лица, — а в вечности мы их подымем вместе. Он повернулся и пошёл прочь.

Лишь миновав высокий стенд с голографическим портретом дона Барки, Саша сообразил, что ноги бездумно продолжили его путь и повлекли его к городу по шоссе — туда, куда он и шёл. Если выставка актуального искусства бесов предназначалась специально для него — а для кого ещё? — то оставаться на дороге — не лучшая из идей. Саша уже так долго ждал пули снайпера, что неизвестная эта пуля, надписанная его именем, ощущалась костями черепа, беспокоила будто дырой в виске и свербёжкой над переносицей, между глаз. Куда она попадёт?.. Он притормозил, раздумывая, где скрыться, и тут стенд ожил. Эрнандо Барка заговорил.

— Вот кто ворует овец из моего стада.

И умолк. Он был старый мёртвый солдат, мрачный лик с пожелтевшей, словно пергамент, кожей. Хозяин Каталонии и Барселоны носил мундир испанского улана — не настоящий, а вроде того, как публика представляла себе теперь облачения воинов старых времён, уланов, мушкетёров и гусар, какими они были в голливудских кинолентах. Стильная эта фальшивка сидела на нём как влитая, мундир — и дон Барка в мундире — казался более настоящим, чем настоящее. Глаза его были пусты, темны. Саша ждал, что людоед скажет дальше, но Барка молчал. Он оставался безмолвным без всяких усилий, как всё неживое — длинный тощий мертвец. Саша решил представиться.

— Саша Плятэр, — и он насмешливо отдал честь тем же жестом, что у Голгофы. — Пренеприятно познакомиться.

— Взаимно, — ответил улан. — Куда это Вы идёте?

— К Святому Семейству, — заявил Саша. — Можно? Я просто паломник.

— Отправляйтесь назад в Россию, — сказал дон Барка. — Барселона не любит таких гостей.

— Я не россиянин, а ты не Барселона, — сказал Саша. — Ты просто муха на распятых трупах.

— Которые трупами бы не стали, не навяжись ты им в командиры. Гнильё — но я бы оставил их жить.

— Ничего, Церковь стоит на крови мучеников. Эти уже с Христом. На земле их заменят другие.

— Которых мы тоже убьём.

— Конечно. — Саша выхватил меч, отбрасывая полу плаща в сторону, и с наслаждением ощутил жизнь полиметалла клинка, этот острый скользящий вес. — Что вы можете, кроме как убивать?

Он ударил в глаз голограммы. Эрнандо Барка не шелохнулся, не перевёл взгляда на острие. Он продолжал смотреть Саше в лицо. Набрякшие веки не поднялись ни на йоту, и Саша перекрестил его лезвием — раз, второй, третий. Стекло, сухо треща, осыпалось наземь.

— Подохни, гад, — сказал Саша. Он встряхнул головой, чтобы вытрясти из волос пару мелких осколков. Левый висок вдруг заныл. Саша дотронулся до этой боли, щеки, лица. Оп-па, порезался. На перчатке была кровь и ещё какая-то капля. Вода. Он лизнул её. Солоно. Саша понял, что плачет.

— Прошли годы… — битый голос зашелестел с земли, и он содрогнулся. Осколки экрана лежали, белые, как искрошенный лёд — маленькие зеркала. Лик дона Барки жил в них, разбитый вдребезги, но всё ещё узнаваемый, цельный. Саша непроизвольно глянул в небо, страшась увидеть над городом силуэт улана, но небо было пустое, глубокое и прозрачное, как жара. А голос от земли вещал:

— …прошли десятки лет с тех пор, как я заглядывал в катехизис, но за попытку взорвать городское метро, помнится, не обещано рая.

— Так перечитай, — сказал Саша, лихорадочно соображая, что делать. Топтать осколки ногами? Смешно. Бежать отсюда? Позорно.

— Ты сам отправил их в ад, — сказали осколки. Голос переливался из одного в другой, будучи одновременно во всех. — Ты, не я.

— Замолчи, — крикнул Саша, сорвал с себя плащ, расправил и бросил наземь, на этот проклятый лик. Плащ накрыл далеко не всё. Не дожидаясь, пока дон Барка снова скажет правду, Саша взлетел на побитый стенд, оттолкнулся и прыгнул на уходящий из города грузовик. Пусть думает, что я бегу. Удар о крытую поверхность отдался болью, кости будто бы разлетелись в щебень, как чёртова голограмма. Саша завыл и вжался лицом в тарполин. Он невероятно остро чувствовал всё — малейшие выбоины дороги, ткань под губами, её структуру и пыльный запах, одежду, обувь, рукоять меча. Зажигалку в кармане. Осколки дьявольского экрана проводили машину вспышкой — последней, алой в лучах заката.

Через несколько минут, показавшихся вечным адом, боль стихла с масштабов бури до своего обычного уровня — безвыходного тупого нытья сжатых полиметаллом костей, c которым Саша уже почти сжился. Перед туннелем грузовик сбавил ход. В темноте Саша спрыгнул, перекатился через бетонный забор на встречную полосу и уцепился за другой грузовик, громадную чёрную тварь, идущую в Барселону. Недолго думая, он перебрался ей под брюхо. Тело упорно страдало, но что-то, не разум и даже не воля, а просто цепочка вбитых в подкорку животных умений, отлаженно отдавало ему приказы, обеспечивая верную последовательность действий. Саша вцепился руками и ногами сам не зная во что, изо всех сил прижался к удушливому железу и стал невидим. Он ехал, словно рыбка-прилипала на акуле. Грузовик выскочил из туннеля, миновал Голгофу, влился в ещё больший поток транспорта и вполз по 25-му шоссе в город.

2. Барселона

Ворота наконец освободились, грузовик тронулся, и пожилой сторож ошарашенно открыл рот: на асфальте в луже масла остался лежать человек — здоровый парень со сложенными на груди руками. Его лицо, чёрное не то от природы, не то от копоти, было искажено страданием, как на картинах старых мастеров, писавших Христа и святых. Он предстал перед глазами сторожа, будто выхваченный из тьмы вспышкой молнии, и старик поначалу решил, что этого человека сбил грузовик — подмял под капот и проехал сверху, чудом не раздавив в лепёшку. Он заспешил к лежащему, но на месте того уже не было — молниеносно, словно крыса или тень, парень взлетел с земли, перенёсся через двухметровый бетонный забор и был таков. Сторож моргнул, не веря собственным глазам. Преследовать пришельца он не мог, да и не стал бы; поднимать тревогу тоже. Ушёл незваный гость — и пусть. Старик подошёл осмотреть место, где тот лежал, но масляный асфальт не сохранил следов. К тому же в сумерках Каталонии все наблюдения ненадёжны.

* * *

Саша провёл ночь на земле в грязном промышленном районе. Ему не встретилось ни души. Окна необитаемых зданий так и не загорелись — пустыня, да и только. Он сам не знал, спал ли он хоть немного или все эти часы прободрствовал в полубреду. На рассвете он вышел на перекрёсток, вытащил из мусорного бака немного бумаги и недопитую бутылку минеральной воды, кое-как привёл себя в порядок и пошёл наугад туда, откуда, как ему казалось, доносилась более человечная часть городского шума.

Он кружил по городу несколько тяжких, сухих и жарких часов, пока не смешался с потоком и вышел наконец к центру. Барселона представляла собой шумное бетонное гнездо, будто для каменных ос, в сердце которого хранилось драгоценное яйцо — собор Святого Семейства, похищенный бесами, как весь мир, лишённый предназначения, превращённый в аттракцион. Из-за этого, а может быть, из-за тягот последних полусуток творение Гауди не произвело на Сашу должного впечатления. К тому же оно было неокончено. Саша добросовестно обошёл здание, осмотрел все четыре фасада и решил вернуться ночью, когда Святое Семейство осветят прожекторами.

Он украл карту города с вертушки книжной лавки и весь день просто гулял. Прошёл по Меридиана к порту, заглядывая в магазины — поначалу доступные, потом всё дороже и эксклюзивней. Забрёл по дороге в гипермаркет, гламурный молл с кучей моднючих бутиков, и тусклый блеск золота на браслетах и ручках сумок долго ещё ощущался позади век. Не это ли золото привезли в Испанию конкистадоры? Саша принялся вспоминать всё, что читал о Конкисте, чтобы поднять себе настроение, но трюк не сработал: реальность бросилась наперерез, будто продажная девка, не выносящая, когда ею пренебрегают. Она была знанием — Кецалькоатль, недопроваженный в ад и вселившийся в злобного сассанаха. Эти мысли скользнули кольцом — и опять в них предстали кресты. Кресты вроде тех, что презентовал ему нынче дон Барка, стояли по всему Новому Свету — кощунственный вызов мятежного ангела Богу. Саша прикинул, что за ангелом был до Падения Пернатый Змей. В голову лез серафим, чудное существо из очей и крыл, но Саша подозревал, что Змей — дух побольше калибром.

Саша дошёл до берега. Земля и море были закованы в бетон и сталь. Железо, схватившее воды, режущее на вид, причиняло душевную боль — Изенгард, Мордор, страшный ландшафт модерна. Железо обосновалось и в нём самом, зломудрое, как первородный грех — кутало хрупкие живые кости, делало человека сильным, неразбиваемым, неуязвимым. Мучило, терзало. Он ещё переведается с доном Баркой, придёт и его черёд.

Саша вернулся к Святому Семейству по другой стороне тех же улиц и даже, казалось, в той же толпе. От жажды в горле скребло. Он украл бутылочку фанты и выпил до дна, сплёвывая пластиковый привкус, но жажда только усилилась. Он вытащил из кармана свои последние деньги, пересчитал, купил большую бутылку столовой воды и стал искать, где бы сесть. На всех скамейках кто-то да сидел. На всех. Суставы ног болели, как всегда, когда Саша стоял или ходил слишком долго, и боль уже приближалась к уровню труднопереносимой. Саша прислонился к стене, полуприсев на выступающий фундамент дома, и смотрел на сидящие компании и парочки с растущей глухой ненавистью. Он убеждал себя: не стоит. Они не знали, что ему плохо и больно, иначе наверняка бы освободили для него скамью, пригласили сесть. Но — возражал он тут же — они ведь знали, что он есть, есть такой человек Саша Плятэр, примерно знали из СМИ, что он делает, ради чего и чего ему это стоит. Они знали, чем Саша жертвует ради них, какую жизнь он влачит — и всё равно продолжали по-обывательски существовать, делать, думать и принимать зло — платить налоги, подчиняться правилам, питать систему. Их не интересовала чужая боль. Саша скрипнул зубами и хотел было сесть наземь где стоял, но никто здесь так не сидел, это было не принято. Он рисковал бы, что кто-то, увидев его сидящим, глянет ему в лицо — Саша не строил себе иллюзий насчёт его выражения — спросит, не стало ли ему плохо, а то и вызовет скорую. Такое однажды случилось в Праге.

Потом он всё-таки сел на свободном краю скамейки, прикрывая лицо ворованной картой. Из носа вдруг пошла кровь, а удушливая жара, пыль, вонь бензина и пары бензола отравляли каждый вздох. Саша подобрал с мостовой начатую упаковку бумажных платков и приложил один из них к носу. Ему стало не хватать кислорода. Барселона оказалась ему врагом, и Саша не удивлялся. Город построил отец Ганнибала, карфагенянин Гамилькар Барка. В юности Саша зачитывался Честертоном и вслед за ним возненавидел Карфаген, ничегошеньки о нём не зная. Впоследствии, когда он прочёл пару-тройку книг по истории, злая ложь Честертона стала очевидной, но Саша не предал кумира. Из чистого упрямства он решил считать Честертона правым пусть не по фактам, но в некоем высшем, истинном и единственно важном смысле. И этот город, детище Баркидов, узнавал в Саше оттиск врага, предавал его людей в руки слуг сатаны и превращал его пребывание на своих улицах в ад.

Между тем день клонился к концу. Саша отправился искать отель. Стояло лето, Барселона была набита туристами под завязку. После того, как ему дважды отказали, на вавилонском смешении языков дав понять, что свободных мест нет, Саша вернулся в центр и отыскал туристический инфо-офис. Располагался он под землёй, по соседству с метро, и тоже был полон людей, в основном испаноязычных. Расталкивать их силой было бы неумно, и Саша битый час проторчал в медленной, словно пытка, очереди, разочарованно отмечая, что все испанцы, похоже, гораздо ниже его. Это были невзрачные, малорослые, некрасивые люди — ничего общего с портретами гордых конкистадоров. Они очень плохо говорили на английском, а других европейских языков не понимали вообще. Из всех людей, набитых в офис, как селёдка в бочку, хоть сколько-то потягаться с Сашей ростом и статью мог только пожилой американец в ярких шортах, послушно выстаивающий ту же очередь вместе со своей толстой женой. Когда девушка за компьютером всё-таки отыскала свободный номер и вернула фальшивый паспорт вместе с бронью, Саша остолбенел.

— Вы что, и имя с паспорта списать не можете?

Она, конечно, ничего не поняла, и он продолжил по-английски, тыча пальцем в бронь:

— My name is Alex Weiss, that's simple. How can you make three mistakes in it for God's sake?![2]

Девушка что-то мямлила по-испански, Саша не понимал ни слова. Он нависал над столом и требовал объяснений:

— Three mistakes! Can't you even write it off the pass without making a mess of two short words?![3]

— I am trying to help you…[4] — она наконец отыскала в своём ограниченном словаре подходящую фразу и даже произнесла её без ошибок, но Сашу уже понесло. Не понимая сам, что испытывает — веселье или же ярость — теперь он должен был выяснить, каким образом можно списать простое имя из девяти букв с тремя ошибками, если паспорт лежит у тебя под носом.

— I am trying to help…

Она была в отчаянии. Саша продолжал ругаться и не отступал, уже и сам допуская ошибки в английских фразах, чувствуя, что все взгляды в этом проклятом подвале на нём. Злосчастная девчонка чуть ли не в слезах ретировалась, на смену ей села крепкая смуглая женщина лет сорока и требовательно протянула руку за Сашиными бумагами.

— No, no, — сказал Саша, — не стоит.

Она смотрела на него драконьим взором. Саша отдал бумаги, гадая, не придётся ли провести между мусорными бачками ещё одну ночь. Однако же пронесло: бронь исправили, распечатали снова, вложили в паспорт, хлопнули о стол. Саша развернул лист. Ошибка в имени была. Одна. Он вытаращил глаза, потом хохотнул и вышел.

* * *

— Da me una ventura, por favor.

Ответом было удивлённое лицо полной стареющей дамы. Саша стиснул зубы, вдохнул, выдохнул и повторил заказ по-русски, по-украински, по-английски. Толстуха выдала что-то испанское — звучало осмысленно, но сути Саша не уловил. Он вспомнил про свою бронь и протянул консьержке паспорт со сложенным листком.

— Ah, una habitacion!

Она расправила норовивший сложиться новенький паспорт, прижала его пепельницей к столу и защёлкала клавиатурой, внося данные в древний скрипящий компьютер. Эта женщина неприятно напомнила Саше его союзное детство — встречались такие библиотекарши и секретарши в больничных приёмных. Значит, habitacion — комната, не ventura. Что же он заказал сначала?..

В номер Саша пробрался, иначе не скажешь, на тесном лифте, в котором не мог даже расправить локти как следует. Они упирались в стены этого гроба. Всё здесь было тесным и узеньким, рассчитанным на вертлявых мелких туземцев. Комната оказалась спартанской, зато кровать была здоровенная, да и ванная на удивление хороша. Саша принял душ, посидел в ванне и лёг голышом на кровать. Вода высыхала на коже и охлаждала, но боль обитала внутри, змеясь вдоль костей. Ад. Саша почувствовал потребность в молитве и произнёс:

— Боже.

Он не молился почти никогда, кроме как перед причастием или в качестве епитимий — но священник не назначал их уже давно. Отпустит грехи и всё. Саша ждал. Боль не утихала, напротив, в отсутствие прочей активности тела и духа расположилась вольготнее, заполняя его по края. Саша шевельнулся, поднялся со стоном, выудил из кармана брюк толстую зажигалку и открыл её корпус особым нажимом. В аптечке оставалось две белых таблетки, и Саша, морщась от горечи, сжевал обе. Потом он всё-таки сделал два-три шага до ванной, набрал в стакан воды из-под крана, запил таблетки и прополоскал рот.

Теперь действительно надо было помолиться — перед тем, что он собирался сделать. Можно бы подождать, пока боль не отступит, но нет, решил он, надо так. Пусть сегодня его епитимьей будет боль. Он опустился на пол, думая встать на колени, но тут его так скрутило, что он оказался на четвереньках, прижавшись щекою к плитке, почти в слезах. Плитка заботливо холодила лицо. Саша представил себе, как выглядит со стороны — корчащийся от боли в дешёвом отеле, отчаянный голый бездомный странник — и с горечью отметил: если бы враги увидели его в этот момент, они бы злорадно уверились в том, что он больной на всю голову психопат, почём зря взрывающий поезда и жилые дома убийца мирных людей. Он выпрямился и стал молиться.

