Владимир Николаевич Першанин

Самоходка по прозвищу «Сука». Прямой наводкой по врагу!

Предисловие

Жизнь небольшой самоходно-артиллерийской установки СУ-76 оказалась короткой и яркой, словно падающая звезда. На всех фронтах в 1943–1944 годах воевали 14 тысяч этих машин, а к концу сорок четвертого года в строю их уже не осталось.

История, прославившая знаменитый танк Т-34, практически предала забвению судьбу самоходок СУ-76, хотя по массовости применения и своей активности, они занимали второе место после «тридцатьчетверки», далеко опередив нашу остальную бронетехнику, пусть более мощную и совершенную.

Это машина – легкая, маневренная (к сожалению, со слабой броней) и с самым совершенным на то время орудием ЗИС-3 – прославленного конструктора Василия Грабина появилась очень вовремя, в тяжелый для нас период войны.

Она отличалась небольшими размерами, умением хорошо маскироваться, быстро менять позиции, а самое главное, поражала со снайперской точностью своим сильным орудием танки, артиллерию, укрепления врага, выручая и прокладывая путь пехоте.

Мне удалось найти считаных участников войны, воевавших на этих машинах. Жизнь самоходчиков была коротка. Но немцы несли немалые потери от точного огня внезапно появившихся на поле боя приземистых машин с дальнобойными пушками. Самоходки СУ-76, «сушки», как их называли, сумели ярко и смело прожить отпущенное им время.

Поклон этой славной машине и ее экипажам, которые навсегда остались в истории.

Глава 1

Первый бой

Пехота спешно отступала. Несколько легких трехдюймовых пушек и «сорокапяток» – все, что осталось от полковой артиллерии, – продолжали вести беглый огонь. Был он торопливый, нервозный.

Артиллеристы выпускали снаряд за снарядом, порой не видя цели. Вокруг капониров плясали минные разрывы, находя все новые цели. Горел грузовик, на котором подвезли боеприпасы и пытались вывезти раненых.

Его накрыло попаданием в двигатель, убив водителя. Раненых грузили на орудийные передки, и ездовые нахлестывали лошадей, торопясь покинуть опасное место.

Очередная мина разбила одну из немногих легких пушек, оставшихся в строю, раскидала в стороны расчет. Орудийный передок, облепленный ранеными, пролетел сквозь оседающее облако дыма и земли. Ездовой, оглушенный непрерывным грохотом, бестолково размахивал кнутом. Артиллеристы цеплялись друг за друга, а пара лошадей неслась, выбирая нужное направление, спасая себя и людей.

Лейтенант Павел Карелин, высунувшись из открытой рубки легкой самоходно-артиллерийской установки СУ-76, наблюдал в старый потрескавшийся бинокль то, что мог предвидеть еще вчера, когда мартовскую слякоть начало обдувать северо-восточным ветром. За считаные часы почву подморозило, а к ночи все сковало льдом.

Именно в такую погоду немцы обязательно возобновят наступление, которое они активно вели на Юго-Западном фронте с двадцатых чисел февраля. Слякоть и низкая облачность, мешающая авиации, дала несколько дней передышки той и другой стороне. Сегодня передышка, кажется, закончилась.

– Карела, танки видишь?

Рация действовала, как всегда, скверно. Но сквозь шипение и треск лейтенант все же различал команды командира батареи капитана Ивнева, который приказал до его сигнала себя не обнаруживать и огня не открывать.

Немецкие танки с остатками полковой легкой артиллерии в бой не ввязывались. Их планомерно и быстро добивали минами и выстрелами приземистого штурмового орудия («штурмгешютце») с короткоствольной 75-миллиметровкой.

Основная часть бронированных машин – штук семь танков, несколько штурмовых орудий и бронетранспортеров, развивая скорость, отрезали отступавший стрелковый полк от леса, в котором он торопился укрыться.

Германские танки шли клином. Впереди более легкие и скоростные Т-3, следом приземистые «плуги». Немного отставая, двигались тяжелые Т-4 с усиленной броней. Замыкали группу бронетранспортеры с десантом.

Этот небольшой, но довольно мощный кулак прорвал оборону стрелкового полка. Артиллерийский и пулеметный огонь смешал в беспорядочную толпу роты, батальоны. Немцы, как всегда, боеприпасов не жалели. Теперь штурмовая группа вермахта стремилась догнать массу людей и повозок на обледенелом холмистом поле, прежде чем люди исчезнут в лесу.

За долгую мартовскую ночь мороз хорошо сковал землю и талый снег. Почва выдерживала даже тяжесть немецких танков Т-4. Громадины, по сравнению с другими машинами, высотой двести семьдесят сантиметров, они выделялись длинноствольными пушками с массивными дульным тормозом и высокими командирскими башенками, откуда было удобно вести обзор.

Батарею капитана Ивнева, состоявшую из пяти самоходных установок (сравнительно нового оружия Красной Армии), догадались перебросить уже в темноте. Когда стало ясно, что окопавшийся в раскисшей земле стрелковый полк и приданный ему саперный батальон могут угодить под танковый удар.

Как часто случалось, это были лишь полумеры. Пять самоходок СУ-76 вряд ли смогут удержать оборону, если немцы пустят хотя бы две полноценные танковые роты. Но у фельдмаршала Манштейна после Сталинграда бронетехники не хватало.

Это было второстепенное направление одного из ударов. Сюда собрали что могли, смешав танки новой усиленной модификации и все остальное, что попалось под руку. Поэтому Григорий Ивнев, несмотря на численное превосходство немецких машин, надеялся неожиданным ударом отбить атаку.

Или, по крайней мере замедлить ее, и дать уйти из-под мясорубки измотанному отступлением стрелковому полку. Манштейн и его командиры твердо намеревались рассчитаться здесь, под Харьковом, за поражение под Сталинградом. Наше Верховное командование категорически приказывало сделать все возможное, чтобы остановить наступление.

Кроме самоходок обещали подбросить артиллерию и танки. Но экипажи одинокой батареи СУ-76 во главе с их командиром уже понимали, что помощи в ближайшее время не дождутся. В других местах обстановка складывалась не лучше.

Для батареи Ивнева это был первый серьезный бой. Полтора месяца полк находился в основном во втором эшелоне, принимая участие в небольших стычках местного значения.

Экипажи и командиры уже на практике знали слабые и сильные стороны своих машин. Мало надежды было на тридцать пять миллиметров лобовой брони (рубка всего двадцать пять), бензиновый, легко воспламеняющийся двигатель.

Зато компактные приземистые установки были увертливы, подвижны и при своих небольших размерах имели самую сильную на тот период противотанковую пушку ЗИС-3 калибра 76 миллиметров. Бронебойные снаряды взламывали броню немецких танков на расстоянии до километра, выводя из строя и поджигая машины в считаные минуты.

Орудия отличались точностью наводки, высокой скорострельностью и нанесли в 1942 году самые большие потери германской бронетехнике. Не зря ее конструктор Василий Грабин получил личную благодарность Сталина и несколько наград.

Опытный артиллерист капитан Ивнев знал и другое. Немецкие конструкторы никогда не стояли на месте. В ответ на мощную пушку усиливали бронезащиту танков, и дальность поражения уменьшалась. Это необходимо было учитывать. Пожалуй, новые Т-4 на километр уже не возьмешь.

Несмотря на численное преимущество немецких танков, комбат надеялся на свои опытные экипажи. Новые самоходки по приказу Верховного были в основном укомплектованы опытными артиллеристами и механиками. Батарея застыла в укрытиях, ожидая команды Ивнева. Между тем стрелковый полк беспорядочно отступал, преследуемый стрельбой увеличившего ход немецкого танкового клина.

Две хорошо загруженные трехтонки ЗИС-5 из тыловой службы, торопясь уйти от немецких танков, неразумно спрямили расстояние и завязли в низине. Несмотря на небольшой угол подъема, колеса скользили по льду. Моторы ревели, выбрасывая крошево смерзшейся грязи, один из грузовиков развернуло поперек. Заряжающий на самоходке Карелина, ефрейтор Вася Сорокин, широколицый, здоровенный парняга, морщил покрытый пятнами оспы лоб. С высоты своего роста наблюдал за беспомощными грузовиками и костерил шоферов:

– Тыловики всегда первыми смываются. А эти, бля, совсем от страха башку потеряли.

Наводчик, старший сержант Михаил Швецов – в противовес Сорокину мелкий, жилистый – не отрывался от прицела, но команды открыть огонь не поступало. Комбат Ивнев учитывал численное превосходство противника и выжидал, когда расстояние сократится для точного и эффективного залпа.

Он лучше других понимал, что судьба боя зависит от первых, хотя бы пары, удачных выстрелов. Подковать, остановить один танк, оглушить попаданием экипаж второго. Внести минутную растерянность, замедлить ход вражеских машин и ударить еще раз, скорректировав прицел. Лишь бы фрицы не разглядели раньше времени батарею.

Снаряд взорвался метрах в тридцати от головного грузовика. Второй ЗИС-5 перевалил подъем и набирал скорость. Спрыгнувшие с машины десятка полтора бойцов бежали, пытаясь догнать его, но водитель, растерянный или напутанный, продолжал давить на газ, не обращая внимания на крики:

– Стой, гад!

– Подбери, убьют ведь!

Взрыв фугасного снаряда подкинул машину. Полетели выбитые доски кузова, обломки ящиков. Перебило задний мост, грузовик сел, как лягушка, на вывернутые колеса.

Следующий снаряд взорвался среди отступающих бойцов. Ударившись о лед, взрыватель сработал мгновенно. Сноп осколков и взрывная волна накрыли сразу человек шесть. Четверо неподвижно застыли на льду, двое бойцов, поднимаясь и снова падая, пытались добраться до прибрежных кустов.

Стреляло штурмовое орудие, «штурмгешютце», или «плуга», как их чаще называли. Тем временем какая-то из немецких машин врезала по крутившемуся на подъеме второму ЗИС-5 и подожгла его.

Там сидел водитель и двое снабженцев. Хоть и контуженные, они сумели выскочить и добежать до ближайших кустов. Танк не стал тратить еще один снаряд, а пулеметные очереди лишь смахнули голые прутья.

Если этим троим повезло, то взвод красноармейцев во главе со своим младшим лейтенантом, вынырнувший из зарослей тальника, оказался на линии огня.

Бежать быстро бойцы не могли. Они уже выдохлись и с трудом тащили под руки троих раненых. Да и сам лейтенант заметно хромал, подгоняя свою команду в длиннополых шинелях и ботинках с обмотками.

«Штуга» вывернулась с фланга неожиданно. Трехсотсильный двигатель «майбах» работал ровно, не выдавая себя ревом. Карелин понимал, что здесь, на открытом месте, штурмовое орудие прикончит взвод двумя-тремя осколочными снарядами и добьет из пулемета.

Экипаж «плуги» пока не видел самоходку Карелина, у СУ-76 высота тоже всего два метра. Да и подкопали, не поленились ночью, мерзлый снег. Наводчик, Миша Швецов, вел прицел следом за фрицем.

– Выстрел! – выкрикнул лейтенант.

Сержант не новичок, хорошо пострелявший в сорок втором из пушки ЗИС-3, наверняка бы попал. Но считаными секундами ранее открыли огонь остальные самоходки, сразу же ударили немцы. «Штуга», с ее весом в двадцать тонн, мгновенно тормознула.

Предназначенная ей бронебойная болванка хоть и вылетела со скоростью 800 метров в секунду, но опоздала: врезалась в землю перед «штугой» с опережением и отрикошетила несколько раз подряд, раскидывая комья льда и смерзшегося снега.

Вражеская машина крутнулась, выцеливая коротким, но смертельно опасным стволом 75-миллиметровки самоходную установку Карелина.

Расстояние метров пятьсот. Броню «сушки», в два пальца толщиной, фриц пробьет наверняка. В короткий ствол-обрубок заложен либо подкалиберный, либо другой хитрый снаряд, например с донным взрывателем, – и тот и другой прикончат самоходку наверняка.

– Мишка, – почти стонал заряжающий Василий Сорокин, подавшись всем телом навстречу вражеской машине, – стреляй, мать твою…

Наводчик и без него знал свое дело. Ударил довольно точно. Не учел (вернее, не успел привыкнуть), что сильная ЗИС-3 своей отдачей встряхивает легкую «сушку», особенно когда она не имеет твердой опоры под гусеницами.

Пушка, которую ценил сам товарищ Сталин, врезала шестикилограммовую болванку с такой силой, что немца заметно развернуло. Сноп искр разлетелся на верхней части плоской рубки штурмового орудия.

– Есть! – заорал Сорокин, вбивая в ствол очередной снаряд.

Но болванка, пройдя вскользь, отрикошетила, сорвала запасное колесо с брони «плуги» и с воем ушла в морозное утреннее небо.

– А ну пусти, – рвался к прицелу лейтенант Карелин.

На несколько секунд возникло замешательство, которое могло стоить жизни всему экипажу. Карелину не нравилась излишняя самоуверенность наводчика.

– Я сам, – торопился исправить ошибку старший сержант Швецов. – Не лезьте!

Но Карелин, тоже имевший опыт, уже ловил в прицел светло-серую приземистую тушу немецкой машины. Нажимая на рычаг, понял, что полкилометра – расстояние немалое.

Болванка ударила слегка развернувшуюся «плугу» под углом. Расколола массивное ведущее колесо, порвала гусеницу и смяла броню, не пробив ее. Широколицый, рябой Вася Сорокин, отшвырнув дымившуюся гильзу, уже вбросил в казенник новый снаряд.

– Готово, командир.

Он был уверен, что перекошенная немецкая самоходка с вывернутой боковиной, обломком колеса и порванной гусеницей уже не представляет опасности.

Ефрейтор Вася Сорокин ошибался. «Штуга», выровняв прицел и развернувшись на уцелевшей левой гусенице, выстрелила. Снаряд с жутким воем пронесся в метре над самоходкой.

– Добивайте вы ее, – орал механик-водитель Алесь Хижняк, отчетливо видя происходящее, высунувшись в открытый люк перед рубкой. – Она ведь нас прикончит!

Но Павел Карелин уже нажал на педаль спуска. Снаряд-болванка врезался в основание рубки, прямо под короткую пушку. Брызнул сноп искр, а через несколько секунд внутри «плуги» рванул боезапас.

Детонация смешала вместе тротиловые заряды фугасных снарядов, фосфорную начинку зажигательных, артиллерийский порох в объемистых гильзах и литров триста первосортного румынского бензина.

Вся эта гремучая смесь разорвала корпус вместе со всем содержимым, включая пятерых немецких артиллеристов. Из огненного клубка разлетались куски брони и двигателя, мелкие и крупные железяки, обрывки гусениц, множество смятых шипящих гильз и разорванные тела экипажа.

– Вот так, – удовлетворенно сказал Вася Сорокин, ловко вбрасывая в казенник очередной снаряд. – Бить – так наповал.

Между тем стрельба шла вовсю. Разогнавшийся Т-3, с крестами по бортам и спереди, нарвался на снаряд, угодивший в лобовую часть башни. На протяжении прошлого года немцы несколько раз наращивали толщину брони и довели ее сантиметров до семи.

Болванка тряхнула башню, перемолов мощным толчком зубцы поворотного механизма. Но броню не пробила. Впрочем, экипаж был контужен, башня не ворочалась. Самоходка, стоявшая справа от Карелина, выпустила второй снаряд, на этот раз продырявив броню насквозь.

Броневая защита в шесть-семь сантиметров не спасла, Т-3 задымил. Из люков выскакивали танкисты в коротких кожаных куртках и металлических шлемах.

– Надо добавить, – решили в самоходке, прежде чем сменить позицию. – Прикончить гада!

Новые машины, новая техника боя. Слабо бронированной «сушке», которая выигрывала за счет верткости, малого веса и сильного орудия, требовался постоянный маневр и смена позиции.

Даже для «тридцатьчетверки», с ее крепкой броней и утолщенной лобовой подушкой, упущенные секунды могла привести к тяжелому повреждению или гибели. Легкая СУ-76 просто не имела права в этих обстоятельствах на третий выстрел.

Но экипаж, возраст которого составлял в среднем 19 лет, хотел непременно добить, открыть счет уничтоженных фашистских «панцеров». И без того обреченный, окутанный дымом Т-3, с исковерканным механизмом и убитым командиром, полностью вышел из строя.

Третьего снаряда не требовалось. Но юный расчет его выпустил. Двадцатитонный модернизированный Т-3 вспыхнул в считаные секунды. Но также мгновенно загорелась от попадания подкалиберного снаряда советская самоходка. Вольфрамовый сердечник, раскаленный до белизны, с легкостью прошив броню, воспламенил внутри машины все, что могло гореть.

Грибовидным облаком взвился вспыхнувший бензин, затем рванул боезапас – шесть десятков снарядов. Самоходную установку с открытой сверху и на корме рубкой распороло, как жестянку, выбросив горящие обломки, смятые гильзы, тела экипажа.

Надежную пушку перевернуло, воткнув стволом в землю. Рядом горело тело наводчика без рук. Виднелись черные дымившиеся останки еще одного самоходчика, оторванная по колено нога в сапоге, искореженный автомат, клочья тлеющей фуфайки. Лед вокруг плавился, растекаясь бурыми от крови и машинного масла ручейками.

Четверо немецких танкистов, успевших выпрыгнуть из Т-3, бежали к коптившему грузовику ЗИС-5, единственному укрытию поблизости.

Интендант, шофер и несколько красноармейцев, тоже нашедших здесь убежище, открыли торопливый огонь из «нагана»» и винтовок.

Стреляли едва не в упор. От злости и пережитого страха мазали, но сумели уложить двоих «панцер-гренадеров» в их добротных куртках и блестящих металлических шлемах. Двое других, тоже получившие несколько пуль, из последних сил вломились в камыш и забились в гущу желтых метелок.

Капитан Ивнев вел бой с тяжелым Т-4, одновременно пытаясь командовать батареей. Он прошел Халхин-Гол, который не был победным маршем для наших танков. Получил за храбрость медаль «За отвагу», но самое главное – боевой опыт. Тот самый, который помог ему выжить в первый год войны и, отступая, постичь науку бить врага.

Григорий Макарович Ивнев видел, как непростительно увлекся поединком с танком и погиб один из его экипажей. Он кричал остальным:

– Не подставляться! Бить с коротких остановок!

Затем бросил микрофон. Обвешанный звеньями гусениц Т-4 вынырнул из-за кучки осин, остановился, нашаривая длинным стволом самоходку Ивнева. Обе машины уже обменялись парой выстрелов, промахнулись и сближались, выцеливая друг друга.

По слухам, у Т-4 последнего образца лобовая броня достигала семи сантиметров, плюс дополнительная защита – звенья гусениц. Чтобы вывести его из строя, надо ударить точно.

Причем если у немца с его качественной усиленной броней, есть шанс выдержать попадание, то снаряд, который угодит в «сушку» с ее легкой бронезащитой, наверняка будет смертельным. Обычная болванка, выпущенная из 75-миллиметровой пушки, прошибает за километр восемь сантиметров брони. А у СУ-76 броня всего три сантиметра, да и расстояние между врагами куда меньше, чем километр.

Снова два выстрела подряд. Наводчик тяжелого Т-4 крутил рукоятку наводки, доводя прицел до нужной точки. Оптика у фрицев первоклассная, с третьего раза не промажет.

Но у ЗИС-3 имелось еще одно преимущество – самая высокая скорострельность среди этого класса орудий. Заряжающий и сам Ивнев, не отрываясь от окуляра наводки, опередили первоклассную машину вермахта с ее наворотами, точной оптикой, кумулятивными и подкалиберными снарядами.

Трехдюймовая болванка, сработанная из добротной уральской стали, врезалась в лоб «панцера», между пулеметом и смотровой щелью водителя. На этот раз почти не было искр, снаряд шел под прямым углом. Взвилось облако дыма, мелкой окалины, донесся глухой лязг удара.

Бронебойный снаряд – всего лишь кусок металла. Но раскаленный, разогнавшийся до огромной скорости, пробив броню, он рушит и зажигает внутри танка все подряд. Черное небольшое отверстие выглядело безобидным. Но судя по тому, как замерла и прекратила всякое движение махина весом двадцать три тонны, снаряд сработал как надо.

Открылся левый боковой люк. Вместе с клубком дыма выкатился танкист. Второй выбирался следом. Товарищ протянул руку помогая вылезти. Но, пробивая дым, стремительным штопором закрутился язык огня. Хлестнул, как огнеметом, выползающего танкиста и отбросил в сторону пытавшегося помочь ему камрада.

Немец в тлеющей куртке убегал, зная, что произойдет через считаные секунды. Его товарищ еще жил, извиваясь от боли в квадратном проеме бокового люка. Остальные люки были закрыты, удар оглушил экипаж.

Взрыв получился двойной. Вначале сдетонировали с десяток снарядов, находившихся ближе к месту удара. Вышибли верхний люк и выбросили укороченное тело командира машины.

Через несколько секунд сдетонировал основной боезапас, сразу штук восемьдесят снарядов. Зрелище было такое, что невольно замерли экипажи других машин. Масса снарядов рванула с раскатистым гулом, превратив танк в огненный шар.

Отлетела в сторону башня. Среди огня кувыркались горевшие обломки, ломаные кресла, целый град сплющенных и разорванных гильз, куски человеческих тел, обрывки пулеметных лент.

Через минуту на месте мощной современной машины осталась ее нижняя догорающая половина с перекошенной опорной плитой и смятым двигателем.

– Меняй позицию, – первым опомнился Ивнев. – Вон к тем кустам. Полный газ!

Машины с обеих сторон маневрировали, то делая резкие рывки, то находя укрытия для внезапного удара. Прилетевший непонятно откуда снаряд, скорее всего 50-миллиметровый, смял задний правый угол рубки самоходной установки Карелина. Ударило так, что «сушка» дернулась, сбило с ног наводчика и заряжающего.

Алесь Хижняк, опытный механик, дал полный газ и выскочил из зоны обстрела. Подламывая мерзлый снег, спустились в неглубокую ложбину среди осин. Пока Хижняк проверял двигатель, вытащили наружу заряжающего Васю Сорокина.

Снаряд прошел рядом. Ран не оказалось, но громоздкий, самый сильный в экипаже ефрейтор Сорокин тяжело ворочался на подстеленной шинели и вытирал пятерней кровь из носа.

Стащили телогрейку, ощупали ребра, осмотрели голову.

– Контузия, – определил Хижняк, считавшийся самым сведущим в медицине. – Болит чего, Васек?

– Нет. Плывет только перед глазами.

– Может, водички?

Сделав несколько глотков из жестяной кружки, Василий вдруг замер и уставился на пробоину. Снаряд разорвал, согнул лохмотьями броню. Вырвал из креплений каркас, к которому крепился брезент.

Штырь разогнуло, он торчал, как антенна. На нем развевался кусок брезента.

– Ну че, Васек?

– Брезент порвало, ночью накрыться нечем будет, – простодушно выразил свое состояние заряжающий. – Опять мерзнуть.

– Спасибо скажи, что не под фугас попали, – успокоил его механик. – Хоть и мелковатый, но рванул бы, всем бы хватило.

Швецов выбросил смятый снаряд, сорванный с боеукладки, покрутил в руках другой, с вмятиной в гильзе.

– Выбросить его, товарищ лейтенант. Вмятина так себе, но может заклинить.

То, что после удачной схватки, которую провели без потерь, Швецов обращается к командиру строго официально, говорил, что он злится на Карелина. Выпихнул из-за прицела и стрелял сам, будто лучше разбирается в этом деле. Алесь Хижняк тоже недолюбливал Швецова за излишнее самомнение.

Да, он один в экипаже имеет орден. Командир полка с ним за руку здоровается, но и другие ребята воевали, хреном груши не околачивали. Лейтенант Карелин, хоть у командира полка в приближенных не ходит, но мужик неплохой, не выделывается и не лезет под огонь очертя голову.

Может, и правильно Карелин у орденоносца прицел отобрал. Первым выстрелом промазал, вторым лишь по броне мазнул. А третьего раза вообще могло не быть. Опередила бы их «плуга», и догорала бы самоходка вместе с экипажем.

Стрельба раздавалась со всех сторон. Затрещала рация. Сейчас слышимость была лучше. Комбат Ивнев спрашивал, куда делся Карелин. Лейтенант ответил, что получил попадание в рубку, экипаж приводит машину в порядок.

– Самоходка в строю?

– Через десяток минут выйдем. Рубку просадило, и заряжающего контузило.

– Давай шевелись, резину не тяни. Одна «сушка» сгорела, и ты застрял. Мне, что ли, одному воевать?

Григорий Макарович Ивнев порой не сдерживал себя, давая волю раздражению. Его отчитал командир полка, он в свою очередь несправедливо обрушился на Карелина.

– Да, ты где находишься? – запоздало спросил капитан.

– Недалеко от озера… здесь осины кучкой стоят.

– Осины… двигай наперерез фрицам.

– Кругом начальники, команды не успевают раздавать, – бурчал наводчик Швецов. – Хотя бы за подбитую «плугу» доброе слово сказал. Эту гадюку так просто не возьмешь.

– Я про нее не сообщал, – сказал Карелин.

– Ну и зря скромничаешь. Пусть знают, что мы тоже фрицев бьем.

Поднялся с шинели Вася Сорокин. Его пошатывало, но он заявил, что от контузии отошел.

– Значит, вперед в бой? – насмешливо отреагировал Хижняк.

– А куды денешься? – покосился еще раз на пробитую броню Сорокин. – Хочешь, не хочешь, а воевать надо.

– Сознательный ты у нас, – ехидно вставил Швецов. – Как и командир. Машина продырявлена, люди контужены, а он через десять минут обещает снова в бой вступить.

Впрочем, наводчик выражал свое недовольство вполголоса. Карелина он побаивался. Психанет в горячке и отстранит от прицела. Будет вместе с Сорокой снаряды перебирать. Но лейтенант, кажется, его не слышал.

Взобравшись на пригорок, рассматривал окрестности. Стрельба продолжалась, горели две-три машины, окутанные клубами дыма.

«Опять на авось, – с досадой размышлял лейтенант Карелин. – Прислали пять самоходок, вот мы тут подвигов понаделаем!»

Вася Сорокин, чудом не угодивший под снаряд, тем более не рвался под огонь. В свои двадцать три года он был женат, имел двоих детей и больше думал о семье, чем о дальнейшем бое.

Время от времени оглядывался на горящую огромным костром самоходку и в очередной раз жалел, что угодил на этот «танк – не танк» с тонкой броней, которую любой снаряд пробьет, а действовать приходится на переднем крае. Называется «машина поддержки пехоты», а бой с утра идет с танками, чья броня в два раза толще. Долгой жизни на этой «коломбине» не получится.

При этом Вася забывал, что, отвоевав год «на земле» в расчетах неуклюжих трехдюймовых Ф-22, два раза был крепко ранен, однажды едва выскочил из-под гусениц немецкого танка.

Пушку смяло в блин, ребят побило, подносчика размазало тяжелыми траками. Гад-фашист и Сорокина собирался расплющить, но Василий, отпрыгнув, бежал, слыша свист пуль над головой, от которых тоже сумел увернуться. Двое детишек, а его гусеницами и пулеметом хотели прикончить! Сегодня с одним гадом рассчитались.

Тем временем кое-как поставили на место штыри для брезента, а Павел Карелин хмуро приказал Швецову:

– Убери снаряды из-под гусениц. Сдавать назад будем, наедем на взрыватель – глупость получится.

Наводчик молча сгреб оба помятых снаряда, которые второпях сбросил под гусеницы, и отнес в сторону.

Обогнули озеро и, увеличив ход, пошли догонять немецкие танки. Карелин не был злопамятен, наводчика ценил и снова уступил старшему сержанту его законное место.

Миновали догорающие обломки Т-4. Повеселевший Михаил Швецов заявил, что фрица наверняка уделал комбат.

– У капитана глаз точный!

Остальной экипаж на похвалу наводчика не отреагировал. В приятелях у комбата, кроме Швецова, никто не ходил. Таилась хоть и мелкая, но обида, что капитан Ивнев ни словом не обмолвился об уничтоженной «плуге», хотя наверняка видел взрыв. А командира машины Карелина едва не в трусости обвинил.

– Гонют… все вперед гонют, – выразил общее настроение Сорокин Вася, самый младший по званию в экипаже и самый многодетный. – Слышь, Дмитрич, я бронебойный зарядил.

– Правильно, – одобрил его действия лейтенант Карелин.

О мимолетной сваре с комбатом Павел уже забыл – не тот характер. Напряженно ждал с минуты на минуту, когда покажутся немецкие «панцеры». Гусеницы у них на резине, не гремят, как наши, за километр, и двигатели урчат негромко, как сытые кошки.

Вскоре разглядели силуэт еще одного Т-3. Он вел огонь по самоходке младшего лейтенанта Афанасия Солодкова. «Сушка» тоже отвечала, но деревья и бугры мешали противникам толком прицелиться.

Снаряд самоходки врезался в березу метрах в трех от немца. Крепкий ствол переломило в двух местах, брызнули отбитые ветви. Т-3 мгновенно сменил позицию и пальнул в ответ. Карелин приказал поддержать товарища огнем.

После первых же выстрелов командир немецкого танка понял, что попал под перекрестный огонь.

Умело маневрируя, рванул прочь. Но выдержки не терял и вложил снаряд рядом с «сушкой» Карелина.

Погнали на пару с Афанасием Солодковым. Младший лейтенант прибыл из училища недавно. Опыта имел мало, но бесстрашно лез в любую заваруху, за что его терпеть не мог экипаж.

– В герои рвется, а нам расплачиваться. С такой броней только могилу себе искать!

– Слышь, младшой, – осаживали его, – башку не теряй. Про нас подумай.

Увещевания действовали на резвого командира слабо. Он мечтал подбить немецкий танк и вообще доказать свою решительность.

Через сотню метров увидели еще одну самоходку из своей батареи, с перебитой гусеницей и вмятиной на броне. Трое из экипажа, сбросив телогрейки, пыхтя, натягивали порванную гусеницу. Четвертый лежал накрытый шинелью. Все ясно – отвоевался парень. Узнать, как и что, возможности не было, поэтому промчались мимо без остановки.

Стрелковый полк в основном втянулся в лес. То в одном, то в другом месте валялись разбитые повозки, лежали кучками и поодиночке тела убитых.

Несколько расчетов противотанковых ружей вели беглый огонь непонятно куда. Лежали они на краю мелкого густого березняка. Наверное, рассчитывали в случае опасности нырнуть в чащу.

– Эй, с кем воюете? – приостановил машину капитан Ивнев.

– С нечистой силой, – выдал остроту сержант, старший группы.

– Целитесь в кого, спрашиваю? – повысил голос комбат. – Или отсиживаетесь?

– Почему отсиживаемся, – встал и козырнул в ответ сержант. – В немецко-фашистские танки стреляем.

– Где они, не вижу.

– А вон, за тем леском.

– До них километр, а вам дай бог за двести метров в цель угодить.

– Стреляем же, не прячемся, – возразил сержант.

Бронетанковый немецкий кулак, несмотря на численное превосходство, сумели отжать. Сильные орудия ЗИС-3 наносили крепкие удары. Горели два танка и разваленное до днища штурмовое орудие («плута»). Еще один Т-3 дымил, воняя резиной, но почему-то не загорался, хотя проходящие самоходки всаживали в него на ходу снаряды.

– Не отвлекаться, – командовал по хрипящей рации Ивнев. – После добьем.

В километре впереди тяжелый Т-4 тащил на буксире «плугу», короткоствольная пушка была свернута набок. Медленно уходившую сцепку пытались достать огнем. Но Т-4, развернув башню на 180 градусов, довольно точно посылал снаряд за снарядом из своего длинноствольного орудия. Приближаться к нему было опасно.

Пятились и огрызались огнем два Т-3. К ним присоединился танк, который преследовали Карелин и Солодков. Самоходка командира батареи Ивнева, набрав скорость, вышла на расстояние метров шестьсот и вложила снаряд в Т-3, за которым безуспешно гнались машины Карелина и Солодкова.

Хороший наводчик в машине капитана не подвел. Удар пришелся в нижнюю часть лобовой брони. Толщина и скос броневого листа не дали пробить его насквозь. Болванка, оставив вмятину и лопнувшую полосу металла, прошла наискось. Выбила один из катков и, видимо, повредила ходовую часть.

Капитан не стал стрелять еще раз. В него летели снаряды, и он отлично помнил, что легкая броневая защита не выдержит удара. «Сушка», сшибая молодой березняк, выскочила из зоны обстрела.

Раскаленная болванка, выпущенная тяжелым Т-4, врезалась в старую березу, выбив сноп щепок. Несколько секунд толстый ствол раскачивался, затем рухнул, ломая ветви. Вдоль просмоленной коры побежали язычки пламени.

Если опытный комбат Ивнев, пользуясь быстротой и верткостью своей машины, искал позицию для нового выстрела, то Афанасий Солодков, никуда не сворачивая, несся вперед.

– Афонька! – крикнул в рацию Карелин. – Куда лезешь?

– Командир! – дружно орал экипаж. – Щас нам врежут. Сворачивай!

Поздно. Девятнадцатилетний Афанасий Солодков вырвался на открытое место, остановился, успел даже выстрелить и сразу получил ответный удар. Но экипажу «шестимесячного» младшего лейтенанта, не успевшего набраться опыта ввиду нехватки времени, частично повезло.

Снаряд калибра 50 миллиметров с приварной головкой и впрессованным зарядом взрывчатки ударил в лобовую часть машины. Шел он наискось. Легко просадил и тридцать пять миллиметров брони, и тело механика-водителя. Прошил стенку моторного отсека (он находился справа от механика) и взорвался, мгновенно воспламенив двигатель.

Солодкову и двум другим самоходчикам удалось выскочить лишь потому что самоходки СУ-76 были открытого типа, а брезент смотан для лучшего обзора.

Взорвались снаряды. Вторая самоходка из батареи Ивнева превратилась в огненный клубок с развороченной рубкой. Экипажуспел отбежать на десяток метров, и, приходя в себя, наблюдал, как ревет, ввинчиваясь в морозный воздух, чадное пламя бензина, смешанное с маслом.

Наводчик кривился от боли в ушибленной ноге и материл младшего лейтенанта, который кинулся очертя голову прямо под снаряд, погубил механика-водителя, машину, да и остальной экипаж чудом не угробился.

– Учат все дураков, а воевать не умеете… куда тебя черт нес?

– Кубари нацепил, а ума не набрался, – поддержал приятеля заряжающий. – Давай, давай… вот давалку нам и расшибли. В пух и прах.

Афоня Солодков не слышал возмущенных голосов своих подчиненных. Нервно сворачивал и никак не мог свернуть самокрутку.

Он не мог оторвать взгляда от клубка ревущего пламени, в котором мог вполне остаться и сам. Мальчишеское лицо младшего лейтенанта подергивалось, а на губах блуждала, кривя рот, странная улыбка.

– Эй, Афанасий, очнись, – пихнул его заряжающий. – Все кончилось. Живы мы… живы.

Несмотря на потери, батарея самоходных установок свою задачу выполнила. Немецкая бронетанковая группа не смогла уничтожить отступающий стрелковый полк. Командиры СУ-76 неплохо использовали преимущества быстроходных машин и прицельность сильных пушек ЗИС-3.

Экипаж комбата Ивнева подбил и сжег тяжелый танк Т-4 с усиленной броней. Отличился экипаж Паши Карелина. Все видели, как после меткого выстрела взорвалось и горело огромным огненным клубком штурмовое орудие – хорошо бронированная «плуга», которую взять труднее, чем танк.

Самоходка Карелина удачно подловила рыскающий, поврежденный комбатом Ивневым танк Т-3 и разнесла ему гусеницу. Бестолково закрутившийся «панцер» добивали вместе с экипажем комбатовской машины. Миша Швецов врезал осколочным снарядом по разбегающемуся экипажу и свалил двоих танкистов.

К раздаче подоспела «сушка» лейтенанта Захара Чурюмова, гусеницу которой сумели быстро починить. Наверстывая упущенное, Чурюмов кинулся было преследовать сцепку из поврежденной «плуги» и буксирующего ее тяжелого Т-4.

В опасной близости пролетел один, другой снаряд, механик искал укрытие, а Ивнев приказал по рации:

– Не лезь на рожон. Решил после драки кулаками помахать…

Чурюмов благоразумно отступил, но свое все же взял. Высмотрел в сосняке бронетранспортер «Бюссинг», который, преследуя пехоту, забрался слишком глубоко. Два пулемета и автоматы экипажа уложили на ноздреватый смерзшийся снег половину стрелковой роты и отделение связистов с тяжелыми катушками телефонного провода за спиной.

Разнесли две санитарных повозки, издырявили полевую кухню вместе с поваром и помощником. Пулеметы перегрелись. Торопливо меняли стволы и патронные ленты. Автоматчики, стоя в бронированном отсеке, добивали расползавшихся раненых.

Двое красноармейцев подняли руки, но возиться с ранеными немцы не захотели. Одного прикончил из длинноствольного «люгера» молодой, перспективный унтер-офицер с медалью за храбрость. На втором скрестились трассы автоматов, пробили тело в нескольких местах, вырывая клочья шинели.

Затем увидели взвод во главе с долговязым младшим лейтенантом, который сумел спрятаться от танков и сейчас двигался по замерзшему болоту с редкими пучками камыша. Еще тридцать русских, которые едва плетутся, да еще тащат на себе раненых.

У младшего лейтенанта, бывшего студента педагогического института, была совсем не мужественная фамилия Бобич. Отсюда всякие обидные клички, и бывший студент молча переживал.

Во взводе его толком еще не знали. Много их таких «шестимесячных» лейтенантов приходили и уходили, пробыв на передовой считаные дни.

Александр Бобич командовал взводом дней двенадцать и кое-чему успел научиться. Например, не постеснялся подобрать винтовку, зная, что из «нагана»» дальше чем на полтора десятка шагов в цель не попадешь. Карман прожженной у костров шинели оттягивали запасные обоймы и две гранаты РГД.

Полевая сумка лишь мешала, но не выбрасывать же командирский атрибут! К тому же там хранились бритвенные принадлежности, список взвода и письма от матери и девушки, с которой он целовался в последний вечер перед призывом в армию.

Первое время девушка писала, подчеркивая красным карандашом слово «любовь», которое ей нравилось повторять. Затем письма приходить перестали, но те, первые, Саша Бобич хранил.

– Ложись! – скомандовал младший лейтенант, увидев немецкий бронетранспортер даже раньше своего шустрого помкомвзвода, который был ранен осколком в бедро и кое-как плелся.

Может, не заметят? Но до гусеничного «Бюссинга» оставалось шагов сто пятьдесят. С берега немецкий экипаж уже заметил замерзшее болото-озеро и взвод русских; кроме того, часть молодых бойцов заметались, а не залегли сразу, оставляя себе хоть какой-то шанс на спасение.

Немцы не открыли огонь, потому что мешали густо разросшиеся ивы. Их следовало объехать и сверху вниз, с пологого берега, расстрелять всю эту оборванную, в несуразных обмотках и мятых шинелях толпу. Русские слишком много вообразили о себе после Сталинграда, но Манштейн довольно успешно начал ответное наступление на Харьков.

Унтер-офицер сменил емкую обойму «люгера», а младший лейтенант Бобич подбежал к своему ручному пулеметчику, раненному несколькими осколками.

Молодой светловолосый парнишка уткнулся в кочку, обнимая ее. То ли молился, то ли плакал от безысходности. Он неплохо вел себя в бою, стрелял и сам заряжал диски после гибели помощника. Но сейчас восемнадцатилетний парень, как и остальные бойцы взвода, отчетливо понимал – они не смогут обороняться на голом льду против брони и двух пулеметов. Бежать тоже некуда…

Но молодой энергичный командир взвода Александр Сергеевич Бобич умирать в этом замерзшем болоте не хотел. Лихорадочно припоминая, что боковая броня «Бюссинга» составляет миллиметров восемь, а рожи в касках торчат открыто и нагло, он нажал на спусковой крючок пулемета Дегтярева.

Раздался щелчок. Если бы в диске оставался, хоть один патрон, младшего лейтенанта изрешетили, убили бы первым. Но «Дегтярев» был пуст.

– Где запасные диски? – шарил вокруг взводный.

– Бесполезно, – простонал раненный в бедро помкомвзвода, а пулеметчик, приподняв голову, ответил:

– Нема. У меня всего два диска было, расстрелял я их. А остальные у помощника убитого остались. Побьют нас сейчас, – уже не скрывал слез мальчишка.

Лейтенант Чурюмов сам находился у прицела орудия. Наводчик погиб, и они управлялись вдвоем с заряжающим.

Чурюмов прошел путь от башнера легкого танка Т-26, горел, потерял друзей из экипажа, а на фронтах погибла половина родни. Всего пять минут назад он видел расстрелянную роту на снегу опрокинутые санитарные повозки и трупы добитых раненых.

Злость в широкоплечем, грузном, словно небольшой медведь, забайкальце Чурюмове перехлестывала через край. Матерясь, толкнул заряжающего:

– Давай фугасный!

– Я уже бронебойный сунул.

– Ладно, пойдет.

Один из пулеметов «Бюссинга» дал очередь, разбивая лед и срезая кучки камыша. Пулемет был нового образца, МГ-42, скорострельность – двадцать пуль в секунду. Успел перехлестнуть бойца, прикрывшего голову ладонями. Брызнула кровь, по льду покатилась издырявленная каска.

Пулеметчик повел трассу дальше, подводя ее к следующему красноармейцу. Но «Бюссинг», сбивая прицел, рванул с места, взревев всей мощью двигателя. Пулеметчик, оторвавшись от своего МГ, увидел неподалеку непонятный русский танк. Небольшого размера, с открытой сверху рубкой, но, хорошо знакомой немцам сильной трехдюймовой пушкой ЗИС-3.

– Откуда он взялся? – бормотал унтер-офицер. – Гони быстрее!

– Опомнились, – выругался механик, который и так гнал прочь, выжимая из двигателя все возможное.

Он понимал, что зевнули они крепко, пулеметы не помогут, а русские уже разворачивают свое штурмовое орудие в их сторону.

Как ни хвалили германскую технику, но большая часть ее особо мощными качествами не выделялась. Сто лошадиных сил карбюраторного двигателя не могли достаточно быстро разогнать пятитонную колесно-гусеничную машину.

Да плюс килограммов четыреста упитанной немецкой плоти (экипаж – 6 человек), два пулемета. Боевые трофеи: добытый в хуторе подсвинок, мешок с картошкой, мед в бочонке плюс ворох полушубков, бабских теплых платков, валенок – защита от холодной русской зимы.

Лейтенант Чурюмов Захар Захарович (и отца и деда так звали) вломил бронебойной болванкой в кормовую часть, пробив десантный отсек насквозь. Две дыры: одна аккуратная, круглая, а выходная – с вывернутыми краями и трещинами.

Среди дымившихся от жара полушубков и тряпья ворочался рядом с поросячьей тушей кормовой пулеметчик с перемолотыми ребрами. Обозленный, что упустит долбаного фашиста, Захар Чурюмов целился на этот раз фугасным снарядом.

– Стой! Дорожка! – скомандовал он механику. Молодой унтер-офицер побледнел как полотно, когда первый удар встряхнул машину. Он знал, что пушка, установленная на новой русской машине, прошибает самый сильный немецкий танк Т-4. Что тогда будет с их легким транспортером? Стараясь держать себя в руках, он давал советы механику-водителю, но тот лишь огрызнулся в ответ.

Унтер увлекся азартной стрельбой по бегущим Иванам, не задумываясь, что может получить отпор и погубить экипаж.

– Нам конец! – в отчаянии воскликнул механик, увидев вспышку второго выстрела.

Фугас вскрыл взрывом удлиненный, как свиное рыло, капот. Взлетела, кувыркаясь, верхняя крышка. Разметала куски цилиндров, гнутые трубки, расколотый аккумулятор и прочую начинку двигателя.

Вмяло, хлестнуло огнем по неосторожно открытым стеклам (очень хотелось видеть, как подыхают чертовы большевики!). Лицо водителя превратилось в кровавую маску, он вывалился и сделал один, другой шаг, зажимая ладонью место, где были глаза.

Унтер-офицер со своим «люгером» и трое уцелевших солдат выскочили из горевшей машины. Несмотря на контузию, они сумели определить правильное направление и побежали к камышам. Бег их был неровным. Вслед бросились не меньше десятка красноармейцев. Напрасно младший лейтенант Бобич призывал:

– Брать живыми! Нужны языки!

Чудом уцелевший взвод не нуждался в языках. Бойцов не остановили автоматные очереди и торопливые хлопки «люгера», которые свалили двоих бойцов. Ненависть часто бывает сильнее, чем страх смерти.

Унтер-офицер, небольшого роста, с развернутыми плечами гимнаста, со дня на день ждал повышения. За предыдущие бои он был представлен к первому офицерскому званию. Золотые погоны, железный крест, лица близких и уютный родной дом у озера…

Все это мгновенно погасила жгучая боль. Четырехгранный штык со сверкнувшим жалом пробил теплую куртку и живот повыше ремня. Унтер зажимал в омертвевших пальцах «люгер», и красноармеец, не желая рисковать, умело и быстро проткнул фашиста еще раз.

Двое других солдат были забиты, растоптаны в считаные минуты. Самые нетерпеливые из бойцов уже шарили в карманах, подбирали оружие, кто-то стащил сапоги.

«Бюссинг» горел. В густом дыму смешивались запахи жженой человеческой плоти, свиной щетины, вонь горящих полушубков. Двое расторопных бойцов из взвода Бобича, обжигаясь, выдернули из зажимов пулемет, схватили несколько коробок с лентами, дымившиеся солдатские ранцы, что-то еще по мелочам. Один из бойцов, рискуя, влез в огонь и перебросил через борт подгоревшую свиную тушу.

Успели вовремя. В десантном отсеке трещали, лопались патроны, взорвались сразу несколько гранат, полыхнул бензобак.

– Горит, сволочь!

– Хотел нас прикончить, не вышло. Увидели уползающего по снегу механика.

– Куда, гад фашистский?

Сразу несколько бойцов вскинули винтовки и добили его. Одному из красноармейцев этого показалось мало. Вспоминая безысходность, с которой он лежал на льду, ожидая очередь в спину, солдат подбежал к уже мертвому механику и воткнул в него штык.

Из подскочившей самоходки лейтенанта Чурюмова выпрыгивал экипаж. Началась обычная свара из-за трофеев. Главную ценность – часы – поделили быстро. Самоходчики потребовали пулемет, так как именно они уничтожили бронетранспортер. Пехота отдавать не хотела. Доказывали свое:

– Мы тут тоже не отсиживались, бой вели. Троих ребят потеряли, экипаж фрицевский прикончили. А пулемет из огня вытащили, руки пообжигали.

Подъехала машина капитана Ивнева. Павел Карелин с бугра продолжал упрямо посылать снаряд за снарядом в отступавшие немецкие танки, хотя до них было уже километра полтора.

Он надеялся угодить в сцепку – буксирный Т-4 и подбитую «плугу», но расстояние рассеивало снаряды.

– Кончай войну, – услышал лейтенант по рации голос Ивнева. – Давай к нам.

Когда подъехали к машинам Ивнева и Чурюмова, там заканчивался дележ трофеев. Комбат, не слишком вступая в спор, приказал забрать пулемет МГ-42 экипажу Чурюмова. Пехотинцам объяснил:

– У вас «Дегтярев» имеется, а в самоходках, кроме пушек да пистолетов, ничего нет.

Взамен великодушно уступил автоматы, а «люгер» убитого унтера протянул взводному:

– Цепляй, заслужил. А «наган» сержанту подари. Но Бобич, хоть и остался доволен трофейным пистолетом, заявил, что пулемет им нужнее.

