Надя Яр

Сердце страны

Серенький грязный город был ему отвратителен. Он даже не запомнил его названия. Что-то мордорское, дребезжащее, с несколькими шипящими и длинное, как состав. Дорога, по которой он шёл, вела сквозь жилые и потребительские кварталы к городской площади. Она была щедро усыпана пылью. В состав этой пыли входило немало частиц, рождённых в недрах шести больших фабрик и нескольких десятков средних, мелких и крохотных частных предприятий города. Мелкие предприятия обслуживали крупные, а крупные выполняли заказы фабрик. Все они были посвящены металлургии и химии и так или иначе вносили свою лепту в условия городской жизни. Дорога была широкой и голой, её тротуары когда-то осели и не выделялись над проезжей частью. Через каждые десять метров в асфальте тротуаров были проделаны квадратные отверстия, из которых торчали покрытые пылью деревья. Они просили воды. Бровки были покрашены белой краской. Асфальт излучал вонь и тепло.

День начал клониться к вечеру, и жара спала. Солнце всё ещё било прямо в беззащитную голову гостя — теперь под углом. Это было уже не так неприятно. До площади оставалось полкилометра.

Он услышал трамвай задолго до того, как дряхлое дребезжание донеслось до ушей ждущих на остановке людей. Остановка ничем не была отгорожена от проезжей части, будто бы эти люди не хотели расстаться со своими машинами даже ради собственной безопасности. Ему не хотелось ждать вместе с ними и ехать до площади. Сама мысль о том, чтобы влезть в этот жалкий тупой механизм, вызвала у него тошноту. Уж лучше плестись и глотать ядовитую пыль.

Трамвай обогнал его — старая, медленная конструкция, когда-то окрашенная в красный цвет, но давно уже не мытая и теперь серо-бурая. Мотор тихонько звенел. Удивительно, но людей в нём было немного. Старики и старушки сидели вдоль окон, люди помоложе и дети стояли, держась за металлические поручни, прикреплённые внутри трамвая специально для них. Похоже, создатели машины расчитывали на то, что люди будут проводить долгие поездки от края до края плоского и низенького, как блин, городка, стоя.

Дойдя до площади, он понял, что облегчения ждать не приходится. Под каштановой тенью на остановке трамвая сидели люди, курили, пили и ели — несомненно, что-то такое, от чего его вывернет наизнанку. Дух дешёвого пива разил уже метров за десять. Площадь, как все площади в этой огромной стране, была широкой и плоской, по ней проходили трамвайные рельсы. Справа располагалась слегка замусоренная аллея, приток которой вёл на рынок. Слева аллея расширялась. В центре её были посажены синие горные ели. Внутри, за плотной еловой стеной — это он уже знал — стоит невидимый с площади памятник. Вопрос только в том, кому именно стоит памятник в этом кусочке Страны. Город маленький, большая площадь одна, она главная. Выбор был небогат.

Ели, что бы они ни скрывали, привлекали к себе его сердце, как свет костра призывает ночных насекомых. Он осторожно пересёк площадь — в центре пришлось остановиться и с замершим сердцем пропустить сердитый трамвай. Ещё на подходе к елям он понял, что эти деревья не измучены городом, пылью и ядом. Ели были здоровые, свежие, сильные. Они пахли смолою, грозой, горами, были древесно, дико живые.

В сердце крохотной рощи, в переплетеньи еловых корней жило слабое древесное сознание — дремлющий зародыш Леса. Если бы город умер, люди ушли, если бы время и, может быть, заботливые руки Перворождённых дали лесу родиться, разрушить корнями асфальт, покрыть жизнью руины зданий, то со временем этот зародыш превратился бы в дремучий дух, в Лес, в нечто огромное, сильное, наделенное сознанием. Если бы… На это хватило бы семи-восьми сотен лет. Самое большее — тысячи.