— Pater Noster qui es in caelis…[5]

Он не пытался сделать молитву настолько искренней, насколько мог — это она помогала ему настроиться на особенный лад, чтобы перед Причастием сожалеть о своих грехах. Заученный латинский стих включал в сознании отключенный обычно модус, будто бы запасную операционную систему, в которой Саша мог без очевидного самому себе лицемерия каяться в том, что не доставляло ему ни малейших угрызений совести ещё секунды назад — и пару минут спустя, по завершении ритуала. Он попросил у Бога прощения за грехи пары последних дней — жестокость к дурочке в инфоофисе, злость на тех, кто днём занимал скамейки, кражу бутылки с фантой, карты — и за другие, неназванные грехи, которые сейчас не мог, был не в силах вспомнить. На всякий случай и за то, что косвенно погубил Ирму с Осей и остальных пятерых барселонцев. Что-то ещё?.. Вроде всё. Саша хрипло шепнул «Каюсь, Господи», перекрестился, потом, не глядя, протянул руку и взял свою зажигалку. Раскрыл тайник. Завёрнутая в папиросную бумагу, смоченная в Крови Плоть на вкус была, как всегда, пресным хлебом.

* * *

Отель Саша покинул через окно. Перемахнул через подоконник — и заскрипел зубами, приземлившись этажом ниже. Белые крыши и мансарды торчали друг из друга беспорядочными ярусами, словно теснящаяся в бетоне стайка поганок, и так же смутно бледнели в густеющей темноте. Тренированному человеку не составляло ни малейшего труда спуститься по ним на землю; не составило бы и Саше, если бы все эти прыжки не разбудили боль, уснувшую было в суставах. На безлюдной бетонной улице он хватился меча — неужто надо возвращаться? — но хлопнул по карману — а меч здесь, хотя Саша не помнил, как забрал его из ванной. Подобные вещи давно уже перешли у него в разряд неосознанных, как дыхание.

Эрнандо Барка восседал над городом в сумерках. Днём его трон сливался из жары и смога, и силуэт чудовища гнул к земле уродливые массивы бетона и кирпича. Ночь подменяла жару неоновым светом, но он успел захватить только самые оживлённые части города, отданные туристам. Над жёлтыми трущобами за полтора шага от световых артерий царила кромешная тьма. В лабиринте жилищных блоков, казалось, не было ни одного тёплого очага. Саша привычно ориентировался в чужих опасных местах, но на пути к Меридиана пришлось поплутать в потёмках.

Дон Барка мог быть везде. К часу ночи Саша оставил намерение как можно скорее его найти, и чувство давящего взгляда в спину исчезло. Само это чувство Саша отметил постфактум, когда оно оставило его, промучив целые сутки. Не то чтобы Саша недостаточно хотел переведаться с хозяином Барселоны или даже боялся, что причиняемая имплантатами боль лишит его боевых ТТХ, которые имплантаты даруют её ценой. Исход поединка так или иначе зависел от воли Божией. Саша не сомневался: будь это угодно Большому Боссу, он прикончит любого демона, что бы там ни было с ним самим. Просто срочности не ощущалось. Катастрофа местной ячейки вытянула из него все силы. Саша очень устал. На Меридиана он посидел в кругу света на пустой наконец-то лавке, чуть-чуть расслабился, а поднимаясь, отметил, что машинально подтягивает руками спадающие штаны — и решился поесть. Его часто тошнило от боли, желудок бывал словно полон расплавленного свинца, и Саша мог поститься дни напролёт. Нередко он просто-напросто забывал принять пищу.

Он побрёл по аллее, высматривая что-то полезное повкуснее, и искомое обнаружилось. В одной из освещённых ниш обитала турецкая лавка: салаты, пирожки, кебаб на вертеле. Аппетитная реклама обещала, например, дюрюм — жареное мясо в лепёшке с соусом и салатом. Три пятьдесят. Как раз то, что надо. У Саши оставалось шестнадцать евро медью и серебром. Он зашёл в лавку, указал на рекламу дюрюма и стал отсчитывать монеты. Средних лет турок вручил предыдущему покупателю рожок мяса с картошкой фри, стрельнул по Саше тёмным усталым взглядом и принялся неторопливо срезать с вертела кебаб. Острый длиннющий нож двигался будто бы без усилий, готовая корочка мяса спадала вниз на плиту, со свежего среза сочилась кровь. Вертел вращался, равномерно подставляя бока алым от жара прутьям. Плавный ход лезвия вызвал уважение. Надо же, как умеет. Движения, выверенные опытом — грамма лишнего не нажмёт. Должно быть, в старые времена янычары с такой же сноровкой резали христианские глотки. Старые времена съели черти, и янычар пустили в Европу без звука — дешёвый труд и удобный сервис добыли им то, что так и не взял ятаган. Саша прикинул, не купить ли что-нибудь другое, просто из принципа, но ничего сравнимого испанские кафе не предлагали. В бесчисленных безукоризненно европейских пиццах, булках и бутербродах с рыбой-ветчиной-сыром не хватало салата, цацики и подогретого хлеба, которые делали восточный фастфуд незаменимым.

В кафе вошёл низкий носатый смугляк с голым пузом и обратился к хозяину по-турецки. Они переговаривались, и пожилой турок начал мастерить для него кебаб. Своих обслуживают вне очереди. Может, свернуть им шею?.. Пузо малорослого янычара круглилось, как медный котёл. Саша представил себе, как бьёт в это пузо мечом, ведёт лезвие вверх, опережая крик, и тем же движением затыкает пасть продавцу. Поесть тогда уже не удастся. Саша стиснул в карманах брюк кулаки. Монеты врезались в ладонь. Турки продолжали тараторить на своём орочьем диалекте. Продавец сунул пузатому кебаб — такой толстый, что непонятно было, как он влезет ему в пасть — и тот ушёл, не заплатив. Продавец вынул из жаровни подрумяненную лепёшку, насыпал на неё мясо и быстро соорудил дюрюм.

— Four, — и он показал Саше четыре пальца, опознав в нём чужака. Число звучало упрощённо: «фо». Две фонемы, не три. Искорёженное английское слово вернуло повестку дня: такие турки были повсюду. Все европейские города могли похвастаться турками, их продуктовыми лавками и вертелами. Чуждые европейской культуре, они тем не менее здесь вписались, нашли себе нишу, работали, не афишируя этого, больше дозволенного, не хулиганили и исправно платили налоги. Они представляли собой одну из опор системы. Саша резиново растянул губы, шагнул к стойке, бросил на неё монеты и взял дюрюм. Еда в руке. А дальше?.. Его рвало туда-сюда между рассудочным запретом привлекать к себе внимание перед делом и адской жаждой убийства. Жажда одолевала. Саша улыбнулся ещё шире и заставил себя сделать шаг к выходу. Необязательно убивать, говорил ему Эдди; зачем. Бей в стену. Пни что-нибудь

.

Саша вцепился в эту память, в голос, позволил увлечь себя прочь, шаг за шагом по ломкой плитке из лавки, из круга тёплого света в ночь. Эдди был рядом, вёл его, молчал. Большой любитель поговорить, он молчал с той поры, как умер. На лице у него была кровь — Саша видел, скосив глаза; она лилась — темно-красные нити — по переносице вниз, со лба — из-под волос — но выше Саша не смотрел. Он сел под акацией на скамейку и впился в дюрюм зубами, ликуя и обмирая под Эддиным мёртвым взглядом.

* * *

Ночь перевалила рубеж, и Саша отправился к Башне. Прошёл с Меридианы назад к Травессера де Грация, где торчала бетонная пробка его отеля — «Эверест», не скромнее! — свернул в боковые проулки, углубляясь в безлюдный массив — жилых? или нежилых? зданий. Башня, в отличие от собора, не требовала подсветки. Она нависла над юго-востоком Барселоны, почти выделяясь из ночи. Слепые постройки перетекали в неё, как в вечность. Запустение надвигалось, Саша брёл будто сквозь чёрный снег. Внезапно Башня встала прямо перед носом, на расстоянии вытянутой руки. Саша коснулся стены ладонью. Тёсаный камень был лишён тепла, его не грело никакое солнце. В нём обитали подземелья, казематы, списки, копоть и ржавчина, кровь, звон цепей…

— Дон Барка? — сказал Саша в темноту.

Стена не утрудилась ответом. Саша последовал ей, отстукивая рукоятью меча ритм шагов, двигаясь против часовой стрелки вслепую в кромешной тьме. Иногда стук отзывался железом — попадалась глухая дверь. Потом рукоять встретила пустоту. Саша помедлил и нырнул в проём. Видеть в ночи он не мог и достал зажигалку. Эрнандо Барке свет не нужен вообще; при встрече огонёк помог бы только Саше. Он шёл вперёд и рассудочно допускал, что за ним следят, что железные двери сейчас падут и в коридор ввалится группа захвата. Однако чувства сообщали, что вокруг нет ни души. Даже демонов нет. Кирпич крошился от старости там, где проглядывал из-под осыпавшейся штукатурки, и это было до боли похоже на заднюю стену старенькой бойлерной в днепродзержинском дворе — на родине, на Украине. Осколок памяти кольнул. Саша провёл, не в силах удержаться, по этой стене рукой и укололся опять — ощущение ветхого кирпича под пальцами, под ногами через подошвы кед… В потолке нашёлся железный люк. Саша выбил мечом крепления, подпрыгнул и полез на второй этаж. Или это был первый?.. Высоты в Башне шалили. Кирпич здесь был поновей, но и его возраст исчислялся десятками лет. Саша блуждал по коридорам, поворотам, изгибам, встречая разве что засохших пауков в их обветшалой жалкой паутине и иногда тень быстрой крысы. Пустота. Меч шелестел, царапая стены, оставлял за собой ариадниной нитью пыль. В руке трепыхался слабый шар света.

Впереди показался чёрный проём. Пахнуло свежим воздухом, городским дождём. Саша остановился перед пустым пространством и глянул наверх. Полый колодец диаметром в десять метров вёл прямо в небо, чернильное из-за туч. Саша дошёл до центра Башни.

— Дон Барка?

Саша бросил вниз зажигалку, готовый к тому, что огонь выхватит изо тьмы оскалы чудовищ, когти и пасти на дне колодца. Дно оказалось выше, чем он ожидал — метр-полтора под уровнем коридора. Внизу лежали груды штукатурки, стекловата, рассыпающийся картон, жестяные банки и пластик. Обычный мусор.

— Дон Барка?.. — произнёс Саша, зная уже, что ответа не будет.

С небес в колодец сочился мираж рассвета.

* * *

Барселона, несколькими днями раньше.

— Da nos una paella, por favor, — сказала ведьма в кафе, — para el, — и она указала на Германа, — and a couple of Tapas for me — these ones[6]. — Она коснулась пальцем трёх фотографий закусок в меню.

— Si, ma'm[7], - официант улыбнулся её вавилонской речи и отошёл.

Потом они ждали, глядя в окно на собор. Из подвального помещения можно было бы видеть только фундамент, но и тот был надёжно укрыт серой глухой оградой. Барселона бесцеремонно прятала от чужаков своё сердце — не подойди, не тронь, не глянь. Убийцам времени оставались одни слова. Но и они не шли на язык. Какое-то время Герман и ведьма сидели, как в коконе, в тишине.

— Не хочешь посмотреть на казнь? — в конце концов спросил он.

— Нет.

Надя опять открыла меню — сложенный вдвое листок картона — и снова закрыла. С тех пор, как из потока лиц на экране она выбрала семерых — без малейших задержек, без колебаний — опознала их как террористов, сдала дону Барке, приговорила к смерти — она пребывала в апатии. Отходила. Оставить так, и она может соскользнуть в депрессию. Лучше разговорить.

— Если бы акцию провели в мою честь, я бы пожелал присутствовать. — У него хорошо получалось её раздражать. Сочувствовать — хуже.

— Обойдётесь, — сказала она и сдула со лба длинную острую прядь, по-детски выпятив губу. — Я вам и так слишком много даю. Вам всем.

Это он слышал от неё впервые. Герман был не женат, ещё не породил детей, и ему до сих пор не приходилось видеть, как кто-то взрослеет.

— Тебе что-то не нравится? Ты ж Саше собирался голову отрезать или что-нибудь в этом роде.

— То Саша, а это его шестёрки. Почему было их не повесить?

— Ну, их и повесили. На крестах, — она криво усмехнулась. — Не ожидала, что дон Барка до такой степени тряхнёт стариной. Античностью, даже. Он стар, конечно, но чтобы так — …

— Обрыв цивилизационного лифта, — Герман начал цитировать фразы из курса социологии в Академии. — Снижение планки. Демонстративная архаическая жестокость, которую подавило Новое время, опять угнездится в сознании масс как норма. Мир выпотрошенных тел на площадях, праздничных колесований, сожжений. Эта х…реновая мода родилась, как и другие, в США, укоренилась и переползла Атлантику. Отставание в два-три года: Великобритания, западная Европа. Дойдёт и до наших.

— Это всё верно — ну, кроме выпада против США, который я просто проигнорирую. Он несправедлив, сам знаешь. Это же не стрельба в школах. Здесь эти казни и изобрели. Я не уверена, что они вредны. Помнишь, у нас в провинции несколько лет назад развелись бандиты — насиловали, грабили, вымогали. Местный босс ничего не предпринимал, почему в скором времени и предстал пред светлые очи Государя московского, а потом и Царя Небесного. Новый босс первое что сделал, это вывесил бандюков вдоль дороги в клетках. Они там все околели, кого-то ещё родственники кормили, пока осенью не замёрз. Люди были довольны, опять стало тихо. Мы ж друг друга не начали тоже вывешивать в клетках.

— Ты думаешь, если бы это делали, скажем, по собственной воле такие люди, как мы, это было б одно — …

— А если делает власть — другое. Дон Барка, правда, с этим сильно перебрал.

— Почему ж ты не возразила?

— Возразила. Ты предпочёл не заметить. — И она грустно посмотрела Герману в глаза. — Я просто настаивать не могла. Кто я, чтобы спорить с Эрнандо Баркой?

— Ты предотвратила теракт. Дон Барка мог бы и прислушаться к твоим словам.

— А. Он бы согласился — и что-нибудь потребовал взамен. Ты сам их прекрасно знаешь.

Он знал.

— Он предложил мне здесь остаться.

Этого Герман не знал. За такими вещами он просто не мог уследить. Если кто-нибудь вроде Барки хочет поговорить с ведьмой втайне, то разговор состоится.

— Показал мне дом в Тоссе, на берегу. Красиво, балконы в цветах… Сказал, что только на лето, осенью опять в Москву… или в Барселону. Там, наверное, лучшее место на Коста Брава.

— И?..

— Нет. Ich bin anderweitig verpflichtet.[8]

Иногда Надя говорила с ним по-немецки и подбирала фразы с большим изяществом. Это случалось, когда тема приходилась слишком близко к сердцу. Чужой язык создавал дистанцию.

— Ты думаешь, что у тебя работа, — заметил Герман. — Контракт какой-нибудь.

В одно мгновение она сникла, опустив взгляд, и тут же сбросила грусть, воспряла опять — театральный жест, не будь она настолько погружена в себя, а жест так непонятно кстати.

— Работа, Родина, любовь, верность, Герман… — она произнесла его имя одним дыханием с предыдущими, как будто ставя его в этот ряд. — Любовь должна исполниться, или она засохнет. Как виноград под солнцем — like a raisin in the sun[9].

Он не понял, что означает последняя фраза, почему на английском, к чему она; понимание было, казалось, рядом, но всё-таки ускользало. Надя прочла это по его лицу, но уточнять не стала. Упомяну в отчёте, решил он.

— Так или иначе, я приехала сюда купаться, а не вступать в сложные отношения с доном Баркой. Как бы это ни было интересно.

— Он тебе нравится?

— Немножко. Да.

— Он упырь, — сказал Герман.

Он мог бы припомнить подвиги полковника Эрнандо Барки в испанской Гражданской войне. Полковника-фалангиста. Какие-то выжженные дома, расстрелянные священники-каталонцы — но Надя ответила бы, что Барка и должен был это сделать, поскольку в его обязанности входит не дать растерзать страну. А девушка кивнула, будто соглашаясь, и возразила:

— Так можно сказать о всех. Что они в целом плохи. Любое добро можно выдать за зло, приписав скрытые злые мотивы. Слуги всеобщего Врага сделали так с Пернатым Змеем, когда захватили Новый Свет — выдали все его благодеяния и дары людям за уловки сатаны. Если бы Кецалькоатль не воскрес и не вернул себе своё, американцы и сейчас могли бы верить в эту ложь и хранить верность его убийце. Давай не будем им уподобляться.