– На весь взвод всего один «Дегтярев» да два трофейных автомата.

Ивнев лишь отмахнулся:

– Привыкай к войне. Вон рота побитая лежит. Хоть и жалко ребят, но им оружие уже ни к чему. Пошли своих, пусть пулеметы соберут. Там даже «максим» валяется, если никто не подобрал. И не забывай, что это мы тебя спасли, а не ты нас.

Стрелковым оружием самоходчиков снабжали слабо. Пулеметы не полагались. Положенный на экипаж автомат ППШ имелся в лучшем случае в одной машине из трех. Правда, у командиров машин были пистолеты, а остальной экипаж вооружался чем мог. В основном трофеями.

Прихрамывая, подошел Афанасий Солодков с двумя уцелевшими членами экипажа. Механик-водитель, опытный сержант, сгорел вместе с машиной. Афанасий выглядел побитым, ожидая, что Ивнев по своей привычке обложит его от души, да еще цирк устроит. Младший лейтенант не ошибся.

– Ты чего пешком идешь? – закуривая папиросу «Эпоха», спросил комбат. – На машине быстрее бы добрался.

– Сгорела самоходка, – выдавил Солодков. – От попадания вражеского снаряда.

– А сержант Наумов где? Лучший механик-водитель батареи куда делся?

Начиналось уже откровенное унижение. Карелин знал, что отчасти это направлено в его сторону как заместителя командира батареи. Недолюбливает капитан своего зама, может, считает, что тот его подсидеть хочет.

– Погиб Наумов вместе с машиной, – сворачивая цигарку, ответил Карелин. – И еще одна самоходка сгорела. Моя повреждение получила, а у Захара Чурюмова наводчик погиб.

– Это ты мне о потерях так докладываешь? – по-прежнему не повышая голоса, сказал Ивнев. – Ну тогда цигарку, что ли, выплюнь и встань как положено. О погибших товарищах речь идет. Шестеро их у нас. Или они того не достойны?

Алесь Хижняк возмущенно фыркнул, хотел сказать что-то едкое, но промолчал. Подобную ненужную болтовню со стороны комбата старший сержант терпеть не мог, считая, что это ослабляет боевую сплоченность экипажей.

– Достойны, – коротко ответил лейтенант. – И та рота, которая в сосняке лежит, тоже достойна.

Комбат отбросил недокуренную папиросу. Это означало, что сейчас он возьмется за промахи Карелина. Но появилось начальство. Долговязый командир полка Мельников, подполковник лет пятидесяти, замполит, кто-то из штабных.

Подполковник от души пожал руку Ивневу кивнул остальным самоходчикам. Сказал, что они молодцы, дрались как надо и крепко выручили полк.

– У меня всего две «сорокопятки» остались, ну и с десяток бронебойных ружей. Ими такую махину не возьмешь, – кивнул он на тяжелый Т-4 с усиленной броней и массивной пушкой, продолжавший чадить на поляне.

Подсчитали немецкие потери: сожгли три танка и приземистую, опасную, как гадюка, «плугу». Уничтожили два бронетранспортера, а еще одну «плугу», крепко подкованную, фрицы уволокли на буксире.

– Неплохо, – оживленно восклицал майор-замполит. – Они двумя ротами кинулись, думали, сомнут нас. А вот хрен им. Роту, считай, выбили. Хорошо горят, а, капитан!

Он хлопнул ладонью по спине Ивнева в знак начальственной благодарности. Громко сообщил, что полковые артиллеристы и взвод противотанковых ружей тоже дрались отважно. Сожгли тяжелый пушечный бронеавтомобиль. Потери личного состава тридцатилетнего замполита с двумя орденами, блестевшими сквозь распахнутый полушубок, не волновали.

Карелин заметил, как он мельком глянул на погибшую роту и перевел разговор на другую тему. Команду подсчитать свои потери дал командир полка. Тоже оглядел убитых бойцов, покачал головой:

– Крепко нам врезали. И, как назло, перед заморозками обе батареи «трехдюймовок» в дивизию забрали. Как не вовремя!

Промолчав, окликнул расходившегося, кажется выпившего, замполита:

– Ты распорядись насчет похорон и узнай, сколько из санчасти тяжелораненых эвакуировать надо.

– Есть, – неохотно кивнул замполит, который не очень хотел покидать дружную компанию, где наверняка планировалась выпивка.

Но командир полка уже подзывал к себе такого же долговязого, как он сам, младшего лейтенанта Бобича.

– Ты чего «Дегтярева» с собой таскаешь?

– По немецкому броневику собирался стрелять.

– Ну и чего не стрельнул?

– Диски кончились, товарищ подполковник. Да и самоходчики вовремя подоспели. Разделали броневик как бог черепаху, одни обломки догорают. А мы экипаж прикончили. Хотели пленного взять, но ребята крепко обозлились. Не удержал.

– Ты вот что, Бабич…

– Бобич моя фамилия, товарищ подполковник.

– Извини, Бобич. Принимай четвертую роту. Командира там убили, один взводный остался, да и тот молодняк. На остальные взводы поставь сержантов поопытнее и свяжись с тыловиками насчет боеприпасов. Фрицы, того и гляди, опять полезут.

Стрелковый полк окапывался, рыли братскую могилу для погибших. Комбат Ивнев запрашивал по рации снаряды и ремонтников. В самоходке Карелина от сильного удара подтекало масло, отправили в санчасть заряжающего Сорокина. Уходя, он предупредил лейтенанта:

– Я через часок вернусь. На мое место никого не берите.

– Иди, дождемся, – успокоил его Карелин. – Как же тут без тебя!

Прибыли на конной тяге две батареи полевых трехдюймовых орудий ЗИС-3, закрепленные за стрелковым полком и так необдуманно переброшенные на другой участок. Там они и простояли без дела, полк немцы гнали и утюжили до прибытия самоходных установок.

Теперь, хоть и с опозданием, орудия вернули. Их сопровождал заместитель начальника артиллерии дивизии капитан Раенко. На светлом жеребце в яблоках, в сопровождении адъютанта (был ли он ему положен?), бодро поздоровался со всеми, глянул на догоравшие немецкие танки и небрежно заметил:

– Ну что, постреляли немножко? Теперь у вас, товарищ подполковник, нормальная защита.

В батареях были те же орудия ЗИС-3, что стояли на самоходках. Но Раенко почему-то считал, что настоящая артиллерия – это на колесах, а приземистые легкие самоходные установки – так себе, приложение. Командир полка насчитал только семь пушек и спросил капитана, где еще одна.

– Расчет зевнул, пушка под лед провалилась. Возякаются там, достают. К вечеру прибудут.

Кроме того, капитан не дождался грузовика со снарядами для самоходок и заверил, что он тоже приедет вечером вместе с харчами для батареи Ивнева. Поговорив о том о сем и выпросив трофейный «вальтер», капитан собрался в обратный путь. Его неожиданно притормозил подполковник Мельников:

– Останетесь здесь вместе с орудиями. С начальником артиллерии я вопрос согласовал.

– У меня же в штабе делов невпроворот, – едва не подпрыгнул в седле грузный капитан. – Люди ждут…

– Не мучай лошадь, слезай, – по-комиссарски безоговорочно приказал замполит.

Дело в том, что две батареи – это почти дивизион. Один командир батареи был совсем молодой, а второй вытаскивал километрах в трех отсюда провалившееся под лед орудие. Тоже, судя по всему опыта не имел.

Юрий Евсеевич Раенко хотя и околачивался при штабе, но командовал раньше и взводом, и батареей. Опыт имел.

– Ладно, подчиняюсь произволу, – сделал попытку отшутиться штабист. – На денек останусь.

– Сколько надо, на столько и останешься, – обрезал его Мельников и добавил: – Оборудуй капониры и пошли людей помочь вытащить орудие. Кстати, глубина там большая?

– Метра два… с половиной, – замялся Раенко.

– Это не батарейцы раззявы, а ты сам. Оставил подо льдом орудие, а что с ним дальше будет – наплевать. В штаб к теплой печке рвешься.

По-журавлиному размашисто подполковник Мельников зашагал к санчасти. Распухло и сильно болело плечо, пробитое еще вчера осколком мины.

Батарея самоходных установок капитана Ивнева (вернее, ее остатки) тоже знала свое место в системе обороны.

Правильно отчитал Мельников зам начальника артиллерийской службы. Снарядов осталось – кот наплакал. Ведь он был обязан доставить боеприпасы, но потерял где-то грузовик и утопил по дороге орудие. С чем воевать, если немец снова полезет? У Павла Карелина дыра в рубке, сварка в двух местах лопнула. У Захара Чурюмова погиб наводчик, требовала ремонта гусеница, кое-как скрепленная на ходу.

А самое главное – сгорели две самоходки: считай, половина батареи. Много с тремя машинами навоюешь? Где-то застрял грузовик со снарядами и харчами, а вместе с ним ремонтная машина-летучка со сварочным аппаратом.

Возбуждение от прошедшего боя прошло. Ну, отбили фрицев, танки немецкие догорают. Но у самих потери немалые. Жрать хочется, махорка давно кончилась. Самоходчики разбирали кирки, ломы, лопаты. Вяло переругиваясь, принялись долбить капониры для своих машин. Броня слабоватая, надо получше закапываться.

Глава 2

Лейтенант Карелин – командир самоходки

Семья Павла Карелина жила в небольшом поселке Замошье на берегу Волхова. Хоть и река, и железная дорога поблизости, но места считались глухими. Леса, болота, редкие лесные деревни. Север. До Ленинграда почти двести верст, и тридцать до ближайшего городка Волхов, который уже полтора года находится под немцем.

Почти столько же до линии фронта. Бросив основные силы на Ленинград, фрицы застряли в болотах. Можно сказать, повезло селу Замошье. Правда, везением это назвать трудно.

Почти всех мужиков и парней призвали в первые дни войны. С дороги в учебных полках написали домой бодрые письма (другие не пропустят), а затем как в воду канули.

Лишь в конце года и позже, в сорок втором, пошли потоком казенные конверты, а в них бумажки, похожие одна на другую: «Пропал без вести». Куда же столько людей пропасть могло? Ходили слухи, что многие тысячи угодили в плен. И хоть плен приравнивался к предательству, бабы молились – пусть лучше плен, чем где-нибудь в лесу мертвый лежит.

Много шло похоронок. В такие дни по деревне стоял сплошной вой:

– Пропал Коленька-сыночек, не свидимся мы с тобой никогда…

– Убили папку нашего, как жить теперь будем? Подбирали на войну всех подряд: и больных, и тех, кому лишь семнадцать исполнилось. Добровольцы! Они фашисту-гаду покажут.

Агитаторам, которые наезжали особенно часто собирать военные займы, а заодно убеждали сельчан, что немцев бьют и скоро назад погонят, – не верили.

Старики, воевавшие с германцами в ту войну, обсуждали между собой, что немец драться умеет, не зря так быстро продвигается вперед. И тоже удивлялись, куда пропала такая масса служивых. Говорили так:

– Командиры у нас никудышные. Не то что воевать, солдат своих посчитать не могут – всех порастеряли.

Но выговаривали, что на душе накопилось, тихо. Чтобы не вляпаться за вражескую пропаганду. В холодную зиму сорок первого – сорок второго годов много людей, особенно детишек, умерли от простуды, болезней, голодухи.

Сытно на тощих северных землях никогда не жили. Урожаи хилые, скота в колхозах маю, разве что рыбы и грибов в достатке, но ими не прокормишься.

В первые месяцы людей в Замошье худо-бедно хлебом и мукой снабжали, затем все пошло в осажденный Ленинград. Там, по слухам, в зимние месяцы тысячи помирали. Мор сплошной, беда! Только не знали, что эти тысячи гибли от истощения каждый день, а за время блокады умерли сотни тысяч.

Семья Карелиных потеряла отца, утонувшего при бомбежке, – работал механиком на буксире. Умерла малая сестренка от воспаления легких, погибли два двоюродных брата и еще человек шесть из родни. Ждал призыва младший брат, которому недавно исполнилось семнадцать.

Павла спасла отсрочка. Закончив семь классов, пошел работать на лесозаготовку. Закончил заочно два курса техникума, поставили мастером. Корабельный лес считался стратегическим сырьем, поэтому до лета сорок второго получил отсрочку от армии как ценный специалист.

Но в конце августа, когда совсем худо сложились дела на фронте, а немец вышел к Сталинграду, Павла Карелина направили в Саратовское танковое училище.

Сколько-то проучился, готовясь стать командиром знаменитого Т-34. Даже выслал родне фотокарточку. С нее улыбался крепкий в плечах, светловолосый парень в лихо надвинутой пилотке и гимнастерке с танковыми эмблемами.

Такие фотокарточки приятно посылать девушкам. Но подруга Паши, с кем встречались и уже не только дружили, а сблизились и вели разговор о будущей свадьбе, ушла к другому еще год назад.

Паша неделями, а чаще месяцами работал на дальнем лесоучастке. Какая это жизнь? Поскучала, подвернулся лейтенант из военкомата. После свадьбы тот было обиделся, что невеста не сохранила себя для настоящего мужа. Долго зудел, упрекал, вскоре наметился ребенок, и жену военкоматовский лейтенант великодушно простил.

Ну а сержанта Карелина неожиданно перевели во вновь созданный учебный самоходно-артиллерийский батальон. Потрепанную форму оставили туже, лишь танковые эмблемы заменили на артиллерийские – два скрещенных пушечных ствола.

Когда впервые увидел самоходную установку СУ-76, долго, с удивлением рассматривал ее. Танк не танк, а что-то непонятное. Вместо башни массивная, открытая сверху и сзади рубка. Корпус от легкого танка Т-70 с бензиновым двигателем. Броня слабоватая, зато громоздится мощное орудие ЗИС-3. Все вместе получается самоходная пушка на гусеницах.

Те, кто постарше, плевались, жалели, что их не оставили на мощных Т-34 с толстой броней.

– Эту «коломбину» любая пушчонка пробьет, да бензин еще чертов! В секунды вспыхивает.

– Зато выскакивать легко, – смеялись остряки. – Крыша-то брезентовая. А можно и без крыши кататься, с ветерком.

Неофициально СУ-76, первую советскую самоходную установку, прозвали «сушка». А кто-то от злости, что предстоит идти в бой, имея броню тридцать пять миллиметров (а боковая всего шестнадцать!), костерил новую машину:

– Это не «сушка», а сучка. Пни сапогом – развалится.

Кто-то невесело посмеялся, соглашаясь, что долгой жизни на такой штуковине не жди. Командир учебного взвода: Мирон Кашута, воевавший на легких БТ-7, где броня толщиной с палец, обматерил паникера:

– Иди в пехоту! Сегодня же рапорт подпишу. Узнаешь, сколько раз обычный боец в атаку ходит.

– Раза два от силы, – подсказал кто-то.

– Ты сначала на сильные стороны глянь и для чего эту штуковину изобрели. Твой Т-34 почти тридцать тонн весит, и броня его не слишком-то спасает. Прицелы и снаряды у фрицев сильные.

Постепенно собрался в кучку весь взвод. Бывалого танкиста, с рассеченной щекой и сожженными кистями рук, слушали внимательно. Говорил, что думал, и не вешал героические басни, которые любили политработники.

– Орудие помощнее, чем на «тридцатьчетверке», – загибал скрюченные пальцы лейтенант. – Сам Сталин ЗИС-3 хвалил, а конструктора Грабина Государственной премией и орденом наградил. За плохую пушку не наградят. Скорострельность двадцать выстрелов в минуту. Это как?

Махал вторым пальцем, обводя глазами курсантов.

– «Тридцатьчетверки» соляркой заправляются, только горят они не хуже. Насмотрелся под Воронежем и на Дону. А нам тем более подставляться нельзя, «сушку» даже чешская 47-миллиметровка насквозь просадит. Но у нашей самоходки вес десять тонн. Всего-то! И высота два метра. Куда ниже, чем у других танков. В траве, если низинку умно выбрать, спрятаться можно. В атаке машина верткая, а вес такой, что нигде не завязнет, если механик не сапог.

При этих словах все заржали, глядя на курсанта, обещавшего проломить броню самоходки сапогом.

– Орудие сильное, скорострельное, скорость приличная. Эта «сучка», как наш сапог выразился, зубы имеет острые. Кусает по-волчьи, насмерть. Карела, ты грамотный парень, скажи, какую броню пушка ЗИС-3 берет?

Павел Карелин, к тому времени младший сержант, одергивал гимнастерку и перечислял:

– На полкилометра семьдесят миллиметров просадит. Считай, лобовину тяжелого Т-4. Даже на километр шестьдесят миллиметров пробьет.

– Во, – подтверждал лейтенант, дважды горевший и пролежавший в засыпанной воронке полдня под носом у фрицев. – А за полкилометра, и даже ближе, нашу самоходку спрятать очень легко.

– Убегать потом трудно, – все же язвил кто-то, понимая истинное положение дел.

– Трудно, – подтвержал Кашута. – Значит, бей наповал, уходи зигзагами, целься лучше. Эх, чего там рассусоливать! Я на «сорокапятку» под Смоленском молился, а если бы мне ЗИС-3 кто-нибудь дал? Только мечтать о такой пушке могли.

Насчет открытой рубки тоже выразился одобрительно:

– Броню ставили, но задымленность сильная от «трехдюймовок». На Т-34 видимости сквозь щели, считай, никакой нет. С открытыми люками катаются. А здесь обзор на все стороны. Тоже большое преимущество. На секунды фрица раньше заметишь, считай, первый выстрел твой.

Училище Павел Карелин закончил в январе сорок третьего. Тогда уже шел разговор о новых погонах со звездочками. Но погоны только собирались вводить, и Павел получил на петлицы блестящие малиновые кубари – младший лейтенант артиллерии, будущий командир самоходной установки.

Участвовал в нескольких боях, был ранен, сумев выбраться из горевшей самоходки. Привык к этой своеобразной машине и, порой заменяя наводчика, успешно всаживал снаряды в немецкие укрепления, поддерживал в атаках пехоту.

Сталкивался с немецкими танками, один подбил. А в другом бою, расстреливая дзот и вражеские траншеи, получил снаряд в лобовую броню. Сумели выскочить вместе с заряжающим из горящей машины, отлежал неделю в санчасти и снова вернулся в батарею.

За умелые действия в бою (и учитывая образование) повысили до лейтенанта, назначили заместителем командира батареи. И вот сегодня второй круг войны после ранения.

Тяжелый, серьезный бой. И потерь таких раньше не было, сразу две сгоревших машины из пяти и шесть погибших ребят. Тягостно и тоскливо было на душе. Карелин после недолгого перерыва снова привыкал к войне.

В каждой самоходке предусмотрели «НЗ» – неприкосновенный запас: консервы, сухари, немного сахара. Все прибрали, пока стояла непривычная для этого времени весенняя распутица. Тылы отстали, да и где остальные машины самоходно-артиллерийского полка – неясно.

Подполковник Мельников, командир стрелкового полка, хоть и похвалил батарею за смелость в бою и неплохие результаты, однако насчет харчей и махорки не позаботился. Может, и сама пехота бедствовала, а может, не до самоходчиков было.

И ребят хоронили сами. Павел Карелин, сходив к тыловикам, увидел, что перед тем, как уложить в братскую могилу, снимают с убитых шинели, шапки, обувь, даже рваные гимнастерки и штаны в бурых пятнах крови.

Еще тягостнее и противнее стало. Похоронщики, кряхтя, тащили с задубевших тел тряпье, прятали в карманы приглянувшиеся вещички вроде портсигаров, ножей, хороших кисетов с остатками табака.

До того разозлился на сытые тыловые морды, что даже закурить не попросил. Наскреб из кисета остатки махорки пополам с пылью и, вернувшись, рассказал увиденное комбату Ивневу Это в бою они цапнулись, а так отношения были в принципе нормальные. Можно и дружескими назвать. Капитан не в тылу отсиживался, воюет, как все.

Комбат угостил лейтенанта водкой, разломил на двоих сухарь и сказал, что своих похоронят сами. Тем более в одной из сгоревших машин лишь головешки да подошвы от сапог остались.

– Займись, – попросил капитан заместителя. – А мы тут оборону строить будем. Земля мерзлая, капониры поглубже долбить надо. На нашу броню надежда слабая.

Пошел с помощниками выполнять. Трое ребят сохранились более-менее. А троих отскребали лопатами, разделили на равные кучки обгорелые кости, обрывки обуви. По оплавившемуся пистолету определили погибшего командира «сушки».

Впрочем, уже не определишь по костям да обрывкам, где – чьи останки. Все вместе лежать будут под одним могильным холмом и наскоро сколоченной пирамидкой со звездой.

Младший лейтенант Афоня Солодков, министр без портфеля, то бишь командир без машины, вместе с двумя уцелевшими самоходчиками старательно помогал, заглаживая вину. А какая вина? Опыта мало, сунулся слишком резво, и конец машине вместе с механиком-водителем. Мог бы и осторожнее действовать, позади плестись. Тогда бы в трусости обвинили.

– Ладно, Афоня, не горюй, – подбодрил его Карелин. – Сгорела самоходка – другую дадут. А насчет механика… в полку сегодня сотню людей без малого похоронили да целый обоз в санбат отвезли. Тоже не все выживут. Крайних не найдешь, кладем людей сотнями.

Заметил, что оставшийся в одной безрукавке Солодков трясется от холода. Нашли для него телогрейку. Наводчик с заряжающим где-то добыли в придачу к своим фуфайкам еще и шинели.

– Чего о командире не позаботились? – спросил Хижняк.

– Зато он о нас позаботился, – огрызнулся наводчик, когда-то служивший на речном мониторе и сохранивший с тех времен тельняшку. – Был экипаж, была машина, а нынче гоп-компания осталась.

– Смелый парень, – похвалил его Алесь Хижняк. – Сразу видно поплавал в лохани – теперь сам черт не брат. Если начальство командира хает, можно и тебе тявкнуть. «Якало» свое показать.

Бывший моряк Геннадий Кирич, заводила в своей компании, «безлошадного» командира Солодкова за начальника уже не считал, но спорить с Хижняком поостерегся. Тот оттянет так, что мало не покажется. Да еще дружок его Мишка Швецов добавит.

Похоронили ребят, дали три залпа. Сидели у мелких костерков, ждали тыловиков, ремонтников. Пришел Саша Бобич с ординарцем, вещмешком и неизменной полевой сумкой.

Принесли несколько кусков сырой свинины. Поделились с самоходами кусками трофейной туши, вытащенной из подожженного «Бюссинга». Бобич, уже с двумя кубарями на петлицах (лейтенант, командир роты!), достал также буханку хлеба, махорки и бултыхнул флягой.

– Почти полная! Потери большие, а довольствие положено на всю роту.

– А наши чмошники все ползут, – ругнулся Ивнев. – Заблудились в трех соснах. Давай разливай.

Налили командирам машин (Афоня Солодков отказался), старшине. Выпили, занюхали хлебом. Экипажи курили принесенную махорку, с завистью принюхивались, но на всех водки не хватит. Зато через час будет готов наваристый суп со свининой.

Старшина уже развел костер в воронке, раздобыл ведро и с помощниками варил мясо. В темноте отчетливо слышалась ругань. Новый командир дивизиона Раенко костерил комбата, который не смог вытащить из вязкого озерного ила провалившуюся под лед пушку.

Впрягали и шесть, и восемь лошадей, но орудие весило с передком две тонны, и сделать ничего не удалось. Мокрый с ног до головы расчет, дрожа от холода, сушился у костра, а Раенко орал на молодого командира батареи:

– Ты у меня всю ночь вытаскивать свою оглоблю будешь. Мало расчета – возьмешь половину остальных пушкарей.

Неизвестно, сколько бы он еще кричал, но пришел помначштаба полка – и, вникнув в дело, заявил:

– Хватит глотку драть! Ночью все равно ничего не сделаешь. Утром самоходку дадим, ребята помогут выдернуть. Вы хоть передок догадались отцепить, когда вытаскивали?

– Не положено. Там боезапас, тридцать снарядов, принадлежности.

– В нем семьсот килограммов веса. Отцепили бы и пушку выдернули.

Комбат промолчал. Передок запретил отцеплять Раенко, опасаясь, что засосет илом. Помначштаба ситуацию понял:

– Ладно, сушитесь, отдыхайте.

А Юрий Евсеевич Раенко злился не из-за провалившейся под лед пушки. Никуда она из озера не денется. Вытащат утром. Бесило неожиданное понижение в должности. Сказали, что временное, но из линейного полка с передовой в штаб вернуться непросто.

Наверное, кто-то уже занял его место в двухместной землянке с печкой, нарами и даже матрацем. И должность, может, уже забрали, оставив заслуженного капитана в задрипанном пехотном полку командовать двумя батареями «трехдюймовок».

В дивизии без малого сотня орудий да минометы, а он заместитель начальника артиллерии. Теперь вместо сотни пушек дали восемь, да и то одна подо льдом. Злился и на то, что перехватят личную связистку Люсю, на которую многие облизывались, но Раенко держал теплую девку возле себя согласно штатной должности. Уведут, гады!

По-разному складывалась судьба командиров. Комбат Ивнев так и будет командовать батареей, пока не нарвется на снаряд. Потому как ни грамотности, ни подхода к начальству не имеет. И Карелин, его заместитель, заброшен сюда из северной глухомани, где в лаптях до сих пор ходят. Ему тоже высоко не прыгнуть. Сегодня уцелел, повезло, а завтра неизвестно, что будет.

Сам Юрий Евсеевич Раенко окончил училище в тридцать восьмом году. Полноценное, двухгодичное, да еще гаубичные курсы под Москвой. Пришлось, правда, повоевать. Заработал за восемь месяцев две контузии, рану в задницу, едва мужское хозяйство не оторвало. Дали в награду третью звездочку. Вот и вся благодарность. Воюй, пока башку не оторвут.

А потом встретил земляка, тот перетащил его в штаб дивизии. Хоть и тяжелый выдался сорок второй год, но штаб есть штаб. За те же восемь-девять месяцев добился старательностью и услужливостью немалой должности заместителя начальника артиллерии.

В линейном полку, кроме ранений да ругани, ничего не заработал, а в штабе получил вначале одну за другой две медали «За боевые заслуги», а затем, когда добили Паулюса, орден Красной Звезды. Хоть и не имел Раенко отношения к Сталинградской победе, но тогда награждали многих. И «капитана» присвоили – заслужил!

Но судьба играет с человеком как хочет. Кто мог подумать, что рядовая поездка в стрелковый полк закончится встречей с настырным солдафоном, подполковником Мельниковым. Угробил свою артиллерию, теперь хочет выехать на Раенко.

Мрачным и багрово-темным было холодное мартовское небо, закрытое облаками. Такой же мрачный лес вокруг, а в нем тыловые подразделения, штаб полка, санчасть. Они хотя бы под прикрытием деревьев, а боевые подразделения раскиданы на открытом месте, на опушке.

В разных местах взлетали осветительные ракеты. Тени высоких деревьев стремительно надвигались черными полосами, перекрещивались, окружая Раенко темнотой. Редкие орудийные выстрелы звучали с разных сторон. Но больше всего капитана беспокоила стрельба на северо-востоке. Значит, немцы прорвались и полк теперь в окружении?

Вылезать на открытое место к своим батареям Юрию Евсеевичу не хотелось. Верные своей привычке не давать русским покоя и ночью, на опушке изредка взрывались гаубичные снаряды. Иногда раздавался один-другой залп минометной батареи. Немцы стреляли по принципу «на кого Бог пошлет». Это держало бойцов в напряжении, особенно молодняк.

Дождавшись, когда сверкнули вспышки очередного минометного залпа (значит, следующий будет не скоро), Раенко обошел все семь своих орудий. Расчеты спали. Бодрствовали лишь дежурные и командиры взводов. Эти примитивные люди в потрепанных шинелях и несуразных ботинках с обмотками были ему бесконечно далеки, но и шататься одному не хотелось. Отвык от передовой, мерещилась всякая чертовщина.

– Потерь нет? – спросил Раенко.

– Нет, – оживленно ответили сразу несколько голосов. – Немец пугает больше.

– Пугает не пугает, а фугас в траншею боевого охранения закатили. Какого-то лейтенанта наповал убило, и контуженые есть.

– Это далеко от нас, – успокоили Раенко. – В километре. Здесь пока спокойно.

Штабной капитан нервно зевнул. Пальнули по охранению – жди залпа и по орудийным позициям. Небось фрицы разглядели, как батарейцы окопы копали. Помялся, выкурил папиросу, никого не угостив, – всего неполная пачка осталась.

Долг свой выполнил, позицию проверил, можно возвращаться в лес и отдохнуть. Для Раенко саперы соорудили небольшую землянку. Дрянь, а не укрытие! Два бревенчатых наката, земля, нары, самодельный стол, даже печки нет. Юрий Евсеевич потребовал установить печку и положить третий бревенчатый накат.

Но старшина-сапер, собирая свое отделение, лишь буркнул в ответ:

– Как было приказано, так и сделали. А печку в лесу, да еще ночью, я вам не найду.

Неподалеку ахнул взрыв. Морозный ветерок принес кислый дух сгоревшей взрывчатки. По звуку Раенко догадался, что стреляли из «стопятки». Такой снаряд вдребезги его землянку разнесет.

– Делайте третий накат и земли подсыпьте, – властным голосом дивизионного штабиста приказал капитан. – Выполнять немедленно!

Но отделение уже уходило. Лишь старшина в бушлате, с топором за поясом, ответил, обернувшись на секунду:

– Нам еще заграждения натягивать. До утра провозимся. А два или три наката – разницы нет. Снаряд «стопятки» пуд весит. Он и четыре наката просадит, все в щепки разнесет.

Наглость старшины капитан взбесила, он даже крикнул вслед:

– А ну стоять!

Но замотанные бессонницей саперы даже не обернулись. Капризного начальства, требующего персональные блиндажи, нагляделись досыта. А этот артиллерийский капитан им не указ, у них свой командир есть. Раенко приказал старшине принести брезент и пару шинелей.

Сам он опять пошел в своим батареям. В лесу, где беспробудно спали уставшие за день бойцы и командиры, было тоскливо да и, откровенно сказать, страшновато. Снова мелькали черные тени, чудились глаза вражеских разведчиков, высматривающих добычу. Лучше уж в капонире приткнуться – в землянке не теплее.

Обстановка в тот период складывалась тяжелая. Сталинградская битва закончилась. В Германии провели траур по тремстам тысячам сгинувших германских воинов. Сам факт, что немцы признали поражение, говорил о том, что они продолжают не сомневаться в силе вермахта и не собираются засекречивать свое поражение.

Да, мы открыто скорбим по своим героям, но пусть русские не думают, что это останется без последствий! А тем временем по всем странам гуляли многочисленные копии документального фильма о Сталинградской битве. Дальновидно поступил товарищ Сталин. Одно дело – слова и сообщения в газетах, а другое – вот она, картина разгрома.

Заснеженная российская степь, тысячи присыпанных неглубоким снегом трупов, груды исковерканной немецкой техники. Вместо города – развалины, и снова замерзшие, скрюченные тела солдат и офицеров вермахта. Распахнутые в жутком оскале мертвые рты, раздавленные гусеницами танков тела, разорванные взрывами русских снарядов расчеты возле смятых пушек. Дорого обошелся Германии этот поход на Волгу.

Через огромную замерзшую реку и по холмам двигались бесконечные колонны пленных, закутанных в тряпье, в растоптанных соломенных калошах, вялые и равнодушные ко всему. Но этот крепкий удар было рано называть катастрофой немецкой армии.

Убедив Сталина, что после такого мощного удара вермахт уже не очухается, маршалы и генералы с сытыми загривками, увешанные звездами и орденами, выкладывали наспех разработанные планы, один грандиознее другого. Красные стрелы еще более мощных ударов пронзали немецкие укрепления.

Снова, как год назад, после битвы под Москвой, уверенно доказывали, что можно к концу сорок третьего года дойти до Берлина. Верховный задумчиво ходил по кабинету со своей знаменитой трубкой, размышлял, взвешивая силы.

Но даже те, кто понимали реальное положение дел, знали цифры наших огромных потерь в людях и технике, согласно кивали: «А что? Дойдем и разгромим!» Народу в России хватит.

О том, что под Сталинградом погибли 550 тысяч наших солдат, нигде не упоминалось. Цифры вырвались наружу лишь спустя полвека.

А тогда, в январе-феврале сорок третьего года, катились лавиной на запад части Красной Армии, освобождая город за городом. О масштабах мощного удара можно было судить по датам взятия крупных городов. Только с 12 по 16 февраля были освобождены Ростов, Харьков, Шахты, Сталино (ныне Донецк), сотни населенных пунктов.

Об этом не уставая трубили газеты и радио. Тон статей и передач был излишне самоуверен, а слово «катастрофа» выносило преждевременный приговор еще мощной, далеко не сломленной немецкой армии. Передовые части Красной Армии непрерывно наступали, несли потери, отрывались от баз снабжения. Но слово «вперед» и команды из Москвы безоговорочно толкали ослабевшие дивизии и бригады снова в наступление.

Фельдмаршал Манштейн, чутко державший руку на пульсе Юго-Западного фронта, поймал нужный момент и 19 февраля 1943 года нанес мощный контрудар.

В считаные дни был прорван фронт. Немецкие танки вышли к Северскому Донцу, овладели крупной узловой станцией Лозовая и, развивая наступление, двигались к Харькову, второму по величине городу Украины. Манштейн намеревался взять реванш за Сталинград, нанося новые удары.

Седьмого марта, поддерживая наступающие немецкие войска, вступил в действие мощный армейский корпус «Раус». В шеститомнике «История Великой Отечественной войны» приводятся такие цифры: в период контрудара немцы превосходили нас вдвое в живой силе, в два с половиной раза – в танках, артиллерии и в три раза – в авиации.

Верится в это с трудом, ведь лишь недавно вела наступления наша мощнейшая группировка под Сталинградом. Битва закончилась второго февраля. Куда делись за две недели все эти силы?

Еще большее недоверие вызывают в серьезном (хоть и не слишком правдивом историческом труде) сказочные истории, вроде подвига взвода лейтенанта Широнина. 25 человек с единственной противотанковой пушкой пять дней без устали молотили наступающие немецкие части и уничтожили 30 танков, штурмовых орудий и бронемашин. Для кого сочинялись подобные истории, если любой солдат сразу видел неприкрытую ложь?

Лейтенант Широнин и его бойцы были отважными, смелыми людьми, но их реальные боевые дела были превращены в очередную лживую агитационную листовку.

Как бы то ни было, но наши части сражались самоотверженно, и путь на Харьков, освобожденный совсем недавно (16 февраля 1943 года) превратился для немецких войск в череду тяжелых боев и немалых потерь.

И все же вермахт продвигался вперед. Поэтому так тревожно было в лесу, где готовился к обороне, а возможно, и к контрудару, стрелковый полк подполковника Мельникова.

Ночь поспать толком не удалось. Немцы вели хоть и не слишком частый, но постоянный артобстрел, унесший к утру еще несколько жизней.

На рассвете прибыла наконец колонна с боеприпасами и продовольствием, гаубицы, батарея противотанковых «сорокапяток». Раенко получил недостающую батарею трехдюймовых орудий ЗИС-3 и стал командиром полноценного дивизиона. Батарею самоходных установок тоже пополнили двумя машинами.

Лейтенант Карелин, возившийся с ремонтниками, с удивлением смотрел на маршевиков. Его не удивляли прожженные, залатанные шинели третьего срока, стоптанные ботинки, снятые, видимо, снабженцами с погибших. Прибыло большое количество совсем зеленых бойцов, которые, судя по всему, даже не прошли первоначальную подготовку.

Сбившиеся обмотки, перепоясанные кое-как шинели, смесь шапок и преждевременно выданных пилоток. Их натягивали на уши, чтобы защититься от мороза. Снаряжение составляли в основном противогазы и фляжки (чаще стеклянные). Правда, винтовки имелись почти у всех. Редкие ручные пулеметы, кое-где торчали длинные стволы противотанковых ружей.

Странное выражение на лице Карелина заметил замполит.

– Вот это подкрепление! Теперь можно и наступать. Сил хватит.

Лейтенант ничего не ответил. Подозвал худого мальчишку, растерянно вертевшего головой. Ему было лет семнадцать, не больше. Видимо, он натер ноги и стоял босой ступней на смятом кирзовом ботинке. Карелин окликнул лейтенанта Бобича, который тоже получал людей для своей роты:

– Саша, возьми к себе вон того парнишку.

– Что, земляк?

– Он самый. – И подмигнул Бобичу.

Тот вымученно улыбнулся в ответ. Командовать ротой, когда он едва справлялся со взводом, казалось лейтенанту делом совершенно непостижимым. Его во взводе за спиной порой «бобиком» называли, когда он требовал дисциплины, а тут рота. Правда, неполная, насчитывающая вместе с вновь прибывшими человек восемьдесят.

Но отношение к лейтенанту после вчерашнего дня резко изменилось. Он этого и сам не успел заметить. Просто люди видели, что он, единственный из всех, схватился в самый трудный момент за оружие. Пусть бесполезный, да еще пустой ручной пулемет. Но собирался воевать всерьез, давая возможность спастись хоть малой части взвода.

– Александр Сергеевич, чего киснешь? – протянул ему кисет Карелин. – Весна на дворе, скоро травка зазеленеет. Как там твой тезка-поэт про весну писал?

– Пушкин больше осень любил.

– Глянь, танки подтянулись. Не иначе, наступать будем.

Действительно, прибыла рота «тридцатьчетверок» в количестве десяти машин. Судя по всему, готовилось наступление. Мимо проследовала одна из самоходок. Ивнев по приказу командира полка выделил машину и на рассвете все же вытащил завязшую в озере «трехдюймовку».

Напрягая не слишком великие лошадиные силы, машина Захара Чурюмова тащила облепленное илом орудие. Следом подпрыгивал на кочках передок со свернутым колесом. Видимо, его вытаскивали отдельно. Отцепляя пушку, Чурюмов напомнил Раенко:

– Литр спирта, как договаривались. У меня двигун едва не заклинило, пока я твою оглоблю тащил.

– Командир батареи принесет, – отмахнулся орденоносец Раенко. – Я снова в дивизию отбываю.

Видя, как скапливаются танки, артиллерия, капитан также не сомневался, что готовится наступление и его отзовут опять в штаб.

– Я за своим законным литром бегать не собираюсь, – надвинулся на Раенко потомственный забайкальский охотник и рыбак Захар Чурюмов, которому плевать было на чьи-то должности. – Чтобы литруха здесь через десять минут была!

Сгреб промасленной пятерней воротник штабного полушубка и встряхнул капитана. Три награды и по четыре звездочки на погонях, а болтается как говно в проруби – в тыл рвется.

«Я с тобой еще рассчитаюсь», – матерился в душе Юрий Евсеевич, направляясь к командиру полка Мельникову. Вокруг него толпились офицеры, что-то обсуждали. Когда Раенко все же пробился к подполковнику, тот отмахнулся:

– Какой штаб? Не видишь, что творится? Наступление на носу. А у тебя орудийный дивизион под командой. Снарядов тройную норму завезли, укрепления прорывать будешь. И за свою прежнюю должность не переживай. Ночью немецкая колонна едва ваш штаб не передавила. Повезло, что «тридцатьчетверки» выручили. Все, шагай, командуй дивизионом.

Манштейн стремился замкнуть кольцо вокруг Харькова. Кое-где наши войска, лишенные информации, продолжали наступать. В других местах становились в оборону и наносили контрудары. По-прежнему действовал жесткий приказ Сталина № 227 от 28 июля 1942 года «Ни шагу назад».

Полк Мельникова торопился закрепиться на возвышенности, откуда планировалось нанести контрудар. Пока в пределах видимости на невысокой, поросшей редким лесом плоской высоте находилась лишь передовая немецкая группа: небольшое количество танков, штурмовые орудия, несколько полевых пушек, минометов и пулеметные гнезда.

Ивневу приказали взять на броню роту Бобича и, форсировав замерзшую речушку, ударить с левого фланга. К комбату подбежал Афоня Солодков и растерянно спросил:

– А мне что делать?

Рядом с ним стояли наводчик и заряжающий. Наводчик был из старых опытных бойцов, и комбат, не раздумывая, приказал ему занять место наводчика на одной из вновь прибывших самоходок. Тот весело козырнул и побежал исполнять приказ.

Конечно, ничего веселого в предстоящей атаке нет, но это лучше, чем болтаться неприкаянным. Чурюмов решил проявить великодушие и хотел было взять Солодкова в качестве пулеметчика. Но младший лейтенант в новом немецком МГ-42 не разбирался. Там имелись свои хитрости: умение быстро сменить перегревшийся ствол или затвор, выправить ленту.

– Я смогу – вызвался заряжающий. Афанасий Солодков остался и без машины, и без экипажа. Непонятно, почему старательного, хоть и неопытного командира проигнорировал капитан Ивнев. Была у него нехорошая привычка принизить подчиненных, допустивших оплошность.

Афоню забрал к себе Паша Карелин, хотя машина его и так была загружена сверх нормы. Приказали взять вместо положенных шестидесяти снарядов по восемьдесят. Броню облепило отделение десантников, здесь же находился ротный лейтенант Бобич.

– Шины от такой перегрузки лопнут, – обошел самоходку механик Алесь Хижняк и подмигнул Бобичу – Не знаю, что и делать.

– А что, у вас колеса надувные? – спросил ротный.

Все дружно заржали, засмеялся и сам Александр Сергеевич. Быстро меняются люди на войне. Пару дней назад неуклюжий тезка великого поэта неуверенно расхаживал в своей длинной шинели с вещмешком за плечом, набитым кучей ненужных бумаг, планшетом и старым «наганом» в кирзовой кобуре.

Сейчас по совету Карелина сменил неуклюжую шинель на туго подпоясанную телогрейку. Удобную, не цепляющую длинными полами за все подряд. Вещмешок забрал в обоз старшина, он же выдал новые сапоги и шапку.

Вместо «нагана» в плотной кожаной кобуре висел трофейный «люгер». Старшина выдал также автомат МП-40. Десант – дело серьезное: автомат всегда нужен.

– Магазины запасные, штуки четыре, в голенища суньте, – советовал старшина, который еще вчера подсмеивался над неуклюжим взводным.

Впереди двинулся мотоцикл разведки. Трое лихих ребят в телогрейках, шапках (каски не признавали), с автоматами за спиной.

Пришла в движение двухтысячная масса людей, танки, самоходные установки, конные упряжки с легкими «сорокапятками». Солнце зашло за облака, дул встречный ветер.

Брезент на самоходки не натягивали, Ивнев чувствовал себя под ним как в мышеловке. Ну а с него брали пример подчиненные. Перемахнули замерзшую речку. Лед ломался, из-под гусениц выплескивалась вода. Миновали вмерзший в лед грузовик ЗИС-5 с распахнутыми дверцами. Видимо, завяз здесь в распутницу, а немцы добивать его не стали – будущий трофей.

Немного подальше, на склоне, проехали мимо подбитых танков. Пара легких Т-70 сгорели до основания. «Тридцатьчетверка» со свернутой башней закоптилась, торчали открытые люки. Рядом двое из экипажа с заиндевевшими угольными лицами.

Десант притих, провожая взглядами мертвых. Кто-то вздохнул:

– Не сладко ребятам пришлось.

Затем примолкли. Рядами, кучами и поодиночке лежала побитая пехота. Кто помоложе, смотрели оцепенев – страшное, безобразное лицо у смерти.

Лежали скрюченные болью и морозом тела в лужах замерзшей крови. Кто-то с оторванными руками, ногами (поработали мины), кто-то в излохмаченных пулеметными пробоинами шинелях. Страшно глядеть было на тех, кого давили двадцатитонные «панцеры» – месиво костей, мышц, сплющенные тела.

Бобич проводил взглядом лейтенанта с раздавленной в блин головой и каской. Кубари на петлицах разглядел отчетливо. Специально, сволочи, исковеркали лейтенанта, чтобы и лица не осталось. Не заметили, как правее разгоралась перестрелка. Ухали от леса гаубицы, более звонко отдавались выстрелы «трехдюймовок». Неподалеку взорвался снаряд немецкой полевой пушки. Следом еще и еще.

Все пять самоходок шли зигзагами. Одну встряхнуло на каменистом выступе. Не удержавшись, свалился боец. В разные стороны, звеня, покатились винтовка и каска.

– Стой! Человека потеряли.

Захар Чурюмов остановил «сушку». Бойцы торопили красноармейца, который, подняв винтовку, ковылял за каской.

– Быстрее!

– Чего телишься!

– Так ведь боевое имущество…

– Шапку лучше подбери. Вон там, за камнем. Остановка на десяток секунд, хотя до немецких стволов было еще далеко, едва не обернулась бедой. Снаряд ударил вскользь о крупный камень, отрикошетил и взорвался в воздухе.

– Шевелись, мудак! – заревело десантное отделение, и громче всех лейтенант Чурюмов, командир машины.

Бойца втащили на броню. При этом винтовка снова упала вниз, но подбирать ее никто не собирался. Снаряд «семидесятипятки», пробивающий за километр лобовую броню Т-34, смертельно опасный для легкой самоходки, лязгнул о камень в метре от гусениц.

Разнес его в мелкие брызги. Елозя, прошипел раскаленными боками о снег и врезался в сухой куст краснотала, который сразу задымил, пуская мелкие язычки огня.

– Дурак чертов! – воспитывал бойца сержант, влепив затрещину. – Всех мог погубить!

Не отпуская набирающую ход «сушку», взорвались три-четыре мины подряд. С разбросом, не слишком точно, но трехкилограммовые 80-миллиметровки были для самоходок не менее опасны, чем снаряды.

Влетит сверху в открытую рубку – угробит или перекалечит экипаж. А если сдетонирует усиленный боезапас, восемь десятков снарядов, клочков и от десанта не останется.

Справа замер и сползал вниз по склону Т-34. Видимо, повредило ходовую часть. Там тоже сидел десант, который горохом посыпался в разные стороны. Снаряд сорвал гусеницу, и «тридцатьчетверка» встала боком к немецким пушкам.

Механик делал все, что мог. Мотор ревел, снова глох. Из жалюзи валил дым. Командир Т-34, развернув башню, посылал снаряд за снарядом с отчаянием обреченного человека. Он не мог покинуть машину с исправным оружием, хотя знал, что жить ему осталось считаные минуты.

За спиной Павла скрипел зубами и бормотал невнятное Вася Сорокин. В такие минуты его глаза расширялись до предела, багровели оспины, густо усыпавшие лоб.

– Убьют сейчас, – прошептал он. – Прыгай… Снаряд врезался в борт, танк загорелся. Успели выскочить двое. Из люков и пробоин вырывались языки пламени, но «тридцатьчетверка» почему-то не взрывалась.

– Сейчас взорвется, – продолжал бессвязно бормотать ефрейтор Сорокин. – Прыгать раньше надо было.

– Да заткнись ты, – оборвал его наводчик Швецов. – Может, стрельнем, товарищ лейтенант.

– Рановато.

В этот момент «тридцатьчетверка» взорвалась. Загруженный под завязку боезапасом, как и вся остальная техника, Т-34 мгновенно превратился в клубок огня.

Башня, перевернувшись, отлетела и легла на крышу. Внутри нее ахнули еще несколько снарядов в боковых гнездах. Лопнула сварка, башню вскрыло, словно консервную банку, она тоже горела. Хотя что могло гореть в ней кроме железа и человеческих тел?

– Огонь вон по той «гадюке»! – Карелин показывал на еле заметный капонир с немецкой «семидесятипяткой».

На ходу, да еще с дальнего расстояния, конечно, промазали. Немецкая пушка вела огонь по другой цели и стала разворачивать едва торчавший над землей ствол, когда Швецов выпустил в нее второй снаряд, но опять промахнулся.