Он замечтался, и город не замедлил его наказать. Издалека, с расстояния пары кварталов он почувствовал это, плохое. Иногда ему чудилось, словно город, Страна знают о его несанкционированном пребывании в их мистической плоти. Знают, видят и чуют и не особенно одобряют. За всё время его путешествия по Стране ничто не пыталось ему повредить, никто не бросал косых взглядов, но сам он не мог скрывать от себя свою фундаментальную чужеродность в этих обширных пространствах. Пространства здесь изменились за тысячи лет, думал он, отступая в скопление елей; на них так давно лежит Тень, что они переродились в каких-то глубинных аспектах и теперь состоят в союзе с этой Тёмной страной, с Чёрной Тройкой, с Востоком, а от Света, от эльфа им не по себе.

Он выглянул из-за ветвей и тут же отступил опять. По дороге шли орки. Их было много, не меньше десятка, и ещё парочка как раз заворачивала за поворот. Они ругались. До него донеслись обрывки нестройных фраз, мутная полупьяная болтовня. Не менее половины их слов были нецензурны. Орки несли шашлыки на шампурах и недопитые бутылки. Они были сыты и пьяны.

Выйдя на площадь, они разделились. Несколько распрощались с друзьями и пошли в направлении рынка. Вторая, более многочисленная компания — орков десять-двенадцать, не меньше — направилась, к его ужасу, прямо к елям. Он уже собирался пройти через рощицу в глубь аллеи и убежать с другой стороны, когда орки остановились, расселись на лавочках под еловой сенью и начали пить. То есть продолжили пить. До него доносилась беседа, которую он почти не понимал. Они говорили на разновидности общего языка Страны, разделяли с людьми грамматику, логику речи, но на этом языковое родство кончалось. Такой язык, вспомнил он, называется «феня», и на ней не говорят. По ней ботают.

Впрочем, от непонимания фени он не много терял. Насколько ему удалось понять их «беседу», речь шла о начальстве, конкретно о каком-то фабричном боссе — «бригадире» по кличке Кривый — который, судя по несущимся в его адрес эпитетам, сам был или орком, причём особенно злобным, или оркоподобным жестоким мерзавцем. Такие встречались среди людей и на удивление часто оказывались в людском сообществе в тех позициях, которые позволяли им принести своим собратьям наибольшее возможное количество вреда. Он видел такое на Западе, но не сомневался, что здесь, под Тенью, это должно случаться гораздо чаще.

Вот так так, думал он, орки могут вообще-то убить. Сам себя он не выдаст ни шумом, ни треском, но могут учуять. Сам-то он чуял их задолго до того, как они вышли на площадь. Странно, что не засекли до сих пор. Или они слишком пьяны? Или у них нет чутья на врагов? Атрофировалось от долгого мира?

Время шло. Он сидел в тёмной, укромной рощице и был полон нерешительности и сомнений. Здесь всегда были сумерки. Мохнатые ветви глушили шум города, из земли сочилась сырость. Ели тихо дремали в ожидании вечера, ветра, дождя. Они были спокойны, довольны городом, этой жизнью, дождями; бывало, обильной поливкой из шланга в летние вечера, когда грозы запаздывают, и земля становится твёрдой, ломкой; довольны тайной в центре, чёрным камнем, обточенным в человеческий образ; этим сокрытым ветвями, иголками монументом, к которому занятые люди Страны изредка обращали помыслы, души; вокруг которого были посажены сонные ели…

Памятник среди дерев притягивал его мысль, как магнит. Оставаться так близко к оркам было так или иначе глупо. Пьяны они или нет, но одному из них может взбрести в голову помочиться под деревом, и он подойдёт слишком близко — так близко, что атрофировавшееся за семьсот мирных лет чутьё заработает, словно сирена. Он покрался назад, прочь от площади.

Круглая поляна открылась внезапно. Он шагнул вперёд, выпрямился и оказался под редкими высокими ветвями, над которыми было только открытое небо, вечереющее, тёмно-синее. Пока он прятался, солнце успело зайти, и памятник явился западному гостю в обманчивом свете сумерек. Гранит мерцал минеральными искрами в чёрных глубинах. В центре этого камня, в проклятой формой материи обитал осколок духа от формы. Под мохнатыми ветвями и зажигающимися в выси звёздами перед гостем предстал Враг.