Она мерцала на него зелёными глазами, как кошка. Серебристая блузка плотно обтягивала круглую грудь. Несмотря на жару, на коже её предплечий были пупырышки. Они там были всегда. Герман взглянул на часы. Надя свернула в это кафе почти полчаса назад, они сделали заказ, и с тех пор официанты, двое смуглых молодых парней за стойкой, не обращали на гостей никакого внимания, будто на стол села пара мух. Недостаток анонимности: никаких привилегий. В кафе и ресторанах Москвы скорость обслуживания прямо зависела от скорости, с которой ведьму узнавали. В полдень они побывали в дорогом ресторане, в чьих узких чёрных креслах не было ничего испанского. Обслуживали там прилично, но Наде не понравилось — неуютно, несмотря на кондиционер, и дорогой шоколадный торт оказался плохим, тяжёлым и клейким.

— Эти официанты позорят Испанию, Барселону и дона Барку, — сказала она.

Герман приподнял бровь, выражая недоумение по поводу связи между доном Баркой и легендарной медлительностью испанских официантов.

— Любую работу, даже простейшую, следует исполнять как служение. Только тогда она тоже исполнит для тебя свою функцию возвышения обезьяны до человека. Но важно понимать, кому ты служишь. Богу? Он совершенен и совершенно счастлив, Ему от тебя ничего не надо. Логичнее всего служить чему-то земному, потребующему тебя и плодов твоего труда. А это значит — своей стране, её власти. Официанты плохо служат дону Барке.

Герман вполне разделял эту философию — он понял это, услышав формулировку — и в целом действовал, сообразуясь с нею. Он лишь полагал, что Эрнандо Барка ничего не имеет против выраженного в незнании иностранных языков и баснословно плохом обслуживании пренебрежения испанцев к чужакам. Его город был сух и удушлив. Немилосерден.

Официанты проснулись и принесли заказ — паэлью и маленькие тарелочки с Tapas. Герман взял вилку и стал есть, так и не сняв мультисенсорной маски. Облако камер рассыпалось по радиусу триста метров вокруг Святого Семейства и давало прекрасный вид на собор и кипящий вокруг человейник одновременно с десятков углов. Одну из камер Герман подключил к ТВ и наблюдал, как террористов приколачивают к крестам. Город никак не реагировал на новость об их поимке и казни. Всё шло своим чередом, и это казалось правильным, как во сне. Надя спокойно ела Tapas, глядя в никуда. Шум колёс, шагов, курлыканье голубей и гам голосов, щелчки фотокамер и телефонный звон, плеск напитков, хлопки дверей и шелест листвы, стук пластиковых вилок о пластиковые тарелки, музыка, кашель, колокольный звон — десятки, сотни, тысячи видов чуждого городского звука затопили аудио-каналы. В сравнении с потоком зрительных впечатлений это было ничто. Герман наблюдал за Надей, за окружающей средой, за тем, как ставили кресты. Он брал паэлью вилкой, жевал и глотал, но не чувствовал вкуса.

* * *

Впоследствии Саша не помнил, как вернулся в отель и как проник в номер — по-цивильному или через окно. Он так вымотался, что боль не смогла прогнать сон, и в какой-то момент нашёл себя в полудреме — под щекою подушка, жёсткая чистая наволочка. Уже не спя, но и не бодрствуя, он отчётливо ощутил, что Эдди рядом, сидит за спиной на своей половине кровати, как было во все их ночи в отелях; сидит, подложив подушку под спину, и читает. Повернись — увидишь острый профиль, бледное горло, шрам. Саша ни разу не видел его с читалкой, только с настоящей книгой. Саша никогда не видел его спящим… По мере того, как он всплывал изо сна в сознание, из прошлого в now, ощущение этой близости иссякало, и воцарялась утрата — фантомная боль. Одновременно всё уверенней становилась его обычная власть над предметами обстановки. Не открывая глаз, не обращаясь к памяти Саша знал, что прямо за его спиной кончается кровать, дальше — пол без ковра, низкая тумбочка с крохотным ящиком у изголовья. Близкие стены. Он чувствовал всё это, все расстояния — знал, а не помнил.

И непорядок с оружием ощутился так же. Спал Саша на левом боку, сжимая меч в правой. Он открыл глаза, зная уже, что увидит: лезвие спряталось в рукоять. Если бы он провёл во сне определённый ряд нажимов, всё было бы в порядке — но он не шевелил рукой. Саша знал это, потому что знал свою боль. Засыпая, он погружался в её пучину на определённую глубину, и каждое движение вызывало вспышку, которая выбрасывала его в явь — шевельнись хоть позвоночник, хоть палец. Двинув любой сустав, он просыпался в муках. В последнее время это случалось редко — наученное недосыпом тело научилось спать неподвижно — и на сей раз не случилось. Боль не ползла поганой волной от кисти руки до локтя, в плечо. Однако лезвие скрылось. Саша лежал и смотрел на свою руку, сжимающую беззубую рукоять — опасный сбой программы, гласившей обнажённому мечу в руке бойца засыпать только по его приказу. Саша сжал рукоять — вот она, болевая волна — но и лезвие вот, воссияло. Он приподнялся, перевёл дыхание и сделал несколько простых выпадов, скрыл лезвие, опять выдвинул. Меч был, как всегда, безупречен. И всё-таки он дал сбой. Оставить это так нельзя было даже на день. Вдруг лезвие решит сбежать во время дела? Саша не горел желанием узнать, что будет. Он мог получить наконец долгожданную пулю в лоб от ретивого телохранителя или шофёра; его могли с позором отпустить и даже, чем не шутят черти, депортировать в Москву. Это было недопустимо.

Провести полный чекап и заменить, если надо, начинку гнезда меча можно было только на базе. Сейчас нужно было перезакачать «Specs» — управляющий интерфейсом драйвер. Всё это висело на сервере организации. Мысли текли медленно, как мёд по тосту. Саша подумал, что у него был шок от вида казнённых, и теперь он отходит — эластичная психика, говорил Эдди. Если бы дело здесь пошло на лад, он бы воспользовался компьютером Ирмы. Если бы дело пошло на лад, так он и ночевал бы у них с Осей, не в этой постылой комнате — в загородном коттедже. По-человечески бы поел. Они болтали бы до глубокой ночи, пели бы под гитару, отпраздновали для начала на троих. Эдди вряд ли пришёл бы к нему в полусне. Но все они были мертвы, убиты. Саша яростно сжал рукоять меча. Ему хотелось выть от жалости к себе, от безысходной ночи своих потерь. Ничего, в раю все будут вокруг него. Его друзья, любимые люди, все, кого погубила его война. Даже Эдди. Если рай — это полное счастье и для полного счастья мне нужен он, как его может там не быть? Да обязательно будет! Один спасённый тянет за собою сонм. «Спасайся сам, и вокруг спасутся тысячи» — вот в чём смысл этих слов, думал он, открывая окно в духотливое позднее утро. Я должен выстоять, чтобы вытащить с собой Эдди. Никто не сделает этого, кроме меня.

* * *

Он спустился в подвальную пещеру через лаз, напоминающий врата ада. Не войдя ещё, ощутил застоялую вонь сигарет, электронный смог. Посетители кафе сидели в дымке потустороннего царства рядами, как зомби, все сплошь в наушниках, впившись незрячим взглядом в экраны. Большинство здесь играло в шутеры и т. п., и по многим была видна бессонная ночь. Костями Саша чувствовал нерегулярный прибой игровых и прочих компьютерных звуков, разрядов и перепадов энергии. В таких местах ему бывало плохо — часть компьютерных сигналов задевала полиметаллический панцирь скелета, даря ощущение слабых ударов током и прочие радости. Обычно он не носил с собой ни мобильника, ни лэптопа — как раз по этой причине, но и потому, что легко отслеживаемые сигналы подобных приборов стоили жизни уже десяткам, если не сотням подпольщиков и полевых командиров. Эдди показывал ему, как это делается. Саша был впечатлён.

Саша пробрался сквозь ряд электронных зомби и втиснулся в пустое кресло, жёсткое и слишком узкое, больно давящее на бёдра. Ничего, потерпим. Испанские интернет-кафе работали на монетах — пятьдесят центов за четверть часа. Одна монета у него была, плюс двушка и две бумажных пятёрки. С менеджером общаться не хотелось — невзрачный испанец наверняка бы запомнил такого гостя и наверняка не говорил по-английски. Пятнадцати минут должно хватить. Саша бросил монетку в прорезь, вставил в слот USB-стик и включил Мозиллу. Кисти рук были тяжелы, движения пальцев отзывались мелкокалиберным огнём в суставах, и он старался касаться клавиш как можно легче, чтобы ничего не разбить.

Скачал он всё за несколько минут, и большая часть их ушла на ввод хитрых паролей. Оставалось ещё минут десять. Не логинясь, он просмотрел последние записи в свом блоге. Комментариев не было, только две-три полузнакомые аватарки желали успеха, вряд ли соображая, чему они его желают. Хотя могли и догадываться. Запись упоминала некое дело, ну а какие у Саши дела? Что-то остаточно вменяемое в нём иногда поражалось, сколько среди людей отморозков. Во всяком случае в сети. Или это иллюзия? Саша не знал, сколько читателей и комментаторов его блога были агентами ФСБ.

Он посидел, не двигаясь. Ещё пять минут. Решился и набрал URL. Обычно он долго раскачивался, прежде чем заглянуть к ведьме. Её записи вызывали в нём неподконтрольную ярость, причём даже самые безобидные — пересказ снов, словоигры, наивные афоризмы… Но держать такого врага в поле зрения приходилось. Иногда он просил друзей заглянуть к ней и пересказать, если что. Надя ходила к нему, не таясь — скрыты были айпи и город, а сам логин виден. Как будто Саша был каким-то хобби, насекомым перед камерой. Эта ведьма…

Еду в отпуск, гласила верхняя запись, и буду писать оттуда.

Всё сложилось. Его замедленные шоком мысли обрели подвижность, Свет — картинка уже была, без усилий. Курортная природа Коста Бравы; отпуск ведьмы; провал барселонской группы. Его нежелание покидать город, бежать в Украину. Проклятая ведьма. Ячейка вовсе не провалилась, ошибки не было. Их погубила тварь, через которую говорит дьявол. Она была здесь и до сих пор где-то здесь.

Саша понял, зачем судьба привела его в Барселону. Что ему предстояло сделать.

* * *

Покидая город, он раздобыл себе плащ. Это было не так-то просто — большинство испанцев рядом с Сашей были заморышами, и одежда в магазинах была соответствующего размера. Он отыскал магазин кожаных изделий, рассчитанный прежде всего на туристов, причём, похоже, на американских. Из открытых дверей пахло хорошей кожей множества ручных изделий — судя по вешалкам, самых разных размеров. Саша выудил из мусорной урны пластиковый пакет, положил туда пустую картонную коробку и вошёл в магазин с этой ношей, держа её так, чтобы заметила продавщица. Аромат в помещении был просто дивный — добрый старинный запах кожевенного ремесла. Туфли и босоножки, юбки и брюки, сумки, куртки, плащи… На товарах не было магнитных бирок — ремесленная, штучная работа. Видеокамер тоже было не видать; впрочем, это неважно. У сумок отиралась целевая группа — явно заморская семья из крупной дочки, круглого сына, усохшей румяной мамы и папаши-переростка. Всё это гормоны роста в курятине и бифштексах, злобно подумал Саша — американец был выше и крепче его, с мощными, будто налитыми мускулами под маскировочным слоем жира. И осанка как надо — бывший солдат. Глупые протестантские дети носились по магазину, варнякали по-английски и радостно лапали что попало. Родители их не одёргивали, будто бы так и надо. Американцы были отвратительны, как их бесовское божество, и отвратительно веселы; их бесцеремонный нью-йоркский галдёж отравлял атмосферу магазина, неповторимый запах и вид настоящих вещей, но Саше это было на руку — они целиком отвлекли на себя продащицу. Мимоходом кивнув худощавой испанке, занятой этой группой пришельцев, он на глаз выбрал два подходящих тёмных плаща, снял их с вешалки — один демонстративно, другой, под прикрытием первого, незаметно — и шмыгнул в примерочную. Первый плащ сидел, как влитой, и Саша проделал несколько элементарных ката, насколько позволяла кабинка. Не пойдёт — кожа слишком тянула, когда он расправлял плечи. Жаль, в зеркале выглядит здорово. Саша надел второй, размером побольше, повторил ката, примерил, как ляжет в кармане меч, как при необходимости выйдет наружу. Вот этот пойдёт.

Саша впечатал локти в стены, посмотрел в лицо отражению — и пожалел об этом. Он не выглядел как свой детский кумир, молодой Мел Гибсон. Саша был ещё молод и плоть упруга, но за последний год она начала кое-где обвисать с костей — не жирком, которого не было, а будто выдохшейся резиной. Лицо поплыло — пока что самую малость, почти незаметно. Ноздри, недавно чётко очерченные, слегка утратили форму, и нос глядел больше вверх. Кончится он картошкой, а морда — рылом. Через пять лет гарный юный козак станет уродливым хохлом с хутора. Если до этого доживёт.

Чёрт с ним. Саша глянул в щель шторки. Американцы всё ещё донимали продавщицу своей идиотской активностью. Саша снял плащ, сложил его в коробку, её — обратно в пакет, вышел из кабинки, небрежно бросил первый плащ на вешалку и покинул магазин.

Он остановился неподалёку на перекрёстке и видел, как из магазина вывалилось англосаксонское семейство. Мать несла пластиковый пакет, отец — большую кожаную сумку для путешествий, а круглолицый маленький мальчуган теребил его за руку, пытаясь влезть ногами в сумку на ходу.

— Carry me, carry me![10] — звонко требовал он.

Испанцы обходили эту подвижную катавасию на тротуаре или пропускали её вперёд, сметённые дикой энергией американских желаний, которой так или иначе уступал весь мир. Через десяток шагов солдат сдался, расстегнул сумку, и победитель влез туда прямо на весу, цепляясь за руки отца. Американец осторожно покачал сумкой, проверяя ремни на прочность, остался доволен и понёс отпрыска дальше, догоняя жену и дочь. Люди вокруг улыбались. Саша презрительно цыкнул сквозь зубы и спустился в метро.

3. Дорога

В Тоссу они отправились на автобусе. Враги скорее стали бы искать ведьму в бронированной машине; к тому же в легковушках её укачивало, особенно на таком количестве поворотов. Дорога вдоль Коста Брава вилась, как танцующая змея. Салон при отъезде был полупуст, солнце переползало с поворотами автобуса, било с разных позиций — холмов и впадин, справа, слева, в заднее и лобовое стекло. Надя надела солнечные очки и завязала волосы на затылке. Солнце текло по профилю ведьмы, золотило кожу и делало девушку красивей, чем она была. На фоне яркого окна её облик казался тёмным.

* * *

Перед тем, как покинуть город, Саша пришёл к автобусному вокзалу, отметил машины, идущие на курорты — Бланес, Льорет и Тоссу де Мар — потом взобрался по пожарной лестнице под крышу отдалённого здания и некоторое время наблюдал их маршрут. Он не наметил себе конкретной цели. Если сам я не знаю точно, куда иду, то и они не могут знать об этом. Конечно, в их случае он был ни в чём не уверен, но совпадение ведьминой поездки с провалом в Барселоне навело на мысль, что ведьме надо как-то соприкоснуться с делом, по которому бесы задают ей вопросы — хотя бы в форме «проезжала мимо». Или же в форме «задали вопрос», ехидно вякнул с плеча чертёнок, или «случайно об этом подумала». От этого риска нельзя было застраховаться, но шансы на успех есть.

Из Барселоны Саша ушёл к четырём часам пополудни. У города, своего истока, дорога вилась меж голых бурых холмов и карьеров, украшенных непропеченными коробками зданий. Коробки с виду походили на дешёвые отели, на некоторых уже красовались вывески с именами вроде «El Paraiso», как будто хозяева всерьёз верили, что в этом ландшафте захочет остановиться какая-нибудь живая душа. Саша гадал, что всё это значит — идиотские честные бизнес-проекты или аферы, связанные с деньгами? Земля несла на себе печать промышленного запустения, причём неопределённого — постиндустриального или пред-? Казалось, что ограниченный с юга водами город пускает в пустоши свои корни, и они всходят сирыми новостройками и сюрреальными прямоугольниками рекламных щитов со слоганами на спанглише[11]. Саша размеренно шагал сквозь пыль по краешку асфальтированной дороги. Время от времени мимо него проползали автобусы к райским местам — и к его неизвестной цели — полные едущих за загаром бледных северных лиц. Когда автобусы уходили вперёд, многие лица поворачивались проводить пешехода глазами. Идти было больно, и это казалось правильным. Через несколько тысяч шагов боль хорошо устаканилась в шаговом ритме, и Саша к ней приноровился.

Его стала мучить жажда. Солнце сделало плащ совершенно невыносимым, и Саша снял его и накинул на голову, чтобы не выкипел… — остаток мозгов, съехидничал чёртик. Хотелось пить, есть и спрятаться в тень, но оазисов не было видно — даже заправок. Движимый будто и не своей волей, Саша шагал вперёд, как японская кибернетическая игрушка, и к вечеру достиг старых холмов — очень сухих, но живых.