И сразу же, со скоростью восемьсот метров в секунду, жутко просвистела искрящаяся в пасмурной хмари немецкая болванка.

Миша Швецов – хороший наводчик. На учебных стрельбах без промаха попадал за полкилометра в мишень размером с чердачное окошко.

Но в бою у всех играют нервы. За спиной огромным костром из сотен литров солярки с ревом горит «тридцатьчетверка», у которой броня была куда толще, чем у тебя, но ее это не спасло. А в твою сторону доворачивает последние сантиметры длинный хищный ствол, способный просадить своим снарядом и тебя, и самоходку.

– Уходим, – потерял на какие-то секунды выдержку старший сержант Швецов, но выкрикивал другую команду лейтенант Карелин, видя, что Вася Сорокин уже вбросил в казенник пушки снаряд. Успеем, опередим гада.

– Дорожка!

То есть огонь с короткой остановки, и страх, нервы – в сторону. Бог, наверное, и правда любит троицу. Швецов нажал на спуск. Наводчик и мощная русская пушка не подвели.

Шесть килограммов тротила и металла в оболочке снаряда рванули, согнув ствол и перевернув «гадюку» набок.

Теперь полный газ! Над слежавшимся серым снегом перекрещивались разноцветные пулеметные трассы. Вели пальбу минометы. Ударили на ходу фугасным снарядом в дзот, перекрытый шпалами. Промахнулись. Хотели стрельнуть еще раз, но появился противник более серьезный.

В машину Карелина летели короткие сверкающие трассы. Вел огонь чешский пулемет «беза» бронебойного калибра 15 миллиметров, массивный, на резиновых, как у пушки, колесах. Пули лязгнули в лоб самоходки, словно огромное зубило.

Такой калибр пробьет рубку метров с двухсот или порвет гусеницы. Одновременно звучно шлепнуло о человеческую плоть. Короткий крик – и десантника рядом с Афоней Солодковым сбросило на землю.

Младший лейтенант на мгновенье поймал ускользающий, наполненный ужасом взгляд умирающего человека. Со второго выстрела Швецов разбил пушку-пулемет. Разбросало в стороны расчет и тяжелый ствол с обрывком ленты, крутилось на льду смятое колесо.

Но в последние секунды очередь достала еще одного десантника. Почти напрочь оторвало руку у плеча и швырнуло на смерзшийся снег. Возможно, парня можно было бы спасти, перевязать, но уже слишком близко подошли к немецким позициям.

Любая остановка грозила смертельным для экипажа и десанта попаданием. Дымила, выплескивая первые языки пламени, «тридцатьчетверка». Двое танкистов тащили в сторону раненого товарища, ноги бессильно бороздили снег.

Снаряд пробил верхнюю часть рубки одной из новых самоходок, присланных утром. Калибр снаряда был небольшой, миллиметров пятьдесят. Но этого хватало, чтобы исковеркать, убить командира и смертельно ранить заряжающего, проломив ему грудную клетку.

В машине, забрызганной кровью, возникла паника. Прыгали вниз десантники. Наводчик, контуженный тугой, как резина, динамической струей, ворочался, не в силах ничего предпринять.

Механик-водитель, открыв люк, гнал самоходку прямиком на траншею. Лихорадочно прикидывал, сумеет ли перескочить ее. Дал полный газ и перелетел двухметровую яму.

Утяжеленная корма начала заваливаться вниз, но механик, мокрый от пота и напряжения, изо всех сил давил на педаль газа. Самоходка тяжело выползла наверх.

Механик с маху догнал убегавшего немца. Удар на скорости о человеческое тело получился таким сильным, что машину подбросило.

– Эй, есть кто там живой? – кричал механик.

– Я живой… десантник.

– Стреляй из пушки, чего смотришь?

– Не умею, – отозвался тот же голос.

– Бей из автомата. Видишь, бегут фрицы. Сожгут к чертовой матери.

Десантник, рыжий худой парень, хоть и оглушенный, открыл огонь из ППШ. Скорострельный автомат (пятнадцать пуль в секунду) в руках не слишком опытного бойца рассыпал беспорядочные очереди, не достигая цели.

Затвор лязгнул – кончился диск. Под машину влетела граната, взорвалась. Еще один немец, присев, открутил колпачок и дернул запальный шнур. Механик тщетно пытался сбить его корпусом, но мешал бугор.

– Стреляй, мать твою! Снаряды взорвутся, на клочки разнесут.

Рыжий сноровисто вставил запасной диск и длинной очередью хлестнул по немцу. Через пару секунд взорвалась выпавшая из руки граната и звякнула мелкими осколками по броне.

– Убил гада! Ей-богу, убил, – кричал десантник и стрелял куда-то еще.

Самоходка Ивнева получила удар в гусеницу. Выкручивая машину, механик развернул ее орудием в сторону танка Т-3, подковавшего машину комбата. Немец собирался выстрелить снова, но не успел.

Капитан, сам наводивший прицел, всадил подкалиберный снаряд в лобовую броню Т-3, который, дернувшись, застыл, а через минуту загорелся.

Продолжая крутиться на одной гусенице, орудие Ивнева всаживало снаряды во все цели подряд. В дзот, сложенный из шпал, бегущих немцев, мелькнувший и тут же исчезнувший тяжелый бронеавтомобиль «Бюссин-НАГ». Из развалин дзота, окутанных густым маслянистым дымом, выползали пулеметчики.

Массивный восьмитонный броневик с гаубицей-«семидесятипяткой», но слабой броней не решился связываться с бешено вращавшейся русской самоходкой, посылающей снаряд за снарядом. Там сидели фанатики, и лезть к ним было опасно, хотя у машины действовала лишь одна гусеница.

Бой уже подходил к переломному моменту. Немецкая штурмовая часть, теснившая стрелковый полк и нанесшая ему крепкий удар, тоже понесла немалые потери от подоспевших новых русских самоходок. Мелких, но пробивающих своими пушками броню танков. Даже усиленную защиту тяжелых Т-4.

Сегодня сгорели и были подбиты еще несколько немецких машин. Огрызаясь, танки и штурмовые орудия отходили. Два танка сумели оттащить на буксире.

Немцы посчитали нецелесообразным продолжать бой и нести новые потери. Скоро наверняка прибудет подкрепление, подоспеет авиация.

Наступление на Харьков в целом шло успешно, и долговременные укрепления здесь не строились. Сейчас эта самоуверенность врагу обходилась дорого.

Лейтенант Бобич бежал вдоль траншеи. Увидел мелькнувшую фигуру немца в серо-голубой шинели. Ударил в него с пояса длинной очередью. Не имевший навыков в стрельбе из трофейных автоматов, рассеял половину магазина, выбивая ямки в стенах траншеи.

Приложился снова. Немец, швырнув гранату, исчез за поворотом. Лейтенант на секунду замер, увидев под ногами похожую на металлический стакан довольно сильную ручную гранату М-34. Успел все же отскочить и броситься на землю. Осколки прошли выше, вырвав клочья телогрейки на спине.

Более грамотный сержант, прошедший Сталинград и Ростов, уложил убегающего очередью в спину. На подмогу кинулись сразу трое-четверо немцев. Сержант, не экономя патронов, выпустил в них остаток диска, свалил еще одного. Подоспевшие бойцы, лихорадочно дергая затворы, беглой стрельбой заставили немцев отступить.

В другом месте стрелковое отделение в горячке выскочило на открытое место, прямо под прицел МГ-34. Очереди в упор свалили сразу нескольких бойцов. Остальные успели залечь. Кто-то попытался метнуть гранату, но пули перебили руку, и боец едва успел откатиться от рванувшей РГД.

Самоходка Чурюмова налетела на расчет. Смяла тела и пулемет МГ-34 на треноге. Открыли огонь по отходящему танку, одновременно опустошая ленты трофейного МГ-42, захваченного в лесу. В ответ летели 75-миллиметровые снаряды тяжелого танка Т-4.

– Командир, кончай выделываться! Механик-водитель, видя, что дуэль обернется не в их пользу, самовольно скатился в овражек. Захар Чурюмов, к которому в бою лучше было не соваться, заорал так, что вздулись жилы на горле:

– Какого хрена! А ну вперед!

И тут же замолчал. Одна из прибывших утром самоходок дернулась от удара. Все произошло в считаные секунды – попадание вражеского снаряда было точным.

Сдетонировал боекомплект, разломив рубку и выбив из крепления орудие. Разлетелись в разные стороны обломки, исковерканные тела экипажа. Все вокруг заполнил паровозный гул ревущего бензинового пламени, пожирающего остатки машины. В живых там никого не осталось.

Это отрезвило Чурюмова. С минуту он молчал, перезаряжая пулеметную ленту. Затем скомандовал механику уже спокойнее:

– Выползай…

Набирая ход, невольно проводили взглядом то, что осталось от СУ-76. Горящий каркас и разбросанные в радиусе полусотни шагов обломки, смятые гильзы, куски человеческих тел.

Погибший экипаж, с которым так и не успели толком познакомиться, неплохо действовал. В бою не отставал, постоянно вел огонь. Поджег бронетранспортер и удачно вложил снаряд в разбегавшихся фрицев. И вот закончился его путь, едва начавшись.

На правом фланге сопротивление шло упорнее. Там подбили еще один Т-34. С дури или от лихости послали в атаку целый пехотный батальон, наполовину состоявший из необученного пополнения. Немецкий танк, пулеметные расчеты и два миномета, подпустив атакующую цепь поближе, ударили из всех стволов. Огонь был такой плотный, что за считаные минуты почти целиком выбило передовую роту.

Вторая рота, тоже понесшая потери, не раздумывая брякнулась на землю. Среди лежавших бойцов метался молодой ротный командир, стрелял над головами из пистолета, кого-то тащил за шиворот. Мина накрыла лейтенанта, и залегшая пехота окончательно замерла. Новичков после пережитого страха сдвинуть с места было невозможно. Тяжелораненого комбата унесли, погибли и получили ранения несколько командиров рот. Мельников подозвал замполита полка – рослого, бравого на вид майора с орденом.

– Залегла пехота. Намертво. Давай вперед, поднимай людей.

– Я комсорга пошлю, – немедленно отреагировал замполит, который в атаках отродясь не участвовал да и на передовой бывал лишь по приказу командира полка.

– Может, тогда лучше агитатора? – в упор смотрел на него комполка глазами, набрякшими от бессонницы и незаживающей раны. – В общем, бери комсорга, агитатора – и не медлить! Зажирели вы в своей норе.

Как ненавидел в эти минуты солдафона молодой перспективный замполит! Он научился на войне беречь себя, произносить зажигательные речи, душевно поговорить с молодым бойцом и вовремя втесаться в наградной лист.

Он считал, что Мельников, бросая штаб, слишком часто лезет на передний край. Пытался отсидеться в своей землянке политсостава с самым крепким перекрытием в четыре наката. На столе были всегда разложены очень важные партийные документы (серьезными делами занимается майор), а со стены смотрел портрет товарища Сталина. Одобрительно смотрел на работу верного партийца.

И, наверное, прощал мелкие слабости замполита. Когда тот дня по три лечил спиртом несуществующий радикулит. Приводил и клал с собой молоденьких связисток, некоторые из которых упрямились, не желали помочь майору скрасить одиночество.

И вот он – путь на передний край. Пока добирались, ранили агитатора – молодого капитана, невесть как умудрившегося попасть на такую сказочную должность. Газеты, призывы, бесконечное отсиживание в редакции «дивизионки», где сочинялись статьи о мужестве и самопожертвовании.

Агитатор знал дальность полета немецких мин (два с половиной километра) и никогда не пересекал эту опасную черту. Слышал натренированным ухом далекий гул чужих самолетов и занимал место в самой отдаленной надежной щели.

И вот пуля в мякоть руки. Заслуженный капитан (две медали «За боевые заслуги») был до того рад, что, даже не перевязав простреленную руку, кинулся в тыл. Затем, когда уже пытались окриками, пинками и выстрелами поднять намертво залегший батальон, мина накрыла комсорга.

Рванула едва не под ногами, подбросив, как тряпичную куклу. Парень, который добросовестно пытался исполнить приказ, лежал издырявленный осколками, с оторванной ногой. Майор, понимая, что такая же судьба ждет и его, не раздумывая бросился в старый окоп. Съежился, выставив ствол «маузера» – оружия мужественных людей. Но обойма оставалась полной, замполит хотел лишь одного, что бы его оставили в покое, и не собирался вести огонь по врагу.

Он даже не сдвинулся с места, когда к окопу подполз боец с перебитой ногой и, не в силах двигаться дальше, стал звать на помощь. Но майор-замполит прижух как мышь. Тем временем пулемет добил бойца, и кровь тонким ручейком потекла к окопу капая на шерстяные галифе замполита.

Майор хотел было убрать ногу (пропадут ведь новые штаны!), но раздумал. Пусть все увидят кровь – комиссары тоже в бою.

И все же немцы отступали. Их давили и в лоб, и с левого фланга. Пулеметный огонь и разрывы мин не давали батальону подняться. Но танки и самоходки упорно продвигались вперед, сминая оборону.

Под прикрытием танков немецкие артиллеристы быстро цепляли к легким тягачам 75-миллиметровки. Расчеты действовали быстро, тем более «гадюки» в отличие от наших «трехдюймовок» были по весу вдвое легче и не такие громоздкие.

Самоходка Карелина поймала в прицел полугусеничный тягач «Демаг». Машина славилась скоростью и сильным двигателем. Набирая ход, пошла по укатанной колее. Расчет орудия в открытом кузове нервничал. Кто-то пригнулся, вцепившись в борт. Другой артиллерист тянулся всем телом ближе к дверце, рассчитывая в последний момент выпрыгнуть.

Солдат в глубоко надвинутой каске не сводил взгляда с русской самоходки. Его глаза встретились с глазами Павла Карелина. Но что мог он прочитать во взгляде лейтенанта, потерявшего половину родни и многих друзей?

– Выстрел!

– Есть выстрел! – отозвался Швецов, нажимая на спуск.

Осколочный снаряд взорвался, разбив сцепку и смяв задний борт вездехода. Пушка покатилась по обочине, одну из станин оторвало напрочь. «Демаг» без груза попытался увеличить скорость, надорванная гусеница болталась и елозила, затем треснула пополам. Бронетранспортер потерял скорость и закрутился на месте.

Павлу показалось, что он слышит крик обреченного артиллерийского расчета. Хотя, скорее всего, большинство из них не успели понять, что произошло. Фугасный снаряд подкинул вездеход, в разные стороны полетели обломки. Кто-то успел выскочить, остальные исчезли в огненном клубке.

– Амбец котенку! – кричал Вася Сорокин.

Получив приказ прекратить преследование и закрепиться на занятой позиции, танки и самоходки посылали снаряды вслед уходящим немецким машинам.

– Чего остановились! Вперед! – кричал, высунувшись из люка, лейтенант-танкист. – Давить гадов!

– Уймись, – поднял голову со своего сиденья механик-водитель танка Т-34. – Глянь, что творится! С кем наступать?

Глава 3

Харьков в кольце

Цепь невысоких холмов, кустарник, кучки деревьев и частично вырытые траншеи не казались надежным укрытием. Но все же это была высота. Уже с начала войны получалось, как правило, что немцы не цеплись за лишний километр и останавливались для обороны в удобных возвышенных местах с хорошим обзором.

Не было в тактике их командования вечного «Давай!», которым гнали наши генералы полки и дивизии под встречный огонь, невзирая на потери.

Но в этот раз фельдмаршал Манштейн и его подчиненные торопились. 16 февраля 1943 года советские войска, продолжая наступление от Сталинграда, освободили Харьков. Ходили слухи, что в ставке Гитлера был дан негласный приказ – отбить этот крупный город в месячный срок.

Но даже сейчас, торопясь исполнить приказ командования, усиленный моторизованный батальон не стал ввязываться в безнадежный бой с русскими, а отошел, сохраняя главные силы.

Лейтенант-танкист, рвавшийся вперед, приходя в себя, растерянно вертел головой, видя вокруг горящие машины. Командир полка Мельников вовремя отдал приказ остановиться в удобном, частично укрепленном месте.

Догорали две «тридцатьчетверки» и самоходка СУ-76, рассыпался дымящейся грудой легкий Т-70. Еще несколько машин получили повреждения. Там тушили огонь, перевязывали раненых, натягивали порванные взрывами гусеницы.

Пехота понесла большие потери возле речки и на склонах, где бойцы замедлили бег, облегчая прицел немецким минометчикам и пулеметным расчетам. Здесь лежали не меньше сотни погибших из полка Мельникова, не считая убитых раньше.

Сновали санитары, унося раненых. Многие с трудом двигались в тыл сами, поддерживая друг друга. Тянулась длинная цепочка покалеченных, едва бредущих людей. Сколько их было? Двести… четыреста? Невозможно сосчитать. Некоторые падали и уже не могли встать. Слишком долго пролежали под огнем в снегу и среди камней, истекая кровью. Подняться или уползти раньше им мешал сильный огонь.

Теперь все затихло. Рота самоходно-артиллерийских установок заняла указанные позиции на случай контратаки. Второй бой – и трех машин как не бывало. Еще одну «сушку» просадили через рубку насквозь, убив командира и заряжающего.

Хорошо хоть утром прислали пополнение – две самоходки. Батарея, худо-бедно сохранилась. Впрочем, наполовину. Готовы к бою машины Павла Карелина и Захара Чурюмова.

Командирская самоходка стояла с разбитым колесом и порванной, скрученной гусеницей. Погнуло вал, получили и другие повреждения, пока крутились на месте, отстреливались, не позволяя добить себя.

Экипаж, сбросив телогрейки, в мокрых от пота гимнастерках возился с железяками.

– Долго копаться будете? – топтался вокруг них раздраженный комбат.

– Часа через два-три справимся.

– Скажите еще, за полдня! Шевелитесь.

Суровый комбат Ивнев. Считает, что таким и должен быть настоящий командир. Подошел к самоходке из пополнения. Снаряд, хоть и небольшого калибра, натворил дел.

Круглая дырка в броне, внутри все забрызгано кровью, свернуто командирское сиденье, в луже крови смятые снаряды из боекомплекта – чудом не взорвались!

Из экипажа уцелели механик-водитель и наводчик. Последствия удара еще не прошли, а рядом лежали тела командира и заряжающего, накрытые одной шинелью.

– Чего ковыряетесь? – продолжил было прежним тоном Ивнев, но на него зло глянул наводчик, худой мосластый сержант с медалью «За отвагу». Он пришел с недавним пополнением. Видать, повоевал – кроме медали, две нашивки за ранения.

– Кровь отмыть надо, ребят похоронить… Ты, вы… капитан, дайте в помощь пару человек.

Наводчика заметно шатнуло. Левый глаз заплыл от сильного удара, из уха тянулась засохшая полоса крови.

– Антоха, сядь, оклемайся, – не обращая внимания на Ивнева, сказал механик.

Наводчик разразился матом и с силой швырнул смятый снаряд едва не под ноги Ивневу Тот невольно отскочил.

– Не ссы, начальник. Это – бронебойный, не взорвется.

Механик помог спуститься наводчику, посадил на телогрейку, напоил водой из фляжки. Чудом уцелели они после прямого попадания, такое случается редко.

Бьющая на скорости под тысячу метров в секунду раскаленная болванка наносит сокрушительный удар, убивает и глушит людей, поджигает машину. Поэтому не пришедшие в себя самоходчики на капитана внимания не обращали.

– Я тебя попозже в санчасть отправлю, – пообещал механик.

– Ну ее к лешему, эту санчасть, – отозвался наводчик. – Ранений нет, контузия так себе… пройдет. Да и тебя, Ванька, на кого оставлю? Жаль ребят, похоронить бы надо.

Подошли командиры машин Карелин и Чурюмов. Сняв танкошлемы, молча постояли возле погибших. Чурюмов, сопя, достал кисет и сочувственно проговорил:

– Бог вас спас, ребята. Видно, матери крепко молились. Закурите?

На комбата забайкалец Чурюмов, с тринадцати лет промышлявший в тайге, тоже не обращал ни малейшего внимания. Ивнев понял: если не сменит тон, контуженый наводчик пошлет его куда подальше и Чурюмов в стороне не останется.

– Представьтесь, товарищ сержант, – уже мягче заговорил Ивнев. – А то мы в спешке и познакомиться не успели.

– Сержант Грач, механик-водитель из третьей батареи.

– Грачев? – переспросил Ивнев.

– Нет, Грач Иван. Фамилия у меня такая. А наводчик, Болотов Антон, тоже сержант. Командир наш, лейтенант, вместе с заряжающим под шинелью лежит. Погибшие оба. Гляньте, если желание есть. Душевные ребята были.

С трудом сдерживая уязвленное самолюбие, Ивнев приказал доложить о состоянии машины.

Иван Грач, с закопченным лицом, в порванном комбинезоне, козырнул и сообщил, что двигатель в порядке. Орудие, кажется, тоже.

– Ну, болты всякие подкрутить, – добавил механик. – Двигатель на холостом ходу погонять.

– Надо из пушки пальнуть для пробы, – приподнялся с шинели заряжающий. – Крепко фриц врезал, механизмы поворота мог повредить и откатник пробить. В кожухе вмятина с кулак.

– Сейчас гляну, – сказал Карелин.

Кожух, защищавший откатное устройство орудия, хоть и помяло, но сам откатник был цел. Масло из него не текло.

Павел повертел рукоятки прицела, проверил ход ствола и сделал два пробных выстрела.

– Орудие исправно, – сообщал он.

– Вот ведь случается, – удивлялся кто-то. – Двоих наповал, дыра в лобовине, а на машине хоть сейчас в бой. Экипажа только нет.

– Здесь экипаж, – буркнул контуженый наводчик. – А командира сопливого быстро найдут.

Ивнев долго не раздумывал. Подозвал «безлошадного» Афанасия Солодкова и приказал:

– Принимай самоходку. Заряжающего попозже пришлю.

Наводчик Антон Болотов с медалью «За отвагу», тут же отозвался:

– Я же говорил, найдут нам еще одного «шестимесячного».

Афанасий Солодков какой-то опыт уже имел. И во врага стрелял, из горящей самоходки чудом успел выпрыгнуть. С десантом на броне в атаку ходил под пулями. И в бою застрелил из табельного ТТ (другого оружия Ивнев не выдал) немецкого автоматчика, разжившись трофейными часами и автоматом МП-40.

Сильно изменился у Афанасия характер в последние дни. За командирские обязанности взялся энергично. Внимательно осмотрел машину, слазил в моторное отделение. Когда наводчик Болотов что-то съязвил, Афанасий по-простому, не повышая голоса, предложил:

– Если контузия сильная, не ной и шагай в санчасть. Болтуны мне не нужны.

Чумазый оборванный наводчик исподлобья глянул на младшего лейтенанта. Понял, что дразнить его опасно. Парень тоже побывал в бою и церемониться не станет.

– Полежу с часок и займусь делами, – подумав, ответил Антон Болотов.

В общем, Афанасий Солодков привел экипаж в порядок быстро. Снаряд, который вчера едва его не угробил, круто развернул характер смешливого добродушного Афони на сто восемьдесят градусов.

Видимо, готовилось наступление силами дивизии. Подтянулся весь самоходно-артиллерийский полк. Еще несколько дней назад он имел по штату 21 самоходку СУ-76 и несколько машин, выделенных из резерва. Сегодня осталось 15–16 самоходок. Люди долбили капониры, загружались снарядами, заливали в баки горючее.

В лесу располагались тылы: полковая санчасть, ремонтный взвод, хозяйственники и обязательный политотдел. Бряцая гусеницами, проследовали десятка два танков и тоже стали закапываться среди деревьев.

Артиллерийский дивизион штабного орденоносца Раенко расположился неподалеку. Позиции обходил полковник, командир дивизии, а с ним целая свита. В том числе командиры стрелкового и самоходно-артиллерийского полка, политработники. Остановились возле самоходок. Комдив осмотрел машины с пробоинами, следами свежей сварки. Оглядел младшего лейтенанта Солодкова. Афанасий, сменивший прожженный комбинезон, козырнул и представился:

– Младший лейтенант Солодков, командир артиллерийской установки первой батареи.

– Что с машиной случилось, товарищ Солодков? Афоня опасался ляпнуть лишнее. За сгоревшую самоходку Ивнев два дня шпынял, а тут командир дивизии. С ним лучше поосторожнее:

– Бронебойный снаряд насквозь прошел через правую сторону рубки. Командира и заряжающего убило. Механизмы тряхнуло крепко, но неполадки устранили силами ремонтников и экипажа.

– Ты же командир, – не понял полковник. – Говоришь, что убили, а сам живой-здоровый.

– На эту машину меня поставили, когда возле леса мою первую самоходку подбили. Сгорела, и механик погиб.

– Значит, пообтерся. В бою подбили?

– Так точно. Когда вел огонь по вражескому танку.

– Контузило, наверное?

– Немножко. Но к бою готов.

– Молодец лейтенант, – обратился полковник уже к командиру самоходного полка майору Цимбалу. – Сражался, подбили, контузили, а он уже новой машиной командует. Считаю, что награду заслужил.

– Представим к «Боевым заслугам», – козырнул Петр Цимбал – тридцатидвухлетний командир полка.

Мнение комбата Ивнева никто не спрашивал. Зато сразу влез замполит стрелкового полка.

– Наших орлов так просто не возьмешь. Дух боевой!

В отличие от Солодкова, майор так и остался в своих синих галифе, заляпанных кровью. Через плечо висел «маузер» – ни дать ни взять настоящий комиссар.

Карелин, видевший, как прыгал в окоп замполит и отсиживался там вместо того, что поднимать людей в атаку, едва сдержался. Командир дивизии заметил странно дернувшееся лицо лейтенанта.

– Вам тоже досталось?

– Кусок кормовой брони вырвало. По всему видно, снаряд-«пятидесятка» сработал. Экипаж не пострадал. Так, контузило слегка. Машины легкие, маневренные. Орудия сильные, но броню бы потолще.

– Воюем, чем дают, – коротко отозвался комдив. – К сожалению, и «тридцатьчетверки» не меньшие потери несут.

– Немцы все чаще подкалиберные снаряды используют и броню постоянно наращивают. Но метров за пятьсот мы ее прошибаем.

Комдив заинтересовался разговором с лейтенантом, задал ему еще несколько вопросов. Если командир самоходного полка майор Цимбал тоже внимательно слушал и одобрительно кивал, то капитан Ивнев с трудом скрывал раздражение. Нашли незаменимого специалиста! Будто поопытнее самоходчиков нет.

– Пушка ЗИС-3 на километр немца в лоб берет, если не ошибаюсь, – сказал комдив.

– На километр вряд ли, – покачал головой Карелин. – Это на полигоне такие нормативы предусмотрены. А у Т-4 уже подушка семьдесят миллиметров, плюс гусеничные звенья подвешивают. Так что подпускать приходится ближе.

– Ну-ну – неопределенно протянул командир дивизии и пошел дальше.

Приостановился комиссар стрелкового полка:

– У немца снаряды сильные, а у нас душа в пятках. Смелости бы командирам побольше.

Майора подхватил под руку командир самоходно-артиллерийского полка Петр Петрович Цимбал и подтолкнул вперед. Он неплохо знал характер своих самоходчиков. Видел, какой бой пришлось им выдержать, и опасался, что Карелин не оставит без ответа пренебрежительную реплику замполита. Не успел. Павел уже ответил с усмешкой:

– Была бы душа в пятках, мы бы три машины не потеряли и остальные с дырками да вмятинами. Но и фрицам вломили.

– А ты кто, собственно, такой? – остановился замполит. – Реплики в спины старшим офицерам кидает. Главный герой в полку?

Небольшой скандал все же получился. Что-то резкое ответил Павел Карелин, на него закричал майор-замполит. Обернулся командир дивизии, который уже отошел шагов на десять. Прислушался и осадил Карелина:

– Смирно, лейтенант! Ну и дисциплина у вас, товарищ Цимбал. Кто это такой?

– Лейтенант Карелин, заместитель командира батареи. В бою проявил…

– Зато в строю держать себя не умеет. Он что, устав не знает? Мне такие заместители в батареях не нужны.

И зашагал дальше.

Спустя час комполка Цимбал, молодой, энергичный майор, ждавший со дня на день очередного звания «подполковник», вернулся. Закурил папиросу, угостил Ивнева, Чурюмова. Павлу Карелину не предложил:

– Ты почему язык держать не умеешь? Или решил меня специально со всем политотделом поссорить. Паникеры, болтуны в полку… В общем, хотели тебя до командира машины в должности понизить. Оставили, учитывая боевые заслуги. Но и повышения не жди.

Капитан Раенко, рассчитывавший, что его все же вернут на прежнюю должность заместителя начальника артиллерии дивизии, тоже подал голос:

– Много берешь на себя, Карелин. Потише, поскромнее надо. Жалобы эти на слабую броню…

Он направлялся в штаб решать вопрос о передаче артиллерийского дивизиона другому командиру. Нес как подарок своему начальству никелированный трофейный «браунинг» и небольшой термос из нержавейки, наполненный коньяком.

В качестве начальника артиллерии мог позволить себе осадить зарвавшегося самоходчика и поставить на место.

– Ты иди, Раенко, по своим делам, – не слишком дружелюбно послал его подальше Цимбал. – Лучше бы пушки получше замаскировал.

– Новый командир этим займется.

И зашагал дальше. Сильные и скорострельные пушки ЗИС-3 имели высокий лафет и щит. Немецкие «семидесятипятки» такой же мощности были гораздо компактнее.

Занятый своими карьерными делами, Раенко, по существу, дивизион бросил, оставив за себя молодого командира батареи. Тот был неплохим артиллеристом, но вырыть в мерзлой земле надежные укрепления не смог.

Расчеты кое-как выдолбили неглубокие капониры, мелкие траншеи для укрытия людей и боеприпасов. Погнули о лед лопаты, набили мозоли от ломов и кирок и легли отдохнуть в ожидании обеда. О маскировке тоже позаботились слабо: натянули остатки камуфляжных сетей, набросали немного веток и травы.

Командир самоходно-артиллерийского полка Петр Петрович Цимбал, в прошлом комбат танкового батальона, позаботился о маскировке своих машин куда основательнее. Он давно уже знал, чем может обернуться небрежность. Но артиллерийский дивизион ему не подчинялся, а Раенко проигнорировал дельный совет.

Подводили итоги последних боев. В январе сорок третьего, когда первые самоходные полки поступили на вооружение, главную задачу им ставили поддерживать пехоту.

Но понятие это было слишком широкое, а применялись СУ-76 в самых различных ситуациях. Вчера одну батарею бросили на ликвидацию прорыва немецкой танковой группы. Сегодня «сушки» участвовали в наступлении, вели бой с немецкими танками.

Как и предполагали, сразу дало знать о себе слабое бронирование, хотя выражение «слабое» старались избегать. Зато самоходка со своим дальнобойным орудием показала себя как подвижная и эффективная огневая точка.

– Выстрел, максимум – два, и сразу меняйте позицию, – наставлял командиров Цимбал. – На ходу заранее намечайте место для временного укрытия. Это не «тридцатьчетверка», высота и остальные габариты небольшие, так что маскироваться легче.

– Сегодня «тридцатьчетверки» не меньшие потери, чем мы, понесли, – сказал Ивнев. – Снаряды у немецких пушек сильные, десяток миллиметров брони большой роли не играют.

– Зато в борт с двухсот метров нас любое противотанковое ружье возьмет, даже винтовочного калибра, особенно чешская самозарядка, – заметил Карелин. – Я к тому веду, что без десанта наступать нежелательно. Особенно когда линию траншей прорываешь.

– В траншеях нас обычной ручной гранатой могут прикончить, – согласился Захар Чурюмов. – Забросит фриц в отсек «колотушку» – и конец экипажу вместе с машиной. А брезент натягивать – видимости никакой.

– Немцы полевые укрепления основательно строят, – сказал Цимбал. – Порой сплошной лабиринт. Отсечные ходы, одиночные окопы для гранатометчиков. Потому берем за правило: командир машины и заряжающий всегда наготове с автоматом и ручными гранатами. Желательно в каждом экипаже по паре автоматов иметь.

Стали подсчитывать. Автоматов оказалось больше всего в батарее Ивнева. Набрали во время боев трофейных МП-40, не говоря уже о пулемете МГ. В остальных батареях с этим делом обстояло похуже.

– Наберем, товарищ майор, – уверенно заявил Захар Чурюмов. – У меня, кроме пулемета, три автомата имеются. Штатный ППШ и два трофейных. Один подарю нуждающимся.

– У меня тоже два автомата наготове, – заявил Афоня Солодков. – Один я сам у фрица захватил. Пристрелил гада и забрал.

– Ого, Афонька голосок подал, – засмеялся Чурюмов. – А как же! Сам комдив медаль обещал.

– Если обещал, представление сегодня же напишем. Заодно на Карелина. У него результаты неплохие, метко бьет, – подтвердил Цимбал.

Высказались, вроде легче стало. Что, командир полка броню дополнительную навесит? Десант – штука нужная, но, когда пулеметы в упор бьют, спрыгнут с брони – иначе смерть. И воспитывать их нечего, а гасить самим вовремя противотанковые расчеты и гранатометчиков.

Еще неделю назад все жаловались на недостаток стрелкового оружия. В некоторых экипажах по одному-два пистолета имелись и автоматы, в лучшем случае, один на две машины.

За это время разжились и трофейным, и нашим оружием. У Захара Чурюмова даже немецкий МГ-42 последней модели имеется.

– Помогает в бою? – спросил Цимбал.

– Если только с места. А на ходу его не удержишь, – ответил Чурюмов. – Отдача сильная. Автоматы эффективнее. Приспособились уже. Если десант спрыгнул, заряжающий из автомата огонь ведет.

Цимбал вскоре ушел. Привезли ужин, хоть и остывший, но получили и водку. Натянули на ночь брезент – хоть какое-то утепление. Землянки отрыть не успели. Спали, сбившись тесно в кучу, набросав на себя шинели, запасные телогрейки и все, что имелось из тряпья.

Ночь выдалась морозная, ярко мерцали крупные звезды. Вдалеке раздавалась стрельба, взлетали ракеты. Но поблизости было тихо. Не спалось. Немилосердно мучили вши, которые до этого вроде приутихли. Миша Швецов, несмотря на холод, разделся и с ожесточением чесал то в одном, то в другом месте.

– Угомонись, Мишаня, – посоветовал Алесь Хижняк. – Я с этим делом хорошо знаком. Расчешешь, язвы пойдут, а баньки не предвидится.

– Сволочи, – яростно чухался наводчик. – Пойду выбью одежду. А тебя, Василий, не берут эти твари? Спишь, что ли?

– Привык, – равнодушно отозвался заряжающий Вася Сорокин. – Ты, Миша, к тому же психованный. Таких вши больше всего любят.

– Зато чурбанов стороной обходят.

Васю Сорокина, физически самого сильного парня в экипаже, а может, и во всей батарее, вывести из себя было трудно. Он зевнул, предположил, что мороз градусов восемь, не меньше. А насчет чурбанов и вшей, может, он для них и невкусный, но бабы ему не отказывают, даже сами лезут.

– С чего им к тебе лезть? – пыхтя, выколачивал гимнастерку о броню Михаил Швецов. – Веселый, остроумный, поговорить с тобой интересно? Ты кроме детских сказок чего-нибудь в жизни читал?

– Иногда газеты, – очень серьезно заметил Василий. – Про шпионов как-то книжку одолел. Только девки ко мне не газеты читать приходят.

– И много их у тебя? – стаскивая исподнее, спросил наводчик. – Небось очередь целая.

– Может, очереди и не наберется, но мне хватает. Я умею с женским полом разговаривать. Пожалеть, утешить, да и нравятся им такие большие мужики, видно, какой-то секрет есть. А у тебя одни мослы да подначки.

Миша Швецов, станочник из города Сызрани, снова оделся. Выколачивание одежды не помогло. Вши продолжали жрать его и бесить еще сильнее. Он ругался и ворочался, не давая спать другим.

– Ты и правда угомонись, – подал голос Паша Карелин. – Если завтра никуда не двинемся, бочку найдем и вошебойку соорудим.

– Я бы пожрал чего-нибудь, – зевнул Сорокин. – Разбудили, а на голодное брюхо сон не идет. Я дома перед сном литровую кружку молока выпивал, а к нему хлеба ржаного ломоть. Маманя у нас хлеб в печи на капустных листьях печет, корочка хрустящая. Лучше всяких городских булок.

– Поесть бы не худо, – согласился лейтенант. – Там у нас каши половина котелка вроде оставалась.

– Засохла, да и хлеба нет.

– Зато у меня спирт есть, – подал голос механик Хижняк.

– А чего молчал тогда?

Экипаж в предвкушении выпивки мгновенно объединился. Кроме каши отыскались несколько сухарей и плоская банка бычков в томате. Досталось граммов по семьдесят, но спирт был неразбавленный, и на экипаж хватило.

После этого еще час не спали, курили, вспоминали довоенную жизнь, которая, оказывается, была совсем неплохой и веселой. Куда-то подевались вши, и экипаж дружно захрапел.

День выдался солнечный. Пригорки на южных склонах подтаивали. Лед в речушке, проломленный снарядами и гусеницами танков, перехлестывало течением, вода бурлила, обегая валуны. Сплошной линии обороны с немецкой стороны заметно не было. С утра фрицы, как всегда, высыпали полсотни мин. Одного бойца убило, другого понесли в санбат – крепко осколками нашпиговало.

– Хорошо, Иван? – крикнули из укрытия. – Если нравится, еще добавим.

Ответа немец не получил. Высунувшись, продолжил:

– Почему хлеб с кашей не жрешь? Кончилась еда? Хрен погрызи. А это на закуску.

Пыхнули дымками сразу три миномета, успели сделать по паре выстрелов. Но их подстерегал по приказу Мельникова расчет тяжелого 120-миллиметрового миномета. Ахнул из глубокого окопа раз, второй. Поправил прицел, вложил еще две фугасные чушки весом по шестнадцать килограммов.

– Жрите, сволочи!

Сейчас не сорок первый год. Научились отвечать. Одна из тяжелых мин угодила в цель точно. Фонтаны взрывов видно издалека. Вместе с землей взлетел исковерканный ствол батальонного миномета, что-то похожее на обрубок тела, шипящие, смятые детонацией мины.

– Ну как русский хрен? – кричали теперь наши бойцы. – Еще хотите?

С той стороны промолчали, лишь длинной злой очередью отмолотил пулемет, согнав с брустверов любопытных красноармейцев.

В общем, все шло как обычно. В небе медленно накручивал петли двухмоторный наблюдатель «Фокке-Вульф 189». Когда время его работы закончилось, воздушный разведчик пошел на снижение. Сбросил две «пятидесятикилограммовки» и, набирая скорость, пошел на свой аэродром.

Оптика у наблюдателя была точная, обе бомбы с воем обрушились на позиции артиллерийского дивизиона капитана Раенко. Разнести прямым попаданием орудие с такого расстояния почти невозможно. Но взрыв завалил землянку, в которой спали после ночного дежурства двое бойцов.

Их едва успели откопать, посиневших, едва не задохнувшихся. Кроме того, крупный осколок почти надвое рассек щит орудия, а другой пробил накатник. Вытекло масло, и пушка вышла из строя. Прибежал начальник арттехвооружения полка и обидно отчитал капитана Раенко, которому, несмотря на вчерашние подношения, так и не удалось вернуться на прежнюю должность в штаб дивизии.

– Слушай, ты, герой Раевский! – кричал маленький оружейник, со скрюченной, поврежденной прошлой осенью рукой. – Почему орудия не замаскированы? Они у тебя как сараи торчат. Щиты за три версты видны. Ты вредитель или дурак?

Маленький капитан-оружейник начинал службу еще в царской армии, прошел все ступени и, несмотря на невысокое звание, спуску раззявам не давал.

– Я доложу об оскорблении, – обещал Раенко. – Вы ведете себя по-хамски.

– Ох, работники, мать вашу, – расхаживал вокруг искалеченного орудия капитан. – А ты, лейтенант, почему капонир не углубил?

– Не было приказа, – козырнул в ответ командир взвода.

– Служить только начинаешь, а уже пример с бездельников берешь. Артмастерской у нас нет. Шагай, кланяйся самоходчикам. Впрочем, пусть Раенко идет. Орудие починить, иначе подготовлю рапорт о халатности. А капониры углубить! Немедленно.

Проходивший мимо Карелин удовлетворенно наблюдал, как распоряжается маленький капитан. Раенко догнал самоходчика. Прикуривая папиросу (Карелина не угостил), пожаловался, что оружейник ненормальный. Орет как резаный, будто самый большой начальник.

– Это вы у нас самым большим начальником были, – съязвил лейтенант. – На «виллисе» раскатывали да стволы у пушек белой тряпочкой проверяли.

– Ладно, чего теперь. У вас ведь зампотех есть и мастерская?

– Есть. Только у них работы невпроворот, часть машин повреждены. Ребята всю ночь работали.

– Договоримся, – уверенно отозвался Раенко. – Свои люди.

Он уже забыл, как выстраивал в шеренгу «своих людей»: артиллеристов, минометчиков, ремонтников. Учил уму-разуму как обращаться с вооружением, укрывать и маскировать его, не считаясь со временем. Хотя сам этому так и не научился. Но орден и две медали, находясь за три километра от передовой, заработал.

Обстановка в те мартовские дни менялась постоянно. Уже третью неделю наступали немцы. Но в других местах продолжали продвигаться вперед или наносить сильные контрудары наши войска. Победа под Сталинградом подняла моральный дух частей Красной Армии. Некоторые генералы, особенно из тех, кто держались подальше от передовой и принимали желаемое за действительное, недооценивали силы врага.

Старались показать свою уверенность в победе и непоколебимую веру в товарища Сталина. Вместо трезвой оценки обстановки вели пустые разговоры, подогретые водкой и полученными орденами:

– Забыл фашист, как мы всю степь под Сталинградом немецкими трупами завалили!

– А как гнали на запад без остановки! Погоним и дальше.

К Паше Карелину завернул в гости старый дружок по училищу лейтенант Тимофей Одинцов. Хотя и в одном полку служили, но в последние дни не виделись. Тимоха, рыжеволосый, с курносым, нашлепкой, носом, достал папиросы, угостил экипаж.

– Где разжился?

– У тыловиков на трофейный пистолет поменял.

– Сколько дали? – поинтересовался Вася Сорокин.

– Две пачки.

– Вот жмоты.

– Ну как дела, Паша?

– Ничего хорошего. Три машины за два боя накрылись. Нам вот повезло: корму бронебойной «пятидесяткой» просадило, но из экипажа никого не задело. Был бы калибр побольше, так легко бы не отделались.

– Я гляжу, у вас четыре машины.

– Пополнение прислали.

– А у нас в батарее всего три остались. Одну миной накрыло. Влетела сверху, снаряды сдетонировали, весь экипаж на куски раскидало.

– А вторую?

Тимофей рассказал, что вторая самоходка сгорела в бою с танками.

– Шарахнули прямо в лоб. Механика наповал, и мотор сразу загорелся. Ребята спрыгнули, а командир замешкался. Фрицы второй снаряд добавили, рвануло так, что хоронили мы нашего лейтенанта без обеих ног. Хороший мужик был.

Подошел комбат Ивнев. Спросил:

– Чего, рыжий, без дела болтаешься?

– Друзей пришел проведать.

– А других дел нет?

– А это я перед своим комбатом отчитаюсь. Рыжий лейтенант Одинцов прошел войну с зимы сорок первого. После краткосрочных курсов командовал взводом трехдюймовых «полковушек». Попал в трагичный для нашей армии котел под Барвенковом. Батарея накрылась после короткого боя, танки ее просто смели.

– Повезло, что овраг поблизости был. Кто уцелел, там укрылись. Чего там батарея? От полка ничего не осталось. Постреляли да гусеницами подавили. Насмотрелся я там, в степи, подбитых машин, трупов целые поля.

Рассказал Павлу, как, отступая, прятались в раскаленные летние дни прямо под солнцем во ржи, однажды едва не сгорели, когда вспыхнуло огромное поле. В другой раз наткнулся на немцев, и Одинцов расстрелял патруль из трех человек.

– Остальные, молодняк, растерялись. А у меня ТТ с полной обоймой. Высадил в упор. Кого наповал, кого подранил. Ребята добили. Неделю почти без воды шагали, один умер. Когда к своим вышли, пытаемся из кружек напиться, а глотки высохли, вода не лезет. Оклемались кое-как.

После воевал в батарее ЗИС-3, подбил танк, что-то еще из немецкой техники. Обещали орден, но осенью снова угодил в окружение. Выбрался, и после проверки направили командиром самоходки.

Так что не простой парень был рыжий Тимофей Одинцов. И на капитана Ивнева смотрел с вызовом, даже свысока. Как и другие, много повидавшие солдаты, он терпеть не мог высокомерия. Ну и что, если Ивнев с командиром полка водку пил и на совещаниях сидит. В бой вместе идти. Не выдержав неприязненного взгляда, комбат буркнул что-то механику Хижняку насчет проверки двигателя и удалился.

– Во, полководец! – сплюнул Одинцов. – Наш комбат проще. Да и комполка Цимбал всегда по-человечески разговаривает.

– Чего из дома пишут? – сменил тему Карелин.

– Один братан в госпиталь угодил. Как бы ногу не отрезали. А мать плачет: пусть режут, лишь бы живой вернулся. Отец еще прошлой зимой пропал, второй брат в летное училище напросился. А долгая у них жизнь, у «сталинских соколов»? Сами видите, что в небе творится.

– Невеста пишет?

– Чего-то замолчала, – отмахнулся Тимофей. – Нашла, наверное, кого-то. Терпежу не хватило меня дождаться.

Поговорили, разошлись по своим местам. Начался обстрел. По склону бугра на скорости пронесся немецкий танк. Стрелять по нему не стали – далеко. А минометы сыпали мины то в одно, то в другое место. Снова уносили убитых и раненых.

Проинструктировав дивизион, спешил в лес капитан Раенко. Комбат Ивнев, хоть и вредноватый, но смелый мужик, подковырнул его:

– Чего, брюхо схватило от страха?

– В штаб надо срочно.

– Вот ты там нужен! Дивизионом, небось, лейтенанта сопливого командовать оставил?

Раенко сделал вид, что не расслышал. Сыпались мины, и он торопился.

Последующие два дня стрелковый, самоходно-артиллерийский полк и небольшое количество танков топтались на месте. Вроде готовились к удару, чтобы вместе с другими частями не дать немцам окружить Харьков. Сталин сдачу этого города через месяц после освобождения не простит. Надо наступать!

Но сил мало. Авиация в небе в основном немецкая. Не сказать, чтобы сильно бомбили, но раза три налетали. Обрушили тяжелые «сотки», бомбы помельче и контейнеры с осколочными гранатами. Больше всех пострадал прибывший маршевый батальон пехоты.

Его настигли на подходе к месту сосредоточения пикирующие «Юнкерсы-87» в сопровождении «мессершмитов». Уничтожили, искалечили едва не половину молодых неопытных новобранцев. Зенитная артиллерия, как всегда, отсутствовала.

На перехват, хоть с опозданием, вынырнула четверка наших истребителей ЛаГГ-3. Они сбили одного «юнкерса», схватились с «мессерами», но силы были неравные, да и вооружение «мессершмитов» более сильное.

Два тяжелых ЛаГГа, с корпусом из прессованной древесины, угодили под пушечные трассы и развалились в воздухе кучей пылающих обломков. Два других продолжали бой с наседавшими «мессершмитами», сумели один сбить.

Получив многочисленные повреждения, ЛаГГи были вынуждены спешно уходить. Но момент упустили. Оба «ястребка» дымили, теряли скорость, их тоже расстреляли пушечными очередями.