Ненавижу, подумал он автоматически. Почувствовал автоматически, и от вида трёх свежих букетов у подножия статуи чувство ещё обострилось. Он как наяву увидел детей Страны, колонны школьниц и школьников в серо-белой форме, резвых, чистых и свеженьких, идущих по большим праздникам на улицы, ярмарки, площади в сопровождении аккуратных красивых учительниц. Дети подходили к таким вот статуям, маленькие и торжественные, клали наземь букеты цветов и читали наизусть стихи. Вокруг собирались люди и слушали, слушали… Он не осмелился бы подойти к открытому памятнику во время праздника в какой-то союзной столице, но здесь, среди елей, и он, и статуя были скрыты от посторонних глаз. Здесь Враг не мог укрыться за детскими спинами.

…

Его облик ошеломлял. Резцы мастеров превратили камень в божественный лик, дико юный и древний. Запечатленный в граните, размером и ростом не больше людей, Враг сидел на обломке скалы. В Его лице было что-то от древних кочевников, скифов. Одинокий, великий, печальный, Враг Запада и всего мира был прекрасен и добр. Милосердные, пришла жёлчная мысль, на Востоке и Юге проклятых Троих так зовут. Милосердные, добрые боги. Учитель, Хозяин и Вождь. Первое звено Тройки, это чёрное сердце Страны, кровожадное зло, здесь сидело под маской добра. Походил по нам чёрными сапогами, всё испортил — Творение, дух — утопил в крови и грехе земли так, что очищать их пришлось аж на дне океана — и пришёл сюда, чтобы сесть в людских, в детских сердцах и отдохнуть напоследок. Перед тем, как натравить на нас этих людей. Перед Битвой Конца Времён.

И ярость разлилась в сердце гостя, орочья, злая, густая, как северный мёд.

Он ударил гранит ребром ладони. Без толку… Он принялся искать камень. Высоко над головою неслись облака. Небо затягивалось тучами и темнело. Дело шло ко грозе. Мир, казалось, привёл западного путешественника туда, куда было положено, и вертелся быстрее, быстрее, стремясь к положенной цели. Орки пили и что-то варнякали спьяну, продавцы книг накрывали полиэтиленом свои раскладки, далеко сзади, словно в соседней Вселенной, по площади прокатил дребезжащий трамвай… Вот и камень нашёлся. Хороший такой, с острым краем, им, может быть, в каменном веке валили здесь лес…

Молния рассекла тучи. Он размахнулся. Грохот разлетающегося камня совпал с первым ударом грома. Руку пронзила боль. Примитивное орудие уничтожения раскололось от удара о гранит, и осколки впились в его правую руку. Внезапная боль, непослушание камня и сила собственной ненависти поразили его в самую душу. Но было нечто, ещё более поразительное для него, чем рана, капающая на землю кровь и источник чёрной орочьей злобы внутри его существа. Это был острый осколок гранита, отбитый от высеченной людскими руками из мёртвого камня правой руки статуи.

* * *

Когда он сел на асфальт на краю тротуара, первые капли дождя уже успели упасть и смешаться с пылью. Он поднялся и побрёл на площадь. Впереди проплыла тёмная громада трамвая с мутно-красным глазом фонаря на тупой серой морде. Город приобрёл призрачный вид и приятный смешанный запах молнии, пыли и пива, железа. Пьяные морды орков уже не казались ему ни угрожающими, ни даже особенно глупыми. Даже их речь будто стала более ясной.

— …а, да…бня…его знает, что — какой же урод этот ё…

— …я тебе говорю… эй! бухарь! ты бутылку, гляди, не забудь! разопьём!

Он не сразу понял, что обращались к нему, а когда понял, не удивился. За своего, что ли, приняли, думал он, поднимая забытую кем-то полупустую бутылку и направляясь в ближайший подъезд. Там уже спряталась от дождя небольшая группа гуляк. Пиво пахло не так уж и плохо. В принципе, бутылку можно было считать полуполной. В этих построенных посреди степей городах, в самом сердце Страны, дожди в летние вечера обычно яростные и короткие. Бутылки должно было с лихвой хватить до конца дождя.

Content

Надя Яр
Сердце страны