Здесь уже жили люди. Незадолго до заката он миновал большое виноградное хозяйство — увитый лозами плетень тянулся несколько миль. За ним склон за склоном легла упорядоченная роща. Виноградник поили по трубам, и Саша клюнул первую попавшуюся острием меча, присел и вдоволь напился хлещущей в воздух, сверкающей в оранжевых лучах воды, холодной, чистой, из глубоких скважин. Чуть дальше в углублении холма стоял коттедж виноградаря, старый дом мирного деревенского вида — земля будто бы специально прогнулась, чтобы человек свил себе в этом месте гнездо. Семейство ужинало во дворе под сенью лоз, и Сашу снова дёрнуло — в украинских дворах тоже встречались витые из винограда живые крыши. Под ними так же сиживали семьи. С дороги, с расстояния в четверть мили Саша не мог рассмотреть испанские лица, и иллюзия родины на мгновение стала полной, даже ветер вдруг потянул тёплым хлебом и влагой. Так и сам он провёл бы вечер с друзьями, в тени за широким длинным столом, если бы городское метро взлетело на воздух, как полагалось. И ещё чтобы старая церковь была на холме… Вот так должен был жить человек, на земле, от плодов своего труда, а не садиться по утрам в бесчеловечные машины и ехать через мордорский город работать на преисподнюю. Саша знал, что доктрина Церкви не объявляет научно-технический прогресс злом прямо — она это логично подразумевает. Прямым же текстом это писали мыслители вроде блаженного Толкиена, с которыми Саша любил соглашаться — уже из симпатий к ним, из упрямых симпатий. Терзаемое непреходящей болью тело доказывало истинность их прозрений. Если бы, создавая людей, Единый задумал их симбиоз с техникой, имплантаты не причиняли бы мук.

Саша отправился дальше. К закату он вышел на серпантин. Слева, как в старых легендах, высился склон, крошащаяся осадочная порода; направо в колючие пыльные заросли шёл обрыв, уже слегка смазанный темнотой. Она сочилась повсюду с восточного края небес, как чёрная краска в полном стакане. Мир был зеленовато-бур. Идти пешком надоело, и Саша просигналил одинокой машине.

Светло-серый фольксваген проехал чуть дальше и затормозил. Старая, очевидно любовно лелеемая машина. Саша побрёл к ней, подгребая ногу. Зная, на что бывает похожа его улыбка, он даже не пытался притвориться дружелюбным, а вместо этого впустил в выражение лица боль. Пожилой испанец за рулём опустил окно, крутя старомодную ручку.

— Hola![12] — сказал испанец и ещё что-то добавил, Саша не понял. Водитель был седой, в очках, доверчивый и внимательный.

— Help me, — сказал Саша. — No hablo espanol. I got lost from my bus, please help me…[13]

Он остановился, оперся рукой на машину, второй показал на ногу и жестами попросил его выйти, повторяя всё те же фразы. Испанец, кажется, понял и указал ему на заднее сиденье. Саша покачал головой:

— Come out, por favor. I am hurt — help me — please…[14]

Мгновение поколебавшись, водитель вылез. Ещё один малорослик. Саша улыбнулся ему, чувствуя искреннюю благодарность, вынул из кармана спящий меч и поднёс его к правому глазу этого типа.

— Look.[15]

Испанец уставился в поперечное сечение рукояти. Саша выдвинул лезвие и проткнул ему голову, словно спелую дыню. Меч вошёл над оправой очков в глазницу. Водитель умер мгновенно, чуть задрожав, с конвульсивно расширившимся зрачком. Саша взял мертвеца за шиворот, перетащил за фольксваген и сбросил вниз по откосу. Отряхнул с лезвия кровь. Меч повиновался, как тренированный мускул — лучше — и Саша допустил мысль, что утром всё-таки сложил его во сне, сам того не заметив. Спрятав оружие, он посмотрел на труп, готовясь спуститься вниз и спрятать его как следует, если надо — но мёртвый лёг в кустарник хорошо, с дороги, не всматриваясь, не увидишь. Ключ был в зажигании. Саша бросил плащ на второе сидение, сел за руль и поехал вдоль побережья куда Бог пошлёт.

* * *

В Льорет де Мар повсюду плескались полотнища ярких тканей. Магазины, по-видимому, решили выставить весь свой товар на солнце, и белые, оранжевые, радужные покрывала, подстилки, балахоны, платки захватили, сколько могли, места и взгляда — пёстрый весёлый город на краю моря. Надя сошла по ступенькам автобуса на тротуар, развела руки в стороны, потянулась, сомкнула пальцы над головой и заплясала на месте, быстро хлопая плоскими босоножками по асфальту, похожая на цыганку в длинной прозрачной юбке. Автобус отъехал, все остальные быстро ушли, ведьма же никуда не спешила. Смотрела на море, дышащее в двадцати метрах пляжа, и пыталась избавиться от автобусной тошноты.

Потом они пошли по пляжу к замку на скале. Герман волок сумку и чемодан, ноги вязли в песке. Вся эта поездка с её опасностями казалась безумной, она сводила охрану к дурацкой шутке, но воевода Арсеньев не возразил. Должно быть, он знал — видел своим вторым зрением — что Надя благополучно вернётся в Москву. Во всяком случае, дело не пострадает, а что же главное, если не это?.. Вечер был тёплый, мягкий. Герман уселся на чемодан, наблюдая очами камер пляжную полосу и подходы, а собственными глазами смотрел, как купается Надя. Картина врезалась в память, как фотография или кадр: девушка в море, в чёрном бикини, в воде по пояс — белая кожа, волосы от воды черны; волны колышут девичий стан, идут валами к берегу — неудержимая мирная бирюза — затопят ведьму по шею и опадут, уходя, обнажая сливочный верх груди, впадинку над животом… Умом Герман знал, что ведьма красива, но для него она представляла собой строптивый объект, который надо было защищать.

— Герман!.. Иди сюда!..

Она, улыбаясь, звала его в море. Но он, конечно же, не пошёл и впоследствии вспоминал слова отдельно от голоса, как электронную информацию, а сцена с украинской Афродитой в испанском море была немой.

В воду он прыгнул, когда она, плывя, вдруг схватилась за локоть. Поднял столп брызг.

— Меня укусила медуза!..

В воде рядом с Надей ничего не было, камеры тоже не били тревогу, но Герман всё-таки подхватил её на руки, вынес прочь.

— Это всего лишь медуза, Герман.

Он прочитал об этих медузах, готовясь к поездке, и знал, что их ожоги безвредны. Опять пронесло.

— Я случайно её задела, — Надя рассмотрела свой локоть, пожала плечами и вернулась в воду.

Герман сох, сидя на чемодане.

На закате они оставили вещи в хранении и гуляли по пляжу, не спеша покидать это по-своему красивое место — живую песочную желтизну скал с кактусами и корявыми деревцами, темнеющую бирюзу водной чаши, что отделяла Европу от Африки; выше — полуразрушенный спящий замок. Надя поглядывала на расцветающий на руке оттиск медузьего тела. Случайное существо проступило припухшим пятном на коже — кривой красный трезубец, якорь. Как будто эта страна хотела отметить ведьму, пришвартовать её к себе через ожог.

Надя остановила какую-то молодую испанку и молча показала ей локоть. Женщина указала вверх, на скалу, где виднелась белая доска с красным крестом.

— Gracias[16], - сказала ведьма.

Они поднялись по базальтовым ступеням к дощатой хижине. Халупка оказалась санэпидемстанцией.

— Please keep this on for a couple of days[17], - сказал санитар, привычно покрыв силуэт медузы какой-то мазью и заклеив пластырем. Не считая персонала в аэропорту, это был первый встреченный ими испанец, который говорил по-английски.

* * *

Магазин походил на завешенную гобеленами пещеру Аладдина — повсюду цветные полотна, полотнища, полотенца от пола до потолка. Раньше это место явно было складом. Надя взяла с вертушки у самого входа книгу — Дэвид Моррелл, «Black Evening» — и пошла искать кассу в полотняном лабиринте. За книжным уголком открылась ниша с пластиковыми статуэтками вампиров, зомби, орков, эльфов и прочей фэнтэзийной нечисти — а на стене над нею была башня Посейдона.

Надя остановилась посмотреть, Герман тоже. В таком размере, в нише будто алтаря картина била наповал — Средиземное море на ней расступилось, высохло или ушло, башня встала из мёртвого дна. Она вобрала в себя всю жизнь моря, от гладких кругляшей и раковин до крабов, водорослей и рыб. Окаменевшие и парадоксально живые, они составляли подножие воли бога. Хозяин древнего моря сидел — нет, рос — из вершины, чёрного трона, гранита, узнаваемый сходу, хоть никогда и не виданный человеком — янтарный взор, лик, скрытый покрывалом вод. Башня ступала из подёрнувшего всё тумана, будто бы родилась в другом месте и шла, брела из своих измерений в срединный мир, чтобы обрушить на смертных Волну.

— Это Тим Уайт, — сказала Надя. — Помнишь, я показывала тебе альбом?

— Похоже.

Герман помнил картины английского иллюстратора — от зубастых чудовищных пастей во мраке — Лавкрафт — до городов бесконечно далёких веков эры звёзд. Их металлорганические — полиметаллические? — купола, шпили и сферы росли, как грибы, в равнинах на фоне дальних чужемирных гор, летящих в горизонт в тумане, и безошибочно распознавались как будущее, которого никогда не будет. Сферы Дайсона, звёздные корабли, лазерные пистолеты, скафандры — белые, серебристые, английские, то есть немного чужие и создающие этой чуждостью тот эффект остранения, что только и позволял Герману в них поверить… Быть может, это будущее было изначально невозможно, может, обречено из-за объективных свойств человеческой природы — оно было слишком прямым, светлым, ясным — но Герман не мог избавиться от чувства утраты, когда вспоминал тот альбом, те небывшие города. Скорее, это будущее отняли у нас, и как бы не нашими собственными руками.

— Смотри-ка, он наслал на них Волну, а они клеят на стену его портрет.

Герман молчал.

— Они, наверно, думают, что он был прав. Имел право.

Она сунула книгу себе под мышку, опустила руки и смотрела на плакат туманным взором, похожим на взор уайтовского Посейдона. Без обычного своего восхищения, без преклоненья. Будто всматривалась не в картину, а за неё, вдаль. В саму башню.

4. Тосса

Льорет кишел дивными молодыми телами. Ведьмины ровесницы порхали по городку толпами — полуобнажённые девушки, часто прекрасные, как богини. Герман знал, что они отвлекают его от службы — и всё равно ему нравилось среди них; однако Надя презрела Льорет за его шумную молодёжность. Сверстники интересовали её не более, чем медузы. Ведьма, она слишком много чувствовала и знала; их интересы были с её точки зрения смехотворно узки — а что касается романтических связей, Надя явно предпочитала мужчин постарше её самой. Лет на триста.

Бухта Тоссы де Мар лежала на берегу полумесяцем, жёлтым арбузным серпиком пляжа с белесой городской коркой в объятиях темно-зелёных холмов. Мысленно Герман назначил восток верхом, запад — низом. Вверху полумесяца были скалы, за ними — ещё одна бухта, пустая. В подножии Тоссы в море смотрел утёс в венце старинных стен, дерев и башен. Вся середина пляжа и море напротив были усеяны лодками, и поначалу Герман решил, что можно было поехать в более человекоудобный город.

Оказалось, однако же, что утёс скрывал бухту — человечнейшее, уютное место — а прозрачные волны у скал на другом конце колыхали разнообразную жизнь под водой. Надя входила с пляжа в расщелину между скал и уплывала в море через пролив; камеры мультисенсорной маски, искусственные глаза, глядели ей вслед. Герман покидал тень зонта и взбирался на скалу, привлекая внимание — кроме него, туда мало кто лазил. Девушка оборачивалась, плывя, и махала рукой; её мокрые волосы были блестящи, черны. Она была похожа на лукавую русалку, звала с вод:

— Герман! Плыви сюда!..

И уплывала к скалистому острову, каждый раз возвращаясь на полпути. Страх глубины преследовал её, страх одиночества над водным мраком. Она плыла назад, ныряя — кролем — брассом — старалась изо всех сил. Успокаивалась вблизи, тормозила, ныряла туда-сюда, исследуя сады водорослей, стаи рыб. Лениво плавала на спине. Герман сидел под зонтом, стоял на скале, опять спускался на пляж. Он по возможности искал тени, использовал крем от загара — и всё равно кожа покраснела и облупилась на руках, плечах и шее. Даже на коленях. Герман был слишком белый. В лучшие пляжные часы отдыхающие лежали на песке вповалку, будто тюлени — молодёжь, пенсионеры, семьи, люди всех наций и возрастов. Он насмотрелся на меняющийся цвет их тел — от белого, розоватого (зимний бесцвет) до золотистого (искусственный загар), красного (солнечный ожог) и разных оттенков врождённой или же солнцем подаренной темноты; наслушался смешения языков — испанский, немецкий, английский, русский, французский, каталонский, сербский, польский; подводной беседы рыб, пляжной музыки, плеска волн, шороха гальки под ногами и звона бессчётных морских камней, бряцающих в вечной общей беседе, боками трущихся друг о друга.

Со стороны моря Герман припарковал у скал лодку и часто сидел и смотрел, понимая — если на Надю, скажем, нападёт акула, он не успеет ничего сделать. Не то чтобы здесь водились акулы… Что ж, воевода отпустил их в Тоссу, а значит, Надя в Москву вернётся. Система стоит на доверии; Герман, доверься системе. Люди не обращали внимания на его маску — она сходила за солнечные очки. Оружие Герман прятал под полотенце.

Улицы Тоссы были ущельями, где струился людской поток, образуя нестойкие пробки, огибая затормозивших. Надя смотрела в витрину, полную янтаря. Окошко ювелира имело форму телеэкрана; коралловые ожерелья висели над янтарём. Роскошные нити розовых, красных, алых, будто живых ветвей; на глаз колючие; текущие; ядрёно-граненые; круглые изломы. Богатые ожерелья.

— Хочу вот это, — она стукнула по стеклу пальцем, указывая самое крепкое, налитое, тяжёлое ожерелье. — Это самое классное. Герман, купи.

Он зашёл в лавку, оставив Надю в не видной с улицы нише. Ведьма послушно стояла и наблюдала, как он объяснялся с продавщицей.

— I want to buy a coral… — Он не знал, как по-английски будет «ожерелье», и использовал кальку с немецкого Kette, цепочка: — …chain. No, one from the window, — уточнил он, когда продавщица начала было сдвигать стекло прилавка. — Come, I'll show you the one.[18]

Герман говорил по-английски в русской манере, безо всяких смягчающих вежливых форм, и англосаксонская речь звучала в его устах грубо, как стук топора — то есть в своём природном виде. Это производило впечатление, и Герман очень быстро получил желаемое, то самое ожерелье. Он церемонно взял Надю под руку. Они вышли на улицу, Герман развернул покупку и надел её ведьме на шею, высвободил из-под кораллов густые тёмные пряди. Так они разыграли подарок от близкого, любящего человека. Надя любила такие игры, не осознавая, быть может, степень их фальши. Они пошли дальше, наверх на хребет утёса, где в тени башни в старом крепостном дворе ресторан подавал отличные антрекоты. За перевалом в бухту спускались каменные ступени. Доступный уголок рая.

— Если бы я не была ведьмой, ты подарил бы мне кораллы, Герман?

— Да, — уверенно ответил он, скользнув глазами по её груди и шее. — Подарил бы.

— И в ресторан бы пригласил?

— Да.

Надя стремительно загорала под южным солнцем, смуглела, худела от плавания и обилия фруктов. Черты лица заострялись. На юге в ней стало меньше славянского, больше древнего — крымского, греческого, еврейского. Надо сделать ей ожерелье из малахита, подумал он невпопад, глядя в озёра зелёных глаз — именно сделать, а не купить. Ночная Хозяйка. Его влекли такие девушки. Он мог бы, не будь она ведьмой — будь только собою — никем — провести с ней приятный вечер. И ночь.

После ужина или обеда они опять шли гулять, пару раз заворачивали в кондитерскую, и Надя брала там пирожные. Выходила из лавки, уже разрывая пакет, давала пирожное Герману, ела сама. Они шли к променаде, глотая сладости на ходу, садились на гладкий, широкий каменный парапет рядом с живыми цветами в вазах. Надя прислонялась к вазе спиной, откидывалась назад, ноги по сторонам, босоножка вот-вот упадёт по сторону моря, в песчаный карьер. Пирожные были выше всяких похвал, как в далёком детстве — полновесные, нежные, сладкие бомбы сдобы и крема. Когда-то бабушка пекла такие же торты. И мать.

— Когда я была ещё маленькой, у нас тоже были такие пирожные. На Украине — Киев. Кафе называлось «Метелик». Там были пирожные с кучей крема и сладкие медовички — почти как вот эти. И не тяжёлые, в самый раз. Всего лет семь прошло, с ума сойти. Будто бы мир подменили. Герман, куда всё делось? Почему у нас не пекут нормальных пирожных, а обезжиренную какую-то дрянь, как картон?