Обозленные упрямством русских пилотов, «мессершмиты» набросились на единственного летчика, сумевшего выпрыгнуть с парашютом, и добили его в воздухе. Тысячи бойцов с земли наблюдали эту тягостную картину. Некоторые, не выдержав, открыли огонь из ручных пулеметов и винтовок, но «мессеров» не достали.

Разведчики доложили, что километрах в пяти южнее проследовала в сторону Харькова бронетанковая колонна, не менее полусотни машин. Командирам полков стало ясно, что немцы, следуя обычной тактике, обходят скопления наших войск, оставляя их в окружении и замыкая Харьков в кольцо. Обтекая наши полки, прошла еще одна колонна – северная. Примерно такое же количество танков, бронетранспортеров и грузовики с пехотой.

Но больше всего Мельникова и Цимбала поразило, что мимо проследовал наш танковый батальон: три десятка Т-34 и легкие Т-70. Командир батальона остановился на час. Устраняли мелкие неисправности, заправлялись горючим из запасных баков.

Происходила какая-то неразбериха. Танковый комбат на все вопросы лишь пожимал плечами и отвечал, что им приказано выйти к станции Люботин и перерезать пути наступления вражеских войск.

– Немцев за день не меньше сотни машин прошли, – воскликнул Цимбал. – И по другим дорогам двигаются. Вы же ничего не сделаете!

– У меня приказ, – ответил комбат. – Что, лучше вместе с вами отсиживаться?

Подполковник Мельников промолчал и сразу же связался со штабом дивизии. Ему приказали ждать подхода танкового полка и готовиться к наступлению.

– Пока этот полк подойдет, у меня авиация людей и технику повыбивает, – ответил Мельников. – Кроме стрелкового полка имеем в наличии полтора десятка самоходных установок СУ-76 и роту «тридцатьчеверток». Танковый батальон для заправки остановился. Дайте им приказ, и сил у нас хватит удар нанести. Горючее и снаряды пока имеются. Разбомбят ведь.

Из штаба дивизии ответили, что батальон им не подчиняется.

– Так подчините его! Чего он в одиночку сделает?

В общем, ничего не решили, и батальон ушел. Спустя какое-то время приказали выслать две группы самоходок и танков: проследить движение немецкой бронетехники на южном и северном фланге и провести разведку боем.

В эти же часы на восток проследовала длинная колонна повозок и машин с красными крестами. Эвакуировали полевой госпиталь. Бойцы смотрели на раненых и невольно поднимали глаза к небу. Налетит звено «мессершмитов» и перебьет беспомощных людей.

Затем пошли отступающие. Остатки полков и батальонов, разбитых батарей, от которых остались лишь лошади, повозки да редкие поврежденные орудия. Многие бойцы были тоже ранены и тревожно вглядывались в небо.

Большинство красноармейцев были с винтовками, но тяжелое оружие или побросали, или потеряли в бою. Этой картины Мельников не выдержал:

– Сейчас что, сорок первый год? Останавливать и проверять людей. Есть приказ «Ни шагу назад», и я его не позволю…

Подполковник закашлялся. Кроме ранения в плечо, он получил несколько мелких осколков в лицо. Их наскоро удалили в санчасти и заклеили раны пластырем.

Пока собирали разведгруппы, начальник штаба сформировал из отступающих несколько стрелковых рот и приказал рыть окопы. Люди бурчали, жаловались, что немецкие танки прут колоннами и сметают все на пути.

– Зарывайтесь глубже, – коротко ответил нач-штаба. – Кончилось бегство. Старшинам получить противотанковые гранаты и бутылки с горючей смесью.

– Вот мы ими навоюем…

– Тогда все здесь останетесь! И пустую болтовню прекратить.

Голос начальника штаба к спору не располагал. Получали и аккуратно складывали тяжелые гранаты и черные бутылки с КС (коктейлем Молотова). Бронебойщики распаковывали коробки с массивными остроносыми патронами, оборудовали запасные позиции.

Разведка получилась не менее странная, чем вся обстановка вокруг. Судя по всему, готовился массированный контрудар. Разведка боем требовала в таких условиях применения более крупных сил. Группу под началом капитана Ивнева ограничили его собственной батареей из пяти машин (одну самоходку добавили), двумя мотоциклами и грузовиком ЗИС-5 с боеприпасами и санитарами для эвакуации раненых.

Вторая группа состояла из танкового взвода и ушла в другом направлении.

– Далеко мы уедем, – желчно размышлял лейтенант Чурюмов. – Брони сверху нет, под авианалет угодим – и мама не горюй!

Сильно поредевшая рота лейтенанта Бобича понимала это еще лучше. Но неприхотливая пехота, которую привыкли гнать в лобовые атаки, не заботясь о потерях, надеялась вовремя спрыгнуть. Все же лучше ехать на броне, чем бежать на пулеметы.

Вышли на южную дорогу. Возле деревни Новая Водолага, почти напрочь сгоревшей, встретили зарывшуюся в землю батарею легких полковых пушек. Вернее, ее остатки – две «полковушки», десятка полтора артиллеристов и пехотный взвод.

Старший лейтенант, командир батареи, оглядел самоходки, покачал головой и съязвил:

– Ну все, конец фрицам! Никак наступать собрались? А в грузовик немцев битых складывать.

– А ты хорошо в землю зарылся, сразу и не разглядишь, – отозвался Ивнев. – Встать, как положено!

Старший лейтенант хотел съязвить что-то еще, но заряжающий на самоходке Чурюмова уже разворачивал в их сторону трофейных пулемет МГ.

– У меня в батарее за последние дни три экипажа сгорели, а он дурочку валяет, – в сердцах матюкнулся Ивнев.

К старшему лейтенанту подошел замполит с тремя кубарями и звездами на рукавах шинели. Козырнул, назвал свою должность и фамилию.

– Нам тут тоже несладко пришлось. Вон, целое кладбище. Так что извините за горячность, но стоим мы здесь, и сами не знаем, что завтра будет. Снаряды…

– Немцы далеко? – перебил его Ивнев.

– Стреляли вчера у станции Мерефа. Это километров пятнадцать от нас. Сегодня, вроде тихо.

Карелин увидел поодаль сгоревший танк Т-3. В соседнем капонире завалилась набок искореженная «полковушка», грудой лежали отстрелянные гильзы. Другое орудие разнесло на части прямым попаданием.

– Мы еще один танк подбили, – продолжал докладывать политрук. – Но немцы его на буксире уволокли. Пехота их тоже наступала, но у нас два «максима» было. Отогнали и человек двенадцать постреляли.

– Много у них танков было? – спросил комбат.

– Три штуки и бронетранспортеры.

– Отбились, значит?

– Так точно.

Ивнев и остальные самоходчики хорошо знали, как непросто вести бой с танками этим короткоствольным пушкам, предназначенными для прикрытия пехоты. Броню, в лучшем случае, метров за триста, берут. А до подбитого Т-3 и того не будет. Считай, в упор стреляли.

Комбат невольно смягчил тон. Спросил, где убитые немцы.

– Ночью под прикрытием минометов уволокли, – сказал командир батареи. – Что, не верите.

– Нормально. Угощайтесь. Протянул портсигар с папиросами.

– Ребятам курево не найдется? Уши опухли, дня три подвоза нет.

Ивнев приказал поделиться махоркой и поинтересовался:

– Где боеприпасы и харчи берете? Оказалось, неподалеку немецкие танки разбили несколько полуторок. Разжились немного едой, патронами, а снарядов почти не осталось.

– Если на вас танки попрут, что делать будете? – спросил Ивнев.

– Не попрут, – хитро усмехнулся старший лейтенант. – Мы табличек понатыкали, что дорога и поле заминированы.

– А если проверят?

– Снаряды еще остались, бутылки с бензином, гранаты. Вы помощь окажете.

– У нас своя задача, – отрезал Ивнев, которому командир батареи нравился своей смелостью. – Бензин – это неплохо. Да и наши скоро подойдут. От Мерефы до Харькова далеко?

– Если напрямую, то километров с полета. Только напрямую сейчас никто не ходит.

Уточнив еще кое-какие мелочи, двинулись дальше. Наводчик Миша Швецов рассуждал:

– Километров на восемьдесят нас фрицы отбросили. А в армейской газете все о каких-то могучих ударах пишут. Бьем немца, аж перья летят!

Оба мотоцикла разведки умчались вперед. Самоходки замедлили ход, двигаясь цепочкой, – Ивнев опасался мин или налета с воздуха. Но опасность пришла с другой стороны.

Впереди застучал пулемет, по звуку немецкий. Ему ответил наш «Дегтярев» и автоматы ППШ. Затем выстрелила несколько раз подряд пушка, судя по калибру – 75-миллиметровка.

Через десяток минут, рывками и дымя пробитым мотором, появился М-72. Сидевший в коляске пулеметчик придерживал за плечи сползающего с заднего сиденья товарища.

Было удивительно, что мотоцикл еще движется. Коляска со спущенным колесом завалила мотоцикл набок, руль был погнут, сорвано переднее крыло и выбита часть спиц.

Торопливо вытащили тяжело раненного в голову и плечо разведчика с заднего сиденья. Он истекал кровью и, судя по всему, был безнадежен. Сержант, старший разведгруппы, зажимал пробитую руку. Щегольская шапка-кубанка была порвана осколком. Водитель тоже был ранен – получил несколько осколков в ногу и лицо.

Пока разведчиков перевязывали, сержант рассказал, что на полпути к станции мотоциклы налетели на засаду. Сначала открыл огонь пулемет, ответили оба «Дегтярева». Вывели из строя расчет МГ, но один мотоцикл был поврежден, а затем пальнула пушка.

Осколочный снаряд разнес вдребезги мотоцикл и убил обоих разведчиков. Сержант, несмотря на сильный огонь, пытался взобраться на высотку, где они снова угодили под пулеметные очереди.

– Пришлось срочно сматываться. Наш мотоцикл тоже на ладан дышит. Кое-что разглядели: два танка, минометы ну и пулеметные гнезда. Но это небольшой заслон, а главные силы сосредоточены ближе к станции Мере фа.

Раненых погрузили на ЗИС-5. Совещались недолго. В любой момент могли появиться самолеты. Несмотря на многочисленные сообщения о славных победах нашей авиации, помощи от нее не ждали.

Ранней весной сорок третьего года в небе хозяйничало люфтваффе.

– С заслоном связываться не будем, – решил Ивнев. – Обойдем, если удастся. Попробуем добраться до станции и посмотреть, что там творится.

Повернули в сторону перелеска, куда вела слабо наезженная колея. Война прокатилась в здешних местах несколько раз. В мае сорок второго маршал Тимошенко в компании с Никитой Хрущевым пытался силами Юго-Западного фронта окружить и уничтожить крупную немецкую группировку, освободить Харьков.

Планы были далеко идущие, чуть ли не поворот в войне. Но, как всегда, силы не рассчитали, много чего не учли, и едва начавшееся мощное наступление обернулось чуть ли не самым крупным в войну разгромом. Потери Красной Армии составили тогда 240 тысяч человек и 1200 танков.

В исторических документах с сочувствием отмечались переживания маршала Тимошенко, которые не прибавили ему опыта и позже обернулись бездействием в августе сорок второго, когда немцы окружали Сталинград. Трагедию разгромленного под Харьковом Юго-Западного фронта много лет замалчивали.

На пути самоходной батареи Ивнева изредка попадались остовы сгоревших еще в сорок втором году машин. Те, что годились на переплавку, немцы давно вывезли. В разных местах темнели свежие воронки и стояли сгоревшие танки, смятые орудия и разбитые в щепки повозки – следы недавних боев.

Тела погибших красноармейцев и командиров лежали повсюду – вдоль дороги, изрытой гусеницами танков, в степи среди подтаявшего серого снега, в спутанной прошлогодней траве.

Кое-где виднелись следы недавних боев. В одном месте среди редких берез наткнулись на орудийные капониры, избитые снарядами и перепаханные гусеницами. От шести легких «сорокапяток» остались вмятые в лед сплющенные обломки металла и человеческие тела. Видимо, батарея все же успела развернуться и дать бой. Виднелось множество стреляных гильз.

Останки наших бойцов лежали как попало. С вывернутыми карманами, некоторые без шинелей и ботинок. Своих убитых немцы похоронили. Торчали аккуратные кресты, таблички с именами, армейские каски. Кто-то не поленился посчитать:

– Восемнадцать могил. Что-то маловато. Наших вон сколько разбросано.

– Чего удивляться? – свернул цигарку Алесь Хижняк. – Налетели с ходу. Ребята даже капониры толком не успели вырыть. Да и когда мы малой кровью воевали?

– Прорыв, – отрывисто объяснял неизвестно кому Захар Чурюмов. – Судя по следам, здесь целая танковая рота прошла и пехота на транспортерах. Батарея неплохо оборонялась, но ее снарядами засыпали и танками раздавили.

Лейтенант Бобич попросил у Ивнева разрешения снять с нескольких погибших сапоги и ботинки покрепче.

– У меня половина людей разутые. Вон, гляньте, товарищ капитан.

Он показал на бойца в ботинках, замотанных телефонным проводом. У некоторых были порванные, кое-как заштопанные шинели.

– Пять минут. Заодно соберите документы, которые сохранились.

С трудом стаскивали шинели, но найти более-менее годных для носки удалось всего штуки три. Зато лежало много патронов, россыпью и в обоймах. Из подсумков вытаскивали гранаты, которыми красноармейцы не успели воспользоваться.

Но погибшая батарея оказалась мелочью по сравнению с разбитой вдрызг колонной повозок и пехоты, которую накрыли вражеские танки. Здесь было настоящее месиво. Бойцы помоложе с ужасом смотрели на расплющенные тела, взлетавших с карканьем ворон.

– С тылу ударили, – размышлял механик Хижняк. – У немецких «панцеров» ход тихий. Пока наши расчухались, они уже здесь.

Батарея легких полковых пушек была сброшена на обочину. Аккуратные немцы не стали рисковать и рвать гусеницы о металл. Зато не поленились и перебили бойцов. На подтаявшем в момент нападения снегу виднелись многочисленные следы убегавших к лесу и оврагу людей. Стреляли с азартом. Дорога была усыпана свежими блестящими гильзами.

Каждая пара следов заканчивалась лежавшим телом. Многие добежали до оврага. Но к оврагу тянулась гусеничная колея легкого бронетранспортера.

– Павел, проверь, – хмуро приказал Ивнев. Карелин его понял. Комбат не рассчитывал найти там живых, у него была другая цель. Хижняк подвел самоходку к краю оврага. На дне его, среди кустов и снега, лежали еще десятка четыре мертвых тел.

Даже по мелочам было видно, с каким ожесточением немцы расстреливали и добивали пытавшихся спастись красноармейцев. Шинели были сплошь издырявлены. Было ясно: стреляли и по мертвым людям, чтобы сильнее исковеркать тела.

Густые заросли терновника, где надеялись спрятаться обреченные бойцы, были скошены, словно косой скорострельным пулеметом, скорее всего МГ-42.

Туда же швыряли гранаты. Некоторые тела были обезображены, лежали вырванные клочья, кисти рук. Молодой лейтенант, понимая безнадежность, открыл огонь из пистолета.

Наверное, он был совсем молодым, как и все лейтенанты Красной Армии. И может, в кого-то попал или по крайней мере испугал. В ответ ему разнесли пулями голову. Он так и остался сидеть, привалившись спиной к вытаявшему бугру.

– Василий, сбегай принеси документы и пистолет, – приказал ефрейтору Карелин.

– А вдруг там мины… пистолет у тебя же есть.

– Быстрее. Некогда им было мины ставить.

Через несколько минут заряжающий принес новенький ТТ с клеймом «1942 год». В другой руке Василий держал кучку окровавленных бумажек.

– Ничего не разберешь. В него с полсотни пуль всадили, не меньше. Разрывными башку на части разнесли.

И позже, когда отъехали с километр, увидели на обочине несколько десятков расстрелянных пленных. Это можно было угадать по отсутствию поясов и оружия. Немцы какое-то время конвоировали их, затем надоело. Отвели в сторону, построили и расстреляли. Так и остались лежать бойцы на узком пятачке.

Через час встретили несколько красноармейцев во главе с сержантом. Некоторые были ранены, но винтовки имелись у всех.

– Прут фрицы, – рассказывал сержант, затягиваясь махоркой, которой их всех угостили. – По всему видно, окружают Харьков и дальше рвутся.

Не склонный к громким фразам, хорошо повоевавший капитан Ивнев выругался:

– Здесь сволочи и останутся! Быстро про Сталинград забыли.

– Увлеклись наши генералы, – негромко проговорил сержант. – Гнали в наступление целые дивизии без оглядки. Вот Манштейн и врезал. У нас в батальоне ни харчей, ни патронов не осталось, а мы все наступали.

– Зато теперь бежите без оглядки. Забыли приказ товарища Сталина «Ни шагу назад»?

– А что нам еще делать? Из семи человек трое раненых. Батальон танками разогнали да подавили.

– Ладно, хватит лазаря петь. Немцы далеко?

– Километрах в трех отсюда батарея «семидесятипяток» стоит. Минометы пара-тройка штук и два бронетранспортера. Может, еще что-то прячут. А у вас, я гляжу, новые танки. Я таких раньше не видел. Мелкие, а пушки сильные.

Сержант подробно объяснил, где находится опорный немецкий узел, и, уводя свою группу, попросил:

– Дайте пару-тройку индивидуальных пакетов. Может, спирта чуток. Раны воспалились, рубахи на повязки рвем.

– Нам самим пакеты нужнее, – резко отозвался Ивнев. – Мы в бой идем, а вы драпаете.

– Ну как знаете, товарищ капитан, – пожал плечами сержант. – Спасибо хоть не постреляли за то, что отступаем. Добрый вы командир…

В глазах осунувшегося, бледного от потери крови красноармейца сквозила насмешка. Наверное, много чего пережил. Хижняк бросил сержанту свой индивидуальный пакет и пачку махорки. Когда тот расстегивал шинель, Ивнев разглядел медаль «За отвагу» на вытертой ленточке. И ранение наверняка не первое.

Капитану стало не по себе от ненужной в этой ситуации своей властности, дурацких угроз и высокомерия. К жестокости Ивнева приучали с первых дней войны, и она вошла в него незаметно, но проявлялась где надо и где не надо.

Ивнев собрал командиров машин. Стараясь сгладить высокомерие, сказал: обстановка в целом понятна. Впереди немецкие части, но километров на пяток надо продвинуться. Изучить путь возможного наступления дивизии.

Кроме того, после зрелища расстрелянных красноармейцев, расправы над пленными все были настроены отомстить врагу. Зря, что ли, усиленный боезапас и роту десанта с собой везут! Ударим как следует! Ивнева поддержали все остальные командиры.

Свернули с дороги и двинулись прямиком через холмистую равнину. Впереди шла установка Карелина. Отставая метров на двести, четыре остальных.

Путь преградил глубокий овраг. Решили снова вернуться к дороге и с маху ударить по опорному пункту. Если послали в разведку боем, то от боя не уклонятся.

На людей подействовало увиденное, сотни тел погибших, расстрелянные пленные. Как в сорок первом, немцы катили вперед, сминая все на пути. Самая подготовленная и опытная батарея полка была настроена решительно и не сомневалась, что раскатает закопавшийся на обочине дороги опорный пункт. Месть тоже значит очень многое, хоть в боевых уставах такого понятия нет.

– И обязательно взять двух-трех человек живыми, – напомнил Ивнев. – Иначе прогулка получится, а не разведка.

– Возьмем, – барабаня пальцами по пластиковому прикладу трофейного пулемета, кривился в непонятной усмешке Захар Чурюмов.

К опорному пункту вышли со стороны осиновой рощи, раскиданной в пологой низине. Имелся риск, что нарвутся на засаду, но другого пути не было. Двигались на малом ходу, обтекая низину с двух сторон.

Рассчитывали, что, расширяя прорыв, немцы не слишком будут обращать внимание на обледеневшие холмы, сугробы среди деревьев, пробивающиеся ручьи, которые скоро превратятся в мутные потоки. Главный объект для них – дороги, на которых могут появиться наступающие русские.

Даже на последнем отрезке пути скорость не увеличивали. Пять машин, негромко урча моторами, подходили осторожно, как небольшая стая хищников. Наводчики застыли у прицелов, заряжающие готовы выдернуть из гнезда очередной снаряд.

Расчет противотанковой «семидесятипятки» глубоко не зарывался. Покрашенная в серый со светлыми пятнами цвет приземистая пушка, способная пробить броню «тридцатьчетверки» за километр, была готова к бою. Мороз притупил бдительность артиллеристов, некоторые дремали.

Именно на нее шла самоходка Карелина. Но русскую машину заметили не артиллеристы, а расчет зенитного крупнокалиберного пулемета, более внимательно ведущий наблюдение.

Сигнал тревоги, отработанный на многочисленных учениях, сработал мгновенно. Ствол пулемета развернулся в течение считаных секунд. Ударила пристрелочная, затем длинная очередь.

В спешке зенитчики промахнулись. Пули прошли над броней. Карелин знал, что следующая очередь на расстоянии четырехсот метров ударит точно, кто-то из десантников будет убит. Но его цель была пушка, которая могла натворить куда больше дел. Выстрел встряхнул отдачей легкую машину. Осколочный снаряд взорвался с перелетом. И сразу гулко, как в пустую бочку, замолотил пулемет калибра 13 миллиметров.

По броне лязгали, взрывались мелкими вспышками, искрили тяжелые пули. Десантники уже прыгали с машины. Одного ударило, швырнуло на снег. Другой, шатаясь, брел прочь, прижимая к груди почти надвое перебитую руку. Остальные залегли и открыли огонь.

Артиллеристы спешно разворачивали пушку. Не успели. Карелин приказал остановить машину, выстрелили с короткой остановки. Осколочный снаряд разметал бруствер, хлестнул осколками и взрывной волной.

Орудие, хоть и не получившее крупных повреждений, застыло. Ворочались, расползались в разные стороны уцелевшие артиллеристы. Другая «семидесятипятка» почти закончила разворот, но ее опрокинула фугасным снарядом новая СУ-76 из пополнения.

Бой разворачивался стремительно. Самоходки сумели подобраться с тыла довольно близко и расстреливали цели с двухсот-трехсот метров. Загорелся бронетранспортер, отступавший к дороге. Второй вел огонь из двух пулеметов, уворачиваясь от снарядов.

Лейтенант Бобич со своими десантниками забросали гранатами крупнокалиберный пулемет. Но, пробегая мимо его обломков, бойцы угодили под пулеметную очередь из бронетранспортера. Один из бойцов свалился, получив несколько пуль в ноги.

Афоня Солодков, сам наводя орудие, разбил последнюю, четвертую «семидесятипятку». Наводчик Антон Болотов стрелял из ППШ по разбегавшимся артиллеристам. Двое упали на снег, остальные скрылись в кустах.

Сапер в пятнистом маскхалате бросил из-за дерева противотанковую гранату. Она взорвалась, не долетев. Видя, что немец приготовил вторую, Болотов высунулся из-за брони, чтобы дать точную очередь и спасти экипаж. Гранаты были нового образца и прожигали броню.

Сумел ранить сапера и отогнать его прочь. Но из траншеи ударил автомат, пуля пробила Болотову горло. Чудом уцелев после недавнего прямого попадания в самоходку, наводчик хрипел, зажимая простреленную гортань. Заряжающий кинулся было на помощь, но Афанасий, видя, что рана смертельная, рванул его за плечо:

– Подавай снаряд!

Он пытался достать бронетранспортер, который вел огонь из скорострельных пулеметов МГ-42, убив и ранив несколько десантников. Но механик «Ганомага», почуяв опасность, нырнул в низину. Снаряд рванул на краю, разбросав пучки кустарника.

Комбат Ивнев, по-прежнему уверенный в себе и своей батарее, с маху уничтожившей четыре пушки и опорный узел, кричал:

– Пленных берите!

– Плен… плен… – с ненавистью пробормотал рослый обер-ефрейтор, немного понимавший по-русски. – Сдохни сам!

В руках он держал самозарядное противотанковое ружье. Короткое, немногим длиннее метра, эта штуковина, сработанная чешскими инженерами, пробивала специальными усиленными пулями на таком расстоянии тридцать миллиметров брони.

У обер-ефрейтора были сильные руки и точный глаз забойщика скота на ферме. Он целился в моторную часть и всадил в нее три искрящиеся бронебойно-зажигательные пули. Калибр ружья был всего 7,9 миллиметра, но ударяли они с силой отбойного молотка.

Ивнев, обернувшись, встретился глазами с ефрейтором, расстояние до которого составляло не более двадцати шагов. Давать какую-либо команду было поздно. Четвертая пуля из удлиненного, на десять зарядов магазина пробила боковую броню и тело капитана.

– Фриц… справа.

Григорий Ивнев все же сумел достать пистолет, но очередная пуля, снова пробив броню, угодила в снарядную гильзу. Вспыхнул пороховой заряд, вышибло головку фугаса. Немец продолжал стрелять так же умело, как резал свиней и бычков на своей ферме. Механик, развернув машину, пытался подмять опасного стрелка корпусом. Не теряя хладнокровия, ефрейтор выпустил оставшиеся пули в лобовую броню, целясь в то место, где сидел механик.

Он не промахнулся. Разворотил механику плечо и угодил в двигатель, который задымил и вспыхнул. Огонь пробивался снизу вверх в боевую рубку, лизал снаряды в боеукладке.

Ефрейтор исчез, захватив с собой ружье с расстрелянной обоймой. Заряжающий пытался вытащить смертельно раненного командира. Языки огня плеснули в сержанта, сжигая пальцы, он невольно отшатнулся.

– Прыгай, – крикнул Ивнев, – я выберусь. – Господи, как печет…

В голове мелькнуло короткое воспоминание о Халхин-Голе, где его так же лизал огонь горящего БТ-7. Тогда он тоже был ранен, но сумел отползти.

Рванул еще один пороховой заряд, бронебойная болванка с воем ушла вверх. Заряжающий, понимая, что сейчас взорвутся остальные снаряды, в том числе фугасные, выпрыгнул через заднюю дверцу. Со своими обожженными руками он уже ничем не мог помочь капитану.

Он успел отбежать, прыгнуть в траншею. Пламя добралось до снарядов, и самоходку развалило на части сильным взрывом. Остальной экипаж разделил судьбу машины, оставшись среди обломков. Десантники, срывая клочья сгоревшего комбинезона, перевязали руки заряжающему, кто-то дал глотнуть спирта из фляжки.

– Экипаж там, – показывал заряжающий на горящую груду металла. – И комбат тоже. Гляньте, может, кто уцелел.

– Глянем, глянем, – с усилием удерживали контуженого бойца сразу трое десантников.

Карелин распорядился:

– Таскайте воду и снег ведрами. Комбата надо обязательно отыскать… хотя бы тело. И остальных тоже. Никаких без вести пропавших.

Все понимали, что без командира, даже мертвого, возвращаться нельзя. В мокрых дымящихся обломках отыскали останки, сгоревшее оружие, что-то еще по мелочам.

Захар Чурюмов тер тряпкой закопченную медаль капитана.

– Его медаль, точно, – подтвердил заряжающий. А Вася Сорокин заметил:

– На Халкин-Голе сражался, на этой войне полтора года отвоевал, а получил всего одну медаль. А ведь командир крепкий был, танки подбитые на счету имел.

– Ему теперь все равно, – отмахнулся Миша Швецов. – Давай в шинель останки заворачивать.

Через два часа лейтенант Карелин привел в расположение полка четыре самоходные установки. На каждой лежали тела погибших, раненых и три плотно увязанных шинельных тючка.

– Здесь сгоревшие ребята и в том числе капитан Ивнев, – докладывая Цимбалу о результатах разведки, сказал Карелин. – Капитана опознали по медали «За отвагу», все остальное сгорело.

Подвели двух пленных.

– Офицеров взять не смогли. Может, эти чего расскажут.

Кое-что рассказали. Что продолжается наступление немецких войск. Бои идут на подступах к Харькову, часть города, по слухам, уже занята передовыми частями.

Но их показания уже не имели значения. Был получен приказ наступать.

Глава 4

Наступление

Дивизия перешла в наступление ранним морозным утром. Двигались стрелковый, танковый, самоходно-артиллерийский полки, артиллерия, вспомогательные части. Где-то параллельно шел еще один стрелковый полк. Прорывом это назвать было нельзя. Сплошной линии фронта здесь не существовало. По слухам, дивизия вместе с другими частями должна была на одном из участков отбросить наступающие немецкие войска и во что бы то ни стало удержать Харьков.

Наступление было каким-то странным. Вроде шли в бой, а навстречу двигались отступающие войска, тылы, санитарные обозы. Заградотряды и комендантские роты поворачивали отступающих обратно, присоединяли к полкам и батальонам.

Раза три Карелин видел нашу авиацию. Высоко в небе плыл бомбардировочный полк, дважды проходили низко над колонной эскадрильи штурмовиков ИЛ-2 в сопровождении небольшого числа истребителей.

Где-то в небе разворачивались бои, но это было далеко. Танки и самоходки, двигавшиеся впереди, с ходу вступали в бой с отдельными немецкими частями. Несли потери, но врага теснили. Преимущество было пока на нашей стороне.

Перед станцией Люботин налетели не меньше двух десятков «Юнкерсов-87». Их сопровождали истребители. Главной целью была бронетехника, «Юнкерсы» сбрасывали в основном «стокилограммовки». Взрывы были мощные, буквально глушили людей. Но ни одного прямого попадания не добились. С расстояния пятисот-семисот метров в танк или самоходку попасть трудно.

Десант успел соскочить и в основном неподвижно лежал, пережидая бомбежку. Погибли несколько новичков, бежавших непонятно куда.

Осколками пробило броню легкого Т-70, порвало гусеницу одного из танков. Близким взрывом разнесло счетверенную установку «максимов», размещенную на полуторке, – единственную зенитную защиту бронетехники.

Уже давно стало ясно, что пулеметы винтовочного калибра неэффективны против немецких самолетов, но их продолжали использовать за неимением лучшего.

Зенитчики добросовестно вели огонь, пугнули пару «мессершмитов», пролетавших слишком низко и ведущих огонь почти в упор. «Мессеры» не рискнули связываться с зенитчиками, но «Юнкерс-87», не обращая внимания на пулеметные трассы, вложил бомбу, которая опрокинула и подожгла полуторку.

Смятые «максимы» вместе с обрывками лент выбило из станка и разбросало рядом с телами зенитчиков. Двое отползали прочь, помогая друг другу. Водитель выбил стекло, но пламя из горящего двигателя обрушилось на него, как из огнемета. Он успел вскрикнуть и исчез в огне.

Если бронетехнику немецкие самолеты взять не сумели, то отыгрались на пехоте. Пушечные и пулеметные трассы косили людей десятками. Плохой защитой был и голый зимний лес. Люди метались между деревьями, ложились, снова вскакивали, не выдерживая воя сирен и плотного огня с воздуха. Командиры рот и взводов заставляли бойцов ложиться прямо в снег, в траву, прятаться в воронках. Неподвижные цели различались плохо, и это дало возможность многим спастись.

Находились смельчаки, которые вели ответный огонь с земли. Хижняк загнал самоходку под ветви огромного дуба, на котором еще с осени сохранилась часть сухих листьев. Взрыв авиабомбы поднял их цветастым облаком, посыпались ветки.

– Глянь, что делает, – толкнул Карелина наводчик Швецов.

Младший лейтенант, чем-то похожий на ротного Бобича, такой же высокий и по-мальчишески нескладный, умело примостил «Дегтярева» возле соседнего дуба и открыл огонь по «мессершмиту».

– Не возьмет…

Лейтенант перезарядил диск, словно знал, что «мессер» вернется. Обежал дуб и встретил немца новой очередью. Мелкие снаряды авиапушки перехлестнули дерево, разбрасывая щепки и крошево дубовой коры.

Но пробить дуб не смогли, а лейтенант высадил остаток диска в хвост «мессершмиту», заставив его резко набрать высоту. Подражая лейтенанту, ударил еще один пулемет, хлопнули винтовочные выстрелы.

Швецов потянул трофейный МГ-42 с болтающейся лентой и собрался спрыгнуть с машины.

– Куда! – схватил его за воротник Карелин. – В героя поиграть решил? А ну, на место. Кто орудие наводить будет?

У станции Люботин пришлось тяжко. Прорывали оборонительную полосу под сильным огнем немецких пушек и танков. Впереди наступали «тридцатьчетверки».

Впервые наблюдая массовую атаку наших танков, Карелин видел, что бесконечные утверждения о неуязвимости «тридцатьчетверок», которые усердно распространяли политработники и фронтовые газеты, не соответствуют истине.

Приземистые длинноствольные 75-миллиметровки, не производившие грозного впечатления, выбивали «тридцатьчетверки» одну за другой. В сорок первом их броню не могли взять легкие пушки калибра 37 или 50 миллиметров, но с тех пор многое изменилось.

Подкалиберные и кумулятивные снаряды поджигали танки за считаные минуты. Взрывался боезапас, сбрасывая тяжелые башни и разламывая корпуса. Надо отдать должное смелости экипажей – ни один танк не попятился или остановился. Несколько легких Т-70 шли, слегка отставая. Они были слишком уязвимы, чтобы лезть вперед, зато вели беглый огонь из своих «сорокапяток», хотя толку от них было мало.

От попаданий немецких снарядов танки Т-70 буквально разваливались. Бензиновые двигатели горели, выбрасывая скрученные языки пламени. А когда взрывался боезапас и баки с топливом, поднимался огромный огненный шар. Из экипажей этих легких танков – всего два человека, – как правило, никто не успевал спастись.

И тем не менее танковый полк упрямо шел вперед, потеряв уже десятка полтора сгоревших и подбитых машин. Наконец командир полка, не обращая внимания на понукания сверху, дал команду на отход.

Три-четыре машины, с разорванными гусеницами, выбитыми колесами, потеряв ход, вели огонь с места. Экипажи не имели права покидать танки, пока действовало вооружение и танки не охватил огонь. Смотреть на обреченные, доживающие последние минуты «тридцатьчетверки» было невыносимо тяжко. Помочь им, взять на буксир было некому. Слишком плотным был артиллерийский огонь.

– Сами бы, что ли, солярку зажгли и убегали, – в сердцах воскликнул наводчик Швецов, сделав очередной выстрел. – Не выжить им под таким огнем.

Самоходки вели огонь, помогая танкистам. Иногда снаряды достигали цели, разбивая одну из «гадюк», но переломить ситуацию немногочисленные СУ-76 не могли. Подходить ближе самоходкам с легкой броней запретили.

Лейтенант Бобич, который, как всегда, находился на самоходке Карелина, выпрямился во весь свой длинный рост и внимательно наблюдал за происходящим.

– Запоминаешь, Александр Сергеевич? – окликнул его Павел. – Книгу потом напишешь, если разрешат. Война-то не киношная получается.

Тем временем кто-то послал танковый взвод во фланг. Головной Т-34 налетел на мину. Его подхватила на прицеп вторая «тридцатьчетверка», хотела вытащить машину с опасного места. Командир взвода, видимо, получил по рации категорический приказ двигаться вперед. Отцепил трос и на скорости рванул дальше. Через несколько минут он тоже подорвался. Вернулась лишь одна машина из взвода.

– Что делается, – мотал головой заряжающий Вася Сорокин. – Людей на верную смерть гонят.

В этот момент немецкие снаряды подожгли подорвавшийся на мине Т-34, а затем подбитый танк, который вел огонь с нейтральной полосы.

По приказу комдива вел беглый огонь дивизион пушек ЗИС-3 капитана Раенко. Им отвечали немецкие минометы, выбивая артиллеристов и мешая прицельной стрельбе.

Да и сам штабной орденоносец не отличался большими способностями. Он прятался от мин в блиндаже и нервно курил, отхлебывая водку из фляги. Мины встряхивали блиндаж, между бревнами сыпалась струйками земля.

Вылезать наверх Раенко просто боялся. Огонь корректировали молодые командиры батарей и лейтенанты из взводов управления. Расстояние было велико и рассеивало снаряды. Выкатывать орудия на прямую наводку командир полка Мельников не решался. Дивизион нес потери в хорошо укрепленных капонирах, а на открытом месте орудия просто засыпят градом мин.

Тем временем немцы добивали поврежденные танки, посылая в них зажигательные снаряды. Одна из «тридцатьчетверок», казалось обреченная, вдруг сделала рывок на оборванной гусенице и сползла в овражек.

Немецкие саперы быстрыми перебежками приближались к Т-34. По ним ударил из своей мелкой пушки Т-70, не покинувший собрата. Танкисты вытащили пулеметы и открыли стрельбу со склона оврага.

Срезали одного, второго сапера. Остальные под прикрытием минометов продвигались по низине с огнеметом и зажигательными гранатами. Струя шипящего пламени прожгла плешину в прошлогодней траве, загорелся кустарник. Еще одним зарядом подожгли полуразбитую «тридцатьчетверку» на их пути. Вспыхнувший танк и новая струя огня заставили уцелевших танкистов из Т-34 и Т-70 невольно попятиться. Саперы продвигались к их машинам.

– Да мать их в гробину! – матерился старшина с пулеметом. – Решили своими зажигалками напугать!

Выполз повыше на склон и длинной очередью свалил огнеметчика. Взорвался ярким шаром ранец с горючей смесью. Остальные саперы бежали прочь от пылающего клубка, стреляя на ходу из автоматов.

Молодой командир танка выпускал им вслед обойму своего ТТ. Старшина, спрыгнув к нему, толкнул лейтенанта в спину. Очередь прошла над головой.

– Не суй башку куда не надо, – бормотал старшина, перезаряжая пулемет. – Мало вас сегодня побило?

Тем временем майор Цимбал проверял самоходки. Озабоченно рассматривал отверстие от осколка в борту машины Солодкова.

– Мотор не повредило?

– Никак нет.

– Прогони еще разок на холостом ходу. Проверь, не течет масло.

Замполит, которого он взял с собой, вытянув руку, торжественно объявил:

– Вот он, Харьков! Уже заводские трубы видны. Один рывок, и фрицы покатятся.

– С такими рывками нам самим скоро труба будет, – пробурчал механик-водитель Иван Грач из экипажа Афони Солодкова. – Опять танки в лоб пустили, вон какие костры горят.

Иван не мог отойти от гибели своего друга Антона Болотова. Сейчас, двигая челюстью, с нескрываемой болью смотрел, как горят танки, в большинстве вместе с экипажами.

Замполит, в расстегнутом, как всегда, полушубке, чтобы все видели его ордена, открыл было рот. Намеревался осадить трусливого механика, который не к месту распустил слюни, когда надо сражаться насмерть.

Сам замполит не то что сражаться, но и на переднем краю бывал считаные разы, оберегая себя – грамотного, умного, нужного стране и армии политработника. Но произнести правильные слова и поставить на место механика с ожогами на лице и медалью «За отвагу» не успел.

Разнося гулкое эхо, взорвалась набитая боеприпасами очередная горевшая «тридцатьчетверка».

Взрыв был особенно сильный, а может, замполиту это только показалось. Столб пламени и обломков взвился выше огромных сосен неподалеку от танка. Одна из них тяжело рухнула, разметав густую крону ветвей.

Облако горящих обломков и хвои смешалось со снежной пылью, комьями льда. Горящий бензин с шипеньем закручивал клубы багрового дыма. Мутные брызги пролились на тающий от жара снег.

Из низины выбиралась цепочка уцелевшей пехоты и танкисты. Пулеметные трассы шли, перекрещиваясь друг с другом. Иногда кто-то падал и уже не поднимался, другие, пригнувшись, ускоряли шаг.

Заряжающий Вася Сорокин перекрестился, а наводчик Михаил Швецов яростно докуривал цигарку и повторял:

– Это не война! Сплошное блядство… сколько людей за час угробили!

А в блиндаже сидел раздетый по пояс подполковник Мельников, его перевязывала молоденькая медсестра с пухлыми по-детски губами.

Петр Петрович Цимбал, наливал из флажки водку по кружкам и посматривал на медсестру:

– Ох и губки у вас, Ася. Целовал бы, не отрываясь.

– Вам нельзя, – улыбалась медсестра. – Жена дома ждет.

– За порогом война. Что же теперь, смерти дожидаться? Я к вам вечерком на «виллисе» в санчасть подъеду.

Медсестра промолчала, майор Цимбал ей наверняка нравился. А подполковник Мельников, шевеля перевязанной рукой, сжимал и разжимал кулак. Принимая кружку, подмигнул Цимбалу:

– Ты уж тогда вечера не жди, если решил в чужой огород залезть. Чую, через час-два снова наступать будем. Готовь своих самоходов.

Однако наступление началось ближе к вечеру. Цимбал уже начистил сапоги, а водитель загрузил в «виллис» угощение для медсестер.

– Я еще одну фляжку водки положу. На всякий случай.

– Клади. И сгущенки тоже. Девушки сладкое любят.

– Да уж, от сладкого их не оттащишь, – двусмысленно объявил шофер.

В этот момент вошел адъютант. Мечта, что наступление состоится завтра, а вечер будет приятным (читалось такое в глазах Аси), развеялась как дым.

В бронетанковых войсках в бой положено идти всем командирам, включая комполка. Зачастую это не соблюдается. Кто-то не хочет лезть под снаряды, надо ведь полком руководить! Другим это запрещает вышестоящее начальство – погибнешь, кто командовать будет?

Тридцатидвухлетний майор Цимбал снял новую куртку, облачился в старую, потертую, выданную лет восемь назад, когда он заканчивал танковое училище.

Паша Карелин торопливо писал письмо девушке-соседке. У них ничего не было, ведь Паша встречался и собирался жениться на другой. Но невеста ушла, как и не было. А на проводах девушка-школьница смотрела на него такими блестящими влюбленными глазами, что написать ей хорошее теплое письмо было просто необходимо.

Впрочем, школу она уже закончила, где-то работает. Прислала два письма, на которые Карелин не ответил. А вот сейчас захотелось оставить на память какие-то ласковые, приятные слова. Вдруг сегодняшний день окажется последним. Гнал тоскливые мысли, но такая вот жизнь на войне.

Капитан Ивнев на что опытный, две войны прошел. С тяжелым Т-4 схватился и раздолбал его. И другие танки на счету были, с немецкими пушками дуэль выигрывал, доты разбивал, опережая спрятанных за бетонной стенкой вражеских артиллеристов. Считался везучим, повышение по службе обещали.

А погиб, можно сказать, глупо. Какой-то ефрейтор с противотанковым ружьем-обрезком подкрался, машину сжег, и три человека из экипажа сгорели. Сам, сволочь, еще и смыться успел. Наверное, крест получил или отпуск к своей фрау.

А комбат Ивнев за все свои подвиги всего лишь медали удостоился, хотя два года честно отвоевал. Матери перед боем Павел никогда писем не писал. От нее тоски не утаишь – чего зря душу травить!

Когда заклеивал конверт, от грустных мыслей его оторвал Вася Сорокин.

– Паш, как слово «вспоминай» пишется? Через букву «е» или «и»?

– Кого ты там вспоминаешь?

– Жене и детишкам наказываю, если погибну в бою, то пусть…

– Не дури! Слов нахватался, в бою он погибнет, и вспоминать его обязаны. Порви письмо.

Вася Сорокин считал, что это красиво: взять и написать прощальное письмо. Но человек он был дисциплинированный и листок спрятал в карман. Не удержавшись, поддел:

– А чего тогда со своей девкой прощаешься?

– Ты слова выбирай! Девки от одного к другому бегают, ищут приключений да где повеселее. А это девушка-соседка, работает, десять классов недавно закончила.

– Чего умничаешь, командир, – вмешался Швецов. – К Ваське привязался. Бабы есть бабы, чего спорить?

Карелин промолчал. Ссориться с экипажем он не хотел. Да еще перед боем.

Новое наступление началось более успешно. Начальство в какой-то мере учло прежние ошибки. Несмотря на понукания сверху, не кинули войска в лоб, а нанесли глубокие фланговые удары.

Штук семь танков и две неполных батареи СУ-76 под началом заместителя командира самоходно-артиллерийского полка майора Тюлькова вступили в бой уже перед закатом.

Несмотря на сравнительно небольшие силы – насчитывалось в общей сложности полтора десятка машин и рота десанта – удар с фланга (почти с тыла) оказался довольно успешным.

Уничтожили два дозорных немецких танка, взвод пехоты (оставив горящую «тридцатьчетверку») и врезались в колонну бронетранспортеров, артиллерии, грузовиков с пехотой, видимо, остановившихся на привал или ночевку.

Всегда осторожные немцы в данной ситуации зевнули. Кто начнет наступление в ночь, когда бьет в лицо ледяной ветер, несет снежную пыль и начинает смеркаться?

Солдаты растягивали палатки, рубили дрова для походных печек, готовились к ужину и отдыху. Борис Прокофьевич Тюльков, хоть и занимался в полку в основном организационными делами, нацелил удар грамотно. Расстреливали и давили полевые пушки, грузовики, вспыхнула бензоцистерна, освещая голый, мрачный лес, метавшихся людей, наступавшие русские танки.

Самоходка Карелина (он временно исполнял обязанности командира батареи) почти в упор столкнулась с бронетранспортером «Бюссинг». Тот пятился в лес, выстилая пулеметные трассы. Ударили бронебойным снарядом в борт (рассчитывали на танки). Транспортер застыл, торопливо выпрыгивал экипаж. Вторым снарядом разнесли кабину вместе с механиком и унтер-офицером.

Десантники, уже соскочившие вниз, кого-то подстрелили и побежали дальше, готовя гранаты. Самоходка Чурюмова разнесла кузов грузовика «Шкода» с имуществом связистов.

Грузовик сумел проехать еще немного, затем взорвался топливный бак. Тяжелая «тридцатьчетверка» раздавила натянутую палатку, опрокинула штабную машину и била из пулеметов по кучке немцев. Среди них выделялись офицеры в фуражках с наушниками и утепленных шинелях.

Поэтому патронов не жалели и положили штабную группу почти целиком. Горели не менее пяти-семи грузовиков, несколько штук пытались вырваться.

В них посылала снаряд за снарядом самоходка Афанасия Солодкова и пулеметчики из роты десанта. Сумели подбить, сжечь еще штуки три. Четвертый грузовик протаранила самоходка Чурюмова.

Пока разворачивались, чтобы ударить вслед набиравшим ход машинам из орудия, Захар Чурюмов подхватил трофейный пулемет МГ-42 и длинными очередями опустошал ленту. Стрелял он метко, пули прошивали накрытые брезентом кузовы, там наверняка имелись убитые, парил пробитый радиатор. Но прежде, чем вслед им ударило орудие СУ-76, поклеванные пулями грузовики исчезли за густой порослью молодых сосен.

Опытный механик Алесь Хижняк, крутнувшись, опрокинул бортом трехосный, крытый брезентом вездеход «Крупп». На снег сыпались люди, минометы, корзины и ящики с минами. Кого-то успели пострелять десантники, кто-то убежал.

Но самой ценной добычей оказался шестиорудийный дивизион 173-миллиметровых пушек. Эти громадины с длиной ствола восемь метров выпускали четырехпудовые снаряды на расстояние 27 километров. Открывая огонь по сосредоточенным в тылу нашим войскам, они являлись настоящим бичом. Расстояние позволяло им надежно маскироваться и практически безнаказанно рушить любые укрепления, уничтожать укрытия вместе с техникой и людьми.

Жертвами этих дальнобойных орудий порой становились даже аэродромы, не ожидавшие, что на таком расстоянии их может накрыть артиллерия. Несколько удачных попаданий порой выводили из строя градом крупных осколков и мощной взрывной волной целые эскадрильи, сжигая укрытые в земле бензоцистерны и поднимая на воздух склады авиабомб.

Но весили эти махины более двадцати трех тонн и перевозились (ствол и лафет раздельно) тяжелыми гусеничными тягачами «Фамо».