— Они о здоровье, должно быть, заботятся. Система обеспокоена лишним весом.

— Система? А не пошла бы она?..

— Да. — Он съел остаток медовика. — Не пошла бы. Саша тоже так решил.

— Саша взорвал то кафе, — сообщила Надя.

— …

— Он или кто-то вроде него. С полгода назад.

Она доела кремовое пирожное и облизала пальцы.

* * *

Ведьма шла по парапету навстречу ветру. Герман держал её за руку. Каменная ограда смотрела на море, ветер гнал волны, внизу под скалой белопенилась бирюза. Шаг за шагом. Порывы трепали ведьмины пряди цвета каштана, намокшие в солёной воде, высохшие, блестящие. Её волосы на макушке начали выгорать. Ветер метался туда-сюда, атаковал с моря, прыгал со скал, срывался с утёса и жёлтых башен, вбивая одежду в изгибы тел. Белый сарафан ведьмы пенился, как волна, рвался прочь. Герман надёжно сжимал запястье тонкой руки; Надя делала вид, что балансирует второй. Впереди парапет тыкался в море острым углом, а на тумбе за ним стояла Афина. Надя остановилась. Она смотрела на богиню снизу вверх, как и подобает смертным; всё в ней дышало и колыхалось — волосы, платье, грудь. Каменная Паллада взирала поверх людей на утёс, зубчатую длинную стену, пушки над склоном, короны башен. Символ нашего бытия. Герман смотрел сквозь маску на деву каменную, живую, других людей и море, берег, улицы, ландшафт и чувствовал себя бесплотным.

Надя спрыгнула с перил, взяла его под руку и повлекла дальше вдоль моря. Сердце Германа стало биться чуть-чуть спокойнее, когда рядом с ней не зияла пропасть. Справа через дорогу шли рестораны с красочными рекламными фотографиями бифштексов, жареной рыбы, паэлий и прочих блюд. Над ними высились ярусы жилых террас, тонущие в цветах, как на картинах Уайта обители фей. Надя кивком головы указала наверх:

— Дон Барка пообещал мне одну из этих квартир, если я только сюда перееду.

Солнце уже шло ко сну, и массы цветов отпускали дневную яркую красоту, обретая спокойные нежные цвета сумерек.

— Хорошее место, — ответил Герман.

— Увы. Но здесь скучно зимой. Город пустой, нет туристов, все лавки закрыты. Со свинцового моря дует холодный ветер. Волны убийственные, грохочут… Берег обледенел.

Герман ярко увидел то, что она описала, хотя и припоминал, что в Тоссе де Мар не бывает льда и снега. Слова ведьмы подчас строили внутренние картины, которые можно было бы перепутать с вистами мультсенсорной маски, если бы не их недолговечность.

— Кроме того, у моря есть хозяин, — сказал Герман. — С ним рядом лучше не жить. Того гляди, бросит вторую Волну, что-нибудь снова ему не понравится в людях.

— Хозяин моря…

Она отозвалась эхом, и эхо повисло в воздухе, в звуке и растворилось дымкой тоски. Надя остановилась, повернулась к водам и полулегла на перила. Её кораллы коснулись камня.

— Говорят, башня блуждает, — сказала она. — Иногда она близко к берегу, можно увидеть со скал.

Герман молчал.

— Башню видели перед Волной.

Герман автоматически прикинул, сколько времени понадобится, чтобы дотащить Надю до вертолётной площадки отеля, если вдруг башня действительно выступит из воды. Кажется, успеваем.

— Ты знаешь, как это было? Читал?

— Давно, не помню, — соврал он. — Давай, расскажи.

Он читал, разумеется, целый сборник свидетельств, но ведьма должна была говорить, особенно что касается катастроф. Если Волна собиралась вернуться, видящая могла предупредить об этом.

— Я читала письмо Тома Шервуда Королеве. Он был английский моряк, adventurer — предприниматель и лихой парень. Когда всё это случилось, его корабль стоял в Барселоне. В те времена, перед разгромом Римской церкви, у католиков была привычка хватать инаковерных и каким-нибудь жутким способом убивать. Такое регулярно где-нибудь случалось, но так, чтобы окружающие не забили тревогу и не пошли войной, то есть достаточно редко. Оно как бы выдерживало паузы, чтобы не вызвать особенных подозрений. Времена были старые, информация передвигалась плохо, и это работало до поры. В те дни в каком-то испанском городе стало известно, что местный школьный учитель — деист, то есть неправильно верит в Бога. Его арестовала инквизиция, туда-сюда, приговорили к смерти и казнили. Со всеми прибамбасами: одели в шутовской наряд, провели по улицам, поиздевались всласть и убили. Устроили целый праздничный ритуал. У них там всё было расписано, все детали, очень бюрократично. Узнав об этом, Шервуд тут же вышел в море — он был протестантом, не стоило искушать судьбу. Отошёл от берега и решил идти в Португалию, откуда инквизицию тогда уже прогнали и можно было иметь дело с людьми. Стемнело, и Шервуд отметил только, что корабль сильно сносит с курса и вообще штормит. А на рассвете они увидели шельф. Море отхлынуло от берегов и собралось в прыжок. — Надя приподняла ладонь и собрала в кулак. — Корабль Шервуда оказался на гребне Волны. Представь себе: море — это дракон, а ты — муравей на его спине. И дракон атакует…

Она воздела руку, медленно, плавно, и Герман представил себе, как свинцовое — чёрное в ярости — море встаёт на дыбы.

— Волна разрушила побережье и прокатилась вглубь суши на много миль. После этого, как очухались, инквизицию разогнали. Учитель-деист стал последней официально обставленной жертвой демону в этой стране.

Девушка прикусила губу, глаза у неё блестели. Герман почувствовал, как к горлу подступает злобный смех — его обычная реакция на лик чудовищ.

— А как же жители приморских деревень? Целое побережье рыбаков…

— Ну, как. Нельзя убивать невинных людей, приносить в жертву бесам. Кто-нибудь может и возразить. Волна была возражением моря, выдержанным в крайней форме. Они, сам знаешь, склонны к крайностям, ведь они ближе нас к Абсолюту… Всё же, не всё так плохо. Выжили многие корабли. Корабль Шервуда остался невредим.

— Тогда он вряд ли стоял на гребне.

— Мог и стоять. Возможно, ему, — она ткнула пальцем в открытое море, — нужен был объективный свидетель, вот Шервуд и выжил. Волна его подняла и спустила с другой стороны. Шервуд остался на палубе, привязав себя к мачте, и видел, как она накрыла берег. Пишет, что чуть с ума не сошёл. Вид в море был, как у По, где рассказчик видит мальстрём… Корабль, конечно, долго мотало, Шервуд как следует наглотался воды. Когда море чуть успокоилось, он отвязался, расшевелил команду и пошёл к берегу, думая, может, кого-то спасти. По волнам плыли только обломки и трупы. Шервуд выловил деревянный сундук — он был, видимо, плотно закрыт — и в нём куча тряпья, два живые щенка и котёнок.

— Значит, вот оно как… — протянул Герман.

— Мм?..

— Сундук выловил, говоришь. Если искали выживших, почему сундук? Твой англичанин, верно, хотел чем-нибудь поживиться.

— Необязательно, — возразила Надя. — Он мог думать, что в сундуке кто-то есть. Например, ребёнок.

Герман оскалился, думая о своём. Ребёнок. Где-то тут жил ребёнок, девочка или мальчик, у него были живые игрушки — котёнок, щенки. Когда Волна пошла на город или село, ребёнок её увидел, спрятал своих зверушек в сундук и закрыл. Только ребёнку могло прийти в голову в этот момент спасать не себя, драгоценности или близких людей, а щенят и котят, бесправных, ничего не стоящих существ. Волна обрушилась на дом, разбила его, как скорлупку и, отступая, уволокла сундук. Ребёнок погиб, но живые игрушки спаслись. Вода, которая просочилась внутрь, была впитана старыми платьями и простынями. Даже воздуха им хватило. Сундук подобрал английский корабль…

— Вернувшись в Лондон, Шервуд подарил животных Королеве, представил ей свой доклад. Потом доклад издали крупным тиражом… Герман?

— Хм?..

— A penny for your thoughts.[19]

— Да ничего, — сказал он. — Ничего.

* * *

— Что бы ты сделал, если бы сейчас пришла Волна?

Об этом он уже думал.

— Отнёс бы тебя на крышу отеля, высоко поднял бы вертолёт и летел вглубь страны. Потом — в ближайшее русское консульство.

На случай возвращения Волны про себя он рассматривал следующий вариант: передать Надю коллегам, сесть в консульский вертолёт и отыскать в море башню. Всадить в неё полный боекомплект — пулемётные ленты, ракеты, гранаты, что Бог пошлёт. Имело бы смысл идти на таран — врезаться в башню на крайней скорости, как камикадзе, надеясь, что топливный взрыв и добровольная жертва отбросят проклятого монстра из этого мира в иной. Но что-то шептало, что жертва будет напрасной, башня останется невредима, не упадёт. Ни человек, ни машина, ни даже ядерный взрыв не могли убить море. Слишком оно глубоко.

— Давай поставим за них свечу, — сказала Надя и резко поднялась с парапета.

* * *

Обитель свеч была черна — пещера-ниша. Вдоль стен ярусами горели огни — ряды прозрачных свечных стаканов, жёлтых, сиреневых, синих, алых. Целые батареи, отряды огней. Некоторые свечи уже мигали, погасая, другие были ещё молоды, сильны. Их ставили явно не для туристов — разные люди в разное время. Простая народная вера была жива, вступила в рамки системы без всяких потерь. Ведьма сунула монету в прорезь кружки, взяла толстый синий стакан и шагнула в альков. Герман протянул ей зажигалку, но Надя просто склонила фитиль к одной из горящих свеч. Лицо девушки было тёмным, по коже бродили сполохи, тени. Лепной святой на стене у ниши прижимал к груди свиток. На щите за его спиной восседала птица.

— У меня нехорошее чувство в старых католических храмах, — сказала Надя, когда они вышли из церкви на площадь. — Как будто здание может обрушиться, чтобы похоронить меня под собой.

Герман резко дёрнул её за руку, повернул к себе:

— И ты вошла в эту?!

— Почему нет. Резвится моя паранойя.

Всё, больше в латинские церкви не ходим, зарубил Герман на воображаемом носу. Никогда с ней не скажешь, какой глюк окажется истиной.

— Забыла, что случилось с Эдди? — сказал он, глядя на её макушку, шелковистую, чёрную в сумерках. Хрупкую. Приятель ведьмы Эдуард Стекловский, адъютант и палач воеводы, командир опергруппы «Зенит», сумел обезвредить три из четырёх зарядов, заложенных Сашей Плятэром на северодвинской АЭС. Последний заряд взорвался. Потолок в помещении рухнул. Стекловского хоронили в закрытом гробу.

— Здесь нет взрывчатки, — она высвободила руку и пошла через площадь. — К тому же, ему поделом.

С исходом зимы Надя перестала скорбеть о погибшем, перестала цитировать его стихи. Причиной мог быть рассказ Германа о его боевой подготовке. СБ-шный лагерь в Тимишоаре готовил не телохранителя, а убийцу. Его учитель Йон Торнеа дал понять, что от Германа Граева ждут ликвидаций наиопаснейшего противника в схватке один на один. Тогда же Герман проанализировал курсирующие в среде СБ слухи и пришёл к выводу, что первой его задачей в Москве будет убить Стекловского и занять его место — не как адъютант, разумеется, а как палач. Эти планы сменились, когда террорист успел раньше. Причиной смены ведьминых настроений могло быть, однако же, и другое — она слегка повзрослела, элементы позапрошлогодней мозаики легли в голове как надо, и вышло, что Эдди совсем не играл предателя. Он им был. Воевода не удостоил его кремации, отдал червям. Люди скорбели и окружали могилу героя цветами, и Герман уже не ждал, что публике скажут правду. Арсеньев решил оставить этот образ светлым в памяти народа — жест милосердия системы, элемент самоподдержки, чистый синтез, госрезон. С точки зрения обывателей это было несправедливо — сырая могила, прах, гниль, распад; но она льстила им, символически им небожителя возвращая. Крылья воском расплавились, не долетел.

— Они ушли, — нарушила реминисценции Надя.

Она склонилась над пышной клумбой высоких цветов, где ещё утром прятались от солнца кошка и некрасивый потрёпанный кот, больной каким-то воспалением на морде. Животных в клумбе больше не было, но Герман то и дело замечал снующие вдоль тёмных стен хвостатые силуэты. Площадь тонула в сумерках, освещённая сизыми слабыми фонарями. Церковь нависла громадой, неравномерная и потому живая — слева над крышей часовая башня с узкими арками в высоте, справа изгиб и провал, пустота. Чело здания был кругло с круглым же витражом, а деревянные ворота высоки, черны; справа высокой свечой кипарис, слева дерево с пышной кроной. Меж ними медная фигура нисходила в тёплый свет. Герману Тосса напоминала Тимишоару.

Надя взяла его за руку, и они некоторое время прогуливались по площади, созерцая окрестность церкви. Вершины кипарисов чернели в воздухе вдоль дороги, будто согнутые ветром, но в разные стороны — этот налево, тот направо. Под сенью щедрого дерева за витой чугунной оградой стояли столы ресторана, сидели люди, звякала посуда, ручейками журчал смех. Сквозь маску Герман видел всех этих людей — окрестность площади — тень кошки на сиденье мотоцикла — еду, посуду, кипарисы, фонари… Ему вдруг захотелось сесть. Может быть, не войти в ресторан — телохранитель, нет своих желаний, это слишком много — а просто сесть на камень, снять маску, слушать только своими ушами, быть человеком хоть так. Стать палачом в Москве было бы лучше, а эта работа мне не по мерке, подумал он.

— Герман, ты устал, — сказала ведьма. — Тебя напрягает маска, да? Может, отключишь её?

— Поздно уже, — ответил Герман. — Пойдём в отель.

5. Ведьма

— Как книга?

— Не очень. От автора «Первой крови» я ждала большего, — но она продолжала читать, дошла почти до конца. — Посредственные рассказы — сама я могла бы лучше.

Герман засмеялся, и она обиделась:

— Не веришь?

— Верю. Все нынче писучие. — Она молчала, и он добавил: — Саша вон тоже пишет.

— Автобиографию с ретушей. Ну, там, он шварцевский Ланселот — кругом драконы, демоны и тэ дэ… У него в блоге висит.

Герман знал — он читал вывешенное в блоге. Держать врага в виду он был обязан. Что касается самого Германа, он никогда не писал ни стихов, ни прозы, игнорировал социальные сети, не вёл дневника. В эпоху, когда только ленивый не одаривал друзей переплетенными изданиями своего блога — хорошо если не твитов! — он постепенно чувствовал себя белой вороной.

Они сидели на веранде, чуть выше первого этажа. Над западом горел закат. Вечернее солнце, утратившее лучи, снижалось за окоём, уходя в Атлантический океан и дальше — там смотрят совсем другие глаза… Оно будто полнилось снизу водой, и вода прибывала — до половины шара, выше, выше… Красное солнце подёрнулось дымчатой полосой сухого вина. Шагом пониже силуэт горы, мутный — гладкая без рельефа плоскость, врезанная в алеющий горизонт. Только четыре огонька на склоне, в ряд позволяли отгадать там ландшафт, дорогу на серпантине. Слегка волновалось море. Острыми пальцами косматых лап тянулись в ночнеющее небо пальмы.

Потом настала ночь. Надя сидела в отеле, читая уже третий час напролёт, никуда не желала идти, не желала подняться в номер. Время от времени бармен приносил ей новый стакан чая с кружкой холодного молока. Не имея близких друзей, она там не менее стремилась бывать в обществе, ежедневно куда-нибудь выходила гулять, чтобы просто усесться с книгой на набережной, в кафе. Она могла в это время не обменяться ни с кем и словом. Человеческий гомон и шум застолий, простая музыка ресторанов будто подпитывали её обыкновенным весельем жизни, а без него она иссыхала, мрачнела, и по углам девичьих губ и глаз являлось неприятно взрослое, глубокое, старое, не таящее никаких иллюзий. Или, может быть, Герману так казалось, потому что она была иной, была женщиной, ведьмой.

Она перевернула страницу, другую — последнюю — закончила и закрыла книгу. Взвесила её на ладони, будто гадая, стоит ли сохранить, и решила иначе — отправилась к библиотечке отеля. Герман поднялся с кресла — это стоило ему усилий — и пошёл за ведьмой.

— Джеймс Херберт, The Fog[20], - прочла Надя на обороте. Проигнорировав полочку русских любовных романов и детективов, она опять взяла что-то английское. — Роман, хоррор. Классика жанра.

Она сунула на место книги сборник Моррелла, взяла роман под мышку и вышла в пустующую застеклённую часть веранды.

Кресла были удобные, дорогие. Герман позволил себе чуть расслабиться и немедленно ощутил, как адски устал. Это была телесная и душевная, целостная усталость. Мозг обрабатывал реки данных, полученных по слишком многим каналам, и постоянное напряжение истощало. Мультисенсорная маска долгосрочно ухудшала дело. Она слагала инфопотоки камер в мозаику цвета и звука, слишком тяжёлую, многоплановую даже для тренированной головы. Прибор был не предназначен для двадцати четырёх часов в сутки. Герман не мог расслабиться и во сне — перегруженная работой субличность-«вахтёр» держала прямую связь к органам чувств, отказывалась приглушить каналы. И — Надя. При всей её детскости было что-то в её словах, движениях души, жестах, позах, что держало Германа Граева в постоянной боеготовности. Code yellow.[21] Она тревожила его. Заставляла атаковать.

— Герман? Тебе что, нехорошо?

Она стояла у стекла, глядела в молодую ночь. Не схваченные заколкой волосы обрамляли лицо. Герман хотел отозваться, покритиковать непатриотический выбор чтива, дать ей понять, что он здесь, рядом с ней, для неё — но не сумел найти слов. Беспрестанное напряжение стольких дней дорого ему стоило. Он и хотел произнести какие-то слова, но сильнейшая его часть, центр тяжести воли, не дал на это добро. Он экономил силы. Язык и губы не двигались, хотя были совсем легки.

Надя обернулась и посмотрела ему в глаза, потом прошла к выключателю и прикрутила его до упора. В скудных обмылках света со двора она превратилась в пепельный силуэт. Герман больше не видел лица, блеска глаз — лишь неровную тень. В форме девушки жила тьма. Она сострадала.

— Ты поспи. — Голос был одеялом, которым его укрывает мать. — И без тебя мир вертится, Герман.

Он мгновенно уснул. Субличность-«вахтёр» поняла, что случилось, чем это грозит, но приказ был сильнее, не допускал и мысли об ослушании, тени протеста против невозможности такой мысли. Ведьма вырвалась, Герман не удержал контроль.

Кто же знал, что она умеет и это?

6. Ночь

Она взяла с кресла сумочку, надела её на плечо и вышла, чуть задержавшись в дверях, чтобы взглянуть на Германа. Тот спал. Надя постояла на ступенях и сошла в пустынный двор. Она была одна. Она не бывала одна уже больше года, со дня Эддиных похорон. Кто-то всегда был рядом, за спиной, смотрел туда же, куда она, разделял, рассредоточивал её взгляд. Этой ночью она хотела смотреть на Тоссу одна, видеть улицы, лунный мост и сухое русло реки лишь своими, единственными глазами.

Отельный бассейн отливал луной, пустой, огромный и плавный. Надя бросила сумку и одежду на лежанку, присела и скользнула в воду. После восьми часов бассейн был закрыт — но кто видит? Вода была чудная, как всегда по ночам. Надя поплавала через серебристую заводь, обныряла изгибы стен, полюбовалась луной, лёжа на спине в круглых укромных заливах. Безлюдный ночной бассейн был её личной тайной — вода волшебно сплавляла лучи и тень, как откроешь глаза под водой. Купаться можно было часами. Обычно Герман сидел на лежанке, а когда ей удавалось сманить его в воду, оставался где мелко. Она потеряла счёт времени.

Почти вся Тосса уже спала. Пляж обычно пустел в половине восьмого; теперь же, за полночь, утихли даже поздние шумы и звуки. Надя выбралась из воды, обтёрлась отельным полотенцем, брошенным на спинке лежака, оделась и пошла гулять. Створка витых чугунных ворот плавно скользнула в сторону — девушка была одна. Она спустилась по улице вниз и постояла на мосту, созерцая пустое русло — ни водинки, ни шороха, лунный пейзаж. Зашла в ночной бар через улицу, выпила там коктейль, полчаса посидела в интернете и вернулась к отелю. Из-за ворот она видела тёмный холл, где наверняка ещё сидел Герман, никем не замеченный, непотревоженный, спящий. Она улыбнулась ему одними губами и пошла вверх, к автовокзалу.

* * *

Когда Саша приехал в Тоссу, стояла ночь. Первую угнанную машину он бросил в Льорет де Мар, где украл другую. Он обыскивал побережье неделю подряд, заезжая в каждую обжитую бухту, меняя машины. Сторожил, словно волк, входы-выходы из отелей в безлюдных местах, а в людных внимательно наблюдал за пляжем. И вот уже Тосса; возможно, здесь. Он оставил машину в пустырных зарослях — днём её могут обнаружить, но до дня ещё много часов — и стоял теперь у вокзала над городом, погружённым в ленивые сны, падающим полого к извивам ручья, к бухте, к морю. Саша сплёл пальцы, вывернул ладони и улыбнулся боли. Суставы работали хорошо. Дальше некуда было идти и ехать, он пришёл, был ведом, положившись на Провидение. Позади были кресты и дон Барка, впереди — ведьма и море. Пан или пропал. Саша пошевелил плечами в тяжёлом плаще, сжал меч и двинулся через дорогу в город.

* * *

Ведьма шла в сторону утёса и крепости поверху города, незнакомой дорогой между каменных оград и стен. На пути ей не встретился ни один человек. Дорога лежала прямо, жёлтая под рассеянными фонарями. Надя остановилась у стены будто из крохотных кирпичей, как штук. Неужто тут строят из таких маленьких элементов? Девушка взялась за края одного, потянула — плитка отошла. Она имитировала кирпичик. В неглубоком гнезде серел цемент. Надя взвесила штучный прямоугольник на ладони, думая, не забрать ли как сувенир, потом вставила плитку обратно, прижала, чтобы она не выпала. Стена опять казалась цельной.

За стенкой перед глубоким двором на ступеньках сидела кошка. «Кис-кис» — позвала Надя, думая её погладить, однако животное, дивно прекрасное в лунной ночи, глядело в упор встревоженно и исчезло в чёрном саду. Надя пошла дальше мимо низеньких белых оград и зданий. Через какое-то время они оборвались, открылся провал в город и небеса — узорная железная решётка, за ней — пустота между двух глухих стен, слишком узкая для дома и широкая для въезда. За ней открывалась бОльшая пустота, пространство внутреннего двора и в нехорошем тусклом свете бетонная яма. Надя толкнула ворота — не заперто, как и повсюду. Между решёткой и ямой стояла скульптура — вертикально поставленная окружность, замкнутая железная лента, а в ней резной узор из металла, тревожащий и беспокойный. Надя встала на бетонный цоколь, шагнула в железный круг, коснулась руками мрачных извивов. Слезла с цоколя и пошла во двор к яме.

Это был вроде как Колизей — три ступени под рост великанов ограничили многоугольник. Внизу, где что-то должно было происходить, было пусто — бетонное дно, мусор, палые листья и небольшая жёлтая надпись. Надя спрыгнула по ступеням вниз и прошлась по арене. Надпись мелом гласила: «Hoy me dolor es fuerta de placer». «Сегодня моя боль сильней наслажденья». Или placer — что-то другое? Знаний испанского не хватало. Надя присмотрелась и вдруг поняла, что многоэтажка на другой стороне «колизея», метров за семьдесят, нежилая. Окна без штор были слепы, темны особенной теменью неживых помещений, многие заколочены, часть стёкол отсутствовала — не вставлена или выбита. Здание-призрак охватывало пространство двумя крылами. Внизу между ними виднелась едва освещённая арка. Надя внезапно поняла, что попала в ловушку.

Угроза почувствовалась всем телом — текущая от дороги безмолвная смерть. Что-то в ночи охотилось — близко — пока что вслепую. Путь назад был отрезан. Надя выскочила наверх по ступеням, как кошка, и пошла к дальней арке как можно быстрее и тише, радуясь, что носит мягкие плоские босоножки, а не «истинно женские» туфли на каблуках. Арка вела в полулабиринт больших тёмных зданий. Надя пробежала несколько пролётов и арок меж внутренними дворами и вынырнула на улицу. Сплошные голые стены со слишком высокими окнами — не дотянуться. От неба виднелась лишь узкая полоса меж двух непрерывных крыш, как в руслах всех подобных улиц. Здесь не было ни балконов, ни толстых лепных украшений, ни одного ресторана и лавки, закрытой на ночь. Спартанская улица для внутреннего пользования, не предназначенная для туристов; мрачная, словно лик дона Барки. Старая Каталония. Звать здесь на помощь было, скорее всего, бесполезно и гибельно — крик послужил бы указкой тому, что шло за ней по следу. Надя была уверена — что-то шло. И не сказать чтобы медленно. Полоса неба между карнизов была без звёзд; облака отражали свет. Надя сняла босоножки, на ходу сунула их в сумку и побежала босиком по старой, гладкой плитке. Даже сейчас, спасаясь в проулках Тоссы от смерти, она не сожалела о том, что отправила Германа спать — бедный, он был так измучен! — и даже о том, что одна пошла в город. Она имела на это право. Неправильно было охотиться на неё, вышедшего погулять человека. Embittered, всплыло слово, embittered flight[22].

Проулок, улица, поворот, другой — город стал симпатичней. Попадались витрины, некоторые даже были освещены. Надя не знала точно, куда бежит — к берегу, променаде или утёсу. Она давно потеряла ориентацию. Лавка, вроде знакомая, с мясорубкой в витрине — не здесь ли мы брали душистое мыло?.. Не отобедали ли в этом ресторане?.. Ещё поворот — другой — третий — и ей открылся вход в короткий проулок, ведущий к променаде, мостам и морю.

Девушка выскочила на променаду мимо кондитерской и ресторанов. Теперь?.. Слева шёл одуряющий аромат цветов — двумя рядами лип звала аллея, лежащая среди клумб, пустынная и прямая. Она вела на центральную улицу, а оттуда квартал-другой, поворот — и отель. Плитка, отполированная бесчисленными ногами, сверкала зеркалом в свете луны, неона и фонарей. Аллея была заманчива. Где же оно, где он, вражья сила?.. Надя не знала, где именно он пройдёт, не чувствовала — будто бы между нею и ним был какой-то щит.

С другого конца аллеи донёсся лай. Гав, другой, тре… — тишина. Послышалось, или там был краткий всхлип?.. Вот ты где. По аллее пойдёшь.

Бежать назад, вверх по улицам было глупо — Наде пришлось бы постараться даже днём, чтобы отыскать там дорогу. От отеля её отрезала смерть. На пляже не было видно укрытий. Значит, направо, к утёсу. Надя как можно быстрее пошла по тропе вдоль спящих ресторанов, кресел, прикрученных проволокой к столам. Она пошарила в сумочке и не нашла мобильник. Книга тут, а мобилы нет, это ж надо. Наверно, Герман бы всё равно не успел… С выступа на стене раздался кошачий вопль — девушка перепугала разборку. Два кота грозно варнякали друг на друга, чёрный и белый, из-под ресторанного столика на них таращилась кошка.

— Уходите, — сказала Надя. — Бегите. А ну, брысь отсюда!

Животные попятились, испуганно сверкая жёлтыми глазами, и скрылись в простенке за мусорными бачками. Дальше… Ещё немного, и последняя развилка — либо направо, в город, либо влево, вверх на утёс. Надя свернула налево, и уже спеша по подымающейся к стене и башням тропе, поняла, почему: с этой тропы вёл удобный, быстрый, без увязания ног в песке выход к морю. Выплыть подальше — и враг её не увидит.

Надя взбежала на склон утёса тем же путём, по которому шла купаться — под крепостной стеной, подсвеченной жемчужными огнями. Стена была грозна во тьме, будто ещё живая. Слева, в дальнем конце бухта венчалась скалами, освещёнными, как корона, прожекторами. Песчаная дуга была пустынна, лодки усеивали бухту плотным клином, как стадо спящих зверей на водах. Ведьма спустилась по крутой тропке с бока утёса на пляж там, где он упирался в скалу. Здесь, в нижнем роге Тоссы, чёрные скалы ограждали с моря крохотную заводь. Надя взяла себе за привычку купаться в ней поздно вечером — пусто, тихо, красиво, не страшно, если не заплывать далеко… У самых ног мельтешила крошечная рыбёшка. Море едва колыхалось. Она бросила сумку среди камней, змеёй вывернулась из одежды и, не оглядываясь, вошла в воду. Опасность жала, давила, гнала её с берега в море. Надя нырнула и поплыла под водой туда, где было темно, прочь из освещённых пространств. Там, где — она помнила — с берега было уже ничего не видно, остановилась и оглянулась на пляж. Пока никого. Опасность осталась на берегу, отстала на шаг и почти не давила — но не исчезла. Плавание успокоило, вода потушила страх. Надя поплыла дальше в ночь, прочь от берега, за изгиб утёса к стаду донных чёрных скал, чтобы затаиться меж их макушек.

* * *

Герман снова был в Тимишоаре.

— Приведите животное для жертвы, — приказал их учитель, Торнеа.

Ученики отправились на поиски подходящей твари. Тыченко, который любил животных, поймал крысу — самое маленькое и не создающее для человека обязательств существо. Братья Янош слазили в голубятню и принесли в ладонях двух сонных белых голубок. Андерс взял из клетки в подсобке курицу. Удаев, желая в очередной раз выпендриться, притащил ничейную серую кошку, которая жила у лагеря. Все подкармливали её, и теперь кошка доверчиво сидела на руках у своего убийцы. Герман Граев пошёл в ближайшую деревню и купил за пятьдесят рублей козу. Он отсутствовал дольше всех и вернулся в сумерках. Остальные сидели вокруг костра.

— Крыса не годится, кошка тоже, — объявил Торнеа.

— Жаль, — сказал Удаев, гладя кошку. В ретроспективе, во сне, Герман вдруг свёл концы воедино и понял, почему не любит Стекловского, ни разу его не видав. Эддины выходки напоминали — вот это.

— Удаев, оставь эту кошку в покое, — сказал Тыченко самым своим спокойным и страшным тоном. — Не причиняй ей вреда. Не то один из нас не уйдёт живым с поля.

Удаев пожал плечами и опустил кошку наземь.

— Голуби уже лучше. Курица тоже пойдёт, но лучше всего коза, — сказал Торнеа.

Он взял козу за ошейник, погладил по носу и повёл к яме. Ученики последовали за ним. Серая кошка горестно, недоуменно мяукнула, пригревшись было в человеческих руках — и снова брошенная, ничья. Яма была в ладонь глубиной и казалась бездной. Торнеа поднял козу за холку над краем и перерезал ей горло длинным ножом. Коза продолжала балансировать на напряжённых задних ногах, словно и не заметила раны. Кровь хлестала в яму, окрашивая чернозём блестящим, живым, вишнёвым. Наконец коза обмякла, её взгляд остекленел, и Торнеа уложил её на краю ямы, головой вниз. Напор крови схлынул, тёк только тонкий ручеёк. Ноги козы подрагивали. Торнеа встал на колени, склонился над ямой и окунул лоб в кровь, зачепнул её горстью и поднёс ко рту. Потом выпрямился. Потёки с губ и со лба превратили его лицо в лик дикарского бога смерти.

— Иди сюда.

В этот момент память и сон разошлись друг с другом. На первой дороге Торнеа взял левую руку Германа, повернул его лицом к себе и полоснул ножом по внутренней стороне локтя.

— Её кровь вместо твоей.

Герман судорожно вздохнул, глядя мимо наставника и собратьев в поле. Сгустились сумерки, и зелёная равнина, золотеющие поля и белые хаты обрели общий серый, миражный цвет. Духи в земле проснулись и вышли на зов царя. Они всплывали из-под травы, из-под стен, выныривали с полей, неслись от городских огней нескончаемой вереницей, юные, взрослые, старики и младенцы, румыны, сербы, цыгане, немцы, авары и печенеги, болгары и даже грустные турки с обвислыми в смерти усами. Они вились над ямой, как сияющий водоворот, лезли из старой усталой земли без счёта — погубленные, схороненные, неспасённые обитатели этого края. Люди Торнеа. Нисколько пространства вмещало их всех. Мёртвые души стремились к кровавой яме, вливались в башню из тьмы — слишком близко — свивались в её сердцевине в бесплотный столп. Во свет.

Герман закрыл глаза. Горячая кровь текла по его руке наземь. Кровь жертвам. Он помнил, что Йон Торнеа вспорол ему руку ножом — но здесь, во сне, случилось иначе. На этой второй дороге Торнеа склонился к нему — слишком большая мощь, слишком близко — обнажил в звериной ухмылке острые зубы и укусил в изгиб локтя — немыслимый в реальности необратимый акт, после которого назад нет хода. Кто-то хочет мне что-то сказать, понял Герман — и ждал, продолжая согласно приказу спать.