Это был целый поезд, сосредоточенный на поляне. Двенадцать тягачей с прицепленными стволами и лафетами, бронетранспортер со спаренной зенитной установкой, еще какие-то крытые машины.

– К Харькову перегоняют, – сказал зам командира полка Тюльков. – Понаделали бы они там дел. Уничтожить!

На тяжелые сцепки обрушили снаряды танки и самоходки. Тягачи, несмотря на огромные размеры, разбивали и поджигали один за другим.

Сотрясая грохотом лес, взорвались два трехосных тяжелых грузовика «Крупп» с боеприпасами. Взрывы были такой силы, что на месте машин остались лишь дымящиеся воронки. Куски грузовиков, смятые гильзы разлетелись на десятки метров, ломая деревья.

Пламя из объемистых баков горевших тягачей лизало лафеты, там тоже взрывались снаряды. Но массивные толстые стволы орудий остались невредимыми.

Трехдюймовые снаряды танков и самоходок рикошетили от сверхпрочного металла. Прицелиться в казенник было трудно из-за густой пелены дыма. Да и артиллеристы этих особых батарей не собирались бросать свою технику.

Сразу из нескольких мест били гранатометы. Подбили самоходку, затем подожгли моторную часть «тридцатьчетверки», которая спешно отползала. Двое танкистов, пытавшихся потушить огонь куском брезента, угодили под автоматные очереди и скатились на снег. Подоспели на помощь десантники, поднялась стрельба. Танк отбили и кое-как забросали пламя комьями снега и обрывками брезента.

Спаренный крупнокалиберный пулемет, установленный на бронетранспортере, уткнулся снопом сверкающих трассеров в самоходку Чурюмова. В лицо лейтенанту брызнула кровь. Его спасло то, что он сам сидел за прицелом – наводчику пули угодили в горло и нижнюю челюсть, почти напрочь оторвав голову.

Заряжающему вспороло промасленную телогрейку и вырвало клок кожи. Тлеющая одежда нестерпимо жгла тело. Заряжающий кинулся было ее срывать, но понял, что тяжелая установка добьет их своими 13-миллиметровыми пулями.

Пули шли сверху вниз, некоторые влетели в рубку, щелкали, взрывались, разбрасывая пучки искр возле боеукладки. Рванет снаряд – и конец! Заряжающий, не обращая внимания на горевшую телогрейку, забросил в казенник снаряд.

Оказался бронебойный, который пробил «Ганомаг» через оба борта, встряхнул, разбросав расчет, но пулеметчики снова схватились за рукоятки наводки. Подоспела «тридцатьчетверка» и ударила зенитную установку, вмяла, зажгла бронированную кабину.

Этот же танк выручил десантников, которые вели перестрелку с артиллеристами и несли потери. Оба танковых пулемета длинными очередями выбивали из-за деревьев и ложбин упорно державших позиции артиллерийские расчеты.

Заряжающий, матерясь, наконец сорвал горевшую одежду и прыгнул в снег, чтобы холодом снять нестерпимую боль с обожженных плеч и спины. Чурюмов, сопя, в одиночку выпустил несколько снарядов, затем наклонился над своим наводчиком. Тот был мертв.

Подъехала самоходка майора Тюлькова с осколочными вмятинами на броне и сорванным подкрылком. Кашляя от дыма, зам командира полка разглядывал массивные стволы дальнобойных орудий.

– Их нельзя оставлять! Ствол есть, а лафет найдут. Специально везли наших под Харьковом долбить.

Коротко посовещались. Кое-где раздавались отдельные выстрелы, в огне трещали патроны. Не могли прийти к единому выводу, как вывести из строя массивные стволы.

Саперы собрали остатки взрывчатки, но несколько килограммов тола могло хватить максимум на два ствола. Кто-то предложил воспользоваться противотанковыми гранатами.

– Ну и что дальше? – кричал оглохший от близкого взрыва Тюльков. – Они от удара срабатывают. Ты что ли в ствол швырять их будешь? На куски разлетишься.

Надо было спешить. Старый артиллерист Борис Прокофьевич Тюльков прекратил спор и приказал:

– Два ствола взрывают саперы. Остальные попробуем сплющить гусеницами «тридцатьчетверок» – все же тридцать тонн.

Решение сработало. Гусеницы танков не сплющили, но все же смяли концы массивных стволов. Оценив результаты, майор махнул рукой:

– Порядок. Уже не стрельнут.

Когда покидали переломанный взрывами лес с горевшими машинами и трупами немцев, Карелин стал свидетелем зрелища, которое напомнило ему расстрел наших бойцов у дороги, тело лейтенанта в овраге с пистолетом в руке и размозженной головой.

На этот раз, спасаясь от русских танков и самоходок, бежали остатки немецких солдат и офицеров из разгромленной колонны. Они до последнего надеялись отсидеться в сосняке, но их вытеснили на открытое место. С десяток сумели нырнуть в густой кустарник, спрятаться в снегу. Но основная масса, человек семьдесят, бежали через замерзшее поле. Некоторые сбрасывали на бегу ранцы, шинели. Оружие, несмотря на страх, не бросал никто.

Делать крюк и устраивать охоту за убегающими Тюльков запретил. На каждой машине сидели и лежали раненые бойцы, куда гнать с ними по ухабам?

Запретил он и тратить снаряды, которых оставалось не так много, а что впереди, никто не знает. По убегавшим открыли огонь пулеметы Т-34 и «Дегтяревы», имевшиеся у десантников, стреляли из винтовок, автоматов. Командиры машин опустошали обоймы пистолетов.

Кто-то из танкистов не выдержал и ударил осколочным снарядом. Слишком много ненависти и желания отомстить за своих товарищей, погибшую родню накопилось у людей.

Две трети убегавших остались на поле. Многие из них были ранены, ковыляли прочь, ползли, лихорадочно отталкиваясь руками. Двое-трое подняли руки. К ним с ревом бежала толпа десантников – добить, забрать трофеи. Некоторые вытаскивали на ходу саперные лопатки, перехватывали поудобнее автоматы и винтовки, чтобы обрушить их на головы уползающих солдат. Кинулся было и Вася Сорокин:

– Щас я их…

Но его силой удержал Карелин.

– Сиди здесь.

– Автоматами бы неплохо разжиться, – сказал Миша Швецов.

– У нас два есть, хватит. Вон фриц лежит, сходи подбери еще один. Патроны и документы не забудь.

Наверняка и Сорокин и Швецов рассчитывали на трофеи побогаче. Но, видя, с какой злостью и ожесточением добивают, рубят лопатками немцев на поляне, лейтенант Карелин не отпустил туда наводчика и заряжающего.

Он не испытывал жалости к врагу. Пустые слова об интернационализме, рабочем братстве, модные в начале войны, давно ушли в прошлое. У войны свои безжалостные законы. Здесь убивают не раздумывая, а раненый враг остается врагом, которого тоже не пощадят. Если его отпустишь, то завтра он будет стрелять в тебя.

И тем не менее это была очередная бойня. Взлетали и опускались приклады, лопатки, стучали выстрелы, слышались крики о пощаде и обозленная ругань в ответ.

Перехватив расширенные от возбуждения взгляды Швецова и Сорокина, Карелин коротко приказал:

– Навести порядок в рубке. Сорокин, доложи о количестве оставшихся снарядов.

Это была победа. Можно сказать, мелкая, батальонного масштаба. Но наступающая на Харьков колонна была практически уничтожена.

Главное – смят, раздавлен тяжелый артиллерийский дивизион, который понаделал бы делов, дойди он до места. Догорали два танка, тягачи, несколько грузовиков.

На поле насчитали около полусотни убитых, не меньше двух десятков остались в лесу. В качестве трофеев, кроме стрелкового оружия, достались два 80-миллиметровых миномета с запасом мин и легкий автомобиль-вездеход «Штейер» с побитыми стеклами, пробоинами в корпусе, но вполне исправный. Обнаружили довольно много продуктов, вина, сигарет.

Свои потери оказались меньше, чем немецкие (редкий случай за всю войну). Сгорел один Т-34 и самоходка. Несколько машин получили повреждения.

Оживленный гомон довольных победой и богатыми трофеями бойцов (многие хватили рома или вина) сбил лейтенант Александр Бобич:

– Глаза залили, ничего не видите? У меня в роте семнадцать убитых и три десятка раненых. Некоторые тяжело, один за другим умирают. Их спасать надо.

Имелись потери в экипажах танков и самоходных установок. Несколько человек пропали без вести. Где их найдешь в заснеженном лесу?

Из штаба торопили. Требовали, чтобы срочно двигались на соединение с главными силами. Двинулись к месту сбора. Несколько тел погибших не смогли достать из раскаленных, догорающих машин.

– Надо спешить, – озабоченно торопил командиров Тюльков.

Но пока плутали в темноте, перебирались через овраги и засыпанные мерзлым снегом низины, к месту сбора прибыли только перед рассветом.

Здесь тоже прошел бой. Танкисты, самоходчики и пехотный полк столкнулись с бронетанковой колонной, двигающейся по параллельной дороге к Харькову. Потери понесли куда больше. Поэтому доклад Тюлькова командир полка Цимбал выслушал почти равнодушно.

– Скоро вперед двигаем? – спросил возбужденный своей удачей майор Тюльков.

Зам директора машинно-тракторной станции, Борис Прокофьевич Тюльков был призван из запаса лет шесть назад. Закончил курсы повышения квалификации в танковом училище, краем участвовал в Финской войне.

Занимал разные должности: командовал танковой ротой, служил зампотехом батальона. Был добросовестным исполнительным командиром, но, по мнению начальства, ему не хватало военной жилки и требовательности к подчиненным.

Тогда еще капитан, Борис Тюльков участвовал в боях под Смоленском, а после тяжелого ранения работал военпредом на Горьковском автозаводе. Принимал и осваивал первые самоходно-артиллерийские установки, а затем был направлен на фронт в качестве заместителя командира полка.

Профессиональный военный, Петр Петрович Цимбал ценил своего добросовестного заместителя, хорошо разбиравшегося в технике и оружии. Но чаще использовал Тюлькова как зампотеха (штатный технарь был слабоват) и оружейника.

Самоходки, как и любые новые машины, да еще изготовленные в условиях войны, имели много недоделок, и работы Тюлькову хватало. Сейчас, после боя, который Борис Прокофьевич провел не хуже любого профессионала, он снова рвался вперед.

– Ну так что, когда наступаем? – повторил свой вопрос Тюльков.

– Угомонись, Борис, – с трудом сдерживая раздражение, отозвался Цимбал.

Своего надежного заместителя, которого некем заменить, командир полка бросил в бой из-за крайней необходимости. Слава богу, что уцелел и есть на кого опереться. Но ни о каком наступлении сейчас и речи быть не могло.

Объяснил Тюлькову что на главном направлении удара дивизия понесла такие потери, что впору закапываться и вставать в оборону. Немного поколебавшись, добавил:

– Харьков в кольце, морду нам крепко набили. Наверху молчат, но сам увидишь, сколько войск отступает. Об этом молчи, ты человек простой, ляпнешь не подумав. Занимайся ремонтом поврежденных самоходок.

Вскоре и Тюльков, и Карелин, да и все остальные увидели, как откатываются сплошным потоком наши войска. Это не напоминало беспорядочное бегство сорок первого года, хотя паника наблюдалась то в одном, то в другом месте.

Немногие танки, отходящие на восток, имели многочисленные повреждения. На броне сидели раненые и обожженные танкисты. Пехота (тоже очень много раненых) шла в составе поредевших батальонов и рот.

Тянулась бесконечная вереница санитарных повозок. Между ними шагали те, кому не хватило места и кто еще мог двигаться. Несколько десятков раненых везли на крестьянских неуклюжих телегах, запряженных быками. Это вызывало у некоторых нервный смех:

– Где же машины санитарные? Фрицы на колесах, а мы снова пешком да на быках. Догонят ведь!

– Догонят и на гусеницы намотают, – поддакивал кто-то.

Свесившись с брони, Михаил Швецов выругался в адрес болтунов:

– А вы куда драпаете? Руки-ноги целы, винтовки за плечами. А ну лезьте к нам! Десантников не хватает.

Напуганная перспективой оказаться в десанте (там же гибель сплошная!), кучка болтливых красноармейцев шарахнулась прочь. Их догонял старшина из комендантского патруля, размахивая «наганом» на шнурке:

– А ну стой! Кто не ранен, собираться вон там. Батальон формируется.

Бойцы неохотно плелись к месту сбора. За спиной старшины стояли двое с автоматами. Прибьют и, как зовут, не спросят.

Остатки дивизии по приказу командования срочно занимали оборону. Приказ был короткий и ясный: обеспечить отход наших войск (а точнее, выход из окружения). Ни в коем случае не допустить прорыва танков Манштейна.

Пока главной опасностью оставалась вражеская авиация. Основные силы люфтваффе были задействованы на других участках боев. Хотя массовых налетов не было, но частые атаки мелких групп самолетов держали бойцов в постоянном напряжении. Обычно налетали по два-три самолета из резерва и второго эшелона. Пускали в ход старье вроде бипланов «Хеншель-123» времен войны в Испании, тихоходные бомбардировщики «Дорнье» ранних выпусков.

Но и эти машины, медленно плывущие на большой высоте, несли по полтонне бомб, а когда сбрасывали свою разнокалиберную начинку, к земле неслись пулеметные трассы. Без жертв такие налеты не обходились, а главное, они действовали на моральный дух бойцов.

Когда воздушные разведчики замечали крупную колонну, то прилетали знаменитые «Юнкерсы-87», с торчавшими, как лапы хищников, шасси, и с воем сирен шли в пике. Пилоты этих машин свое дело знали. Били прицельно, с малой высоты. Вслед за тяжелыми «стокилограммовками» летели контейнеры с осколочными гранатами. В небе словно работал пулемет гигантского калибра. Стоял сплошной треск разрывов, гранаты срабатывали над землей, выкашивая все живое.

Зенитная защита практически отсутствовала. Иногда с немцами схватывались такие же мелкие группы или отдельные пары наших истребителей. «Сталинские соколы» дрались активно, сбивали и разгоняли германские штурмовики. Уверенные в себе «Юнкерсы-87», когда в небе появлялись наши самолеты, торопились убраться. Слишком малой была их скорость и маневренность по сравнению с «яками» и «лаггами».

Но когда прилетали «мессершмиты», нашим приходилось туго. Верх чаще всего одерживали «мессеры» со своим мощным вооружением. Наши истребители дрались до конца, и тяжко было видеть, как падают подбитые и горящие «ястребки», порой прихватывая с собой и «мессера».

Как всегда, наших самолетов не хватало, и советские истребители дрались в меньшинстве.

Павел Карелин наблюдал в бинокль, как очередная тройка пикирующих «Юнкерсов-87» сбрасывала бомбы, а затем шла на второй заход, расстреливая по бегущим людям емкие контейнеры своих пулеметов.

Но люди приспосабливались. Уходили с открытых мест, шли лесом. Спасала и погода, когда из плотных облаков начинала сыпать снежная крупа или ледяной дождь.

Оставшиеся в полку одиннадцать самоходок находились в капонирах на склоне холма, маскируясь ветками и прошлогодней травой. «Тридцатьчетверки» в основном перебросили на другой участок.

Кроме СУ-76 немецкие танки готовился встретить артиллерийский дивизион капитана Раенко (с десяток орудий) и батарея легких полевых пушек. Десантную роту лейтенанта Бобича в который раз пополнили бойцами, вооружили противотанковыми ружьями, бутылками с горючей смесью и тяжелыми гранатами РПГ-40.

Все это вооружение было малоэффективно. Двухметровые ружья пробивали бортовую броню немецких танков на расстоянии полтораста метров, а от лобовой просто отскакивали. Противотанковые гранаты весом свыше килограмма можно было добросить до танка лишь за 10–15 шагов.

От бутылок с горючей смесью бойцы старались держаться подальше, а при случае – оставляли где-нибудь в кустах. Стекло раскалывалось от легкого удара, а липкая смесь, попавшая на кожу, давала при горении такую температуру, что человек сгорал заживо, не в силах потушить ее.

Главная надежда на танки, самоходные установки и пушки. Подошел зам командира полка Борис Тюльков.

Хотя был он гораздо старше Карелина и по должности, и по возрасту, отношения после боя сложились у них дружеские. Не так много людей осталось в полку, чтобы козырять друг другу да и последний приказ о прикрытии отступающих войск не обещал ничего веселого.

Держись и воюй до последнего. Снимешься раньше – шлепнут за трусость, ну а насчет позже… вряд ли выберешься живым. На кого надеяться – на Бога или судьбу? А лучше вообще не задумываться. Как получится, так и будет.

К ним присоединился командир роты Саша Бобич. Майор Тюльков, у которого старшему сыну исполнилось шестнадцать, видел, как быстро меняет война вчерашних мальчишек.

Считаные недели назад долговязый младший лейтенант Бобич изо всех сил старался показать свою решительность и подготовленность. Выглядел он не то что смешным, а каким-то нелепым и отчасти вызывал жалость.

Сейчас лейтенант сидел, уверенный в себе, с трофейным «люгером» в массивной кобуре. На коленях лежал тоже трофейный автомат МП-40, и рассуждал он не о предстоящем бое (Бобич уже знал, что это такое, и имел на счету несколько убитых врагов), а жаловался, что люди в его роте совсем оголодали и, кроме того, боятся бутылок с горючей смесью.

– Ведь эффективная штука, правда ведь, товарищ майор? Сам видел, как танк за полминуты вспыхнул.

– Кто же это у тебя так отличился? – насмешливо спросил Тюльков, догадываясь, что Саша Бобич привирает.

– Не у меня. В соседней роте.

– Бутылки в любом случае на броне возить не станем, слишком опасно. Но в обороне без них не обойдемся. Боятся те, кто не подготовлены. Отведи новичков в сторонку, хотя бы вон в тот овраг, и потренируйся. Израсходуй пяток бутылок.

– Они на артиллерию надеются.

– На бога надейся… В общем, объясни каждому, что бежать от танков бесполезно, а бутылки бросать надо на жалюзи. Впрочем, и в лобовину угодить, механик задергается, легче добить будет. Так что бутылками с горючкой не пренебрегайте.

– А «ворошиловские килограммы»? Тоже сильная штука.

– Они очень чуткие. Взвел взрыватель – бросай. А перед этим оглядись. Заденешь даже за мелкий куст – сам на воздух взлетишь. Но гусеницы рвут при удачном попадании даже у Т-4. Сам наблюдал.

Пришел старшина, позвал всех троих перекусить. Еда в последние дни была одна и та же – вареная конина и немного крупы. Жилистое безвкусное мясо пережевывали с трудом – хоть какая-то, но пища.

Ночь прошла сравнительно спокойно, а на следующий день появились явные признаки продвижения противника. Ездовые нахлестывали лошадей. Повозки по-прежнему были заполнены ранеными, но их стало значительно меньше. Основная масса отступавших сумела опередить немецкие танки.

Быстрым шагом, почти бежали мелкие разрозненные группы.

– Фрицы близко? – спрашивали у них.

Люди, остановившиеся на пяток минут отдышаться и глотнуть воды, утвердительно кивали головой. Противотанковые батареи, еще одна линия прикрытия, вели огонь в нескольких километрах. Торопливые выстрелы слышались звонко и отчетливо.

– Боевая готовность, – коротко объявил Цимбал.

Мимо самоходок проследовала «тридцатьчетверка» с перекошенной башней и вмятинами на броне. Там тоже лежали раненые.

Обходя отступающих, пронеслись два немецких мотоцикла. Их обстреляли из пулеметов, орудиям было приказано огня не открывать. Пулеметные очереди из колясок косили бегущих, добивали раненых. Один мотоцикл подожгли огнем «максима», а второй, поврежденный, дымя, повернул назад.

– Во, сволочи, обнаглели, – выругался Захар Чурюмов. – Пока харю не начистишь, прут напропалую.

Свою задачу немецкая разведка не выполнила – артиллерийские точки русских себя не обнаружили. Пехотинцы поймали одного из мотоциклистов и вели, подталкивая прикладами – в штаб.

Впрочем, «подталкивали» – мягко сказано. Били от души. Мотоциклист, который вначале пытался изображать героя – за спиной целая армия, вот-вот сметут азиатов. Но, сообразив, что его проткнут штыками раньше, чем подойдут немецкие войска, что-то горячо и быстро объяснял. Доказывал, что может быть полезен.

Затем налетели две пары «мессершмитов». С высоты километра сбросили штук восемь бомб, немного спустились и сделали три захода подряд, обстреливая позиции из пушек и пулеметов.

– Какой толк с такой высоты палить? – задрав голову, рассуждал Афоня Солодков. – Сбили с фрицев гонор, побаиваются.

– Гонору у них хватает. И смелости тоже, – возразил его механик Иван Грач. – Разведка. Проверяют: вдруг зенитки подвезли. А зенитки против танков действуют получше, чем наши пушки. Прицельность и дальнобойность хорошая. Чего проверять – нет у нас зениток ни хрена.

– Танки слева!

Непонятно, кто выкрикнул это. Но под прикрытием истребителей, которые больше отвлекали и создавали шум, из-за осиновой рощи вынырнули и пошли через поле и мелкие пологие холмы немецкие танки.

Карелин разглядел несколько Т-3 и приземистые штурмовые орудия. Машин было около десятка, и шли они, намереваясь ударить с фланга. Холмы и промоины, забитые снегом, снижали скорость. По дороге они выскочили бы резвее. Зато, наступая с фланга, добились внезапности.

– Вот они, черти из табакерки, – накручивал рукоятки наводки Михаил Швецов. – Их не ждали, а они тут как тут.

Торопливо захлопали «трехдюймовки» капитана Раенко. Он явно спешил. Позиции заволокло дымом. Артиллеристы срывали маскировку, которую в спешке не успели убрать.

– Слишком торопятся, – с досадой проговорил Тюльков который стоял рядом с самоходкой Карелина. – Ближе надо было подпустить.

До наступающих машин оставалось метров шестьсот, когда ударили немецкие минометы, а танки, кажется, замедлили ход, некоторые спрятались за деревья и буграми. Зато бегло вела огонь батарея 80-миллиметровых «самоваров».

За два неполных года войны немцы преуспели в использовании минометов и почти всегда добивались нужного эффекта. Мины летели, застывая в верхней точке, а затем с воем обрушивались вниз. Не слишком высокая точность навесного огня минометов компенсировалась скорострельностью. Четыре ствола, укрытые за бугром, посылали в минуту штук восемьдесят мин весом три с половиной килограмма. Батареи Раенко исчезли среди столбов земли и дыма.

Прыгающие мины (хотя их было немного), подброшенные с места падения вышибным зарядом, взрывались в воздухе, скашивая осколками сверху расчеты орудий. Артиллерийский огонь ослаб, некоторые орудия замолкли.

Немецкие Т-3 снова двинулись вперед. По команде Цимбала повел на сближение с немцами две неполных батареи самоходок майор Тюльков.

Если танки прорвут орудийные позиции, их уже не остановят несколько легких полевых пушек и бронебойщики со своими несуразными ружьями и бутылками с КС.

Стрельба велась на ходу. Одна из самоходок остановилась на считаные секунды для более точного прицела. Выстрелить успела. Угодила в цель или нет, непонятно, но снаряд Т-3 прошил лобовую броню и убил механика. Экипаж в боевой рубке раскидало сильным ударом, встряхнувшим машину.

– К орудию, – кричал командир самоходки. Контуженый лейтенант не видел пробивающийся сквозь щели дым и взвившийся язык огня, узкий, извилистый, как штопор.

– Надо прыгать, – кричал заряжающий. – Взорвемся.

Но лейтенант, оттолкнув его, сам схватил снаряд и забросил в казенник. Наводчик, который тоже считал, что машина обречена и надо быстрее покидать ее, был вынужден снова ловить в прицел немецкий танк.

Второй выстрел ударил сквозь завесу пламени. Заряжающий уже спрыгнул через задний борт. Лейтенант и наводчик тоже сумели добраться до борта, но промасленные комбинезоны и телогрейки горели на них факелом. Заряжающий успел сдернуть сержанта-наводчика. Лейтенант, крича от боли, исчез в ревущем столбе огня. Боезапас рванул, когда два уцелевших самоходчика отбежали шагов на двадцать. Сорвали горящую одежду. Наводчик щупал багровыми распухшими пальцами лицо и повторял:

– Ослеп… ослеп я… дай «наган». К чему без глаз жить.

Все это промелькнуло перед взглядом Карелина, когда его машина на скорости шла мимо. Чурюмов, вырвавшийся вперед, ударил в Т-3. Снаряд, высекая сноп искр, прошел рикошетом вдоль башни. Отлетела, кувыркаясь, половинка бокового люка.

– Добивай!

Т-3 нырнул в низину, уходя из-под выстрела. Еще один танк налетел на орудие из дивизиона Раенко, смял его и раненых артиллеристов. Выбираясь из груды искореженного металла и смятой человеческой плоти, забившей плотной окровавленной массой просветы между колесами и гусеницей, забуксовал.

Швецов всадил снаряд в нижнюю часть корпуса, проделав дыру и остановив танк. Хотел выстрелить еще, но подбежали двое гранатометчиков и швырнули свои «ворошиловские килограммы».

Тяжелые гранаты порвали гусеницу, окончательно обездвижив Т-3. Из люков посыпался экипаж с укороченными, уже знакомыми Карелину автоматами. Под торопливые очереди угодил один из гранатометчиков, второй успел скрыться. Самоходка Карелина всадила в Т-3 еще один снаряд, машина задымилась.

Уцелевшие танкисты метнулись в одну, другую сторону. Павел стрелял в них из ППШ, свалил одного, но едва успел уклониться от ответной очереди. Когда снова вскинул автомат, танкисты исчезли.

Немецкие танки и штурмовые орудия упорно пытались смять оборону. С не меньшим упорством ее удерживали. Деревья подламывались от ударов машин, маневрирующих, бегло посылающих друг в друга раскаленные трассы бронебойных снарядов.

«Не суетись, не суетись», – бормотал Карелин, выцеливая хрустящий в валежнике немецкий танк. Он вынырнул на полном ходу, словно выпрыгнул.

Снаряд СУ-76 отскочил рикошетом от корпуса – все же немец обманул Карелина, выскочив правее.

Глядя, как Сорокин загоняет в казенник новый снаряд, с тоской и одновременно равнодушно подумал: «Конец! Фашист его опередит».

Но Т-3 выстрелил в машину Чурюмова, идущего бок о бок с Карелиным. Разбил верхнее колесо и порвал гусеницу, но получил в тот же момент ответный снаряд.

Крепко усилили броню своих Т-3 немецкие инженеры. Снаряд не пробил ее, встряхнул машину и оставил глубокую вмятину. Экипаж был наверняка оглушен. Танк застыл на месте.

Карелин следующим выстрелом проломил основание башни. Вместе с Чурюмовым добили, подожгли Т-3. Пока возились с ним, едва не угодили под снаряд тяжелого танка с длинноствольным орудием и броневыми плитами по бортам.

Но в тяжелый «панцер» ударила перекосившаяся, исклеванная осколками мин, пушка ЗИС-3 из дивизиона Раенко, с наполовину выбитым расчетом. На расстоянии ста пятидесяти метров усиленная броня и плотно навешанные звенья гусениц не помогли.

Громоздкий, непонятного образца танк, с орудием почти четырехметровой длины и массивным дульным тормозом, рывками пятился назад, дымя, пытаясь развернуть заклинившую башню. Карелин догнал его бронебойной болванкой, сгоряча всадил еще одну, хотя танк уже горел. Бой уже затихал, атаку отбили. Захар Чурюмов, чертыхаясь, вместе с экипажем возился с разбитым колесом и гусеницей. Подъехала самоходка Афони Солодкова, стали осматривать догоревшую незнакомую машину.

Подумали, что это новый немецкий танк «тигр» с броней в десять сантиметров и 88-миллиметровой пушкой. По слухам, его можно было уничтожить лишь тяжелым гаубичным снарядом.

Майор Тюльков, специалист по любой технике, внимательно осмотрев машину, заявил:

– Нет, до «тигра» ему далеко. Тот по габаритам в полтора раза больше. Но фрицы как следует модифицировали прежний Т-4. Лобовая броня толщиной миллиметров семьдесят, орудие длиннее и броневые плиты по бортам. Так просто его не возьмешь. Но эти переделки наверняка отразились на скорости и проходимости. В общем, бить можно.

В бою потеряли две самоходки. Почти все остальные получили повреждения различной степени. Особенно пострадали гусеницы, которые срочно укрепляли, меняли звенья.

От десяти орудий ЗИС-3 орденоносца Раенко уцелели всего четыре. На изрытой минами позиции грузили в повозки раненых. Минометный огонь выбил половину расчетов. Почти все раненые находились в тяжелом состоянии. Осколки наносили многочисленные рваные раны. Было видно, что некоторые ребята до медсанбата не доживут.

– Чего ты так рано огонь открыл? – спросил Тюльков растерянного, в порванном полушубке, с трудом приходившего в себя от пережитого ужаса Раенко.

– Увидел танки и, как положено, открыл огонь, – бубнил орденоносец.

– С километра? По движущимся коробочкам? Фрицы тебя подразнили, ты свои пушки им показал, они дивизион минами накрыли.

– Какой там дивизион, – уныло отмахнулся капитан. – Всего десять орудий было.

– Этого мало, что ли? Пушки ЗИС-3, если не теряться, бьют как надо. А ты голову потерял, раньше времени себя обнаружил.

Чурюмов, ухмыляясь, объявил:

– Был командующим артиллерии, а теперь командир батареи. Сколько людей почем зря погубил. Эх, герой Бородинской битвы!

Последующие два дня полки Мельникова и Цимбала, теряя людей и машины, вели бои, прикрывая выходящие из окружения наши части. Помогали саперы, которые заминировали фланги, но это лишь приостанавливало немецкое наступление.

Экипажи «сушек» научились в полной мере использовать маневренность своих небольших машин и преимущества дальнобойных орудий. Били из засад, спешно меняли позиции: и снова открывали огонь. Сверху давили: продержитесь еще хоть сутки! Дайте вывести из окружения остатки частей. Командир полка Цимбал занял место в одной из самоходок, присланных из резерва.

Ему не повезло. Через несколько часов снаряд угодил в командирскую самоходку. Майора, потерявшего сознание, обожженного, сумели вытащить из машины, повезли в санбат.

В тот же день была разбита машина лейтенанта Карелина. Его ранило несколькими осколками. Вместе с заряжающим Васей Сорокиным и механиком Хижняком они были контужены, обожжены. Их загрузили на один из последних грузовиков, покидавших линию упорной обороны.

Наводчик Михаил Швецов погиб и сгорел вместе с машиной. Но остальной экипаж об этом не знал.

Неизвестно, кто назвал Харьков «проклятым местом для Красной Армии». Мне редко приходилось встречать это название, но судьба Харькова сложилась в войну трагично.

После ожесточенных боев он был первый раз взят немецкими войсками 24 октября 1941 года. Я изучал этот период: потерю одного из самых крупных городов Союза, прорыв немецких войск к Донбассу, выход к Ростову. Все эти события просто заболтались в шеститомнике «История Великой Отечественной войны», изданном в шестидесятых годах прошлого века.

Много говорилось об огромной роли в героической обороне представителя Ставки Верховного главнокомандования Никиты Хрущева. Страницы «исторического исследования» пестрели патриотическими лозунгами, описывалось движение Сопротивления в Европе, события в Азии, перечислялись партийные конференции.

Но в потоке пустословия такому важному и трагичному событию, как ожесточенные бои сорок первого года под Харьковом, были посвящены лишь несколько строк.

Позже Харьков освободили в ходе Воронежско-Харьковской операции 16 февраля 1942 года. Но в результате мощного немецкого наступления, где участвовали такие отборные части, как танковый корпус «Райх», танковые дивизии «Адольф Гитлер», «Великая Германия» (и даже другие войска), город после трех недель упорной обороны был снова захвачен войсками вермахта.

Характерно, что в сводках Информбюро сообщение о потере крупного и стратегически важного города прозвучало лишь один раз – 17 марта. Освобожденный Харьков наши войска сумели удержать в своих руках всего месяц.

В тот период весь политаппарат армии, печать и радио взахлеб продолжали обсуждать итоги Сталинградской битвы, звучали такие слова, как «катастрофа для Германии», «перелом в войне». На этом фоне бравурной трескотни решили вообще не упоминать о повторном взятии немцами Харькова.

А стыдиться нам было нечего. Лучшие дивизии и корпуса, брошенные Манштейном, отбили город ценой больших потерь. Грандиозные планы командования вермахта о новом броске до Волги и разгроме всего южного крыла советско-германского фронта провалились.

Элитные части вермахта были обескровлены и сумели продвинуться после взятии Харькова на несколько десятков километров. Там они и застыли до лета сорок третьего года. До Курской битвы, итог которой известен всем. После этого немцев гнали на запад, и обратного пути им не было.

В последних исторических источниках отмечалось, что Красная Армия сражалась за Харьков самоотверженно. Погибли 45 тысяч советских бойцов и офицеров, мы потеряли 700 танков. Но устроить реванш за Сталинград Манштейну не удалось.

Большая часть наших войск вырвалась с боями из кольца.

Но в многочисленных томах истории Великой Отечественной войны о Харькове не вспоминали до августа 1943 года, когда он был окончательно освобожден в ходе Белгородско-Харьковской операции.

Глава 5

Госпиталь, любовь, новый полк

Полевой госпиталь размещался в двухэтажной бревенчатой школе села Тростянка. Речка с таким же названием, неширокая, медленная в своем течении, как все равнинные речки. Скрипучий бревенчатый мосток, соединяющий две части села, и плеск мелкой рыбешки. Ее подкармливают крошками хлеба раненые из ближнего госпиталя, которые любят приходить сюда. Наверное, все это напоминает им такую же речку и ветхий мосток в своем родном селе.

Лейтенант Павел Карелин лежит в госпитале второй месяц. Остались позади несколько хирургических операций, у него загипсована левая рука, плохо заживают ожоги.

Особенно тяжко приходилось в первые недели. Держалась и не спадала высокая температура. Обожженная гортань пропускала вначале лишь воду. Худой, с выпирающими скулами, он смотрел в потолок невидящими тусклыми глазами.

Боль от ожогов извела настолько, что он временами переставал ее чувствовать. Погружался в полусон-полуявь, иногда невнятно произнося какие-то слова. А тело, кожа, все внутри пекло, обжигало.

Тоска по матери, братьям, друзьям, желание выжить, увидеть их уступали место вялому безразличию. Он воспринимал окружающее как сквозь туман. Пока находился в сознании, терпел.

Засыпая, вскрикивал от боли, метался, падал с койки. Его перевели, как безнадежного, в двухместную комнатушку-изолятор. Врачи видели, что жить ему осталось считаные дни.

Здесь, в полутьме крошечной комнаты, он засыпал уже спокойнее. Хирург-майор, много чего повидавший, осматривая Карелина, приказал поить его теплым молоком и не давать ночью спать.

– Думаете, выживет парень? – спрашивала медсестра, вглядываясь в блеклые глаза лейтенанта.

– Температура спадает. Возможно, кризис уже миновал. Но спать после полуночи, особенно перед рассветом, не давайте.

Именно в эти часы ослабленный до предела организм тяжелораненых незаметно и тихо угасал, реже билось сердце, и человек погружался в сон, из которого уже не выходят. Возле Карелина и его соседа, капитана-танкиста, по очереди дежурили медсестры или санитарки. В нужный момент будили.

– Зачем? – спрашивал лейтенант.

– Дыхание плохое. Пошевелись немножко. Воды выпей.

– Я не хочу.

– А жить хочешь?

– Не знаю…

Светловолосая санитарка Катя возмущенно всплескивала руками:

– Как не хочешь? У тебя мать есть?

– Есть, – слабо шевелил губами Паша. – И братья, и сестра.

– Они тебя ждут. А мы с тобой сколько мучаемся? В двадцать лет жить не хочет. Выпей молока. Через силу, ну?

Паша невольно перевел взгляд на округлые ноги санитарки и неожиданно для себя, не понимая зачем, погладил ладонью бедро молодой женщины.

– Ты чего? Оживел, что ли? – засмеялась она. Карелин непонимающе смотрел на нее, затем убрал руку и закрыл глаза. Молоко все же выпил, а на следующий день съел немного жидкой манной каши.

– Тебя как зовут? – спросил Паша.

– Забыл уже? Мы ведь знакомились, Катя.

– У меня сестренка младшая. Катя…

– Если хочешь ее увидеть, ешь и не помирай раньше времени. Кто в тоску впадает, долго не живут. Слышишь меня или нет?

– Слышу, – отозвался лейтенант. – Ты почаще ко мне приходи.

– Да откуда же у меня время? Знаешь, сколько таких танкистов в нашем отделении мучаются? Кричат во сне, матерятся. Навоеваться не могут.

Наступил май, выбилась яркая трава, умытая дождями. Карелин понемногу вставал, делая несколько шагов, и снова без сил опускался на койку. Его силком заставляли есть и через силу ходить.

Вскоре Пашу перевели в общую палату, бывшую классную комнату, где тесно стояли разнокалиберные кровати. Нового жильца встретили оживленно:

– Явился с того света. Видно, крепко за тебя молились.

Познакомился с обитателями. Большинство, как и Карелин, были с тяжелыми ранениями, ожогами. Но уже в основном ходячие, пришедшиеся в себя после кризиса. Соседом по койке, стоявшей вплотную, оказался командир самоходной установки из их полка. Младший лейтенант Саня Зацепин, пришедший с последним резервом.

– Ты хоть повоевал, – рассказывал свою историю Зацепин. – В немцев стрелял. А нас прислали, три машины, немцы уже вовсю прут.

Небольшого роста, с пятнами ожогов на голове, Саня угодил под снаряд в первом же бою.

– Вижу, немец пятится, ну думаю, сейчас мы его прикончим. Рот раскрыл, чтобы наводчику команду дать, а закрыть уже не успел. Очухался в кустах, а самоходка как сухая копна сена горит, аж пламя ревет. Спасибо, ребята оттащили подальше, а потом в санбат отправили. Заражение началось, перевели в госпиталь.

Из обитателей палаты запомнился старшина-артиллерист с двумя медалями и четырьмя нашивками за ранения. Оказалось, что воюет с осени сорок первого года. Со смехом показывал на пальцах:

– Два ранения – медаль, еще два раза приложило – вторую медаль получил.

– Только за это и награждали? – наивно спросил Зацепин.

– Почему? Под Москвой немца погнали, многие ребята медали получили. Я хоть верст за пятьсот от Москвы воевал, но тоже удостоился.

– По немцам ведь стрелял?

– Стрелял, – соглашался старшина. – Иногда попадал даже.

– И танки подбивал?

– Там все в дыму, не поймешь. А вот по вездеходу как-то раз шарахнули, на куски развалило. Ребята мне сапоги хорошие принесли. Фрица пополам – а сапоги как новые.

С Пашей Карелиным старый артиллерист разговаривал более откровенно, чем с другими. Не сказать, что раненых ловили на разных высказываниях, но порой цеплялся, начинал нудить кто-то из политработников.

Карелину старшина как-то сразу поверил. Лейтенант ему откровенно рассказывал о боях под Харьковом, и старшина отвечал откровенностью. Как-то раз со злостью поведал историю, как в их полку загнали в болото целый дивизион трехдюймовых пушек Ф-22, когда осенью сорок первого отступали от границы.

– Неплохие пушки. Мы фрицам прикурить давали. Два стрелковых полка прикрывали. Тяжелые, почти три тонны весят, но мы их ценили. У немцев тогда танки слабые были. Как врежешь, обломки разлетались. Начштаба у нас главным остался. Мужик упрямый, погнал упряжки через низину, а там торфяник.

– И обойти нельзя было? – спросил Карелин.

– Кой черт, обойти! Немцы на хвосте сидят, и авиация сверху. Вот и спрямили дорогу, вляпались по уши в трясину. Мучались полдня и лошадей мучали, а фрицы нас уже обходят. Вынули замки, прицелы, постромки порубили и полтора десятка исправных орудий гнить оставили.

– А сами как выбрались?

– Кое-как. Кого минами побило, многие утонули. Лошади хорошо спасали. Они твари умные, не то что мы, дураки. Уцепимся, а лошадки нужную дорогу хорошо чуют. А майор наш не столько за людей переживал, сколько за пушки. Боялся, что отдадут под суд за утерю боевой техники. Очень просто шлепнуть могли.

– Судили?

– Вывернулся. Новые пушки получил, а я в госпиталь угодил. Меня тогда первый раз ранило.

Появилась санитарка Катя. В туго подпоясанном халатике, косынке. Раздавала градусники, что-то записывала в блокнот.

– Катюша, – обрадовался Карелин, – а я тебя искал. Думаю, куда пропала?

Девушка глянула на него без всякого выражения и протянула градусник.

– Катька, ведь это я, Паша. Не узнаешь?

– Узнала, дальше что? – с неожиданной злостью отозвалась девушка. – Целовать друг друга кинемся?

Паша разозлился – такой встречи не ожидал, но старшина-артиллерист, когда вышли покурить, объяснил ситуацию:

– Катька с капитаном встречалась. Тот наплел ей всего. Что не женат, любовь, то да се. Обещал к себе в полк в санчасть забрать. Надул девке в уши про будущую райскую жизнь, каких деток народят, в городе жить будут, и смылся.

– Это не по-мужски, – солидно заметил Саня Зацепин.

– А тебе годков сколько? – прищурился артиллерист.

– Девятнадцать в октябре стукнет.

– Доживи ты, Санька, до этих девятнадцати, а потом судить кого-то берись. Капитан из танкистов, второе ранение. А танкисты долго не живут. Вот девку и уболтал. Ты бы, что ли, отказался?

– Я… – растерялся Саня. – Я бы врать не стал, а сказал бы о своих чувствах.

– Чего ж тогда молчишь? Сам на Катьку облизываешься, а как подойдет, глянуть на нее боишься. – Младший лейтенант растерялся, а старшина со смехом хлопнул его по спине. – Ладно, повзрослей немного. Девок ты еще не трогал, сразу видно.

Через пару дней в палату заявился Чурюмов Захар.

– И ты здесь? – ахнул Паша. – А чего ж полтора месяца знать о себе не давал?

– А ты чего молчал?

– На ноги только недавно встал.

– И я тоже. Угодил под «семидесятипятку». Весь экипаж, кроме меня, накрылся.

– А в моем экипаже Хижняк и Сорокин уцелели. По крайней мере тогда были живы. Не знаю, как сейчас.

– Васька Сорокин живой, у нас лежит. В этой Тростянке и соседних деревнях штук пять госпиталей. Станция неподалеку, вот сюда и везут. Наш госпиталь километрах в трех отсюда.

– Васька-то как? – спросил Карелин.

– Нога в двух местах переломана. Шкандыляет в гипсе на костылях. Жена ему письма пишет, а он за девками деревенскими бегает.

Поговорили о последнем бое, вспомнили ребят. Кто жив остался, а кого и нет уже на свете. Договорились, что в воскресенье Паша придет к ним в гости.

– Хорошо бы самогончику подкупить, – чесал затылок снова округлившийся, как медвежонок, лейтенант Чурюмов. – У тебя деньги есть? А то я свои уже промотал.

– Червонцев двести сохранилось, – достал из кармана пакет с письмами и фотографиями Карелин.

– Давай сотню сюда. Литр я куплю, сальца немного. Ну а хлеба или пирожков насобираем.

Когда провожал Чурюмова, встретил Катю. Разошлись бы молча, но Захар просто так пройти не мог:

– Ого, какие девушки соблазнительные ходят. Вас как зовут?

Но Катя, не обращая внимания на Чурюмова, предупредила Пашу:

– За территорию госпиталя не выходить.

– А то расстреляют, – подхватил Захар.

– Я до ворот друга провожу, – объяснил Карелин. – В одном полку воевали.

– Друг твой, видать по всему, выздоровел. Шатается без дела, тянет время, чтобы подольше в тылу отсидеться.

– Я, отсидеться? – у Чурюмова задергалась челюсть. – Глянь сюда!

Он распахнул халат. На боку багровой вмятиной отпечатался след от крупного осколка. Незажившая до конца рука от напряжения сжалась. Лопнула стянутая ожогами кожа, вытекла тонкая струйка черной крови.

– Иди докладывай, бля! В политотдел или сразу особистам. Тебе, наверное, за слежку приплачивают.

Самоходка Захара Чурюмова была подбита через час после машины Карелина. На глазах у лейтенанта сгорел живьем застрявший в перекошенном люке механик-водитель. Оторвало руки наводчику, а заряжающего добило взрывом снаряда.

Вся эта страшная картина подействовала даже на бывалого бойца Чурюмова. Временами он не мог себя сдержать. Ночами к нему являлись погибшие товарищи, а земляк-наводчик тянул несуществующие руки и просил:

– Помоги, Захарка…

А Чурюмов бессильно лежал на льду, не в силах сдвинуться хоть на метр подальше от пылающей самоходки и помочь товарищу и парила лужа вытекающей крови.

На нем уже тлел ватник и трещали волосы на голове, когда подбежали двое десантников из роты Бобича и отнесли подальше. Перед тем как потерять сознание, Захар увидел, как взорвалась его машина, а тело безрукого наводчика отшвырнуло, ударив о глыбу льда.

С тех пор на Чурюмова временами накатывала безудержная злость, он терял над собой контроль.

Катя попятилась, затем крикнула:

– Вас в психушку надо!

– Это тебя в психушку. Там весело с такой подстилкой будет.

Карелин тащил прочь упирающегося, матерившегося друга, а Катя кричала вслед:

– Я этого просто так не оставлю. Я доложу…

– Стучи куда хочешь, только сейчас помолчи, – с трудом удерживая Чурюмова, попросил Павел. – Человек под снаряд попал, весь экипаж сгорел. Ну иди, не мешай его увести. Успеешь, доложишь…

Дрянная получилась история. Хорошо хоть врачей поблизости не оказалось. А раненые много чего повидали, будут молчать.

Через несколько дней Павел навестил ребят, выпили, помянули погибших. Захар Чурюмов от выпитого самогона снова начал психовать, пытался собирать вещи и выписываться. Его кое-как успокоили.

Вася Сорокин, у которого на лбу вместе с оспинами появился осколочный шрам, рассудительно заметил:

– Захару пить ни к чему. Голову тем взрывом крепко тряхнуло. К врачам ходил, ругался: я, мол, не симулянт и госпиталь с вашими стукачами мне опротивел. Замполит с ним беседу имел, санитарку какую-то искал.

– Ты сам-то как, Васька? Жена пишет?

– А куда она денется. Три письма прислала и посылку собирает. Я ей велел первача в резиновую грелку налить и полотенцем обмотать. Меда обещала прислать. Позову, как получу.

– А чего ж ты за девками бегаешь? Жена у тебя душевная, двое детей. В тылу голодно, а она мед для тебя ищет.

– Бегаю, – важно согласился ефрейтор. – Только и они от меня бегают. На хрен ты нужен на костылях да в заштопанных кальсонах. Вот гипс снимут, одежкой обзаведусь и найду себе подружку. На войне без этого нельзя.

Сказано было так серьезно, что Паша и Захар, не выдержав, дружно засмеялись.

– Это почему же нельзя?

– Переживаний много. Друзья живьем сгорают. Мишке Швецову осколок в горло попал. Кровью захлебывается, а в глазах слезы. Кто же помирать хочет?

– Эх Васька, ты Васька!

– В ездовые буду проситься, – делился планами Сорокин. – Куда мне с перебитыми костылями? Тоска от всех этих танков-самоходок. Гробы железные! А мне детей еще поднимать надо.

Обнялись, попрощались, договорились встретиться еще.