Он поднялся и поплыл в ночное небо, глядя звёздам в глаза. До звёзд пока не было хода; Германа потащило в город. Он пронёсся над водопадом тёплых огней и встал на уровне «крыши» Тимишоары — самых высоких старых церквей дворцов — глядя на кафедральный собор, прекрасный, как русский храм. Его подбросило выше, до шпилей трёх новых башен, пока ещё строящихся или существующих лишь в проекте, но уже выросших в незримом мире, влитых в город. В них пустовали уже не все этажи. Герман взлетел к их вершинам — выше — и город вылетел из-под него. Долину потащило прочь, как простыню. Германа проволокло над страной. Он нёсся в небесных сферах на запад, потом на юг, ко Средиземному морю. Земля отстала, расступались волны, вода и дно сливались в форму, твердь, изгиб; уносились — назад? вниз? — массы, россыпи влажного камня, песчинки, водоросли, моллюски, блестящие рыбьи бока, округлые лбы… Душу странника вскинуло — вверх — вверх — вверх — могучим ветром морским и поставило на вершине. Смотри, сказало море, простёрло длань и рукавом смахнуло даль. Герман увидел — берег, сумочку на скале, сброшенную одежду, Надю, плывущую в темноту, прочь. Она была одна в воде. Одна в беде. Спеши, сказало море.

Герман проснулся.

* * *

Саша поднял сумочку и вытряхнул на песок книгу, шариковую ручку, салфетку и мелочь. Расстегнув внутренний карман, нашёл аусвайс и улыбнулся — фотография ведьмы была неудачной, резкой и плоской. Вживую девчонка гораздо… живей. Ненадолго. Аусвайс он решил оставить на память и сунул в карман. Где ж она?.. На море было ничего не видно. Уплыла? Вскарабкалась на утёс? Спряталась под одной из лодок? Следы на песке не могли дать подсказку — на пляже следов всегда слишком много. Он оглянулся, осмотрел пляж, воду, тропу, не находя ничего, что помогло бы принять решение — и вдруг уловил движение высоко на утёсе. Саша резко вскинул голову и успел заметить — несомненно, силуэт женский. Он даже не приметил точно, где — кажется, на стене — а она уже скрылась. Вот она где — оставила вещи, чтобы заманить его в море… Саша осклабился, бросил сумочку, вскарабкался на тропу и побежал на утёс.

* * *

Пули обрушили стекло веранды острым дождём, и Герман прыгнул сквозь этот ливень, сжимая одной рукой подушку от кресла, второй — суя пистолет в кобуру. Подушка защитила его от падающих осколков; Герман бросил её, метнулся к железной ограде и перелетел на дорогу одним прыжком. Случись кому-то его увидеть, свидетель бы и не понял, что это движется человек, а не спасается бегством зверь. Надёжная, как всегда, мультисенсорная маска уже начертала алую линию кратчайшего пути к утёсу. Герман притомозил, чтобы взломать ключом-оверрайд первый попавшийся припаркованный мотоцикл, и, всем телом толкнув машину вперёд, взлетел ей на спину. Колёса влились в виртуальную ариаднину нить; миг — и Герман, вписавшись едва-едва в поворот, нёсся по тёмной улице к белой статуе Посейдона и нимфы. Какое счастье, что ночь, на улице ни души! Мотор грохотал по безмолвному, словно подводному городку, предупреждая противника, кем бы он ни был, что кавалерия уже в пути. Ничего… Добросовестная машина легла во второй поворот — мимо скульптуры, банков — крови и чьей-то смерти на самом пороге пивной — в третий, мимо кинотеатра в аллею дерев и цветов. Тонкая ветка задела Германа по щеке, рассекая кожу, но он не почувствовал боли. Оком самой высокой камеры он мельком увидел кого-то — врага? — бегущего на утёс, к вершине. Его чёрный плащ развевался, как у вампира. Человек скрылся за поворотом. Герман и не подумал его преследовать. Он доверял системе — воеводе Арсеньеву, Йону Торнеа и даже этому морю. Затормозив, резко вывернул руль, перемахнул деревянный мостик на пляж и какую-то долю секунды спустя врезал по тормозам, взмёл песок, сиганул, подчиняясь инерции, в воздух, в длинное сальто, и приземлился в моторной лодке.

Лодка чуть не перевернулась, пошла юзом и закачалась, забилась, натянув якорный тросик, как перепуганная морская птица. Герман немедленно отстрелил трос и вбил в зажигание ключ-оверрайд, моля Бога, чтобы в посудине был бензин. Бензин был. Герман помчался к утёсу, туда, где сон — видение? Провиденье? — показывало ему Надю. В эти мгновения он опять раскололся на части — один, глядящий из его глаз, вёл лодку, второй искал девушку, третий забрал себе все остальные каналы и контролировал берег и склон. Врага было не видать. Кроме рокота лодки, ни звука не нарушало сон моря, не возмущало его прохладную гладь. Как будто лодка шла по зеркалу, взрезала носом гранит. Ещё наеду на неё — Герман крутнул рулём, отключил мотор. Лодка пошла боком, потом медленно завертелась, покачиваясь на стихающих волнах. Эхо замерло.

* * *

Тропа вилась, как ходы раковины, над обрывом. Саша бежал со всех ног, на поворотах отталкиваясь от железных перил и бетонных блоков, цепью хранящих тропу от склона. Из крепостной стены росли три башни, самая высокая, с венцом, смотрела в море. На бегу Саша высматривал ведьму в скопищах древних обломков и валунов, среди уродливых ночных теней — для порядка: снизу он её видел подальше. На склоне встретился огороженный решёткой белый остов здания, похожего на храм, и обломок ещё одной башни — пустой полукруглый кусок стены, — но Саша даже не осмотрел их. Он ещё не добрался до места. Где именно?.. У второй башни? На стене? Или же над стеной, на склоне? Он не мог вспомнить точно и приписал это своей усталости и игре светотени. Очередной поворот вывел к квадратной арке в стене, нависшей поперёк склона. Близко… Саша миновал арку и оказался в улице-ущелье меж двух каменистых стен, чуть поросших скудной травой. Далеко внизу, в городе слышался грохот мотора — пожалуй, СБ очухалось. Как это ведьма осталась одна?..

Справа стена вросла в ресторан, переходящий в каменную террасу. Он был давно пуст, закрыт; здание нависало над склоном, словно корабль, готовый вот-вот отплыть в воздух. Ущелье здесь расступалось, виднелась открытая площадь, ветви дерев, пара машин, припаркованных перед обзорной площадкой, и домик с покатой крышей. Саше пришло в голову, что внешнюю стену этого ресторана видно и снизу, неотличимую от укреплений. Оттуда, наверно, отличный вид. Может, здесь?..

И он увидел ту, кого искал. Она стояла у самых перил площадки, спиной к нему, глядя вниз, и была совершенно спокойна — стройная небольшая девушка в… длинном вечернем платье? Стояла и наслаждалась видом. Саша задушил рвущийся из горла хохот и беспокойное ощущение странности, несовпаденья — она же бросила одежду, так откуда платье? здесь нашла? — выпустил лезвие меча, который сжимал в руке на подъёме, и, не пытаясь приглушить шаги, пошёл к ней, жалея лишь об одном — охрана ведьмы уже в пути, ему придётся убить её быстро.

Глядящая на город дева обернулась и шагнула Саше навстречу. Её глаза полыхали светом заката. Бронзовая от веков, напоённая солнцем, обманчиво походящая телом на девушку, тёплого человека, налитая упорством камня, венчающего утёс на протяжении бессчётных средиземноморских лет. Она шла к нему, нежеланному и незваному гостю, преисполненная чернейшего гнева. Ярость её разгоралась и била ему в грудь, как ветер. Саша обмер. Он прикрыл глаза рукой и отступил, всей волей противясь её удару, потом совладал с собой, выбросил лезвие вперёд и отнял руку, готовясь атаковать, нанести удар, срезать с лика земли проклятую демоницу.

— Monstruo! Asesino![23]

Слова ударили в мозг, смяли в комок его волю. Саша вскрикнул и замахнулся, чтобы рассечь твари голову, как рассёк ту зарвавшуюся собаку, но удара не вышло. Лезвие всколыхнулось и спряталось в рукоять, воплощая его всегдашний кошмар — бой один на один, и он безоружен. Богиня ощерила яркие белые зубы, и Саша подумал: меня сейчас разорвут.

— Fuera de aqui, tu hijo del diablo! Be gone from here![24]

Он повернулся и побежал. Назад, прочь по ущелистой тропе, будто щенок, двинутый сапогом, лист, подхваченный ветром. Он чуть-чуть не выскочил в зубы смерти. Внизу — из-за многократного эха Саша не мог понять точно, где — рокотала моторная лодка, из города плыл вой сирены. Саша затормозил на бегу, едва не растянувшись навзничь; перед глазами встали обезглавленные пулями бутылки, в которые Эдди с командой как-то стрелял на досуге — больше десятка в рядок, с безумного расстояния в триста и больше, гораздо больше шагов. Охраняющий ведьму злой белобрысый эсбэшник стрелял, конечно, не хуже, и Сашу убить он желал совершенно всерьёз. Выскочить в этот момент обратно на серпантин было смерти подобно. С замершим сердцем Саша обернулся — она была очень близко, каких-то десять шагов. Её зрачки казались рельефными, как у статуй, и жгли кровавым огнём. Он шкурой почувствовал смыкающиеся за ним, над ним ловушкой камни — и кинулся вверх, на стену, в единственном направлении прочь от неё и от давно его ждущей пули. Разгона у него не было, пальцы не сумели отыскать хватку и соскользнули с крошащегося склона. Саша сполз вниз, ломая ногти, и снова полез наверх. Эдди ждал там и улыбнулся ему с высоты, по-змеиному просветлённо, как улыбался всегда, наслаждаясь подобным видом. В это мгновение Саша почуял, понял нутром, как будет выглядеть их совместная вечность. Из глотки вырвался крик — и — тихо, Эдди сказал, давай руку. Саша схватил его ладонь, вскарабкался на каменную кладку и пополз дальше вверх по россыпи валунов, колючих кустов и голых корней. Руки были изранены в кровь, но он выбрался на тропу и помчался к откосу, туда, где в море смотрели старинные чёрные пушки, прикованные к лафетам. С разбегу Саша взлетел на низкую стену. Море светилось. Мерцало из глубины рассеянным светом и отражало свет вышний, луну, каждой волночкой, каждой гранью воды. Утёс по правую руку проваливался вовнутрь, скалы отвесно обрывались там, а на далёком склоне к морю катилась, застыв в падении, роща. Гонимый гневом чужой земли, Саша, недолго думая, прыгнул вниз, к ярусам ниспадающих светлых скал, сбежал по их глаженным ветром головам, чуть не падая и рискуя переломать все кости, к самому дальнему каменному уступу — и, оттолкнувшись от него изо всех сил, полетел в дремлющее море, в неоновое свечение волн, в лунный блик, в световой ландшафт на воде.

* * *

Герман лихорадочно шерстил камерами каждую пядь воды, насколько камер хватало. Везде было одно и то же — чистая гладь. По ней бежали крохотные волны-лилипуты, каждая меньше ладони, без счёта. Их движение гипнотизировало, ослепляло. Герман сорвал маску и глянул на море одними собственными глазами.

Надя вынырнула в двух метрах от лодки. Медленно, осторожно — мокрая чёрная макушка, лоб, глаза, нос… Висела в воде и молчала. Он протянул ей руку. Она беззвучно подплыла и взялась руками за борт. Герман наклонился, взял её под мышки, осторожно втащил в лодку, положил на дно, под скамью, снова надел маску и завёл мотор.

— Я нырнула, когда ты подплывал. Чтобы ты на меня не наехал. — Она говорила, а Герман уже мчал их прочь от утёса, прочь от Врага, к далёким светящимся скалам.

— Моя сумка осталась на берегу. И одежда.

Она попыталась сесть, и Герман мягко, но настойчиво прижал её ко дну, втиснул назад в пространство под скамьёй. Неизвестно, какое оружие у Врага. Герман поймал себя на том, что думал его с большой буквы В.

— Потом заберём, — сказал он.

Он вывел лодку за скопление скал, чтобы скрыться от вида с утёса, заглушил мотор и вызвал вертолётную площадку.

— Лежи где лежишь. Вертолёт скоро будет.

— Зачем?..

Он промолчал.

— Не надо, — сказала Надя. — Он уже ушёл. Сейчас уходит. Прочь. Он больше не ступит на этот берег.

Молчание натянулось меж ними, как нить.

— Как я могу тебе доверять? — спросил Герман. Ответом был недоуменный взгляд. — Как?!

Это был искренний вопрос. Он и правда искал причину опять ей верить, способ восстановить доверие, ту основу, паркет, на котором они танцевали свой вальс, и надёжный бетон под этим паркетом. Герман должен был найти способ дальше делать свою работу.

— Когда я успела тебе соврать?

Действительно, никогда.

— Ты меня усыпила.

— Это не ложь.

— Ты чуть не погибла.

— Но я жива. Ты проснулся вовремя.

— Потому что меня разбудили. — Она уже убедила его. Почти. Поездка пройдёт без потерь; доверься…

— Мгм. Видишь, вовремя.

Она перевернулась на спину, пытаясь откинуть голову и дыша чуть чаще, чем надо. Лицо было спокойным, но слишком бледным. Грудь в чёрном лифчике часто вздымалась и опускалась. Капли воды поблескивали на коже.

— Ты как? — Он склонился и взял её за запястье. Пульс был учащён — не настоящий шок, но почти.

— Нормально. Только спать хочу. — Он положил ладонь ей на лоб, но не мог отличить возможный холодный пот от морской воды. — Герман, отвези меня в отель.

* * *

Саша колыхался в солёной жиже, отталкиваясь ногами от скал, глотал воздух и снова погружался с головой. Всплыть он, если надо, мог, а на поверхности держаться — нет: полиметаллический имплантат делал тело тяжелее воды. Незаменимый в бою, эндоскелет тянул Сашу на дно. Плаваешь ты, герой, как топор, сказал он себе — зато, не дыша, протянешь довольно долго. Лодка, которую он слышал сверху, куда-то скрылась, сирены тоже умолкли. Тихо. Похоже на западню. Так или иначе на берег не было ходу — там тварь. Белый меж бронзовых губ оскал, алые полыхающие зрачки оживали в свежайшей памяти всякий раз, как он закрывал глаза. Гнев её вынес его пинком в море и всё ещё давил и гнал. Меч предал рыцаря, Саша был безоружен и не мог ничего противопоставить ни твари, ни полицейским, занимающим, небось, позиции вдоль пляжа. Терять дальше время было нельзя. Саша глубоко вдохнул, набрал воздуха, оттолкнулся от скалы, позволил весу утащить себя с головой в воду и поплыл, а потом побрёл по дну к лодкам. Кожаный плащ мешал, задерживал, но Саша его не снял. Какая в конце концов разница, сколько придётся вытерпеть неудобств?..

Спустя несколько минут он достиг скопления частных лодок и выбрался на поверхность по троссу буя. Отдышался, оттолкнулся от троса и мощным рывком догрёб до ближайшей лодки. Примерился уже взломать приборную панель, потом сунул руку в карман и выудил всё ещё не потерянный, хранимый по привычке как зеница ока меч. Внимательно на него посмотрел. Ну хоть отмычкой ты мне поработаешь, сука?! Меч согласился: лезвие подняло остренькую головку, как только Саша сжал рукоять. Он выдвинул острие сантиметров на пять и сунул в замок. Дисплей ожил, и Саша ругнулся матом: бак маленького судёнышка был почти пуст. Он перепрыгнул в другую лодку — результат тот же — потом в третью. Топлива в ней наконец хватало. Саша обрезал якорный трос, завёл мотор и пошёл в открытое море.

* * *

Вертолёта не было слышно. Испания, край сиесты… Герман снова завёл мотор — и услышал с другого конца бухты эхо.

— Видишь, уходит, — сказала Надя. — Тосса его прогнала. Герман, мне холодно.

Он снял рубашку и сорочку, присел и стал обтирать сорочкой девушку, слушая, как чужой мотор уходит всё дальше, в открытое море. Потом помог Наде сесть и набросил рубашку ей на плечи.

— Ты его видишь? — Он крепко сжал ей руки и посмотрел в глаза, здоровенные зрачки, чёрные. — Он в лодке? Или пустил её в море и ждёт нас на берегу? — Сам бы он так и сделал.

— Он убегает, не беспокойся. Хозяйка выгнала его вон.

Глядя, как неторопливо, будто сонно Надя возится с рубашкой, Герман уверился: Враг уже не вернётся. Отель, действительно, лучший сейчас вариант. Поколебавшись, он дал отбой вертолёту. Интересно, там на площадке кто-нибудь есть?.. Он подождал, пока другой мотор окончательно стихнет вдали, и повёл лодку к берегу.