А с Катей получилось следующее продолжение. Погода стояла хорошая, и по вечерам часто утраивали на лужайке танцы. Обычно играл баянист с ампутированными ступнями.

Хорошо танцевать мало кто умел. Больше топтались, прижимая к себе подруг, смеялись, о чем-то перешептывались. Приходили девушки и женщины в возрасте из села. Те, кто постарше и потерявшие мужей, искали комиссованных, неженатых. Одна из них, лет двадцати шести, подошла к Карелину, стала расспрашивать о семье, выпишут ли его на фронт.

– Недели три, наверное, полежу, а там, конечно, снова на передовую, – по-простому ответил ей Паша.

– Больно ты худой… может, комиссуют?

– Нет, вряд ли.

– Всякие способы есть. Такой молодой, веселый – и снова под пули. Мужик ты крепкий, оклемаешься, рано тебе умирать. А у меня хозяйство, дом хороший, сад. Сынишке седьмой годок, вы с ним подружитесь, рыбалить вместе будете.

– Ну пойдем, глянем на твой дом, – весело согласился Паша. – Не смотри, что худой, силенка осталась. Женщина с минуту раздумывала, внимательно глянула на лейтенанта.

– Если ты насчет выпить да переспать намекаешь, то времени не трать. Мне постоянный мужик нужен, а не любитель хорошо пожрать да в чужой постели поваляться.

– Знаете, тетенька, – разозлился Пашка, – шли бы вы куда подальше. Я симулировать и раны купоросом растирать не собираюсь. Катайся сама на своей лодке.

Женщина фыркнула и, покачивая внушительным задом, направилась на другой конец танцплощадки. Саня Зацепин неодобрительно покачал головой:

– Зря выделываешься, Пашка. Бабенка сама к тебе подошла. Вел бы себя поласковее, пообещал бы, что будете вместе. Глядишь, сегодня бы с ней спал.

– Что мне теперь, ради нее под инвалида косить?

– Тянет тебя снова на войну, аж сил нет.

– Да не тянет, – разозлился Карелин. – Насмотрелся уже на сгоревших ребят. Но куда от нее денешься? Дурить да инвалидом прикидываться я не собираюсь. Валяй сам, если в тылу остаться хочешь.

– Я добровольцем на фронт пошел и воевать до конца буду.

– Медаль тебе на хвост! Герой, да и только. Покурили, наблюдая за танцующими парами.

– Глянь, Катька одна скучает, – толкнул Карелина Саня Зацепин. – Подойди, она ведь тебе нравится.

– И подойду, – обозленно отозвался Павел. – С одной поцапался, теперь Катька выделываться начнет.

Дождавшись, когда баянист заиграл танго, встал и решительно направился к девушке. Стройная, в армейской юбке и гимнастерке, туго затянутой ремнем, выглядела она сегодня особенно привлекательно.

Но и Карелин, освоившийся в госпитале, пришел на танцы не в старом халате, а тоже в военной форме. Кладовщик за водку надежным ребятам на вечер выдавал.

Подошел и церемонно протянул руку которая уже неплохо сгибалась:

– Разрешите вас пригласить, Катя.

Глаза девушки насмешливо блеснули. Раздумывала. Может, собиралась отшить лейтенанта, а может, что-то другое светилось во взгляде. Хоть и не полностью отошел от ранения, но выглядел Карелин неплохо. Распрямились плечи, аккуратно причесаны светло-русые волосы.

Не сказать, что приняла приглашение очень охотно, но получилось все нормально. И следующий танец тоже был их. Катя улыбнулась какой-то немудреной шутке, не отстранялась, когда широкая ладонь обнимала талию.

Про капитана, с которым то ли встречалась, то ли не встречалась, разговор не заходил. Вроде забылась и ссора с Захаром Чурюмовым.

А когда Паша шепнул на ухо, что выглядит она сегодня особенно красивой, девушка позволила даже слегка обнять себя. Правда, не удержавшись, поддела:

– Ты, кажется, сегодня с местной теткой познакомился? Чего же не продолжил…

– Она на хозяйство к себе звала.

– А ты не захотел?

– Не захотел, – отозвался Карелин, прижимая Катю уже как следует.

Но Пашу не отталкивала. После танцев пошли провожаться. Так назывались в госпитале долгие прогулки вдоль речки или в березовую рощу неподалеку.

Сидели на мягкой майской траве, обнимались. Одурев от поцелуев, Паша полез расстегивать гимнастерку. Катя, ахая, откинулась на спину, но когда почувствовала, что гимнастерка уже снята и дело доходит до юбки, опомнилась.

– Паша, не надо. В первый вечер всего хочешь. Или сплетен про меня наслушался?

– Нравишься ты мне, – пересохшим голосом шептал Карелин, осторожно гладя пальцами обнаженные плечи девушки.

– Успеем еще, – тяжело дыша, отстранилась Катя. – Успеем, слышишь…

На все была готова Катя, но Павел послушно отодвинулся, помог одеться и проводил до палатки-общежития. Снова стояли, целовались. Катя, не выдержав, оттолкнула его.

– Все, хватит. Паша, милый, я ведь не засну сегодня. А мне работать завтра целый день.

К себе в корпус Карелин возвращался как пьяный. Заспанный Саня Зацепин поднял голову:

– Ну как? Нормально?

– Спи.

– С Катькой все нормально? – не терпелось узнать парню.

– Нормально. Не приставай.

Хоть и однообразна жизнь в госпитале, но дни пролетают быстро. С утра всякие процедуры: осмотры, уколы, таблетки.

На завтрак та же каша, что и в войсковых частях, но чаще молочная. Те, кто выздоравливали, уплетали ее с удовольствием. Сладкий чай или какао с молоком и брусочек масла.

Какао-порошок в американских ярких банках. Считай, лакомство. До войны ни Паша, ни Саня Зацепин такого не пробовали.

Обед тоже неплохой. Суп с мясом или с американской свиной тушенкой. На второе снова каша, от которой на войне никуда не денешься, но пахнет маслом, а к ней немного мяса или котлета. Жить можно.

Вечер – самое приятное время. Иногда привозят кинокартины и крутят их, как стемнеет. Посмотрел в который раз «Чапаева», «Щорса», смешную до хохота кинокомедию «Веселые ребята».

Но самое главное – танцы, к которым готовятся даже те, кто с костылями ходят. У Паши и Кати пошли уже отношения серьезные, им вроде танцы и ни к чему. Но на часок приходят, а потом незаметно исчезают, пока пустует палатка или свободна одна из комнат медсестер.

– Если забеременею, что будет? – прижимается обнаженным телом подруга.

– Так прямо сразу…

– Ты ответь, – настаивает Катя.

– Женюсь, – не слишком задумываясь, отвечает Паша.

– Эх, Пашка, Пашка, – улавливая легковесность его ответа, вздыхает Катя. – И дом бросишь, ко мне приедешь?

– Лучше ты ко мне. Мать у меня добрая, дом тоже неплохой.

Катя скучнеет, жалея, что завела это разговор. Год она уже работает в полевых госпиталях. Не первый и не второй этот роман. Был мальчишка-летчик.

Клялся в вечной любви, выписался и как в воду канул. Случайно узнала, что погиб спустя месяц. И капитан из штабных, с кем до Паши встречалась, про любовь говорил.

Образованный, красиво умел о своих чувствах сказать. Только врал, что не женат. На ложь сильно не обижалась, видела, что нравится ему. Жена далеко, а молодая девка под боком. Надоели его красивые слова и заверения в чувствах.

– Может, хватит одно и то же молотить, – не церемонясь, однажды перебила культурного капитана. – Приспичило, уболтал дурочку и соловьем разливается.

– Ну зачем так, Катюша, – театральным голосом выражал тот свою обиду.

А Катя укалывала еще больнее, не на шутку поддевая его образованность:

– Красиво ты говоришь, а полтора года от войны бегаешь. Нос морщишь от мальчишек в заштопанных кальсонах, а сам фашиста близко не видел. А может, видел, да убежал с перепугу. Они ведь стреляют.

Капитан обижался, но расставаться не хотел. Катя сама ему поворот дала:

– Иди выписывайся в свой штаб. На полгода вперед уже подлечился. Там тебе не хуже будет, и подстилок в штабах хватает.

С Пашей совсем по-другому. Любовь не любовь, бог ее разберет, но друг без друга и дня пробыть не могли.

А дни летели быстро. И хотя долго заживали осколочные рваные раны, еще дольше и тяжелее затягивались ожоги, но придет день, объявит комиссия – все, выздоровел парень, шагай на сборный пункт.

В жаркий солнечный день выписали Захара Чурюмова. Пришел попрощаться. Виделись с Карелиным не слишком часто – госпитали находились в трех километрах друг от друга. Катя принесла спирта, выпили на полянке за удачу.

Чурюмов старался казаться бодрым, но чувствовалось, что он напряжен. Вроде успокоился, уже не выкидывал фокусов. Возможно, последствия контузии прошли.

– Захар, держись веселей, – не выдержал Павел. – Куда от нее, от войны, денешься? Следом и я за тобой пойду.

– Доживу ли до встречи…

От Захара узнал о судьбе их командира полка Петра Петровича Цимбала. Осколки при взрыве пролетели мимо, и переломов не получил, но обгорел в бензиновом пламени крепко. Лицо огонь начисто сожрал. Лечился в специальном госпитале для сильно обгорелых. Встреч с сослуживцами не искал. Говорил так:

– Если оклемаюсь, увидимся на фронте. А здесь ни к чему на урода глаза пялить.

А врачам обещал твердо:

– Не выпишите в строй – застрелюсь. В цирк работать не пойду. Мне одна дорога – на войну.

По слухам, снова просился в свой прежний самоходно-артиллерийский полк СУ-76, который после боев под Харьковом потерял две трети личного состава и почти все машины.

– Отказали ему, – рассказывал Чурюмов. – Куда-то в другое место направили. Майор Тюльков к тому времени заново полк сформировал, не захотели обижать старика. Так что полком СУ-76 Борис Прокофьевич Тюльков теперь командует. Меня к себе звал. Бумагу в госпиталь прислал.

– Ну а ты? Согласилися?

– Что я? – пожал плечами Чурюмов. – Ты ведь знаешь приказ Верховного. Тех, кто в бронетанковых войсках воевали, туда же и возвращать.

– Захар, ты меня трусом не считаешь?

– Брось, Пашка. Ты – молодец, дрался как надо. Тебе вроде медаль обещали.

– Черт с ней, с медалью. Но как вспомню всех ребят сгоревших, сердце сжимается. Штуку эффективную придумали, ничего не скажешь. Орудие на гусеницах. Легкое, проходимое, фрицам жару мы давали. Но о нас кто-нибудь подумал? За пару недель полк целиком накрылся. Из хорошего пулемета в борт очередь врежут – и прощай мама.

– А где на войне хорошо? – усмехнулся Чурюмов.

– Просись в танковый полк. Ты же на «тридцатьчетверке» воевал.

– Хрен редьки не слаще. Думаешь, если у той гробины броня потолще, так и жизнь там дольше? На «тридцатьчетверках» в сорок втором войну пытались выиграть, тысячами на прорыв бросали. И где они? Побили, пожгли их немцы своими хитрыми снарядами. Ржавеют коробочки в степи, или на переплавку уволокли.

– Захар, разнылись мы что-то с тобой, – с усилием улыбнулся Карелин. – Чего смерть кликать? Она сама нас, когда надо, найдет.

– Вот именно. У каждого своя судьба. Пойду к Тюлькову Мужик он рассудительный, и другие ребята там остались. Среди своих легче. Может, и про тебя, Пашка, напомнить? Он спрашивал, жив ты или нет, возьмет наверняка.

– Паше некуда торопиться, – вмешалась Катя. – У него еще ожоги не зажили. Лучше выпьем на дорожку.

Принесла в пузырьке еще спирта, кое-что из закуски. С часок посидели. Старшина кинулся было поискать еще выпивки, но нетерпеливо сигналила машина, собирая выписавшихся бойцов.

На том и попрощались. А Паша успел шепнуть Захару Чурюмову:

– Шлите на меня запрос. Только не сразу, дайте еще хоть немного с Катюшкой вместе побыть.

А старшина нашел где-то самогона. Выпив, загибал пальцы, перечисляя сгинувшую на фронте родню:

– Младший брат под Демянском пропал, второй братан в пехоте воюет, а сколько они там живут? Как и я, дважды ранен. Двоюродные братья кто погиб, кто без вести пропал. Вот ведь паскудство какое…

Катя, судя по всему, тянула время. О чем-то договаривалась с врачами. Павла пока не трогали. Плохо гнулась и кровоточила нога. Вытащили из спины еще два осколка, раны понемногу заживали.

В спецчасти госпиталя уже лежал запрос на лейтенанта Карелина, с ходатайством направить его после выздоровления в распоряжение такого-то механизированного корпуса для дальнейшего прохождения службы.

Пришло письмо от матери. Приветы от родни, вести о пропавших друзьях. Карелин чувствовал, как, описывая всякие бытовые мелочи, мать держится из последних сил. Досталось ей за время войны. Отец погиб, младшая дочка от простуды и недоедания еще в первую военную зиму умерла. Старший сын, Паша, сколько уже в госпитале лежит, видимо, тяжелая рана.

Другого сына пока не трогают, ему всего шестнадцать, а дочку Катю вызвали в военкомат и настойчиво предлагали поехать учиться на курсы санитарок. Считай, тоже на фронт.

Взяла грех на душу, едва не силком выдала замуж за паренька-соседа. Дочь ни в какую за него замуж идти не хотела, другого с фронта ждала.

Брякнулась перед дочерью на колени, плакала так, что сделалось плохо, пришлось фельдшера вызывать. Пришла в себя, махнула безнадежно рукой:

– Поступай, доча, как знаешь. Одну вы меня хотите оставить. Пашка на танке воюет. Рану залечит и снова на танк. Младшего, Витьку, скоро тоже призовут. Они сейчас детей на фронт гонят, на возраст не смотрят. Тебя в санитарки манят. Мало их убивают да калечат?

Дочь, поплакав ночь по жениху, который воевал под Ленинградом, пошла навстречу матери. Вышла замуж за соседского неказистого паренька, который за Катей еще со школы бегал. Он свое отвоевал, пришел с фронта без ступни. Отыграли скромную свадьбу. Ничего, что дочь губы кривит. По крайней мере военкомат отстал. Живой останется. А муж? Стерпятся, слюбятся…

А между тем наступил день, когда Павла Карелина вызвали на очередную комиссию и после обследования признали годным к строевой службе.

Последний вечер, а точнее, ночь, провели с Катей. Тягостным было прощание. На ласки не тянуло. И хоть не первого близкого человека провожала на фронт Катя, но в их отношениях сложилась нечто более глубокое. Не шел сон. Обнявшись, иногда ненадолго оживлялись, разговаривали.

Обменялись домашними адресами, Катя оставила номер полевой почты. Часов в пять утра стали собираться, хотя время еще оставалось.

– Прощай, Паша!

– Прощай, Катюша. После войны встретимся. Прозвучала до того безнадежно и фальшиво, что лейтенанту Карелину стало не по себе. Войне конца-краю не видно. Раскидает их судьба, неизвестно, что завтра будет. Обнял женщину, ощущая на губах соленые капли слез.

– Встретимся, Паша, обязательно. Не забывай меня.

– Не забуду.

Шла Курская битва. Переламывая силы вермахта, наши войска наступали. Если бы угодил лейтенант Карелин в жернова этого самого мощного сражения Отечественной войны, может, не прожил бы и месяца после выписки из госпиталя. Почти 900 тысяч человек сгинуло в том сражении, и сгорели 6 тысяч танков. Но Карелину повезло. Он был направлен в Ростовскую область, где недалеко от поселка Чертково формировался механизированный корпус.

Мощная боевая единица с новыми усиленными штатами: три танковых и два самоходно-артиллерийских полка, мотострелковая бригада, артиллерия, вспомогательные части. Восемнадцать тысяч бойцов и командиров. Ударный кулак для прорыва вражеской обороны и дальнейшего наступления. Карелин снова попал в свой самоходно-артиллерийский полк СУ-76, который после боев под Харьковом сформировался практически заново.

Обнимал старых товарищей Солодкова Афоню, Чурюмова Захара, Алеся Хижняка, Одинцова Тимофея. Выжил механик Иван Грач, морячок-наводчик Генка Кирич. Все как родные!

С Карелиным прибыл и Саня Зацепин, сосед по госпиталю. Полком командовал майор Тюльков. А так в основном новые лица.

И состоялась еще одна встреча. Когда шел вместе с Саней Зецепиным в отдел кадров, неожиданно увидел подполковника. Поразило стянутое шрамами обезображенное лицо, вплавившаяся в кожу половина уха, сожженные, со следами незаживших швов тонкие губы.

Карелин и Зацепин механически козырнули, стараясь не смотреть в лицо, хотели пройти мимо. Карелину показалось что-то знакомое в походке. Не ошибся.

Подполлковник остановил Павла.

– Лейтенант Карелин?

– Так точно, товарищ подполковник. Прибыл после госпиталя для прохождения…

И осекся. Узнал своего бывшего командира полка Цимбала Петра Петровича.

– Не признал? Сильно я изменился?

Цимбал кивнул Зацепину, что тот может быть свободен, а с Карелиным присели на скамейку у плетня, закурили.

– Многие меня не узнают. Крепко прижгло.

– Нормально, – невпопад ответил Павел и тут же поправился: – Живы, Петр Петрович, а это главное.

Бывший комполка неопределенно усмехнулся. Губы, словно неживые, лишь шевельнулись. Усмешка больше угадывалась. А сожженные мышцы лица оставались неподвижными.

Цимбал был раньше видным, крепким мужиком, везучим по жизни и службе. В тридцать два года был назначен командиром полка, награжден несколькими орденами, и в семье все складывалось хорошо – росли сын и дочь.

Был он всегда веселым, к людям относился доброжелательно, любил компании. Хорошо пел украинские песни и пользовался успехом у женщин. Почему-то вспомнилась красивая медсестра Ася, с которой у него, кажется, был роман.

Многое изменилось за эти месяцы. Подполковнику никто бы не дал его лет – постарел, а точнее, лицо потеряло всякий возраст. И глаза с обгоревшими веками смотрели совсем по-другому.

– Песни я тоже не пою, – сказал Цимбал хриплым незнакомым голосом. – Раскаленного дыма наглотался.

– Бросьте вы, – совсем растерялся Паша. – Шрамы проходят, и петь будете. Живой ведь. От нашего комбата Ивнева одни головешки остались, а наводчик Швецов Миша…

– Ладно, оставим, – поморщился подполковник. – Молодец, что выжил. Много ребят погибли. Тебя куда назначили?

– Тюльков, ваш бывший заместитель, в госпиталь запрос прислал. К нему в полк оформляюсь.

– Я тоже в этот корпус назначение получил. Тяжелый самоходно-артиллерийский полк формируется. На базе «тридцатьчетверки» еще зимой новую самоходку разработали. Гаубица 122 миллиметра, броневая защита со всех сторон сорок пять миллиметров. В боях неплохо себя показала.

– Слышал о такой, – ответил Карелин. – Мощная штука.

– Еще бы не мощная! Полк резерва Главного командования. Машины специально против новых немецких танков созданы. Штурмовой полк, воинские звания повышенные, перспективы…

Карелин молчал. Слова звучали как предложение подать рапорт в новый полк. Но не отойдя еще от растерянности при виде обезображенного лица Цимбала, Павел хотел, чтобы эта встреча побыстрее закончилась и он зашагал бы в отдел кадров оформлять документы в свой прежний полк.

Пусть «сушки» не такие мощные и броня тоньше, зато полк родной. Хотя и машины все новые, и старых друзей немного осталось. Но все же остались…

В десяти шагах терпеливо переступал с ноги на ногу восемнадцатилетний командир СУ-76 Саня Зацепин. Он получил ранение в первом же бою и возвращался в строй с неспокойной душой. На него накатывал страх, который он с трудом отгонял. Один раз повезло, а во второй раз уделают фрицы из своего нового танка или пушки, и останутся от Сани одни головешки, как от ребят его экипажа.

Поднимало настроение, что Зацепина возьмет в свою батарею решительный, побывавший в переделках лейтенант Карелин. Он и с танками немецкими схватывался, и пушки давил. Хлопая по плечу, подбадривал:

– Не бойся, Санька. Станем фрицев бить, только брызги полетят. Со мной рядом воевать будешь. Знаешь, какие ребята в батарее? Огонь и медные трубы прошли.

А сейчас этот подполковник уговорит опытного лейтенанта перейти к нему. И тот наверняка согласится. Тяжелые СУ-122 в каждую дырку совать не станут, да броня такая, что ее не всякий снаряд прошибет. И Саня бы вместе с Карелиным пошел.

Только Одинцова не возьмут. Он «трехдюймовку» на СУ-76 толком не освоил, а тут тяжелые гаубицы.

– Ну что, Павел, пойдешь ко мне в полк? – действительно предложил подполковник Цимбал.

Как серпом полоснуло это предложение. Никогда Пашка Карелин не вилял, а говорил что думал. Сейчас замялся:

– На меня запрос товарищ Тюльков прислал. И вот на этого парня, – он кивнул в сторону младшего лейтенанта.

– А к своему старому командиру не хочешь? По-моему, я всегда тебя ценил, советовался в сложные моменты. Батареей в последних боях командовал.

– Кем вы меня взять хотите, товарищ подполковник?

Не иначе как от растерянности выпалил этот дурацкий вопрос лейтенант Карелин. Командиром машины, кем же еще? В гаубицах Павел разбирается слабо, потребуется пройти какую-то подготовку. Хотел было поправиться, сказать, что должность не имеет значения. Просто неудобно отказать Тюлькову Не на каждого артиллериста запрос в госпиталь пишут. Значит, нужный офицер.

Но объяснить ничего не успел. И без того багровое, обожженное лицо подполковника сделалось лиловым. Наверное, хотел крикнуть, но сумел лишь со злостью просипеть:

– Чего торгуешься? Батарею ты не потянешь. Командиром самоходной установки мог бы назначить. Или боишься?

Павел хотел ответить, что ничего он не боится и за должность не торгуется. Но Петр Петрович Цимбал, переживший тяжелейший ожог и чудом выживший, уже не владел собой.

– Если командиром машины боишься, может, сделаешь одолжение, примешь взвод боепитания. Как раз для тебя место. Самоходок нет – одни грузовики и лошади. Зато в атаку ходить не надо.

Изо рта бывшего командира летели брызги слюны. Он говорил что-то обидное, несправедливое, забыв, что лейтенант Карелин до последнего прикрывал прорыв наших войск из кольца. Так же, как Цимбал, горел в самоходке и, чудом выжив, три месяца пролежал в госпитале.

Павел стоял по стойке «смирно». И не только потому, что так положено. Он понял: многое изменилось в характере и в жизни Петра Петровича Цимбала.

Карелин не знал, что, мучаясь не только от боли, но и мыслей, как сложатся дальше отношения с женой, он отпросился в трехнедельный отпуск в Железноводск, где у своих родителей жила в эвакуации его жена с детьми. Молодая (на шесть лет моложе Цимбала) красивая жена приняла его, сделав все, чтобы он не заметил ее потрясения.

Когда они шли по улице, на мужа невольно оглядывались прохожие. А во взглядах молодых женщин и девушек сквозила жалость, граничащая с желанием отвернуться и быстрее пройти мимо.

Родственники приветливо улыбались, но старались не смотреть на то, что когда-то было лицом мужественного красавца танкиста. И ночью, когда он ласкал жену, Петр ощущал порой, как напрягается ее тело, а поцелуи даются с заметным напряжением.

Один и другой раз, ночами, он слышал, как всхлипывает его жена. Кого она жалеет? Себя, обреченную провести всю жизнь с обезображенным человеком, или его, пережившего такие мучения и страдающего из-за собственного уродства? А соседки, не заметив Петра, как-то обронили в разговоре:

– Ох, господи, не представляю, как Людка с Петром спит.

– Терпит. А куда денешься? Он большой командир, хорошие деньги, паек получает. А Людка у нас избалованная, на хлебе и картошке сидеть не захочет. Ничего, муж уедет – она свое возьмет.

И быстрый шепот со смешками, в которых Петр угадывал намеки на неверность жены. Хотел тогда схватить обоих баб за шиворот, вытряхнуть из них правду. Сдержался. Они все равно ничего не скажут. А может, всего лишь сплетничают.

Но уехал из отпуска раньше времени. Не хватило решимости выяснить до конца отношения с женой, боялся будоражить сына и дочку. Хотя жена убеждала, что в их отношениях ничего не изменилось, они с детьми любят и ждут его. Но женским чутьем улавливала недоверие мужа и натянутую, как струна, нервозность.

– Петя, я тебя люблю. Не вбивай себе ничего в голову. Слышишь?

– Слышу.

Ничего он не слышал. Больше всего боялся, что сорвется.

– Разрешите идти, товарищ подполковник, – донеслись до Цимбала слова лейтенанта Карелина.

Приходя в себя от несправедливой вспышки гнева в адрес одного их лучших своих командиров, протянул ему руку.

– Удачи, Павел. Береги себя. Мало нас из полка осталось.

– Постараюсь. И вам удачи.

Когда отошли подальше, Саня Зацепин спросил:

– Хорошее предложение этот подполковник сделал. Гаубицы – это все же не наши «сушки». Издалека бьют, в пекло не лезут.

– А чего ради им гусеницы ставят? Ходят, как и мы, в атаку и свою порцию снарядов получают. Броня тоже так себе, а махина тридцать тонн. По такой не промахнешься. Везде хорошо, где нас нет.

Карелин был назначен командиром установки СУ-76 с одновременным исполнением должности заместителя командира батареи. По штатному расписанию в батареях отсутствовала должность заместителя. Просто командиры полков и батарей выделяли таким образом наиболее опытных и решительных командиров машин.

Втайне Паша рассчитывал на должность командира батареи. Ведь числился он в последних боях комбатом, хотя в подчинении имел две-три машины, считая свою. Однако Тюльков (так и оставшийся майором), угадав мысли Карелина, объяснил ему ситуацию ясно и просто:

– Ты, Паша, на передовой неполных два месяца отвоевал. Я тебя ценю, парень ты смелый, стреляешь метко. Но опыта маловато. Согласен?

– Согласен, – выдавил Карелин.

– Ну и хорошо. Пойдешь командиром машины к капитану Свирскому. – С минуту изучающе смотрел на Саню Зацепина, задал один-другой вопрос и тоже направил его в туже батарею.

– Алеся Хижняка разрешите к себе механиком-водителем взять? Привыкли друг к другу сработались.

Тюльков понял, что лейтенант, если ему отказать, всерьез обидится. Вообще-то Хижнякуже был закреплен за машиной Афони Солодкова, но просьба Карелина была удовлетворена.

– Не очень тебя этот Тюльков принял, – выразил свое мнение Саня Зацепин.

– Это ты насчет того, что командиром батареи не назначил? Борис Прокофьевич мужик справедливый. Значит, рано пока. Его тоже по головке не гладят. Полком командует, а все в майорах ходит.

В суматохе первого дня не сразу обратил внимание, что Захар Чурюмов носит на погонах третью звездочку и командует батареей. Поздравил. Захар не скрывал гордости и пожалел, что Павел не назначен в его батарею.

– Как там комбат Свирский? – поинтересовался Карелин. – Под его начало иду.

– Вроде ничего мужик. Но службист. – Оглядев Павла и Саню Зацепина, посоветовал: – Начистите сапоги, пуговицы надрайте. Ну и прочее…

Анатолий Пахомович Свирский, высокий подтянутый капитан лет двадцати восьми, встретил пополнение официально и довольно сухо. С полчаса повторял требования устава, затем заявил, что через сутки проверит капониры, укомплектованность машин инструментом и запасными частями первой необходимости.

При этом ни словом не обмолвился, что Карелин является его заместителем. Более того, заявил:

– В мое отсутствие по всем вопросам обращаться к старшему лейтенанту Мищенко. И еще, – Свирский сделал короткую паузу. – Я знаю, вы давние знакомые с командиром полка. Но требую субординации не нарушать и не беспокоить майора Тюлькова по разным пустякам. Все вопросы решать через меня или через Мищенко.

Карелин промолчал и тут же получил замечание:

– Вы устав хоть помните? Я с вами разговариваю, даю наставления, а в ответ на слова старшего начальника следует молчание.

При этом неофициальный заместитель комбата Валентин Мищенко, здоровяк с аккуратно расчесанными усами, осуждающе покачал головой.

– Знаем, что вы фронтовик, немного воевали, имеете ранение, но устав обязаны соблюдать, как все.

– Так точно, товарищ капитан, – козырнул Павел. – К командиру полка ни с какими вопросами не лезть.

– Свободны. А вы, Зацепин, останьтесь. Познакомимся поближе.

Новая машина, новый экипаж. Заряжающий – невысокий, крепкий в плечах, как и положено быть заряжающему, который ворочает тяжелые трехдюймовые снаряды. Наводчик – старший сержант с двумя нашивками за ранения и медалью «За боевые заслуги». Мужик, судя по всему бывалый и простой. Не чинясь, пожал Павлу руку:

– Янков Никита. А заряжающий – Осин Ульян.

Через час явился Алесь Хижняк со своими пожитками и сменил механика – молодого, не слишком опытного паренька. Экипаж первым шагом командира доволен.

Слишком много в бою зависит от опыта механика. Особенно на легкой самоходке СУ-76 с ее тонкой броней, где верткость, умение маневрировать спасает экипаж. По такому случаю, а также в честь прибытия нового командира Ульян Осин, он же негласный завхоз машины, пообещал хороший ужин и бутылку спирта.

Настроение испортил старый знакомый, наводчик Геннадий Кирич, бывший морячок-артиллерист. Поздоровавашись с Карелиным, стал выговаривать ему, что это не дело, пользуясь знакомством с командиром полка, забирать из их экипажа опытного механика.

– Значит, себя бережете, а нам зеленого новичка подсунули.

– Ладно, не журись, Гена, – хотел отшутиться Карелин. – Мы с Хижняком давно вместе воюем. Вот и попросил Тюлькова к нам его перевести.

– Нам… вам! Не успел появиться, свои порядки начал заводить. Ты ведь в батарее даже не заместитель. Думаешь, не слышал, как тебя комбат отчитывал? А туда же, командовать рвется.

– Пошел вон, – коротко оборвал его Павел.

– Не больно-то выделывайся…

Никита Янков, мелковатый ростом, но с жилистыми узковатыми руками, сгреб широкой пятерней Кирича за воротник:

– Сваливай к себе и больше здесь не появляйся. Командира пришел учить. Я тебя сам поучу!

Пятая машина в батарее пока отсутствовала, должны были получить со дня на день. На ужин: перловка с тушенкой, где-то добытые Ульяном мелкие пупырчатые огурцы и зеленый лук, горка сушеной рыбешки. Выпили спирта. Поговорили о жизни, кто где воевал, о делах батареи.

– Свирский хоть и нудный, – делился с Карелиным заряжающий Осин, – но дело свое знает. Все заранее просчитывает, на рожон зря не полезет. Он танковой ротой раньше командовал. Ребята его чуть не со слезами провожали, берег он людей. А начальство, наоборот, не очень его привечало, – добавил Ульян. – Не кидался очертя голову любой дурный приказ выполнять. Поэтому в ротных долго держали, а затем в самоходы перевели.

– Начальники исполнительных дураков любят. А Свирский очень не дурак; правда, своими придирками любого доведет. По два капонира для машин заставляет рыть, щели для укрытия. За водку гоняет, если перехватишь. Вот увидишь, Павел, обязательно к нам пожалует, глянуть, не перепились мы тут.

– Меня-то он кисло принял, – заметил Карелин. – Сейчас еще за спирт отчитает.

– Нет, если все нормально, не придирается. Капониры у нас вырыты, машина замаскирована, да и выпили всего ничего, пол-литра спирта на четверых.

– А насчет новичков он осторожный, – согласился заряжающий. – Еще в танковой роте ему командира взвода подсунули. Мол, смелый, перспективный, а он училище только закончил. Чей-то выдвиженец. Может, хотели, чтобы он покрутился строевым командиром, а затем забрали бы в штаб.

– Что-то вроде этого, – подтвердил Янков. – А кишка тонка оказалась. В первом же бою попер со страху или от дури не в ту сторону. Один танк на мине подорвался, второму болванку в борт врезали, пока они там крутились. Тоже сгорел к чертовой матери, да половину экипажей побили. Ну еще потери в бою имелись в других взводах. Половина роты накрылась, а ведь Свирский мужик осторожный. Его тогда на командира батальона двигать собирались, но за срыв боевой задачи чуть во взводные не перекинули.

Анатолий Свирский вскоре действительно появился возле их самоходки. Кивнул экипажу, а Карелина отозвал в сторону. Павел напрягся, ожидая, что комбат начнет выговаривать за выпивку с подчиненными, еще к чему-нибудь привяжется.

Однако капитан осмотрел маскировку, запасной капонир, посоветовал завтра сменить подсохшие ветки и вел себя, в общем, куда дружелюбнее, чем днем. А подвыпивший, хотя и крепко державший себя в руках Карелин напряженно ожидал какой-нибудь придирки или высокомерного замечания.

Со злостью думал: «Неизвестно, где и как ты воевал, а я в своем полку едва не до последней машины из боев не вылезал, пока не подбили. И в госпитале три месяца отвалялся».

– Обиделся, что ли? – бесцеремонно спросил Свирский.

– На командиров обижаться не положено. Спасибо, машину доверили, товарищ капитан.

И четко козырнул в знак большой благодарности, продолжая стоять по стойке «смирно».

Ядовитая получилась подковырка. Машина лейтенанту Карелину была положена в любом случае. Первичное командирское звено. Его-то уж Павел законно заслужил и профессиональную пригодность в боях доказал. Свирский, глядя в упор на лейтенанта, заметил:

– Клоунов мне не надо. Благодарность он выражает! Перехватил, что ли?

– Считайте как хотите. Я к цирку давно интерес потерял. Когда ребят из моей батареи от брони отскребал.

Слова «моя батарея» прозвучали с вызовом. Капитан уже знал боевую биографию Карелина. Понял, что заводить лейтенанта, который вступал в бой с немецкими танками и ходил в лобовую атаку на вражеские пушки, ударит по его авторитету как комбата.

– Отдыхайте, – коротко обронил Свирский и направился к следующей самоходке.

Так прошел первый день на новом месте.

Июнь подходил к концу. На фронте стояла непривычная тишина. Но слух о том, что с обеих сторон сосредоточены значительные силы и предстоит большое сражение, ходили вовсю.

На уровне самоходно-артиллерийского полка командиры лишь разглядывали карту и гадали, в каком месте будет нанесен удар либо немцами, либо нашими.

Одни склонялись к тому, что для удара Красной Армии удобен сравнительно небольшой, но глубокий Орловский выступ. Немцы влезли здесь на 170 километров в глубину нашей обороны, а ширина выступа составляла лишь сто двадцать верст.

Ожидали крепкого удара с немецкой стороны на Курском выступе, где выдвинулись на сотню километров советские войска. Ширина его составляла двести километров, и удачное наступление вермахта грозило разгромить стратегические резервы Красной Армии, пересечь верховья Дона и снова выйти к Волге, угрожая Москве.

Но все это были слухи и предположения. Запомнилось, что полк в эти недели усилили артиллерией, минометами. Изучали на плакатах новые немецкие танки «тигр» и «пантера». Особенно сильное впечатление производил тяжелый «тигр» с его лобовой броней сто десять миллиметров и мощной пушкой, пробивающей броню наших танков за два километра.

Эта техника изучалась и ранее, когда Карелин еще лежал в госпитале. Специальные занятия проводили для вновь прибывших. Инструкторы старались смягчить тот факт, что орудия «тридцатьчетверок» и самоходок СУ-76 берут броню «тигра» лишь за пятьсот метров, да и то лишь бортовую часть.

Другой головной болью вырисовывалась «пантера». Танк практически с такой же броней, как у «тигра», и дальнобойной 75-миллиметровой пушкой длиной пять с половиной метров. Капитан Свирский оказался неплохим учителем. Сразу обратил внимание на слабые стороны новых немецких танков. Говорил откровенно:

– С этим зверинцем «тиграми» да «пантерами», нам во встречном бою не тягаться. Для борьбы с ними предназначены тяжелые самоходные орудия. В нашем корпусе имеется полк СУ-122, вы их наверняка видели.

– Гаубицы на них мощные стоят, – подал голос на правах заместителя комбата старший лейтенант Мищенко. – Снаряд двадцать килограммов весит, врежет – только брызги полетят.

Кто-то из командиров и наводчиков согласно закивал. Врежут, конечно. Но комбат Свирский глянул на Мищенко в упор, и тот смешался. Понял, что ляпнул не то.

– Давайте лучше рассчитывать на свои силы, тем более в самоходках СУ-122 мало кто из нас разбирается.

Опытный танкист Анатолий Пахомович Свирский не слишком рассчитывал на эффективность тяжелых самоходок СУ-122 в борьбе с «тиграми» и «пантерами». Навесной огонь гаубиц менее точный, чем у немецких танковых пушек. Да и скорострельность в два раза ниже.

– Новых тяжелых танков у немцев не так и много. А вот модернизация Т-3 и Т-4 идет с сорок второго года. Лобовая броня Т-4 уже достигает 60–70 миллиметров, а пушки длиной по три с половиной метра.

Те, кто успели повоевать, по просьбе Свирского рассказывали об особенностях действий самоходок. Подняли Карелина. Тот с минуту постоял, пожал плечами:

– Тут есть артиллеристы поопытнее. Я меньше двух месяцев в активных действиях участвовал.

Ожидал, что Свирский на этом и закончит с ним разговор, но комбат ждал. А лейтенанта с любопытством разглядывал, будто видел первый раз, младший лейтенант Зацепин, подбитый в первом своем бою.

Заговорил, глядя в упор на усмехающегося Мищенко. У старлея опыт наверняка больше. Но и Карелин февраль и март из боев не вылезал. Заговорил короткими рублеными фразами:

– Я нашу машину уважаю. Маневренная, легкая, а главное – пушка надежная. Высота небольшая, значит, легче устраивать засады. В дуэль с нашей броней не вступайте, просадят любым калибром. Выстрел-два и меняйте позицию. Пока время есть, потренируйтесь с прицелом. Старший лейтенант Чурюмов метко стреляет, и наводчик у него опытный. Никита Янков на последних стрельбах хорошо цели поражал.

– А наиболее оптимальное расстояние?

– Когда ты врага видишь, а он тебя нет.

– Семьсот метров, по-вашему много?

– Далековато, – отозвался Карелин. – Только хороший стрелок ударить точно сможет. Лучше не рисковать. Выждать, подпустить и тогда бить. Чтобы наверняка.

Самое мощное сражение Отечественной войны – Курская битва началась пятого июля 1943 года. Исход этого сражения, в котором участвовали с обеих сторон более двух миллионов человек, шесть тысяч танков и самоходных орудий, около пяти тысяч самолетов, значил очень многое.

Советское командование сумело установить точную дату немецкого наступления буквально в последние дни. В 2 часа 20 минут ночи 5 июля на сосредоточенные и готовые к броску немецкие войска обрушили внезапный огонь около тысячи орудий и минометов и 100 реактивных установок БМ-13 («Катюши»). Упреждающий удар был мощным.

Наступление немецких войск началось с опозданием и было в значительной степени ослаблено. Ожесточенные наступательные бои войска вермахта вели до 15 июля, сумев продвинуться в разных местах от 10 до 40 километров.

Двенадцатого июля произошло крупнейшее танковое сражение под Прохоровкой, где с обеих сторон участвовали 1200 танков и самоходных орудий. Точные данные о потерях с обеих сторон практически ни в каких справочных изданиях не приводились, многие цифры противоречат друг другу.

Но о том, что немцы понесли под Прохоровкой большие потери, говорит тот факт, что темп германского наступления замедлился, а 15–16 июля перешли в наступления советские части. Ожесточенные бои на Курской дуге продолжались до августа 1943 года. 5 августа были освобождены города Белгород и Орел, 22 августа – Харьков.

Общие потери немецких войск в Курской кампании составили около 500 тысяч убитых и раненых, полторы тысячи танков и три с половиной тысячи самолетов. Красной Армии эта победа досталась дорогой ценой. Потери составили 860 тысяч человек, около 6 тысяч танков и полторы тысячи самолетов.

Впервые в 2005 году были озвучены цифры танковых потерь с нашей стороны, они оказались гораздо больше немецких. В среднем на один уничтоженный германский танк в период Курской битвы приходилось четыре советских машины.

Но как бы то ни было, битва была выиграна, и началось необратимое наступление Красной Армии на запад.

Наученное горьким опытом предыдущих неудач, советское командование даже в самые трудные дни Курской битвы держало значительные стратегические резервы. Механизированная бригада, в составе которой находился легкий самоходно-артиллерийский полк майора Тюлькова, первые недели стояла в резерве.

Лишь в конце июля был введен в бой один из танковых полков, а следом тяжелый самоходно-артиллерийский полк подполковника Цимбала. Вскоре стало известно, что танковый полк за считаные дни потерял две трети техники и личного состава.

Меньшие, но также значительные потери понес самоходный полк. Пожалуй, никогда до этого Павел Карелин не испытывал такого напряжения. Каждый день ожидали приказа о начале наступления всей бригады.

Среди танкистов и самоходчиков ходили мрачные слухи об огромных потерях бронетехники. Армейские газеты без устали приводили примеры чуть ли не сказочных ударов советских танкистов. Но в госпиталях уже находились очевидцы сражения под Прохоровкой.

– Чего спрашиваешь? – отвечал один из танкистов, перебинтованный от пояса до шеи. – Куда не глянь, наши «тридцатьчетверки» горелые стоят. От некоторых одни железяки остались.

– Ну а фрицы?

– Ну и фрицев битых хватает. Правда, раза в три меньше. Сильные у них снаряды. Наши танки в момент сгорают.

Спрашивали о знаменитых «тиграх». Танкист отмахивался. «Тигров» немного, но если врежут своим снарядом калибра 88 миллиметров, то прошибают машину насквозь.

– Там и без «тигров» всего хватает, – не спеша рассказывал танкист. – Новые Т-4 с броневыми плитами по бокам и пушками длиной метра четыре. Штурмовых орудий, то бишь ихних самоходок, тоже хватает. Они их «плутами» называют – штурмовыми орудиями. Высота два метра, усиленная броня и снаряды то подкалиберные, то кумулятивные.

Подошел один из командиров и посоветовал раненому шагать в свою палатку.

– Повоевал, теперь отдыхай. Нечего пустые разговоры вести.

– И то верно, – оставил за собой последнее слово танкист. – Читайте газеты, там эти «тигры» и «пантеры» бьют одной левой. Чего их бояться?

И заковылял к госпитальной палатке.

Корпус включился в наступление, когда шли бои за Харьков. Очень хотелось Карелину глянуть на город, защищая который погиб почти весь его полк. Но колонна шла не останавливаясь в своем направлении.

Тела убитых в основном уже убрали, но разбитая и сгоревшая техника попадалась повсюду. Реку Псёл миновали по шаткому понтонному мосту. Сразу образовалась огромная пробка. Тюльков приказал самоходкам замаскироваться. Ходил, матерился на чем свет стоит:

– Какой мудак столько техники в кучу согнал! Налетят «юнкерсы», устроят нам привал с похоронами.

И тревожно всматривался в небо. Жаркими и ясными были августовские дни, только и жди немецких самолетов. В то, что защитят наши истребители, мало кто верил.

Видели не раз, что дерутся «сталинские соколы» смело, но уж очень их было мало. Или бросали истребители куда попало, но только не в такие нужные места.

Майор давно бы рассредоточил, отогнал в сторону машины и все немалое хозяйство полка. Но его предупредили, что танки и самоходки пойдут в числе первых. Вот и торчали возле узкого моста.

Неожиданно встретились с подполковником Цимбалом. Обнялись, сели покурить. Долго служили вместе, ладили, понимали друг друга. Но сейчас Борис Прокофьевич Тюльков невольно отводил взгляд от сожженного лица старого товарища. Немного знал жену Цимбала и догадывался, что не все у них гладко. Хотя об этом ли сейчас следовало думать? Того и гляди, «юнкерсы» на голову свалятся.

Цимбал коротко рассказал о боях, в которых пришлось участвовать. На вопрос о боевых качествах СУ-122 ответил просто, не делая великой тайны из нового оружия:

– Машина неплохая. Скорость полета километров, броня как у «тридцатьчетверки» Гаубица – штука, конечно, сильная, но прицельности такой нет, и скорострельность слабая. Ты за секунду из своей «трехдюймовки» до двадцати выстрелов сделать сможешь, а я в лучшем случае 5–6. Да мне в бою столько и не дадут стрельнуть, у фрицев наводка точная. Промажешь раз-другой, третий раз прицелиться не дадут.

– Зато калибр подходящий.

– Против укреплений неплохой. Доты, блиндажи сносили. По артиллерии и минометам навесным огнем неплохо работали. Против новых Т-4 с удлиненными орудиями проигрываем. Прошибают броню за километр.

– А как их хваленые «тигры»? – спросил Тюльков.

– Мощные машины, и вооружение соответственное. Пушка калибра 88 миллиметров за два километра нашу броню берет. Но их мало, больше на психику давят. Я всего три-четыре «тигра» видел, да и то издали.

– Подбивали?

– Слезы! – Цимбал растянул в жуткой улыбке несуществующие губы. – Пара штук из засады роту «тридцатьчетверок» подстерегла. «Тигры», сволочи, тяжелые – 56 тонн, больше из укрытий действуют. Наши зевнули, на открытое место вылезли, вот их за километр с гаком и пожгли. И до того точно, сволочи, бьют! Из десяти «тридцатьчетверок» всего три уползли, да и то поврежденные, с пробоинами.

– И не сумели взять эту парочку?

– Почему? Сумели. Батарею гаубиц подогнали и начали фугасами садить. Так, почти наугад, лишь бы с места сдвинуть. А с флангов штук пять «тридцатьчетверок» пустили и мою батарею СУ-122.

– Целое сражение, – покачал головой Тюльков.

– Похоже на то. Пока гаубицы их навесным огнем долбили, танки и самоходки с двух сторон обошли и открыли огонь. Две «тридцатьчетверки» сразу нарвались. Сгорели. Да и толку от их пушек против такой брони! Мои самоходки метров на шестьсот приблизились и начали фугасами садить. Броню не берут, но гусеницу у одного «тигренка» порвали. Второго оглушили – снаряд ведь двадцать килограммов весит. В общем, все вместе добили. Две самоходки сгорели, и еще одну «тридцатьчетверку» хорошо подковали. Из экипажей лишь половина сумели выскочить, все контуженые, обгоревшие. Вот и считай результат – пять машин накрылись, пока два «тигра» взяли, да и артиллеристам на батарее досталось. Я уже не говорю про ту, зевнувшую, роту.

– Повоевали, – только и вздохнул Тюльков. – Но ведь как-то их можно бить?

– С умом. Не рваться, как голый на бабу, а выцеливать с флангов. Не торопиться. Они хоть «тиграми» кличутся, а железяка есть железяка. Высота под три метра. Хороший артиллерист, вроде Пашки Карелина или Захара Чурюмова, выберет нужное расстояние и закатит снаряд в борт под башню или гусеницу сорвет – и сразу в укрытие. Выждет и второй болванкой добьет, если первой мало.

– Получалось?

– Учимся помаленьку. У меня один из комбатов артиллерийским наводчиком долго служил. Умел хорошо траекторию рассчитать. Подстерег в одиночку «тигра» и врезал фугас в башню сбоку.

– Пробил броню?

– Нет. Крепкая она у них. К тому же не бронебойной болванкой стрелял. Но погон повредил, башня не ворочается. Вложил еще тройку фугасов, поджег немца. Орден «Отечественной войны» получил, а экипаж – медали. В газетах писали вот, мол, молодцы.