* * *

Они прошли по мосту, мимо кинотеатра на площадь и увидели полицейскую машину с мигалками. Герман спрятал пистолет в кобуру, обнял Надю за плечо и повёл к машине. Он хотел ей кое-что показать. Сиреневый свет метался по асфальту перед пивной, где двое полицейских стояли над чем-то тёмным, большим. В дверях стоял пожилой мрачный хозяин пивной, по лицу у него тёк свет. Через несколько шагов стало видно, над чем сгрудились эти люди — в луже собственной крови у входа лежала зарубленная собака. Герман сразу узнал её: это был пожилой пёс, помесь овчарки, который обычно дремал в дверях или под столом в пивной, положив седую голову на жёлтые лапы. Собаку убил сильный хирургический удар: голова развалилась надвое, являя взору влажный красный срез черепной коробки, мозга, пасти, горло и разрубленный язык — тайную внутренность тела, которую Бог для взгляда не предназначил.

Надя застыла и ахнула. Полицейские обернулись. Один из них что-то сказал по-испански; его глаза метались между кобурой и лицом Германа.

— Sorry, no hablo espanol[25], - сказал Герман и продемонстрировал удостоверение ФСБ. Испанец приблизился, рассмотрел документ и произнёс какую-то фразу более уважительным тоном.

— Do you speak English? — ответил Герман. — Sprechen Sie Deutsch?[26] Вы говорите по-русски?

Полицейский покачал головой, посмотрел на Надю и жестом пригласил их к машине. Его напарник всё ещё беседовал с хозяином пивной. В машине нашлись полотенца, которыми Герман укутал Надю, и термос с горячим кофе. Герман налил ей полкружки и сам отхлебнул из горлышка. Кофе был сладкий, крепкий, густой.

— Бедная собака, — горестно сказала Надя. — Она была уже старая. Бедный пёс.

И заплакала.

— Говоришь, этот тип ушёл? — сказал Герман.

Надя кивнула, сжимая горячую кружку бледными пальцами. Слезинки текли по щекам к подбородку, застывали там и падали в кофе.

— Жаль, — сказал Герман. — Жаль, что ушёл. — Можно было закончить всё это.

Надя шмыгнула носом, вытерла слёзы полотенцем и сказала, обращаясь к полицейским:

— Era Sasha. El es un terrorista. Sabe usted de el? Sasha Plater. El es un terrorista internacional.[27]

Полицейские повернулись и вытаращились на девушку.

— Sasha Plater?!

— Si[28], - подтвердил Герман и помахал ФСБ-шной маркой. Он мог бы представить им Надю, московскую ведьму, но до них, кажется, дошло и так.

— Sasha es en el mar, — сказала Надя. — Busquele en el mar[29]. — И добавила, помолчав: — El es poseido por el diablo[30].

Полицейский вынул рацию и быстро затарахтел в неё. Из пивной вышел хозяин с пластиковым мешком в руках и хотел накрыть им собаку. Второй полицейский остановил его, и они заспорили. Убитый пёс покоился на асфальте, раскинув лапы. Кошмарное уродство, нанесённое ему убийцей, поневоле притягивало взгляд.

— Надя, — сказал Герман, — посмотри на эту собаку.

Она вздрогнула, повиновалась и измученно уставилась на Германа.

— Пёс попытался защитить свой дом и не сумел. Если бы я не смог защитить тебя и ты бы погибла, мне оставалось бы только пустить себе в голову пулю. Вот так.

Он подставил два пальца себе под челюсть, глядя ей прямо в глаза. Надя с силой вздохнула, моргнула и снова уставилась в кофе. Или на что-то незримое, мимо кружки. Что это — упрямство, стыд, чувство вины?.. Поняла ли она, что сделала, представив себе его мёртвым? На это Герман мог лишь уповать.

Откуда-то донеслось ещё несколько полицейских сирен. Герман надеялся, что хоть кто-то из едущих говорит на известном ему языке. Предстояла ночь объяснений.

* * *

Часа полтора Саша просто гнал лодку на юг, подальше от берегов, скал и башен. Когда давление от удара твари ослабло, он глянул на бензометр и выругался опять. Потом отключил мотор и лёг в дрейф, а сам откинулся на скамью. Спина заныла, и только тут Саша понял, что во время погони за ведьмой почти не чувствовал боли. Он горько улыбнулся и положил голову на борт. Море было спокойно, гладко, играло лунными бликами до самого горизонта. Боль нарастала, она не дала насладиться зрелищем. Саша перевернулся на спину, взялся руками за борта и повис дугой через скамью, глядя в небо. Сначала звёзд было мало, самые яркие, потом глаза привыкли, и звёзды высыпались обильно, как бриллианты на чёрный бархат. Темно-синий. С восточного края уже начинало сереть. Сил разышлять у Саши не было, он мог только держать перед собой расклад: они показали мне, где граница. Моих умений, усилий, возможных действий — всего. Вот тебе колесо, крутись, крыска. И чтоб ни на шаг. Было бы хорошо им что-нибудь подорвать, как шахид — набрать грузовик взрывчатки — но ведьма увидит. Она прозревает такие планы. Он мог попросить товарищей всё подготовить и выбрать цель, но это угробит их, а ему не поможет: ячейка в Барселоне всё тоже спланировала сама.

Одной из звёзд не сиделось на месте. Она ползла, золотая мушка, на север — ночной африканский рейс. Насчёт самолётов у Саши давно уже народилась идея: угнать и использовать как таран. Снести к бене-матери Кремль. Достойный был бы венец… Эдди бы этого не одобрил, он хотел, чтобы Саша делал иначе — затаился, вписался в рамки игры, часа своего ждал. По-змеиному мудро. Но, может, и оценил бы. Кто знает, чего хотел Эдди. Он этого, может, не знал и сам. До самолёта же всё равно не дорваться — досмотр с имплантатами не пройдёшь. Разве вот притвориться техником или рабочим — …

К югу от лодки маячил белый корабль. Как привидение среди ночи. Саша сел, скрипнув зубами от боли, и присмотрелся. Яхта. Огни не горят — нет, вон на носу. Один. Судно, кажется, дрейфовало, и Сашину лодку сносило наперерез. Саша ждал, не проявит ли яхта признаков жизни. Всё было тихо. Он вспомнил про топливо и решил сменить транспорт. Завёл мотор и подошёл вплотную. Ни звука. Ветер и то не гудел. Гул лодочного мотора не мог не быть слышен, но никто не глянул в иллюминатор, не появился у борта. Саша выбрался на нос лодки, попробовал ногой ветровое стекло — выдержит или нет? Упади он здесь в воду — и всё, конец. Лодка надёжно пружинила под ногами. Саша немного раскачал её, прыгнул на яхту и ухватился за борт.

На палубе под навесом стояла пляжная раскладушка. На ней кто-то лежал, укрытый белым покрывалом. Саша припал спиной к борту, выхватив меч. Лезвие подчинялось, как будто его и не предало. Спящий не двигался. На палубе больше не было ни души. Саша подошёл к раскладушке. Женщина, коротко стриженая, в бикини. Она спала, раскинув руки в стороны, спала, видимо, очень крепко. На палубе под рукой валялась смятая книга корешком вверх, на столике у изголовья стоял стакан. Саша понюхал его, отхлебнул. Минералка. Он прислушался. Дышит поверхностно, редко. Саша склонился и оттянул ей веко. Она и от этого не проснулась, и он увидел расширенный мутный зрачок. Наркота.

Рубка была пуста, и Саша спустился по трапу вниз, не выпуская из руки меч. Навстречу в нос ударил спирт, а в уши — храп. Свет в коридоре был приглушён, как делается в ранних сумерках. В каюте вповалку спали трое мужчин — один и двое соответственно на койку. Саша цокнул языком. Он понятия не имел о правилах движения судов на море, но даже ослу было ясно, что вахтенный нужен всегда, чтобы слепую посудину ночью не потопил какой-нибудь танкер.

Саша остановился, прислонившись к косяку каюты, и решил подумать, что делать дальше, но думать не смог, потому что адски устал. Он просто принял более-менее безболезненную позу и впал в ступор. Провёл он так секунду или полчаса, Саша сказать не мог, но решение принялось. Он внезапно пришёл в себя, сжал оружие — оно чуть не выпало из расслабившейся ладони — и перенёс своё громоздкое тело в каюту, сбив ногой пару пустых бутылок. Бутылки покатились к борту. Саша поднял меч и, взрезая по ходу стены, с размаху зарубил пьяниц. Отёр с лица тёплые красные брызги — в вашем спирте крови не обнаружено — отряхнул меч, спрятал. Повернулся, вывалился обратно на палубу, подошёл к спящей женщине, подхватил её, как была, с покрывалом, на руки и понёс к борту. Наркоманка спала, как сурок. Она была молода, лицо чистое, а короткие волосы светлые, как у Эдди. На мгновение Саша заколебался, но у неё было слишком мягкое тело, округлые формы. Сашу всего передёрнуло от одной мысли о её крупных красных сосках, волосатой дыре между ног, её тупой безмозглой жизни и еретических глупостях, которые переполняли головы всех бикинистых женщин и которые ему пришлось бы слушать, реши он оставить её в живых. Ну, можно и отрезать ей язык… нет. Нет и нет. К чёрту эти грехи. Саша выбросил спящее тело за борт. Оно плюхнулось в воду без крика и сразу пошло ко дну, как желанная жертва морю. Саша зажмурился, а потом опять глянул вниз, на бегущие водяные круги. Море утратило лунные блёстки и потемнело. Белое покрывало плыло по едва заметным волнам.

Шатаясь, Саша спустился в каюту, закатал один из трупов в одеяло, чтобы не заляпать всю яхту кровью, и выбросил его в море. Он мог провести здесь несколько дней, и вонь от гниющих тел была ни к чему. Спустившись за следующим жмуром, он заметил, как двусмысленно лежит парочка на койке. Один убитый было дёрнулся в агонии и теперь обнимал товарища вытянутой рукой. К тому же у него сползли шорты, и незагорелая полоска кожи неприлично белела. Вот что за вещи приходится видеть. И делать. Такая работа.

Бросив в воду последнего из убитых, Саша вернулся в каюту. Расчёт не оправдался: матрасы на койках взмокли от крови, она плескалась на полу густой широкой лужей и донимала нос. Кондиционер не работал или же не справлялся. Возиться с тряпками не хотелось, но если не вытереть пол, каюта днём завоняется, как скотобойня. Саша решил использовать в качестве губки начинку распоротого матраса — но это потом. Он тяжело сел на край койки и повернул выключатель, чтобы темнота скрыла всё это уродство с глаз. Воздух был влажным, душным, давил на грудь. Саша потерял время.

Ему показалось, что изо сна его вырывает шорох. Под килем течёт через море ручей, играет по белым круглым камням, полощет днище, высветленное солью и солнцем. Под подошвами дно скребёт кругляши, корабль кренится и скрипит, готовый сдаться в распад. Тяжко, как в старости или болезни, Саша приходит в себя. Слышит — струи текут меж скал и журчат, будто водоросли полощут, косы русалок, кожистые плавники, чёрные клешни, челюсти хищных морских влажных тварей. И что-то ждёт впереди, нависает, довлеет. Саша отчаянно, медленно поднимает голову, смотрит в стены насквозь. Его корабль причалил в Тень. Саша встаёт, поднимается, напрягая все силы, давит жалкий протест измученных мускул, взмахивает мечом. Лезвие режет воздух, как плоть, звенит и поёт. Он трясёт головой, словно бык, поводит плечами в сыром тяжёлом плаще, бредёт, проваливаясь сквозь дряхлые доски, на палубу.

Тень сгибает его пополам, бьёт и вьючит громадный вес. Она застит небеса. Нос корабля увяз в чаше тёмных и гладких камней, сзади булькает — ветхое судно идёт ко дну. Борта крошатся, камни прут волной, а море иссиня-черно на глубине — рассвет. Саша прыгает через нос корабля на отмель, ноги скользят, он опирается рукой, скрипит зубами, дышит, встаёт. Взгляда здесь не поднять — но взгляд поднять надо… И он, запрокинув голову, смотрит вверх.

Она живая тьма. Колонна моря, пропасть вод, где хоровод зубов и клешней движется в непрестанном танце: жизнь — смерть — жизнь… Возделась тысячью оттенков чёрного, синего, золотого — грозный мальстрём. Не оторваться. Взгляд сам течёт ввысь — и встречает Взгляд, тяжкий, как смерть в свинцовых волнах. Молчание выжидает. Саша превозмогает тяжесть и бьёт мечом в стену, почти надеясь, что Башня хлынет из раны всем своим мириадом тонн скал, воды, рыб и моря и упокоит его наконец, раздавит Волной, смоет с лица земли, как смыла жилища и жизни на берегу. Лезвие с плеском скользит. Рассеченные, изувеченные твари, моллюски, крабы и рыбы тут же становятся пищей другим. Они гибнут без жалоб, их место наследуют их могильщики-едоки. Разрез смыкается вслед за лезвием, как вода. Башня стоит невредима. Ему не зарубить мечом море, не опускай он рук вечно, бей до конца времён.

Однако удар всё же что-то даёт. Башня течёт, колышется, как прибой. Звучит глубокий, как бездна, вздох, и что-то трогается, нисходит по спинам рыб, чешуинкам, волнам, утёсам. Идёт приветствовать гостя, принять его вызов. Саша кричит в слепом торжестве, счастливо хохочет и отступает назад, смахивает с лица пот и кровь и встаёт в боевую стойку, готовый встретить врага, один в темноте, духоте, безмолвии. Корабль дрейфует, качается на волнах. Каюта смердит пивом, водкой и смертью, бутылки катятся от стены к стене, позвякивая друг о друга, стукаются в подошвы. И кровь убитых переливается под ногами.

— fin -

Примечания

1

«Stop here and let me out» — «Остановитесь здесь и выпустите меня» (англ.)

2

«My name is Alex Weiss, that's simple. How can you make three mistakes in it for God's sake?!» — «Моё имя Алекс Вайс, это просто. Как, Бога ради, можно сделать в нём три ошибки?!» (англ.)

3

«Three mistakes! Can't you even write it off the pass without making a mess of two short words?!» — «Три ошибки! Ты его даже с паспорта списать не можешь, не превратя двух коротких слов в чёрт-те что?!» (англ.)

4

«I am trying to help you…» — «Я пытаюсь помочь Вам» (англ.)

5

«Pater Noster qui es in caelis…» — начало латинского «Отче наш».

6

«Da nos una paella, por favor, para el, and a couple of Tapas for me — these ones» — фраза на двух языках: «Дайте нам паэлью, пожалуйста, для него» (исп.) «и парочку закусок для меня — вот эти» (англ.)

7

«Si, ma'm» — «Да, мэм» («да» испанское, «мэм» английское).

8

«Ich bin anderweitig verpflichtet.» — «У меня другие обязательства» (немецкий).

9

«Like a raisin in the sun» — «как виноград под солнцем». Отсылка к культуре США, погуглите.

10

«Carry me, carry me!» — «Неси меня, неси меня» (англ.)

11

Спанглиш — испанский с множеством заимствованных английских слов.

12

«Hola!» — «Привет!» (исп.)

13

«Help me. No hablo espanol. I got lost from my bus, please help me…» — «Помогите мне. (англ.) Я не говорю по-испански. (исп.) Я отстал от автобуса, пожалуйста, помогите мне… (англ.)»

14

«Come out, por favor. I am hurt — help me — please…» — «Выйдите (англ.), пожалуйста (исп.). Я ранен — помогите мне — прошу…»

15

«Look» — «Смотрите» (англ.).

16

«Gracias» — «спасибо» (исп.)

17

«Please keep this on for a couple of days» — «Пожалуйста, не снимайте это пару дней» (англ.)

18

«I want to buy a coral….. chain. No, one from the window. Come, I'll show you the one.» — «Я хочу купить коралловую… цепочку. Нет, одну из тех, что в окне. Идите сюда, я Вам её покажу.» (англ.)

19

«A penny for your thoughts.» — «Пенни за твои мысли» (англ.), в смысле «скажи, что ты думаешь».

20

«The Fog» — «Туман». Роман такой.

21

Code yellow — «жёлтая тревога» (англ.)

22

Embittered flight — ожесточённое бегство (англ.)

23

«Monstruo! Asesino!» — «Чудовище! Убийца!» (исп.)

24

«Fuera de aqui, tu hijo del diablo! Be gone from here!» — «Прочь отсюда, отродье дьявола! (исп.) Пошёл прочь! (англ.)»

25

«Sorry, no hablo espanol» — «Простите (англ.), я не говорю по испански» (исп.)

26

«Sprechen Sie Deutsch?» — «Вы говорите по-немецки?» (нем.)

27

«Era Sasha. El es un terrorista. Sabe usted de el? Sasha Plater. El es un terrorista internacional.» — «Это был Саша. Он террорист. Вы его знаете? Саша Плятэр. Он интернациональный террорист.» (исп.)

28

«Si» — «да» (исп.)

29

«Sasha es en el mar. Busquele en el mar.» — «Саша в море. Ищите его в море.» (исп.)

30

«El es poseido por el diablo» — «В него вселился дьявол» (исп.)

Content

Надя Яр
Тень от башни

1. Голгофа

2. Барселона

3. Дорога

4. Тосса

5. Ведьма

6. Ночь

Примечания