– Молодцы, – подтвердил Тюльков. – А ты что, против?

– Я против того, чтобы из-за какого-то сраного немецкого «панцера» событие делать. Была хорошая пушка ЗИС-2. Помнишь такую? Сняли с вооружения еще до войны, а сейчас наверстывают. А она ведь за километр почти 100-миллиметровую броню берет. Гаубицы против танков на выход. Сильные пушки нужны и снаряды современные. Хотя бы подкалиберные, если с кумулятивными ничего не получается. Оба командира полков торопились по своим делам. Когда поднялись, Цимбал кивнул на одинокую звездочку на погонах Тюлькова.

– Долго они тебя в звании повышают.

– Сам виноват, – признался Тюльков. – У меня машин уже не оставалось, а тут команда – «Полк в наступление!» И начинают ставить задачу. А в наличии всего четыре самоходки. У одной гусеницы латаны-перелатаны, у другой поворотник у орудия поврежден. Пытаюсь объяснить: полк выход наших войск прикрывал, большие потери. Две машины только нормально воевать могут. Разве докажешь? Немедленно поднимай полк, и все тут. Пока спорили да ремонтники что-то сделать пытались, нужда в двух моих машинах отпала. Ну а мне упрямство потом припомнили.

– Но полк все же дали!

– Дали со скрипом. Командующий вмешался, он меня еще с Финской знал. А тебя и со званием, и с новым орденом можно поздравить!

Борис Прокофьевич кивнул на новенький орден Красного Знамени.

Прозвучало двусмысленно, и Тюльков, сообразив, замолчал.

– Наградили за сожженную шкуру. Проснусь и думаю: лучше бы меня наповал тогда прибило, чем ходить и людей пугать.

– Извини, Петро.

– Ладно, чего там.

За неделю до этого разговора Цимбал получил письмо от жены. Нормальное ласковое письмо. Но чутьем много пережившего человека он ощущал легкую фальшивость в словах жены и снова вспоминал разговор соседок. Ответ написать так и не собрался.

– Карелину привет передай, – сказал Цимбал. – Я ведь его к себе сманивал. Отказался. Ты его комбатом поставил?

– Нет. Опыта еще маловато. Но в хорошую батарею, к Свирскому Анатолию определил.

– Может, и правильно. Горят молодые как свечи, пусть поучится.

Немецкая авиация налетела, когда полк майора Тюлькова заканчивал переправу. Тройка массивных, окрашенных в пятнистый цвет штурмовиков «Хеншель-129» метров с восьмисот сбросили несколько тяжелых «стокилограммовок» и десятка два «полусоток».

Попасть в узкую ленту моста непросто, поэтому штурмовики были загружены под завязку. Вода вскипела от множества взрывов. Взлетали мутные фонтаны воды, земли, ила. Прямое попадание разнесло, вскрыло несколько понтонов подряд, разорвав мост. В воду ухнула «тридцатьчетверка». Другая медленно оседала вместе с продырявленным понтоном. По крайней мере, из нее успел выскочить экипаж.

На берегу горел грузовик и легкий танк Т-70. Причал также искорежило, и саперы торопились не дать мосту рассыпаться. Лихорадочно заводили тросы, забивали дополнительные сваи. Штурмовики пошли на второй заход, открыв огонь из 20-миллиметровок и пулеметов. Скорость их была невысока, сами они казались неуклюжими, увалистыми.

Командиры понимали: если саперы не успеют быстро восстановить мост, образуется гигантская пробка машин и людей, а немцы стянут сюда всю авиацию с ближних аэродромов.

Застучали сразу несколько «Дегтяревых», посылая навстречу «хеншелям» зеленые трассы бронебойно-зажигательных пуль. Стреляли из винтовок, опустошали диски совершенно бесполезных на таком расстоянии автоматов. Отстучало обойму самозарядное противотанковое ружье ПТРС, которое при удачном попадании могло одной пулей вывести из строя двигатель.

Бойцами овладел наступательный дух, и стрельба шла вовсю. Но очереди авиапушек и многочисленных пулеметов хлестнули не только по мосту и саперам, но и по вспышкам с земли.

Несмотря на невысокую скорость (400 километров в час), модифицированные, но не слишком разворотливые «хеншели», кроме полутоны бомб, имели сильное вооружение: две авиапушки, два крупнокалиберных и 3–4 пулемета винтовочного калибра МГ-15 со скорострельностью тысяча пуль в минуту.

Самые смелые стрелки попали на полосу плотного огня. Замолкали один за другим «Дегтяревы». Бронебойщик с длинноствольным ружьем осел на дно окопа. Гимнастерка пропиталась кровью, из разжатой ладони выпали несколько блестящих остроносых патронов. Перезарядить свое ружье он не успел.

– Никак не научимся, – сплюнул Чурюмов. – Да я за всю войну не видел, чтобы самолет из «Дегтярева» или винтовки сбили.

– А чего сам из трофейного МГ по истребителям палил? – поддел его Карелин. – Со страху, что ли?

– Гля, гля, – закричали сразу несколько голосов. – «Ястребки» идут. Сейчас дадут жару.

Две пары Як-1 догнали и подожгли один из «хеншелей». Нацелились добить остальных, но появились «мессершмиты». В небе завязалась свалка.

– Наконец-то авиация вмешалась, – сказал Карелин. – Ведь «Дегтяревы» саперов спасали, хоть чем-то пытались отвлечь. Глянь, что там творится.

Действительно, по саперам-мостовикам ударили крепко. Не меньше десятка мертвых тел лежали на причале и берегу. Кого-то вытаскивали из воды. Человек семь, наскоро перевязанных, погрузили на подводы, следом шагали те, кто мог идти.

– Да, ребятам не позавидуешь, – протянул Алесь Хижняк. – Все время под огнем.

– Скоро и нам весело будет…

Глава 6

Снова бои

Даешь Днепр! В те последние летние дни, после успешного завершения Курской битвы (об огромных потерях старались не упоминать), это был главный призыв к наступающим войскам. До Днепра всего две сотни верст, и преодолеть их надо как можно быстрее, на плечах отступающего противника.

Хотя давно известно – на войне прямых расстояний не бывает, и путь к Днепру предстоит не пройти, а пробить.

Бронетанковые дивизии, бригады и полки катились лавиной на запад. Впереди двигались небольшие разведывательные и штурмовые группы. Цель – ни на один день не выпускать из виду отступающие части вермахта. Отбивать еще не взорванные мосты, определять укрепленные узлы на пути наших войск, обходя с флангов, бить по германским тылам.

Резервная механизированная бригада была переброшена севернее. Хотя подразделение в боях на Курской битве принимало лишь частичное участие, но лишилось одного танкового полка, а у подполковника Цимбала насчитывалось десяток самоходок СУ-122 вместо 16, положенных по штату.

Танковый полк срочно пополнялся, Цимбалу тоже обещали новые машины. А Павел Карелин попал в разведывательно-штурмовую группу.

Командир полка Тюльков не захотел отпускать от себя лучшего комбата Свирского. Да и вообще считал, что мощную боевую единицу – полк СУ-76 раздергивают по частям.

Насчет мощности легкого самоходно-артиллерийского полка мнение у многих командиров было иное. Тонкая броня, масса всего десять тонн, открытый или брезентовый верх – такие много не навоюют. Смеясь, приклеивали названия вроде «голозадого» или «брезентового Фердинанда».

«Фердинанд» тоже самоходное орудие, только броня у него 200 миллиметров и орудие «восемь-восемь», прошибающее любую цель.

Правда, насчитывалось этих 65-тонных громадин всего несколько десятков. А недобрую известность они получили, выбивая наши танки на дальности до двух с половиной километров.

– Называйте как хотите, – отмахивался Тюльков, – но у моих «сушек» орудия «тридцатьчетверкам» не уступают и габариты такие, что в любом месте в засаде укроются. Под Харьковом они себя показали. И Т-4 и «плуги» расшибали, одни обгорелые каркасы остались, на считая мелочи.

Еще можно было похвалиться умелыми экипажами, но большинство выбили еще весной, а новые неизвестно, как себя покажут. В полк пришло много фронтовиков, всего повидавших. Но осматривали полученные машины без особого энтузиазма. Для середины сорок третьего года броня толщиной три сантиметра казалась несерьезной.

Но, как говаривал бывший комполка Цимбал, «что дали, на том и воюем». Нервничали сержанты, пришедшие из танковых или артиллерийских частей. Там броня сильная, там закопаться поглубже можно. А здесь никуда не денешься. Стреляй и маневрируй. Зевнешь – тут тебе и конец.

Чурюмов, Свирский, Карелин и другие командиры доказывали другое. Раньше времени не помирайте, воевать на «сушке» можно, только рот не разевать.

Для разведывательно-штурмовой группы было приказано выделить три самоходки с опытными экипажами, снабдить их дополнительным запасом топлива и снарядов.

Перебрав людей, Тюльков остановился на первой батарее. Опытные экипажи после боев под Харьковом можно было пересчитать по пальцам. Капитана Свирского он оставил в полку как замену себе на крайний случай.

Возглавил группу старший лейтенант Мищенко. Кроме того, Тюльков рассчитывал на Карелина, который побывал в переделках и умел действовать в неожиданных ситуациях. Когда начал разговор с лейтенантом, похвалил его. Павел поморщился, как от кислого.

– Не надо, Борис Прокофьевич. Что смогу я сделаю. Но в группе есть командир, а я лишь подчиненный. Такой же, как Зацепин Саня. Только не понимаю, зачем его в группу включили, он же мальчишка еще, никакого опыта.

Вмешался Валентин Мищенко:

– Затем, что некого включать. Где наберешь таких, как ты, бывалых?

В голосе старшего лейтенанта звучало раздражение. Мищенко закончил полный курс артиллерийского училища за год до войны. Правда, воевал недолго, больше преподавал в запасном полку.

Весной сорок третьего Мищенко был направлен во вновь созданный самоходно-артиллерийский полк. Рассчитывал, что учтут его образование и поставят на должность повыше. Но взводов в полках СУ-76 не было, а давать в подчинение батарею посчитали преждевременным.

– Теоретически ты подкован, – мягко разъяснял ситуацию Тюльков. – Но в боях участвовал мало, будешь помощником у капитана Свирского. Капитан – танкист опытный, пройдешь стажировку, а там видно будет.

Старший лейтенант не слишком остался доволен назначением. Не так много в полку профессиональных военных, чтобы ставить их на рядовые должности. Чурюмов Захар всего-навсего курсы окончил, и образование семь классов, а сразу был назначен командиром батареи. Но свое недовольство Мищенко оставил при себе. Тем более капитан Свирский принял его хорошо и всячески подчеркивал, что Мищенко его правая рука.

Кроме трех самоходок, в группу включили легкий плавающий танк Т-40 и два мотоцикла с пятью разведчиками. На броне находился десант из двадцати бойцов и нескольких саперов. Проверили рации, которые на близком расстоянии работали неплохо, и группа двинулась по одному из будущих маршрутов наступления.

Слово «лавина», которое часто употреблялось в газетах, обозначая продвижение наших войск после Курской битвы, не совсем отвечаю истине.

Днепр являлся серьезной преградой на пути Красной Армии. «Восточный вал» – так называлась система на возвышенном правом берегу широкой реки.

Бетонные доты и бункеры, многочисленные заграждения, минные поля, система траншей и отсечных ходов, бронеколпаки, дзоты, глубокие капониры для тяжелых орудий.

Немцы хорошо понимали, что этот рубеж имеет слишком важное значение. Укрепления срочно достраивались, подвозилась боевая техника. Гитлер объявил, что Восточный вал русские не прорвут. Будут либо уничтожены при переправе, либо застрянут на левом берегу Днепра. Для таких заявлений основания имелись.

Вермахт сосредоточил на Днепре более миллиона солдат и офицеров, 13 тысяч орудий и минометов, две тысячи танков и более двух тысяч самолетов. Основная часть немецких войск располагалась на хорошо укрепленных позициях Восточного вала, протянувшегося от реки Нарвы до побережья Азовского моря.

Чтобы дать время своим войскам организованно отойти за Днепр на заранее подготовленные позиции, немцы в удобных для них местах устраивали засады, наносили сильные контрудары с участием десятков танков и орудий. Это задерживало продвижение советских войск и давало дополнительное время для саперных частей еще больше укрепить Восточный вал.

Местность, по которой продвигались наши войска к Днепру, была в основном равнинной. Невысокие холмы, степь, мелкие реки, участки леса, сухая погода. Все это настраивало наших военачальников на быстрое продвижение вперед.

Конечно, там тоже имелись укрепления, минные поля. Немцы оказывали довольно ощутимое сопротивление, а в небе пока еще держала верх их авиация. Но наших генералов это не смущало, за людские потери с них не спрашивали.

Торопясь уничтожить, не дать вырваться отступавшим частям вермахта, войска Красной Армии наращивали удары. В верхних эшелонах командования, по словам очевидца, царила атмосфера победоносной эйфории.

Вермахт разгромили под Сталинградом, разбили на Курской дуге, пришло время наших побед – Красную Армию никто не остановит! Наряду с успешными операциями предпринимались торопливые, непродуманные удары. Натыкались на хорошо организованную оборону и в который раз несли большие потери.

Захлебнулось наступление частей Юго-Западного фронта, столкнувшись в лоб на реке Северский Донец с 8-й немецкой армией. В полосе действий Степного фронта в районе Харькова бои шли до начала сентября. Измотанные, понесшие большие потери части Красной Армии замедляли ход, ожидая подкрепления и надеясь хотя бы на небольшой отдых.

Подполковник Мельников, командир стрелкового полка, получил сутки отдыха и восемьсот человек пополнения. Обойдя строй едва державшихся на ногах парней 18–19 лет, он выяснил, что они шли без отдыха четверо суток. Приказал сесть на землю и снять ботинки.

То, что он увидел, подполковника не удивило. Растертые в кровь ноги, обрывки истлевших, влипших в кожу портянок. Когда их пытались отодрать, некоторых бойцы кричали от боли. Под сорванной кожей виднелись куски живого мяса.

– Надо немедленно мыть и обеззараживать, – сказала врач-капитан, начальник санчасти. – Иначе начнется заражение.

– Делайте что положено, – кивнул Мельников. – Как скоро они снова смогут идти?

– Точнее подсчитаем позже, – ответила начальник санчасти. – Но минимум человек сто пятьдесят нуждаются в лечении. А это три-четыре дня, не меньше. Некоторые и через неделю шагать не смогут. Головой думали, когда такую массу людей без отдыха в необмятых ботинках гнали?

Вокруг бойцов суетились медсестры и санитарки (вот они, «небоевые потери!»), а подполковник Мельников осматривал забитые пылью затворы винтовок и пулеметов. В довершение ко всему узнал, что на одну винтовку выдано всего по пять патронов.

– Поднимите руки, кто метал боевые гранаты? – спросил он.

Из восьмисот человек таких оказалось не более сотни.

– Славно повоюем…

– Что делать будем? – растерянно спрашивал начальник штаба.

– Срочно почистить оружие, людей помыть, накормить и дать отоспаться.

– А что с больными? Срок наступления нам никто не отменит.

– Погрузим на повозки и повезем. А затем прямо с колес в бой.

– Шутите, товарищ подполковник? – растерянно улыбался молодой начштаба.

– Мне только сейчас шутить, – усмехнулся подполковник. – Срочно выписывай дополнительный запас патронов на восемьсот человек. Повозки с гранатами разгрузи и проведи боевое метание гранат. Остальные гранаты должны висеть на поясе. Хватит лошадей надрывать. Им еще людей везти…

Разведывательно-штурмовая группа осторожно перевалила через цепь невысоких меловых холмов и шла на скорости по узкой пыльной дороге. Это место вполне могло быть использовано немцами для заслона. Поэтому двигались осторожно. Мотоциклы М-72 с пулеметами в колясках опережали небольшую колонну, захватывая фланги.

Здесь не было сильных боев. Но война напоминала о себе постоянно. В одном месте неровной цепочкой шли полузасыпанные окопы. В 41 году еще не было принято возводить сплошные линии траншей. Стоял сожженный и проржавевший до основания танк БТ-5 с сорванной башней. Еще один легкий танк, видимо, укрывался от бомбежки и сгорел в узкой промоине.

Талая вода занесла его наполовину землей, башенный люк откинут. Тягостное впечатление произвела братская могила. Когда-то на вершине холма стоял деревянный памятник – пирамида с жестяной звездой.

Он был раздавлен танковыми гусеницами. Могилу в спешке выкопали неглубокую. Под тяжестью немецких танков она осела. Ямы, вырытые гусеницами, углубили хищники, разорвав мертвые тела. Павел проводил взглядом пожелтевшие кости и черепа, обрывки военной формы.

Десантники на броне – молодые ребята с автоматами, что-то оживленно обсуждавшие, замолчали, провожая глазами останки бойцов сорок первого года.

– Похоронили бы, что ли, – сказал кто-то. Остальные промолчали. С правого фланга, минуя промоины и бугры, примчался мотоцикл. Сержант-разведчик доложил, что километрах в трех впереди речка.

– Неширокая, метров в пятнадцать. Два хутора на той стороне.

– Мосты имеются?

– Напротив одного дощатый мосток, телегу только выдержит. Другой хутор за поворотом. Туда второй мотоцикл поехал. Немцев не видно.

Шли по высохшей за жаркое южное лето степи. Речка оказалась илистая, глубиной метра полтора.

– Пройдешь? – спросил Мищенко у старшины, командира плавающего танка.

Тот спрыгнул вниз, осмотрел берег, шагнул в ил, и, кое-как вытянув сапоги, покачал головой:

– Не пройдем, товарищ старший лейтенант.

– Что, плавать разучился?

– Ил глубокий. Завязнем.

– Эх, моряки!

– Надо галечную отмель искать или песок.

– Спасибо, что просветил.

Двинулись вдоль извилистой речушки под прикрытием редких тополей и кустов ивняка. Вскоре увидели поднимавшийся над хутором дым, а следом появился второй мотоцикл. Разведчики доложили, что немцы жгут дома. Стучали редкие выстрелы, короткие очереди.

– Жителей выгнали, по дороге уходят. А стреляют в сараи да по чердакам. На всякий случай.

Действительно, за хутором тянулась на запад кучка жителей с узлами, ручными тележками. Одну телегу, наполненную барахлом, тянула корова. Видимо, лошадей забрали завоеватели.

– Сколько там немцев?

– Два мотоцикла и грузовик. Скорее всего, отделение.

– Брод не видели?

Этот экипаж оказался более шустрым. Проверили в нескольких местах берег и, кажется, нашли подходящее место.

– Галька, мелкие камни, следы от колес. Хуторские там переправляются. Глубину измерить не успели, фрицы из пулемета огонь открыли. Вот, коляску в двух местах продырявили.

Долго не раздумывали. Велико было желание спасти хутор. И хотя в бой без необходимости вступать не разрешали (главное – разведка), но здесь проходила единственная дорога.

– Двинем, Паша?

Впервые обратился широколицый, губастый старший лейтенант Мищенко к Карелину по имени.

– Двинем, – коротко кивнул Павел.

Быстро обсудили план действий. Мотоциклы не пройдут, будут прикрывать переправу, а затем их перекатят на руках. Первым пойдет плавающий танк Т-40. За ним все три самоходки. Если какая из «сушек» застрянет, то танк вытянет ее на буксире.

– Сил хватит?

– Хватит, – кивнул старшина. – Мотор новый, восемьдесят пять лошадей.

При этих словах Хижняк неопределенно покачал головой.

– Сомневаешься? – спросил Мищенко.

– Может не вытянуть. У Т-40 вес всего пять тонн, а у нас вместе со снарядами и запасными баками не меньше одиннадцати наберется. Ладно, попробуем на среднем ходу, без рывков. Должны пройти.

Брод перемахнули в общем успешно. Но гул моторов в хуторе уже услышали. Ударил один, за ним второй пулемет. Но это был скорее сигнал, чем реальная оборона.

Грузовик «Шкода» уже выскочил из-за домов. По нему ударили из орудий. Осколки изорвали в клочья тент, выбили щепки из дощатого кузова. Шофер, бывалый солдат, крутнулся, уходя от очередного снаряда, дал газ, увеличив скорость километров до шестидесяти.

Может быть, и ушел, нырнув за амбар из кирпича-сырца, а дальше нырнул бы в переулок, где скрылся бы за домами и деревьями. Но помешал танк Т-40, давно устаревший, скорее напоминавший танкетку. Броня с палец толщиной, даже пушки нет. Зато быстрый на ходу и вооружен крупнокалиберным пулеметом ДШК (способным вести огонь и по самолетам), а также обычным «Дегтяревым».

Старшина гнал свою машину наперерез и хотя по скорости уступал «Шкоде», врезал по задним колесам точно. От попаданий тяжелых пуль ДШК полетели дымящиеся клочки резины. Чешский добротный грузовик, осев на задний мост, вилял, выигрывая последние метры до переулка. Не успел. Очередь ударила по кабине. Загремела жесть, разлетались в разные стороны стекла вместе с брызгами крови из головы водителя.

Фельдфебель, сидевший рядом, выскочил, покатился по траве. Из кузова прыгали солдаты особой команды. Они принадлежали к войскам СС, хотя как и остальные солдаты вермахта, носили серо-голубую форму. Лишь «молнии» на петлицах определяли их принадлежность к ведомству Гиммлера.

Впрочем, не только это. Наиболее подготовленные, прошедшие в свое время особый отбор, они стали символом жестокости и хорошо помогли германской армии восстановить против себя население.

Украину немцы щадили. Не зря даже создали из украинцев эсэсовскую дивизию «Галичина» и батальон СС с поэтическим названием «Нахтигаль» («Соловей»). К украинцам, как и прибалтам, отношение было особым, почти доверительным.

Не зря в моем родном городе Сталинграде, на оккупированной половине, поддерживал новый порядок батальон украинской полиции. На совесть, говорят, работали, азартнее, чем сами немцы. Вытаскивали по приказу из укрытий и подвалов спрятавшихся евреев, не успевших переправиться через Волгу. Тщательно обыскивали, вспарывая подкладки и швы. Найденные золотые вещички сдавали неохотно, но и присваивать боялись – надо сдавать в пользу Рейха.

Зато набивали чувалы барахлом, начиная от женских плюшевых жакетов и кончая детскими штанишками. Собирали посуду получше, тюфяки, зеркала и прочее, что подворачивалось под руку. Жены и снохи везли это богатство на Украину (не пропадать же!), специально повозки за добычей гнали.

А евреев стреляли в песчаных оврагах, где легко засыпать трупы. Так же умело разыскивали окруженцев или раненых бойцов. Если немец мог отвести пленного на сборный пункт (для отправки в лагерь), то от украинских полицаев пощады не ждали.

Стреляли или резали широкими немецкими штыками. Смотря по настроению. Отрабатывали горох со свининой, кофе с сахаром, пайковую водку.

Но в сентябре сорок третьего, когда вермахт отступал, действовало железное правило: жечь и уничтожить все за собой. Создавались специальные команды эсэсовцев. И не принимались в зачет заслуги «щирых» дядек с белыми повязками.

Вот с такой командой столкнулась группа капитана Свирского. И эсэсовцы, кроме обычной жестокости, умели постоять за себя, зная, что пощады им не будет. Надежда только на свое оружие.

Т-40, вырвавшись вперед, гнал, чтобы добить грузовик, перехватить мотоциклы. Смахнул еще одной очередью бегущего эсэсовца. Но с тяжелого мотоцикла «цундапп» бил ему в борт пулемет МГ-42, выпуская два десятка пуль в секунду.

Большинство из них плющились, рикошетили, но несколько бронебойных просадили тонкую броню, что-то повредили в карбюраторном, легко воспламеняющемся двигателе. Оба танкиста были вынуждены прекратить огонь и срочно гасить дымившийся двигатель.

Фельдфебель и один из уцелевших солдат открыли огонь по десантникам. Заставили их залечь, кого-то убили, ранили и побежали к мотоциклу, который прикрывал их пулеметными очередями. Их догонял огнеметчик с массивным ранцем за спиной.

Десантники, прижимаясь к амбару, сумели подстрелить огнеметчика (бак не взорвался) и достать пулями еще одного эсэсовца, который свалился с коляски набирающего ход мотоцикла. «Шкоду» сгоряча забросали гранатами. Запоздало сообразив насчет трофеев, полезли в горящий кузов и, обжигаясь, стали выкидывать, что попалось под руки. Несколько мешков, солдатские ранцы, пару гусей со свернутыми шеями, что-то еще по мелочи.

Самоходки прочесывали хутор, настороженно ожидая засады. Возле одного из горящих домов увидели убитого мужчину лет пятидесяти, возле которого плакала жена. Двое подростков выгоняли из горящего двора овец и домашнюю птицу.

Хутор из семи-восьми домов и множества хозяйственных построек сжечь целиком немцы не успели. Горели всего два дома. Засады поблизости не обнаружили. Саня Зацепин, выскочив на окраину хутора, увидел два «цундаппа», уходящих по извилистой пыльной дороге. Отодвинув наводчика (в училище Зацепин считался хорошим стрелком), младший лейтенант выпустил вслед снаряд. Попасть в удаляющиеся на полном ходу мотоциклы было непросто.

Но второй снаряд вложил удачно. Он взорвался на твердом известняке немного левее. Сноп осколков ударил водителя. Мотоцикл перевернулся и, расплющив коляску с пулеметчиком, застыл на обочине.

– Ну, лейтенант, крепко врезал, – одобрил действия молодого командира экипаж.

Разведчики сгоняли на своем М-72 к искореженному «цундаппу». Водитель был убит наповал. Пулеметчик со сломанными ногами и раздавленной грудью тяжело и хрипло дышал.

Из оружия достался лишь автомат с запасными магазинами и несколько гранат. Пулемет МГ-34 согнуло, он никуда не годился. Сняли часы, вытащили из багажника плащ-палатки, консервные банки, набор блестящих гаечных ключей и хороший ножной насос.

– Во, сволочи, умеют же делать, – рассматривал инструменты и насос мотоциклист с М-72.

Выпили ром из найденной фляжки, загрызая его галетами. Собираясь обратно, поглядели на полураздавленное тело пулеметчика.

– Чего смотришь? – спросил сержант разведчика помоложе. – Поджигай. Не оставлять же вражескую технику.

И, отвернувшись, пошел к своему мотоциклу.

– Что, вместе с фрицем поджигать? – почему-то шепотом спросил молодой.

– Можешь вытащить его из-под железяк. Я тебе не помощник, – сказал другой разведчик. – Не тяни. «Молнии» на петлицах видишь? Он бы тебя живьем на куски порезал. Не видел такого?

Немец, догадываясь о своей участи, с трудом протянул руку пытаясь что-то сказать. Изо рта потекла кровь. Мотоцикл вспыхнул, заглушив слабый крик, затем рванул бензобак, превратив обломки в огненный комок.

Вернувшись, сержант протянул младшему лейтенанту трофейные часы.

– Поздравляю! Двоих наповал. А вторые часы мы себе забрали. За труды.

Бой с небольшой командой эсэсовцев не обошелся без потерь. Погибли двое десантников, третьему прострелили ногу выше колена. Мищенко, осмотрев туго перевязанную рану с расплывающимся пятном, приказал сержанту-разведчику:

– Доставишь парня срочно в санбат. Кровью изойдет. Доложишь, что видел. А мы еще километров на десяток продвинемся.

– Ясно, – кивнул сержант. – Доставим в целости.

Своим заданием он был доволен. Достаточно поколесив по военным дорогам и не раз попадая в переделки, сержант не ждал ничего хорошего от продолжения разведки. Погрузив раненого в коляску, осторожно перекатили мотоцикл через брод и, прибавив газу, на скорости рванули назад, докладывать о результатах и спасать раненого.

Одного из разведчиков оставили. Он вздохнул, и перебросив автомат с плеча на плечо, направился ко второму мотоциклу.

Больше всего Карелина поразила реакция жителей хутора. Они торопливо сгоняли скотину, грузили на тележки добро, которое им не дали забрать эсэсовцы. Все это делали торопливо, беспокойно оглядываясь по сторонам.

На вопросы, далеко ли немцы, лишь пожимали плечами. Ульян Осин, глядя, как грузят соленое сало, хлеб, еще что-то съестное, окликнул одного из мужиков:

– Оставьте чего-нибудь поесть, ребята голодные. И торопиться ни к чему, немцы уже не вернутся.

Жители пошептались, высыпали на землю полмешка мелкой картошки и поставили горшок молока.

– Больше ничего нет. Все немец забрал. Молоко быстрее пейте, нам горшок нужен.

Оглядев угощение, Ульян Осин только головой покачал.

– Знали бы, как вы нас ласково встретите, торопиться не стали.

– Премного благодарны, паны большевики, – поклонилась толстая бабища. – Угощать вас больше нечем. И оставаться мы здесь не будем. Когда немцы вернутся, они за своих убитых не только хутор, но и всех нас вместе с детьми спалят.

Мищенко, возмущенный такой неблагодарностью, показал на тела погибших десантников, молодых ребят лет восемнадцати.

– За вас полегли, чтобы от фашистов освободить и жилье спасти. Хотел попросить похоронить их в центре хутора, а вижу, вам наплевать.

– Не трать нервы, Валентин, – негромко проговорил Карелин. – Не так плохо им жилось. Ладно, двигаем дальше. Ребят на броню положим, после схороним.

Пока танкисты заканчивали ремонт своей машины, перекусили и двинулись дальше. Жители вместе с домашней скотиной уже исчезли в пойменном лесу.

– На запад не пошли, куда их гнали, – сплюнул наводчик Янков. – В лесу переждут, а потом вернутся.

Танк и три самоходки с мотоциклом разведки, набирая скорость, уходили из хутора. Чья-то машина, не церемонясь, спрямила путь, разнесла плетень и прошла через огород, подминая крупные помидоры, брызнувшие соком.

В душе Карелин понимал страх и раздражение местных жителей, натерпевшихся всего за два года войны. Но равнодушие к гибели парней, спасавших их жилье, болезненно кольнуло душу.

Но вскоре события закрутились как снежный ком, и стало не до обид на чье-то равнодушие. Быстро катили вперед машины, прокладывая путь своим частям. Немцы, получив приказ любыми способами замедлить этот рывок, не собирались так легко отступать.

Один из немецких заслонов, возможно, пропустил бы небольшие русские самоходки и танкетку, если бы они шли мимо. Ожидали добычу покрупнее. Но мотоцикл с разведкой, вскарабкавшись на холм, разглядел впереди два танка Т-3 и замаскированную траншею с пулеметными гнездами.

Вернувшись, сержант-разведчик доложил Мищенко увиденное. И старший лейтенант, и Карелин не сомневались, что, кроме Т-3 и пехоты, замаскированы поблизости приземистые легкие 75-миллиметровки, наверняка имеются минометы, возможно, что-то еще.

Но это могла быть и подвижная небольшая засада, которую можно разгромить ударом с флангов и продвинуться хотя бы еще на несколько километров. Полки постоянно подгоняют – соседи, уже далеко впереди, а вы плететесь в хвосте!

Возвращаться, толком не разобравшись, – припишут трусость. Испугались двух танков и кучки пехоты. Что, еще одну разведгруппу посылать?

Не лежала душа у Мищенко и Карелина идти к лесу, тянувшемуся полосой по краю степной балки. За долгий этот день сдружились, хорошо понимали друг друга и с тоской догадывались, что ничем хорошим их разведка не кончится. В лесу достаточно места для целого батальона.

Наверное, подобные мысли родились и у старшины, командира устаревшего плавающего танка, броню которого сумел пробить через борт даже пулемет винтовочного калибра.

– Движок масло гонит, – сообщил старшина, козырнув по уставу. – Перегрев сильный. Боюсь, заклинит.

– Масло в запасе есть?

– Есть, а что толку? Каждые полчаса подливать, да и то на среднем ходу. Газу прибавим – амбец движку.

Возможно старшина преувеличивал ситуацию. Проверить? А что толку? Движки раскаленные, к ним не подступишься, да и ни к чему это. Старый танк, малопригодный к бою, действительно получил несколько пробоин.

Приняли следующее решение. Самоходки и танк останутся пока на месте. Возможно, удастся починить Т-40. А мотоциклисты пройдут краем леса. Разведчики укатили, а механики, собравшись вокруг старого танка, возились, помогая в ремонте.

Проехав с километр, разведчики разглядели еще один танк и немецких наблюдателей. Вернувшись, доложили увиденное. Командиры посидели, покурили, обсудили ситуацию. Чего долго рассуждать? Сидя на месте, ничего толком не выяснишь.

После недолгого совещания решили нанести удар. Если других сил поблизости нет, то уничтожить вражескую засаду. Ну а если окажется крепкий узел обороны, то по крайней мере выяснить обстановку и доложить своим.

Т-40 оставили в укрытии. Мищенко должен был обойти лес с правого фланга, а Карелин вместе с Зацепиным зайдет слева.

– С Т-3 поосторожнее, – напомнил Карелин. – У большинства сейчас пушки калибра 75 миллиметров и броня усиленная. Я с такими сталкивался.

А Зацепина предупредил отдельно:

– Подкалиберные снаряды дальше чем на пятьсот метров не используй. Да и вообще береги на всякий случай.

Подкалиберные снаряды с вольфрамовым сердечником, эффективно пробивающие танковую броню, наши артиллеристы начали получать лишь в 1943 году. Да и то, ввиду дефицита вольфрама, выдавали под расписку по три-четыре снаряда.

– Понял, – кивнул младший лейтенант.

После удачного выстрела по вражескому мотоциклу он заметно ободрился и был уверен в своем орудии.

Заметили их немцы? Непонятно. Но лейтенант Карелин заложил круг не скупясь. Отъехав от дороги километров пять, пересекли балку. В этом месте она была пологой и росли лишь редкие акации. Увидев в небе пару истребителей «Фокке-Вульф-190», прижались к кучке деревьев.

Укрытие никудышное, но «фоккеры» торопились по своим делам. Авось на заметят.

– Вроде мимо курс держат, – озабоченно подтвердил Ульян Осин.

Оказывается, Карелин в напряжении разговаривал сам с собой. Через силу улыбнулся, похлопал Ульяна по плечу.

– А я самогоном у хохлов разжился, – тоже желая поднять настроение Карелину, сообщил Ульян. – Вечерком раздавим.

– Если доживем, – мрачно добавил наводчик Янков. – Давайте подкалиберный зарядим, товарищ лейтенант. Наткнемся на какого-нибудь громилу вроде «тигра».

– Заряжай, – согласился Карелин.

Десантники сидели настороженные, держа в руках автоматы. Павел не мог вспомнить, возят ли фрицы своих пехотинцев на броне танков. Кажется, нет. У них техники хватает. А человек на танке или самоходке – легкая мишень в любой стычке.

Воевать еще толком не начали. Разбили грузовик да мотоцикл, а двух ребят уже потеряли. И третьему бедро насквозь просадили, довезут ли живым?

– Остановимся, послушаем, – дал команду лейтенант.

Вдали доносился шум моторов. Затем пронесся по другой стороне балки мотоцикл. За ними, что ли, гонятся?

Стало окончательно ясно, что в балке среди деревьев сосредоточена какая-то немецкая часть. Может, всего одна батарея или несколько танков, а может, хороший кулак. Карелин с раздражением подумал, что вместо блуждания по холмам можно было связаться с авиацией и выслать хотя бы тихоходный У-2.

Ну и что? Прилетит разведчик на скорости 120 километров в час и собьют его, прежде чем он успеет осмотреться и что-то сообщить по слабенькой рации. Пару истребителей выпрашивать – целая проблема. Так что нечего в рассуждения пускаться, а проверить балку своими силами и поскорее убираться. Павел уже понял, что в таком удобном месте, когда вокруг голая степь, немцы обязательно организуют узел обороны. Самое подходящее место для удара по наступающим советским войскам.

Двигались осторожно, ожидая каждую минуту наткнуться на танк или орудие. А то и заметить не успеют, как сверкнет из засады вспышка. На небольшом расстоянии немцы не промахнутся. Карелин слышал за спиной тяжелое дыхание Ульяна Осина. Он тоже отлично понимает, на какой тонкой нити висит их жизнь.

Но наткнулись внезапно на полевые кухни. Две штуки слабо дымили – повара опытные, сушняк понемногу подбрасывали. Неподалеку стояли в ряд укрытые маскировочными сетями три грузовика. И четвертый, с будкой и открытой от жары дверью, прижимался к тополю. Торчали гибкие штыри антенн, провод опутывал ветки дерева.

Стационарная полевая радиостанция. И одновременно тылы какой-то части. Укрылись неплохо, с самолета их не разглядишь. Русскую разведку они явно не ожидали. Рассчитывали, что двинутся по дороге, а не полезут по холмам и оврагам. А гул моторов заглушала орудийная канонада. Сигнал тревоги раздался через считаные минуты.

– Бей по радистам, – скомандовал Павел.

Дефицитный подкалиберный снаряд с вольфрамовой головкой, рассчитанный на броню тяжелых танков, искрящимся клубком вспыхнул на поверхности камуфлированной будки. Все три дюйма снаряда пробили дыру, а там, внутри, раскаленный наконечник отделился от оболочки и прошил насквозь напичканную аппаратурой будку.

Все происходило как в замедленном фильме. Застыл повар с ведром в руке. Из открытой двери радиостанции выпрыгивал солдат. Впереди разворачивалась зенитная 20-миллиметровка, застучали частые звонкие выстрелы.

– Осколочный! – командовал сам себе заряжающий Осин.

За секунду успел сорвать предохранительный колпачок и вбросил снаряд в казенник орудия. Трассы мелких зенитных снарядов, способных за сотню метров пробить дюймовую броню, тянулись к самоходке Сани Зацепина. Лязгнуло о металл раз и другой, следом взорвался мелкий фугасный снаряд.

Как ни быстро прыгали десантники, но одного из них ударило в прыжке и смяло, как тряпичную куклу. Зацепин тоже рассчитывал на танки, и орудие было заряжено бронебойным снарядом.

Наводчик, не слишком опытный, да еще оглушенный ударами по броне, пальнул неточно. Бронебойный снаряд взметнул фонтан земли, снес часть бруствера рядом с зениткой и с треском проломил дорожку брызнувших в разные стороны кустов терновника.

Заряжающий на машине Зацепина, торопясь подать очередной снаряд, невольно приподнялся, выглядывая цель. Яркая трасса, стремительно увеличиваясь в размерах, неслась ему прямо в лицо.

– Мама…

Вряд ли боец успел что-то произнести. Младший лейтенант увидел лишь его расширенные от ужаса глаза, а затем словно хрустнул грецкий орех. Без усилия, с легким треском. Саню Зацепина обдало брызгами крови, а заряжающий, с излохмаченным танкошлемом и бурым месивом вместо головы, свалился на дно машины.

Расторопные, тренированные зенитчики, привыкшие иметь дело с быстрыми целями, успели врезать в «сушку» Зацепина еще несколько снарядов, пробить кожух, защищавший откатник орудия, и сбросить с брони тесно прижавшегося к ней десантника.

Наводчик Никита Янков настрелялся за полгода войны достаточно и не зря вместе с нашивками за ранения носил две тяжелые тусклые медали на засаленных, старого образца колодках. За боевые заслуги! И за подбитые цели…

Осколочный снаряд весом шесть килограммов взорвался тоже на бруствере. Часть осколков зарылись в землю. Но оставшихся острых кусочков металла и взрывной волны хватило, чтобы уложить двух зенитчиков, тяжело ранить третьего и перевернуть легкую автоматическую пушку.

Именно в этот момент все пришло в движение. Повар побежал в лес, держа на весу простреленную руку. Трое солдат открыли огонь из автоматов по десантникам, перебегая от дерева к дереву. В них пустили осколочный снаряд, который переломил молодой тополь. Водители кинулись к грузовикам, торопясь вывезти их из-под огня. Десантники, наткнувшись на автоматные очереди, залегли и вели ответный огонь. Из продырявленной полевой кухни выбивались струйки пара.

Саня Зацепин угодил фугасным снарядом в борт грузовика, разнес кузов и выбил два колеса. Машина осела на один бок. Водитель успел выпрыгнуть и побежал к ближнему дереву, передергивая затвор карабина.

Радиостанция полыхала чадным пламенем, выпуская клубы черного дыма от горящей пластмассы передатчиков и прочих приборов.

Двое десантников бросили гранаты и подорвали еще один грузовик. Но это была не главная цель – всего лишь тылы. Танки, минометы, пушки наверняка находились где-то впереди. Даже если бы кто-то из бойцов знал немецкий, «язык» бы не помог.

Если не поторопишься, обе самоходки зажмут, расстреляют.

– Саня, за мной! Десант на броню.

Пехота, торопливо обшарив убитых в поисках трофеев, карабкалась на «сушки».

– Куда девать погибших? Брать с собой?

Это кричал сержант, командир десанта, уже потерявший четырех человек.

– Оставить. Подберем позже.

– Сашка, справитесь втроем?

Зацепин, в изодранном комбинезоне, заляпанный кровью, молча кивал и смотрел на мертвое тело своего заряжающего.

– Или в помощь Осина дать?

– Обойдусь. Сам обойдусь! Честное слово, товарищ лейте…

Последние слова утонули в треске заработавших двигателей. Напряженные, сообразившие, что попали в дрянную ситуацию, десантники держали наготове автоматы, вжимаясь в броню. Кто-то выпустил очередь в грузовик. Его осадили.

– Не дергайся! Сиди тихо, настреляешься еще. На поляне едва не в лоб столкнулись с танком Т-3.

Это была машина нового образца с 75-миллиметровым орудием и наваренными листами дополнительной брони.

В жизни часто все решает случай. Машина Карелина шла хоть и первой, но ее прикрывали молодые сосны. Самоходка Зацепина двигалась по открытому месту. Наверное, они увидели друг друга одновременно, но реакция более опытного немецкого экипажа оказалась быстрее. Все произошло настолько неожиданно, что даже десантники не успели спрыгнуть. Их сбросило, швырнуло на землю мощным толчком бронебойной болванки, которая врезалась в броню СУ-76 Сани Зацепина.

Когда Алесь Хижняк развернул машину, чтобы помочь товарищу, раскаленная болванка уже воспламенила бензин. Самоходка младшего лейтенанта Зацепина за считаные секунды превратилась в костер.

Более крепкий физически, младший лейтенант Зацепин тащил к задней дверце потерявшего сознание наводчика. Он никак не мог открыть защелки (возможно, их заклинило), и это стоило жизни наводчику, который вспыхнул в своем промасленном комбинезоне.

Саня протянул руки, пытаясь схватить его, выдернуть из огня, но нестерпимый жар заставил отшатнуться, лопнула обгоревшая кожа на ладонях. Наводчик, крича что-то невнятное, встал на колени, затем поднялся в рост. Это было жуткое зрелище – черный горящий человек.

Зацепин перевалился через задний борт и, шатаясь, побрел прочь. Десантник пытался поднять с земли товарища, потом отпустил его и крикнул:

– Бежим, лейтенант. Сейчас рванет.

– А этот, – Саня показал на тело лежавшего десантника.

– Шея сломана.

Уцелевший командир самоходки и пять-шесть десантников, сбившись в кучку, успели отбежать шагов двадцать.

Взрывная волна свалила их на траву. Саня с трудом приподнялся. Его родная «сушка» вместе с погибшим экипажем уменьшилась вдвое. Нижняя часть корпуса с выбитыми колесами и порванными гусеницами уже не горела, чадила, выплескивая редкие языки огня.

Рядом с Зацепиным ворочался один из десантников. Он был смертельно ранен металлическим обломком. Не пришедший в себя лейтенант растерянно смотрел на умирающего бойца. Хотел вскочить, но не повиновались ноги.

Экипаж Карелина достал Т-3 со второго выстрела. Вначале пустил снаряд Никита Янков, угодил в нижнюю часть корпуса. Болванка, оставив рваную борозду, врезалась в землю и, пройдя под днищем танка, закувыркалась, сшибая мелкие деревья.

– Никита, спокойнее…

С лязгом закрылся затвор, принимая в казенник новый снаряд. Выстрел пробил броню возле курсового пулемета, вывернув его вместе с шаровой установкой. Из сдвоенного отверстия пошел дым, а из люков Т-3 успели выскочить двое танкистов.

Они на минуту застыли, глядя на обломки русской самоходки. Почему-то никто не стрелял: ни танкисты, ни десантники. Наверное, не успели прийти в себя. Танкисты, в своих черных блестящих шлемах, исчезли в кустах.

Карелин напряженно следил за лесом. Впереди прозвучали несколько орудийных выстрелов. Наверняка действовал Мищенко. Торопливо собрали десантников. Павел обнял Костю Зацепина.

– Живой…

– Руку обожгло. А ребята сгорели.

Взорвался боезапас на Т-3, башню сорвало с погона. Когда проезжали мимо, даже на расстоянии чувствовался жар. Самое разумное было как можно быстрее уходить.

Если здесь была радиостанция, то рассредоточен минимум моторизованный батальон. Но не бросишь же товарища! Где-то ведет бой старший лейтенант Мищенко. Между деревьями мелькали силуэты.

Прибавили ходу. Самоходка была облеплена десантниками. Карелин выпустил две зеленые ракеты. Поймет ли его Мищенко, что продолжать разведку нет смысла. Их просто сожгут, пробьют тонкую броню из гранатометов.

Валентин Мищенко его понял. Самоходка с ревом выскочила из леса одновременно с машиной Карелина. Вокруг нее плясали разрывы мин. Черно-зеленые столбы земли, травы и дыма. Огонь в дневное время, как правило, незаметен.

Очередной взрыв сорвал с брони самоходки Мищенко сразу двоих десантников. Остались всего лишь двое. Спасая их от осколков, старший лейтенант на ходу втащил обоих десантников в рубку. Вслед открыли беглый огонь две пушки. Они добили бы обе машины, но Мищенко и Карелин ныряли в низины – помогала бугристая местность.

– Господи, неужели уйдем, – шептал один из десантников, вцепившийся в борт рядом с Карелиным.

Минометы открыли огонь и по его самоходке. Нескольким десантникам Карелин приказал перелезть в рубку. Разместилось человек шесть вплотную друг другу. Павел вовремя последовал примеру Мищенко.

Сразу два минометных взрыва накрыли машину градом осколков. Боец, сидевший снаружи, вытянулся всем телом, открыл рот, пытаясь что-то сказать. Его схватили за руки Зацепин и еще один из десантников. Они также оставались на броне вместе с несколькими бойцами.

Мотоцикл с разведчиками так же быстро уходил прочь от места засады, делая немыслимые зигзаги. Из низины вынырнул легкий Т-40 и присоединился к остальным машинам. Двигался он медленно, рывками. Видимо, пулеметные пробоины давали о себе знать.

Механик тоже пытался маневрировать, но двигатель не тянул. За поврежденной машиной стлался шлейф дыма.

– Если не выпрыгнут, конец им, – проговорил один из десантников.

Но вместо того, чтобы выпрыгивать, старшина, командир плавающего танка, развернул башню и открыл огонь из крупнокалиберного ДШК. Он успел дать несколько длинных очередей. Видимо, стал менять ленту, когда снаряд ударил в корму и машина застыла. Выпрыгнул механик и побежал от дымившегося Т-40. Саня Зацепин, с трудом удерживая обвисающее тело десантника, кричал Карелину:

– Замедли ход! Сверни, подбери человека. Очередной взрыв ударил с перелетом, второй на десяток метров поближе. Карелин, высунувшись из рубки, осмотрел десантника, которого продолжали держать младший лейтенант и другой боец.

– Отпустите его и лезьте в рубку. Он уже мертвый.

– Почему? – закричал младший лейтенант, у которого начали сдавать нервы. – Своих врагу бросаем!

– У него затылок всмятку и в спине две дыры, – буркнул заряжающий Ульян Осин. – Выполняйте приказ.

И, разжав пальцы Зацепина, с силой оттолкнул тело погибшего, чтобы оно не угодило под гусеницы.

– Я в рубку не полезу! – со злостью заявил младший лейтенант. – Сидите там сами, шкуры свои спасайте.

– Ну и сиди, – сплюнул заряжающий. – Тебе мало экипажа? Сам хочешь подохнуть!

– И подохну! – не мог отойти от шока восемнадцатилетний командир сгоревшей самоходки. – Я смерти не боюсь!

А механика-водителя танка Т-40 подобрали мотоциклисты. Они сделали рывок вдоль низины, подхватили танкиста и прибавили газ. Перегруженный М-72 с ревом перевалил через гребень, увернулся от мины и нырнул под прикрытие холма. Через час остатки разведывательно-штурмовой группы вернулись в полк.

Когда доложились Тюлькову и сели ужинать, Карелин, разливая водку, сунул кружку Зацепину.

– Пей и сопли не распускай. Здесь война. Или не понял, что это такое?

Глава 7

Ворскла – кровавая переправа

Сентябрьские дожди превратили небольшую речку Ворсклу в мутный широкий поток. На сорокаметровый бревенчатый мост, к которому уже подбиралась вода, выскочили два легких танка Т-70. Немного отставая, двигались «тридцатьчетверки» с десантом.

Командир танковой роты не был уверен, что опоры выдержат вес «тридцатьчетверок» – двадцать семь тонн, поэтому впереди шли два легких Т-70. Существовала опасность, что мост заминирован, хотя разведчики видели, как четверть часа назад через Ворсклу уходили остатки артиллерийского дивизиона, прикрывающего отход немецких войск.

Дивизион дрался неплохо, получив приказ держаться сколько можно. Но понятие «сколько можно» у германских и русских командиров разное. Тягачи и бронетранспортеры поторопились снять с позиций шесть оставшихся 75-миллиметровок, ровно половину дивизиона. Наши так бы не торопились. Шесть пушек и минометы, сосредоточенные на узкой дороге с затопленными обочинами, – немалая сила.

Но немецкие артиллеристы решили, что повоевали достаточно, и спешно убрались за бурлящую речку. Теперь рубежом на этом участке станет Ворскла, а мост наверняка взорвут. Но у советских танкистов тоже был свой приказ, который на войне должен исполняться безоговорочно. Возможно, экипажи Т-70 предчувствовали плохое, но лишь увеличили скорость, гоня прочь мысли о смерти.

Легкие танки успели миновать две трети моста, когда раздались несколько сильных взрывов. В воздух взлетели обломки бревен, куски толстого дощатого настила и мутные фонтаны воды вместе с илом и землей. Танк, который шел вторым, мгновенно исчез с поверхности. Несмотря на открытые люки, никто из экипажа выскочить не успел. Второй Т-70 уже был на берегу и сразу получил снаряд, перебивший гусеницу и размоловший ведущее зубчатое колесо. Экипаж из двух человек намеревались взять в плен. Это была бы неплохая добыча. Танкисты могли бы многое рассказать о составе передовых частей.

Как бы то ни было, а люди ценят свою жизнь. В безнадежной ситуации многие предпочитают плен. Во всяком случае, такие мысли мелькнули и у старшины, командира танка, и сержанта-механика. Но командир Т-70 хоть и носил звание «старшина», никогда не был хозяйственником. Воевал с сорок первого, хватил окружения, месяц плена и отчетливо представлял, что их ждет.

Испортили ситуацию и сами немцы, кинувшиеся к неподвижной машине. Они бежали, скользя по грязи, и выражение их лиц не обещало ничего хорошего. Будут выбивать нужные сведения, а затем прикончат. Они отступают, зачем тащить с собой пленных?

Старшина нажал на спуск пулемета, затем выстрелил из пушки. Двое солдат свалились на дорогу, третий крутился, схватившись за пробитую ногу. Все, путь к плену отрезан!

– Костя, бери автомат и гранаты, – скомандовал старшина, опустошая диск по шарахнувшимся в разные стороны солдатам. – Сейчас жахну еще разок, и смываемся. Выпрыгивай!

Он успел выстрелить из пушки и натренированным броском выскочил наружу. Механик-сержант вылезал из люка. Немецкий офицер что-то кричал, но, обозленные потерями и бессмысленным сопротивлением русских, солдаты открыли огонь.

Механик свесился из люка, выронив автомат. Старшина бежал к речке, готовый нырнуть, воспользовавшись своим последним шансом. В него стреляли сразу несколько человек по ногам, чтобы взять живым.

Прожгло левую часть голени. Он споткнулся и почувствовал еще один удар. Старшина обернулся и, нажимая на спуск, выпустил пять или шесть пуль подряд. На этот раз ударило в бедро. Танкист все же сумел добраться до размытого берега и прыгнул в воду.

Хороший пловец, он перемахнул бы эту реку, но обездвиженная нога тянула вниз. Старшину несло течением, с берега гулко, как в пустую бочку, стучал автомат. Очередь перехлестнула танкиста, все покрылось пеленой, и он исчез в быстром мутном потоке.

Головной Т-34 осторожно отползал. Обрушился кусок берега, вода плескалась совсем рядом. С правого берега Ворсклы ударили пушки, укрытые среди деревьев и кустарника. Сразу же ответили орудия «тридцатьчетверок». Десантники спрыгивали с брони и метались в поисках укрытия.

Неизвестно, насколько эффективным был огонь танковых пушек, но немецкие артиллеристы хорошо пристреляли подходы к переправе. Задымила одна, другая «тридцатьчетверка». Танки, скользя по перепаханной мокрой земле, отползали назад.

Две машины уже горели. Третья, с поврежденным двигателем, рывками пятилась, стреляя из пушки и обоих пулеметов. С ближнего Т-34 набросили буксир. Но огонь с правого берега был слишком плотным.

Загорелся поврежденный танк, из него выскакивал экипаж. Сбросили буксирный трос, чтобы дать уйти спасавшей их «тридцатьчетверке». Не успели. Снаряд, скорее всего кумулятивный, врезался в башню. Брызнул фонтан огненных искр, а через полминуты башню вскрыло взрывом изнутри, а танк превратился в горящий шар.

К переправе приближалась колонна грузовиков: тяжелые американские «студебеккеры» и наши ЗИС-5, набитые пехотой и с пушками на прицепах. Не слишком расторопный командир колонны, майор в плащ-палатке, выскочил наружу и окликнул скользившего по грязи десантника с простреленной рукой на весу.

– Что с переправой?

– Взорвали, – не останавливаясь, бросил на ходу боец.

– Мы и так опаздываем! – глянул на часы майор. – Что за бардак!

– Прикажите разворачиваться, – крикнул шофер. – Мы на открытом месте.

– Куда разворачиваться? Надо выяснить. Возможно…

Снаряд взорвался на обочине. Ближнюю к майору машину спасло то, что снаряд врезался глубоко во влажную землю и осколки пошли вверх. Часть немецких орудий и минометов перенесли огонь на колонну.

Грузовики загорались один за другим. Люди метались, не зная, что делать. Появился второй майор, командир артиллерийского дивизиона Раенко, получивший звание и орден на Курской дуге. Оба растерянно смотрели на сбившуюся в кучу колонну грузовиков. Водители, не дожидаясь команды, разворачивали машины.

Но время было упущено. Артиллерийский обстрел накрыл дорогу поджигая грузовики. От прямого попадания сдетонировал запас снарядов в лафете, отбросив в кювет искореженное орудие. Машины скользили по дороге, увязая в грязи, и мешали друг другу.

ЗИС-5 застрял, почти утонул в кювете. Бойцы спрыгивали с бортов и выбирались из жидкого месива, держа перед собой винтовки и автоматы – глубина была по пояс. Водитель другой машины дал слишком сильный газ, выбираясь из грязи. Лафет вместе с орудием перевернулся и потащился следом, как огромный якорь. Двигатель, не выдержав нагрузки, заглох.

Мощный «студебеккер», хоть и с усилием, но преодолел грязевую ловушку и выполз на более-менее твердую землю. Следующий за ним американский грузовик подбросило взрывом, вмяло кабину, разбило борт. Вспыхнул бензин в топливном баке. Очередной взрыв накрыл группу бежавших бойцов, раскидав в стороны убитых и раненых.

Ударная колонна угодила в огненный мешок. Немцы не надеялись отстоять мост, взорвали его, а теперь вели огонь по скопившимся и вновь подходящим группам. Самое трагичное в этой ситуации было то, что единое руководство отсутствовало.

Танковый батальон действовал сам по себе, имея задание прорваться как можно быстрее вперед, гнать, уничтожать врага, не давая ему передышки. В этом громогласном приказе не учли такую мелочь, как взорванный перед самым носом мост. Пехота на грузовиках (моторизованная часть!), ощетинившись пулеметами, должна была расширить прорыв, тоже уничтожать врага и подготовить позиции для наступления основных сил корпуса.

Артиллерийский дивизион майора Раенко обязан был подавлять вражеские огневые точки и срочно занять оборону на противоположном берегу. Имели свои задания саперы, связисты, минометчики, но все смешалось под вражеским огнем перед водной преградой. Хотя речка была отмечена на всех картах и взрыв моста можно было предусмотреть. Но саперы по какой-то причине отстали.

Майор Раенко делал отчаянные попытки развернуть дивизион и открыть ответный огонь, но не мог собрать орудия. Одни укатили вместе с грузовиками под защиту деревьев, некоторые были перевернуты или разбиты. Одна из батарей под руководством расторопного комбата бегло разворачивалась к бою.

Артиллеристы забивали в землю опоры станин, подносили снаряды. Все это делалось под огнем. На глазах у Раенко упал один, второй боец, но комбат в звании старшего лейтенанта подбадривал людей, и вскоре батарея залпами ударила по вражеским вспышкам.

Юрий Евсеевич Раенко с блестящими погонами и новым орденом оказался как бы не у дел. Командир другой батареи наводил на цель два уцелевших орудия. Майор дергал его за рукав, пытался командовать.

Но из-за сильного грохота вокруг его не услышали и ударили по батарее полевых 75-миллиметровок, которая вела огонь из перелеска. Развернулась минометная рота и тоже открыла огонь. Раенко заметил, что вместо положенных по штату десяти «самоваров» там только семь.

«Три накрылись», – мелькнуло в голове.

Сразу несколько взрывов прогремело на позиции расторопного комбата. Одно орудие завалилось набок, несли в сторону раненых. Три оставшиеся пушки продолжали стрелять. Комбат руководил толково и энергично. Его снаряды попадали в цель. На другом берегу что-то горело и взрывалось.

Раенко почувствовал неприязнь к офицеру, который фактически взял на себя командование. Он снова подбежал к двум орудиям (все, что осталось от другой батареи) и стал что-то объяснять лейтенанту. Тот кивал головой в знак согласия, затем развернул обе пушки в нужную сторону.

Майор сделал один, другой шаг, намереваясь взять командование в свои руки. Но раздался вой падающей с высоты мины. Раенко присел, не желая пачкать новую шерстяную форму. Мина упала в кювет метрах в десяти, подняв целый фонтан жидкой грязи. С головы сбило фуражку, по блестящим погонам стекала зеленая от тины вода. Раенко понял, что оставаться здесь опасно. Увидел поодаль грузовик с имуществом батареи и, пригибаясь, потрусил к нему.

Старшина подвинулся, давая место в теплой кабине. Машину защищал раскидистый дуб.

– Вы же весь мокрый, – ахнул старшина. – А мы сейчас водочки. В момент простыть можно. Сентябрь на дворе, не лето. Колбаской вот закусите.

Чувствуя неловкость, Раенко ощупал голову, поморщился. Сказал, что крепко ударило взрывной волной.

– Может, в санчасть? – продолжал суетиться старшина.

– Не надо, – твердо ответил майор.

И, выпив полстакана водки, стал жадно закусывать краковской колбасой. С утра ничего не ел, а время к двенадцати…

Командир батальона «тридцатьчетверок» – смелый, но не слишком опытный капитан – уже понял свою ошибку. Торопясь выполнить приказ, он шел слишком близко к легким танкам взвода разведки и загнал передовую роту в ловушку. Впереди речка, позади подпирают другие подразделения, по обочинам ямы, заполненные водой.

Он видел, какое сопротивление оказал головной танк, который пытались захватить немцы. Разведчики попали в безвыходную ситуацию и сражались до конца, хотя могли сдаться. Обоих надо представить к орденам. Или старшину к ордену, а механика к медали. Он и сам рассчитывал на орден, совершив дерзкий прорыв. И на очередное звание втайне надеялся. Наверное, капитан еще не отошел от контузии. О каких орденах и званиях сейчас можно думать!

Надо действовать. Его славную, самую храбрую первую роту добивали, и комбат, приходя в себя от растерянности, делал последнее, что мог. Сумел переправить в тыл раненых и обожженных танкистов, а сам занял место в башне одной из обреченных «тридцатьчетверок». У машины были порваны гусеницы, выбиты два колеса, но вооружение было в исправности.

– Осколочный, – потребовал он срывающимся голосом.

Капитан уже назначил себе замену, поставив командовать остатками батальона командира второй роты. Самостоятельного и быстро ориентирующегося капитана, лет на десять старше себя. Его и надо было назначить комбатом, а молодой капитан вырвался вперед, взял лихостью, ненужной смелостью.

Сейчас он чувствовал необыкновенную свободу. Он сам принял решение, и отменить его никто бы не смог. Капитан и два других командира застрявших, поврежденных танков, продолжали, как и положено по уставу, вести огонь. Ведь орудия исправные! С собой оставили по одному человеку (заряжающему или наводчику) и высаживали боезапас по немецким позициям.

Эти три танка загорались один за другим. Кто-то успевал спастись, другие так и остались в горящих машинах. Танк комбата получил снаряд в моторную часть, загорелся двигатель.

Когда выбирался наружу, глаза комбата и заряжающего встретились. Капитан ободряюще улыбнулся: мол, повезло им, выжили, – но в глазах сержанта прочитал откровенную неприязнь, даже ненависть. Комбату было двадцать шесть лет, он рвался за славой, звездами, орденами. Он забыл, что когда-то был младшим лейтенантом. Ел кашу из одного котелка со своим экипажем и рассказывал им о своей жизни, первой девушке, делился какими-то секретами.

Потом он повышался в звании, должности и пил водку уже не с экипажем, а с командирами взводов, рот, батальонов. Принимал ордена и звездочки на погоны из рук комполка, все дальше уходя от людей, с кем он начал войну.

Тщеславие, и ничего больше, толкнуло его бросить вперед без подготовки роту и разведвзвод. Мало кто уцелел. Капитан уже спрыгнул вниз и торопил заряжающего, который замешкался, снимая пулемет. Танк горит, но воевать чем-то надо.

Эти минуты задержки спасли сержанта, ровесника своего комбата, имеющего двоих детей. Мина калибра 82-миллиметра – летела вниз с нарастающим свистом, и капитан в последние секунды услышал этот звук.

Запоздало метнулся, понимая, что все кончено. Страх промелькнул короткой вспышкой и утонул в другой, яркой, пожирающей его вспышке. Сержант, выждав минуту, спустился вниз с пулеметом и мешком дисков. Исковерканное тело капитана, с полуоторванной ногой и развороченным боком, лежало неподвижно. Заряжающий достал документы, письма. Отвинчивать ордена было некогда, и он выдрал их вместе с тканью гимнастерки.

Осторожно пробираясь мимо догорающих танков, сержант помог подняться раненому механику из их роты, и оба продолжали путь.

– Что, убили комбата? – спросил механик, с трудом подтягивая простреленную ногу.

– Убили, – после короткого молчания ответил заряжающий. – И взводных побило, и остальных тоже.

– Слишком громко «ура!» кричали, – вздыхая, проговорил механик. – И неслись вперед без оглядки. Вот и нарвались в очередной раз.

Вскоре появился командир полка Мельников. С минуту жевал губами, глядя на картину разгрома, и стал быстро, по-деловому отдавать приказы. В любом случае надо было наводить переправу и продолжать наступление.

В последние дни самоходно-артиллерийский полк Тюлькова вместе с танкистами и самоходчиками подполковника Цимбала участвовал в прорыве укрепленных позиций.

Тяжелые установки СУ-122 долбили бетонные доты, вели огонь по вкопанным в землю танкам, нащупывали укрытые в капонирах среди деревьев артиллерийские батареи.

Самоходки СУ-76 шли в атаку, поддерживая пехоту. Такие атаки приносили наибольшие потери. Напрасно Борис Прокофьевич Тюльков доказывал, что лобовые наступления обходятся слишком дорого. «Сушки» выбивают с километра, не дав как следует воспользоваться своими сильными орудиями.

– Маневрируй, ищи укрытия. Выстрел – и снова вперед, – наставлял его полковник из штаба корпуса. – Отсиживаться никому не дадим.

– Маневрируем, – отмахивался уже достаточно повоевавший комполка Тюльков. – В лоб на артиллерию лезть – дохлое дело. Что толку от нашего маневрирования? Немцам безразлично что в лоб, что в борт нас бить. Броня-то, считай, никакая.

Полк держался в основном на «стариках» – Карелине, Чурюмове, Свирском и других ребятах, прошедших нелегкий путь. Машины бросали на участки, где требовалась маневренная поддержка сильных орудий ЗИС-3, забывая, что броня у «сушек» противопульная.

Приспосабливались. Уходили от лобовых, смертельных для легких самоходок атак, продвигались бросками с флангов. Но потери несли постоянно.

Нарвались на замаскированные пушки две машины с новичками. Одну самоходку расстреляли и сожгли сразу. Успел выскочить лишь заряжающий. Вторая получила бронебойный снаряд, разметавший тело наводчика.

Младший лейтенант Егор Трушин, командир машины, сдвинув в сторону то, что минуту назад было живым человеком, хорошим товарищем, и сел за прицел. Механик нырком ушел от снаряда в лоб, а командир успел всадить фугас в 50-миллиметровое орудие, разбив и отбросив его.

Немцы еще широко использовали эти подвижные пушки, пробивающие на 500–600 метров броню всех наших танков обычными бронебойными болванками. Не говоря о специальных снарядах с головками из твердого сплава, бронебойно-разрывных и подкалиберных снарядах.

Младший лейтенант Трушин с крутого разворота успел разбить и вторую пушку, но получил снаряд в моторную часть и выпрыгнул из горящей машины вместе с заряжающим.

Оба были ранены. Немецкие артиллеристы это заметили, и сразу трое погнались за ними. Самоходная установка СУ-76 была сравнительно новым оружием. Немцы имели приказ при возможности брать экипажи подбитых машин в плен, а не расстреливать, как обычно поступали с танкистами.

Заряжающий едва шел, у него были пробиты осколками руки и шея. Глядя на повязки, из-под которых капала кровь, он проговорил, едва не плача:

– Пропадать нам… детей жалко.

– Ложимся, – скомандовал младший лейтенант. Егор Трушин боевого опыта имел немного, но, как и Чурюмов, был охотником. Стрелял хорошо. Пристраивая ППШ, спросил у товарища:

– Детей-то много?

– Двое… и третий на подходе.

– Сейчас глянем, кто кого. Резво бегут.

Двое артиллеристов были с карабинами, третий – с пистолетом. Видимо, он являлся старшим и что-то кричал, стреляя в воздух. Бежавший рядом артиллерист смеялся. Третий приотстал.

Трушин дважды нажал на спуск, сделав два одиночных выстрела. Пальбу очередями он не признавал. Офицер (или фельдфебель) упал на подломившихся коленях лицом вниз. Пошатнувшись, свалился смеявшийся артиллерист. Третий побежал прочь, спасаясь от пуль меткого стрелка.

Когда самоходка Чурюмова подъехала к ним на выручку, Захару стало не по себе. Егор Трушин, «свежеиспеченный» младший лейтенант, еще не нюхавший толком войны, хладнокровно добивал коротким охотничьим ножом раненых немецких артиллеристов.

– Ты почему ножом? Мы что, фашисты? Добил бы из автомата.

– Чего их жалеть! – огрызнулся Трушин. – Две машины сожгли, пятеро ребят из экипажей сгорели.

Об этом случае узнал замполит полка, поднял шум. Тюльков немного послушал и увел младшего лейтенанта к себе.

– Соображай немного, – постучал он костяшками пальцев по голове. – Ты советский офицер или мясник? Не знаю, чем этот случай кончится, но я бы тебя завтра с машины снял. Пошел к черту!

И сплюнул от злости. Что война с людьми творит? Молодой парень, а уже обозлен так, что никаких границ не видит. Может, делом Трушина занялся бы и политотдел, но продолжались сильные бои. Стало не до него.

Через день, угодив под минометный огонь, сгорела вместе с экипажем еще одна самоходка. Мина влетела сверху, взорвалась, сдетонировали снаряды. Остался лишь обгоревший каркас, а от четырех человек экипажа – подошвы сапог, обгоревшие кости и оторванная рука, отброшенная взрывом метров на десять.

В этом же бою две «сушки», поддерживая атаку пехоты, разбили дзот. Вели огонь, выбивая немцев из укреплений. Видимо, потеряли осторожность и угодили под снаряды тяжелого танка Т-4 с длинноствольной пушкой. Обе машины взорвались и сгорели. В баках было литров по двести бензина, от жара плавился металл, стекая каплями. Правда, сумели спастись три человека из экипажей самоходок.

Несколько «сушек» получили повреждения. Ремонтники работали ночами, снова ставили их в строй. Но несли немалый урон и немцы. Самым результативным в полку считался Захар Чурюмов. Нападал внезапно, выбирая укрытия, о которых не сразу догадаешься. Он словно мстил за всех погибших однополчан. И в первую очередь за молодняк, которые сгорали в первом-втором бою, не успев ничего понять или даже выстрелить по врагу.

Чурюмов постоянно менял методы, сближался с немцами и бил наверняка. В ту осень вдоль дорог осталось много нескошенной травы. Весенняя уже дала семя, вытянулась и подломилась от жары и дождей. Навстречу росла свежая – сентябрь, почти лето. Именно такие места присматривал Захар, и обязательно низинку для отхода.

Вот когда играла роль малая высота «сушки» – всего два метра десять сантиметров. Да экипаж еще лопатами выгребал с метр грунта. «Сушка», обложенная травой, становилась почти невидимой. И длинный ствол не торчал, опущенный до поры в ту же траву.

Первой жертвой такой охоты стал тяжелый разведывательный бронеавтомобиль с гаубицей «семидесятипяткой». Любая разведка – народ тертый. Чурюмов близко подпускать его не рискнул. Ударил с четырехсот метров фугасным снарядом, зная, что броня у колесной машины всего двадцать миллиметров.

Фугас проломил десантную дверцу и рванул внутри. Вспыхнул бензин, сдетонировали снаряды, и броневик вспыхнул. Одна незадача, что не досталось трофеев. Машина полыхала снизу доверху горели массивные колеса, тела немецких разведчиков, разлившаяся лужа бензина, смешанная с маслом.

И в другой раз удачно сработал Захар Чурюмов, поймав в прицел два грузовика «опель-блитц», неосторожно отставшие от колонны. Один загорелся, второму выбили задний мост. Два трупа остались возле машин, трое-четверо успели убежать.

По ним открыли огонь из автоматов и пистолетов, но верно говорят, что лучше тыловиков бегать никто не умеет. Зато достались неплохие трофеи: теплые куртки, ящиков двадцать боеприпасов, консервы. Полковые связисты получили в подарок несколько катушек многожильного цветного кабеля. Он ценился за легкость и прочность, а разный цвет проводов не путал линии и помогал легко находить оборванные концы.

Это называлось активной обороной в период, когда на несколько дней приостановилось наступление. И еще Тюльков, получивший недавно «подполковника», хотел доказать эффективность легких самоходок.

Подбили из засады два танка Т-3. На этот раз действовали две машины: Чурюмова и младшего лейтенанта Егора Трушина. Хоть и косился на него после инцидента с пленными, но взял с собой, проверить в деле. Шутов стрелял хорошо, от Чурюмова не отставал. Оба немецких танка сгорели, но, когда уходили к своим, попали под орудийный огонь.

Новичку повезло, а самоходку Чурюмова накрыло гаубичным фугасом. Контузило механика, порвало гусеницу. Пока цепляли машину на прицеп, немцы пристрелялись и вложили снаряд точно. Погиб опытный механик, тяжело ранило заряжающего, но сумели вырваться на второй машине.

За активность Захар Чурюмов был награжден орденом Красной Звезды. С запозданием получил давно обещанную медаль Афоня Солодков. Карелина обошли, хотя по результатам он лишь немного уступал Чурюмову.

Когда обмывали награды (получили еще несколько человек в полку), Карелина взялись было утешать. Он огрызнулся:

– Пейте водку, а ко мне не привязывайтесь. Не дали – значит, не заслужил.

Хотя обиду чувствовал. Хватнул еще полкружки водки и отправился спать.

И вот снова наступление под холодным сентябрьским дождем, захлебнувшееся у разбитого моста через речку Ворскла. Никак не удавалось наладить переправу. Сверху торопили, кивали на соседние дивизии, которые продвигались вперед.

– Отсиживаться в такой момент – преступление, – поучал приехавший из штаба полковник. – Вы что, речку перескочить не можете?

– Мы не кузнечики, чтобы перескакивать, – буркнул подполковник Мельников.

Он был таким же командиром полка, как и Цимбал, Тюльков, но получилось так, что к его мнению прислушивались и окончательное решение принимал Мельников.

– Ну а топтаться здесь долго собрались? – требовал ответа штабной полковник.

– Вам про 211-й стрелковый полк ничего не известно? – вопросом на вопрос отреагировал Иван Николаевич Мельников, начинавший воевать еще в 1915 году. Прошел Мировую войну участвовал в Гражданской, командуя батальоном, а в начале двадцатых был уволен как классово чуждый элемент. Но опытные командиры требовались, и Мельникову снова предложили службу в Красной Армии, чем он и занимался с 1926 года.

Историю соседнего 211-го полка все знали хорошо. Его переправили, несмотря на возражения командира, с целью закрепиться и создать плацдарм. Разлившая речка, многочисленные заводи, болота и камыши не дали перебросить артиллерию.

Полк, практически целиком, уничтожили за сутки. Остатки бойцов и командиров сбились среди камыша и затопленных кустов, отстреливаясь последними патронами, и собирали боеприпасы среди мертвых тел.

– Хотите и мой полк послать? – наседал на представителя штаба Мельников. – Людей с винтовками и легкими пулеметами можно переправить. Это не Днепр, а всего лишь речушка. Но без артиллерии и танков его угробят, как и 211-й полк.

– Почему так долго переправу строите для переброски техники и артиллерии?

– Пойдем посмотрим, – натягивая на голову фуражку, ответил Мельников.

– Чего ходить? Ты здесь мне объясни.

– Из блиндажа под тремя накатами много не увидишь, – буркнул Мельников.

В полку имелся свой саперный батальон. Но, учитывая потери и сложность обстановки, прислали еще один, инженерный. Со специальной техникой для постановки понтонов и строительства переправ.

– До сегодняшнего дня работали только ночью, – фыркая, рассказывал Мельников. – Но потери несли большие. С сегодняшнего утра саперам приказано не прекращать работу и днем. Сейчас глянете, что там происходит.

Командиры и несколько сопровождающих шли быстрым шагом к речке. Когда представитель корпуса увидел груду сгоревших танков, грузовиков, он невольно приостановился. Тела погибших в основном убрали и похоронили. Но дух гниющей плоти густо заполнял нагретый солнцем, парной после дождей воздух.

– Не всех сумели вытащить, – пояснил Мельников. – Среди машин, под обломками люди лежат. В камышах плавают, на той стороне сотни не похоронены.

Саперы занимались своим делом. Вколачивали сваи, тащили балки и бревна. Подбежал майор, командир инженерного батальона, доложил, что согласно плану наводится переправа через реку Ворскла.

Майор был, наверное, раньше инженером. И, надев военную форму, оставался типично гражданским человеком. В мятой, прожженной форме, с серой повязкой на правой ладони, сквозь которую проступали бурые пятна засохшей крови.

– Как обстановка? – спросил Мельников.

– Я вам уже докладывал. Под таким огнем работать невозможно. С утра выбыли более двадцати человек убитыми и ранеными. Понтоны разбивают и дырявят осколками. Мартышкин труд… только крови больше.

Подтверждая его слова, то в одном, то в другом месте поднимались столбы от разрывов мин.

– Кроме пулеметов, – рассказывал инженер, – по нам непрерывно ведут огонь батальонные минометы и полевые орудия. Иногда подсыпают снаряды 105-миллиметровые гаубицы.

Прямое попадание фугаса разорвало понтон, который только что столкнули на воду. Он мгновенно затонул. Из воды вытащили сапера. Судя по обвисшему телу, он был убит наповал. С грузовика торопливо сбросили второй понтон.

Грузовик – это был американский «Порше» – с трудом одолевал скользкий подъем, помогая себе лебедкой, прикрепленной к металлическому столбу. Когда стали снимать трос, снаряд взорвался возле борта машины. Водитель пытался добраться на пробитых шинах до перелеска, но двигатель был также поврежден. Очередной снаряд взорвался, издырявив осколками капот и кабину. Машина горела, водитель так и остался за рулем. Приблизиться к нему было невозможно из-за сильного жара.

Усилился минометный обстрел. Саперы, измотанные бесконечным напряжением, ожиданием смерти, прижимались к сваям, замирали, вслушиваясь в приближающийся жуткий свист.

– А-а-а!

– Помогите, человека ранили!

Немцы, видимо, хорошо слышали голоса. Мины полетели чаще. Мимо пронесли мокрого, заляпанного кровью и тиной бойца. Ему оторвало по локоть руку. Наложили жгут, кое-как перевязали, но требовалась срочная врачебная помощь. Обрубок с торчавшей костью непроизвольно бился и дергался, разбрызгивая кровь.

Искалеченный боец кричал так пронзительно, захлебываясь слюной, что полковник из штаба на мгновенье испытал к нему чувство брезгливой досады. Неужели не может потерпеть!

Это чувство мгновенно исчезло, когда проверяющий услышал уже знакомый свист. Он нарастал и приближался, готовый убить, разорвать его полное сил грузное тело.

– Ложись!

Мина рванула метрах в пяти, ударив тугой волной в уши. Сверху посыпались комки влажной почвы. Не дожидаясь следующего выстрела, полковник убегал, пригнувшись и оглядываясь назад.

Он был так напряжен и напуган, что едва не столкнулся с сапером, который вместе с напарником тащил на плече тяжелый брус. Сапер успел отшатнуться и проводил полковника едкой усмешкой:

– Гля, какой боров, а несется – не догонишь.

– Так и ордена растерять можно, – отозвался напарник. – Штук пять нацепил. Герой!

– Меньше. Там и медали висят.

Тем временем инженер махал руками и командовал:

– Шабаш! До вечера отдых.

Совещание продолжали в блиндаже. Выпили водки, закусывая ее крупно нарезанными ломтями хлеба и салом. Инженер, с кружкой в руке, докладывал. Возможно, доклад с недопитой водкой казался кому-то грубым нарушением устава. Но инженер делал слишком важное дело, и на такие мелочи внимания не обращали.

– Строим в основном ночью. Сегодня нас вынудили продолжить работы утром. Вы видели, что там творилось. Я приказал прекратить работы. – Он обвел взглядом присутствующих, допил свою водку и продолжил: – Днем работать невозможно, слишком плотный огонь. Три понтона установим, два уже тонут от пробоин, плюс очень большие потери. За ночь мы все же довели мост почти до правого берега, но людей тоже погибло достаточно. Немцы непрерывно освещают местность ракетами и ведут обстрел. Хотя ночью он не такой точный. Мы уже перебросили елани, начали переправлять пехоту и выносить раненых. Вдруг выползают три или четыре «тигра» и открывают огонь.

– Не «тигры», – поморщился Цимбал, и все невольно отвели взгляд от его сожженного лица. – Новые Т-4 с длинноствольными пушками и дульным тормозом. Они действительно отчасти похожи на «тигры», только орудия 75 миллиметров. Прицельность хорошая, ведут огонь с расстояния пятисот-семисот метров осколочно-фугасными снарядами. Скорострельность высокая. Всаживают за короткое время в понтоны десятка два снарядов. Одновременно ведет огонь гаубичная батарея, доламывает остатки. Все, нет моста. Можно строить заново.

Инженер кивал головой, подтверждая сказанное. Предположил, что завтра с утра повторится то же самое. Цимбал продолжил:

– Немцам выгодно не ввязываться в дуэль с моими тяжелыми самоходками и дивизионом Раенко. Людей терять они не любят. Выждут момент и за короткое время разрушают практически готовый мост.

– Ну и какой выход? – спросил полковник из штаба корпуса.

– Выход один, – заговорил Мельников. – Любыми путями переправить с десяток «тридцатьчетверок» и СУ-122. Они вступят в бой, уничтожат или оттеснят немецкие танки, подавят гаубичный огонь, и только тогда возможна переправа остальных частей.

– Иван Николаевич, – возразил инженерный комбат. – Ваши машины весят по тридцать тонн. Пока мы достраиваем, а точнее, вымучиваем мост, половина понтонов уже дырявые. Они способны выдержать нагрузку три-четыре тонны. Успеваем переправить какое-то количество людей, легкие орудия, боеприпасы. Вы же видели, что представляет собой к концу обстрела переправа. Люди бредут по воде, настил торчит горбом.

– А десять тонн? – спросил Тюльков, который в технических вопросах разбирался не хуже. – Ускорьте до предела темп сборки, никакой артиллерии, пехоты, а попробуем пустить легкие самоходки. Если нет другого выхода. Авиации, например.

– Какая авиация? – Мельников закурил папиросу, разгоняя плотно висевший в блиндаже дым. – Немецкие танки и артиллерия располагаются в пойменном лесу. И, кроме того, неплохо замаскированы. С воздуха их вряд ли разглядят. Мы знаем лишь их примерное местонахождение. Бомбить по площадям? Кто нам бомберы в такой ситуации даст? Вокруг наступление, некоторые части к Днепру вышли, а тут какая-то Ворскла.

Решение, наконец, приняли. В нескольких местах забить дополнительные сваи и затопить с десяток поврежденных понтонов. Приготовить массивные плахи и балки, чтобы соединять места, которые будут повреждены во время обстрела. Вода частично спала, это позволяло немного сократить длину моста.

Тюльков собрал командиров батарей и машин, рассказал о предстоящем задании. В полку оставалось четырнадцать исправных самоходок.

– Когда мост будет готов, впереди двинется легкий танк Т-60. У него вес шесть тонн. За ним батарея Свирского из четырех машин, следом – Чурюмов.

– А когда танкетка утонет, нам что делать? – вроде равнодушно, но с изрядной долей язвительности спросил комбат-2 Захар Чурюмов. – В какую сторону плыть?

Задание казалось непродуманным, почти безнадежным, и люди не скрывали своего настроения.

– Два раза фрицы мост разбили, – рассуждал старший лейтенант Чурюмов. – А в третий специально для нас оставят?

Даже Свирский, командир первой батареи, правая рука подполковника Тюлькова, коротко заметил, что решение не до конца продумано.

– Нет у нас времени, – теряя терпение, отрывисто заговорил подполковник Тюльков. Вместе с новыми погонами ему выдали новый, великоватый китель, который усиливал впечатление несерьезности происходящего. – Не пойдем мы, двинется пехота. Мост разобьют, утопят. И весь день будут наводить переправу снова.

– Людей топить…

– Завтра полки должны быть на правом берегу. И переправу будут строить не глядя на потери. Не хватит саперов, погонят людей из пехотных рот. Все орудия выдвинут на кромку берега и будут прикрывать строительство, пока не закончат дело… или всех не разбомбят к чертовой матери. Усекли обстановку? С сегодняшнего дня лейтенант Карелин назначен командиром батареи, – объявил Тюльков.

– Меня уже раз назначили, – отозвался Павел. – На время переправы ставите?

– Приказ уже мною подписан, – продолжал Тюльков, не обращая внимания на реплику Карелина. – Отныне, вы, Павел Дмитриевич, командир третьей батареи.

Это было повышение и в какой-то степени награда. Карелин поднялся и коротко ответил:

– Служу трудовому народу!

Пока обсуждали детали ночной переправы, подъехали две самоходные установки. Из них выскочили два младших лейтенанта и доложили, что прибыло пополнение в количестве двух самоходно-артиллерийских установок СУ-76 с полуторным запасом снарядов и топлива.

Если младшие лейтенанты выглядели молодецки, в новых бушлатах, начищенных сапогах, туго перепоясанные ремнями с пистолетными кобурами, то самоходки смотрелись словно детский конструктор, собранный из разных частей.

Видимо, совсем недавно это были разбитые вдрызг обугленные корпуса. Их срочно, за счет безнадежно разбитых самоходок и листов брони, срезанных других машин, собрали, соединили сваркой, и получились новые боевые машины.

Круглые и квадратные заплаты громоздились друг на друге. Сварочные швы были хорошо видны сквозь слой зеленой краски, так же как и заделанные пробоины.

Орудие на одной из самоходок было новенькое, заводское. Свое родное, видимо, разнесло взрывом. Другая пушка выделялась кожухом, который сварили и установили на ремонтной базе.

– Когда училище закончили? – спросил Тюльков младших лейтенантов.

– Три недели назад.

– Полгода учились?

– Пять с половиной месяцев, – вскидывал руку к танкошлему старший в группе.

– А на «сушках» сколько катаетесь?

– Машины вручили позавчера.

Дальнейший короткий опрос показал, что из экипажей два человека раньше принимали участие в боях, о чем свидетельствовали нашивки за ранения.

– Двигатели в порядке? – обратился к механикам по дпо лко вник.

– В порядке, – ответили ему.

Но тон их говорил другое. Зачем задавать пустые вопросы? Сейчас в порядке, даже доехали самостоятельно. Но ведь собраны они, считай, заново. Лопнет от хорошего удара подгоревший маслопровод, или даст трещину что-то другое из старья, и каюк машине.

– Езжайте, перекусите, – отпустил экипажи Тюльков. – Кухня вон там.

Несколько минут молча курили. Вид собранных из кусков самоходок и по-детски бодрые лица двух мальчишек-лейтенантов переломил атмосферу в землянке. Чем может закончиться переправа, никто уже не обсуждал. Мищенко заикнулся было, что надо проверить новое орудие. Может, из него лейтенанты ни разу не стрельнули.

– В бою стрельнут, – отрезал Тюльков. Вечером Карелин выпросил у разведчиков легкий трофейный мотоцикл и съездил в санбат. Катя не могла долго отпроситься, привезли раненых. Павел нетерпеливо ждал, смолил цигарки.

Подошел красноармеец с загипсованной рукой и расцарапанным, замазанным зеленкой лицом, попросил закурить. Карелин щедро отсыпал махорки, дал огоньку. Оказалось, сапер из полкового батальона.

– Ты с дерева, что ли в кусты свалился? – спросил Павел.

– Ага, в кусты. Угадал. Только не с дерева, а фугасом забросило. В грязь снаряд влетел, осколки вверх, а меня метров на пять в сторону. Мордой в кустарник. Руку вот еще сломал.

– Плохо, – механически отозвался Карелин, глянув в очередной раз на часы. Катя безнадежно запаздывала. Могли и не отпустить.

– Чего ж плохого? – бодро проговорил сапер. – Месяца на два в госпиталь залягу, перелом ведь. Возле этой речки такая бойня шла, думал, здесь и похоронят. Из взвода шесть человек осталось, а было сорок. Это как тебе?

– Плохо…

– Дружок под мину угодил. Обтесало, как чурбак. Ноги по колено поотрывало, и одна рука болтается. Успели перевязать, а я думаю, лучше бы он там кончился. В санбате обкорнают остальное, с год в госпитале полежит, и прикатят его к двери на тележке. Принимайте кормильца! Привет с фронта. Слишком говорливый сапер, довольный, что выбрался живой, а дружку бы лучше помереть, начал Карелина раздражать.

– Родные и такому рады будут, – резко отозвался лейтенант.

Хотел добавить что-то еще порезче, но в этот момент появилась Катя. Пошли в лес, кругом было полно людей, дул холодный сырой ветер. Наконец выбрали закуток между деревьями, сели на траву и, закутавшись в шинель, принялись жадно целоваться.

– Давай хоть поговорим сначала, – отстранилась Катя.

– А потом?

– Что потом… люди вон вокруг. Смотрят.

Прижавшись друг к другу обменивались новостями. Мало веселого было в тех разговорах. Гибли, пропадали родственники, друзья.

– Командира вашего, подполковника, сегодня видела. Лицо так сожгло, что я слова сказать не могла. Может, обиделся.

– Чего ему обижаться? Привык. Петр Петрович Цимбал теперь полком тяжелых самоходок командует.

– Девчата болтали, у него с женой не все ладно. Гуляет или бросила.

– Вы откуда знаете? Она же далеко отсюда.

– Слухи-то идут. Дружка твоего видела, Ваську Сорокина. Он же еще долго лежал, у него остеомиелит был. Кость воспалилась. Сегодня приехал. Смеется, ко мне приставал. Про тебя спрашивал.

– Как же мы с ним разминулись! – подскочил Паша.

– Беги к нему., скорее!

– Нет. Я с тобой побыть хочу.

Расстегнул ремень и гладил теплую спину девушки. Запутавшись в одежде, все же добрался до тела, расстегивал какие-то пуговички. Катя тяжело дышала, беспокойно оглядываясь по сторонам.

– Люди вон там… ну, слышишь?

Но, податливо изгибаясь, помогала снимать то, что мешало. Вскрикнула, прижимая Пашу к себе.

– Паша, миленький… хорошо как. Проходивший неподалеку красноармеец дернул разинувшего рот своего молодого товарища.

– Не мешай. Кто-то из них может до утра не доживет. Пусть любятся, пока война позволяет.

Первым двигался легкий танк Т-60. В ночном небе вспыхивали ракеты. При их свете виднелись столбы взрывов. Летели вперемешку мины, снаряды полевых пушек и реже, с характерным гулом, 105-миллиметровые гаубичные заряды, перекрывающие остальные звуки.

Т-60 миновал большую часть переправы, затопленный понтон у берега качнулся. Увеличив газ, Т-60 выскочил на берег. Без паузы следом шла батарея Свирского. Капитан, стоя во весь рост, вглядывался в качавшийся под ногами настил. По краям моста стояли саперы-регулировщики с синими фонариками.

Мина провыла над головой и взорвалась где-то позади. По звуку капитан догадался, что огонь ведут не ближе чем метров с пятисот. Значит, пехота оттеснила за ночь немцев.

Это уже снижение точности, учитывая порывистый ветер. В воде поднялся освещенный ракетой мутно-стеклянный разрыв, подбросивший воду, тину, комья мокрой земли. Следующая мина взорвалась рядом с понтонами, захлестнув водой самоходку.

Машину качнуло, но не сильно. Саперы постарались на совесть. Забили множество свай, туго натянули тросы. Человек с синим фонариком исчез. Накрыло осколками. Возможно, вскрикнул, но взрыв и гул мотора заглушил призыв о помощи. Батарея Свирского тоже прошла благополучно. Но по взлетавшим чаще ракетам и усиливающей стрельбе он понял, что немцы увидели движение машин и остальным придется туго. Он не ошибся. В батарее Чурюмова налетела на разрыв 105-миллиметрового снаряда третья машина.

Вернее, снаряд угодил в понтон. Фугас весом пятнадцать килограммов разломил металлическую емкость, которая с клекотом заполнялась водой. Возможно, самоходке следовало остановиться и быстро сдать назад.

Но машина не успела переключить скорость и пошла вниз, следом за тонущим понтоном. Следующий понтон тоже был издырявлен и тонул, хотя не так быстро. Через минуту в цепочке наплавного моста образовалась дыра, из которой торчали обломки настила и лопались пузыри воздуха.

Успел выскочить наводчик, трех других членов экипажа поглотила черная вода. Приостановила было движение машина Чурюмова, но зампотех полка махнул ему рукой, требуя продолжать движение. Старший лейтенант молча побежал в своей самоходке.

Для большей маневренности Тюльков оставил в батареях по четыре машины. На краю пролома застыла четвертая самоходка из батареи Чурюмова. Следом шла батарея, командиром которой был назначен Карелин.

Он выскочил на мост. Мины летели одна за другой. Разлетелся в щепки кусок настила. Позади его машины упал еще один сапер с синим фонариком, показывающий путь. Пока уносили раненого, прибежал инженер.

Рванули два подряд гаубичных снаряда, понтоны подбросило, качнуло. Одна из самоходок сползла к краю, ее удержал бортик настила, который хрустнул под тяжестью машины.

– Какая там глубина? – Тюльков вместе с инженером вглядывались в черный проем.

– Метра полтора.

– Надо наводить брусья. Чего ждете? – крикнул командир полка. – И двигаться вперед.

– Какие брусья? Третий понтон тоже тонет. Брусья не выдержат десять тонн.

Надо было срочно решать. Или медленно сдавать назад, уводя самоходки снова на левый берег, а шесть машин Свирского и Чурюмова оставлять на правом. Майора Тюлькова, получившего, наконец, «подполковника» в сорок с чем-то лет, не считали решительным, способным на риск командиром. Но люди меняются. Понимая, что через считаные минуты немцы пристреляются и разрушат мост, комполка Тюльков отрывисто проговорил, то ли советуясь с инженером, то ли решаясь на рискованный шаг:

– Если сбросим в проем самоходку, а затем быстро положим брусья и настил…

– Можно попробовать, – оживился инженер. – А за утопленную боевую машину вам не придется отвечать?

– Раздумывать некогда. Отвечу, если выживу. Сталкивайте самоходку в проем! Чего, оглохли? Экипаж – в сторону. Механик, включай малый газ и тоже выскакивай. Через десять минут моста не будет, а шесть самоходок не правом берегу одни ничего не сделают. Перебьют их!

С плеском рухнула вниз десятитонная глыба исправной, готовой к бою самоходной установки. Но такова была ее судьба. Тюльков вместе с инженером-мостовиком приняли верное решение. Машина накрыла затопленные понтоны, затонувшую до этого самоходную установку. Внизу, на дне, тоже находились какие-то железяки.

Самоходка легла наискось. Над водой торчали ствол и верхняя часть рубки. Не меньше взвода саперов тащили брусья, толстые доски настила, скрепляли их. Сверкнул разрыв, свалив несколько человек. Кому-то помогали выбраться из воды.

– Бугор получается, – показывал на заплату кто-то из самоходчиков.

– Алесь, пройдешь? – спросил механика Хижняка Карелин.

– Если не рухнет сооружение, пройду. А куда деваться?

Позади рванули несколько взрывов подряд. Продырявленные понтоны оседали в другом месте.

– Вперед! Не тяни, – скомандовал Тюльков. – Люк открой.

Самоходка Карелина карабкалась на бугристую заплату. Хрустнула, подломилась одна, другая доска. Пролом осел на метр, и машина шла по воде. На ходу в нее прыгал экипаж. Четыре установки Карелина миновали мост. Буксуя в размочаленной почве (месиво сплющенных брусьев и земли), выбрались наверх.

Четвертая батарея уже прошла половину расстояния, когда снаряд ударил в корпус третьей по счету машины. Она вспыхнула мгновенно, успели выпрыгнуть заряжающий и наводчик. Для последней «сушки» пути вперед не было. Механик, нервничая, дал сильный газ. Машина повисла над водой, ломая балки-ограничители.

– Куда! Стой! – орал экипаж, готовый спрыгнуть.

Механик сбросил газ и осторожно выполз на берег. Впереди него оглушительно рванул боезапас и баки с бензином на горящей самоходке. Машину, успевшую уйти, обдало жаром, встряхнуло взрывной волной.

Вспыхнул скатанный в рулон брезент, экипаж в рубке раскидало по углам, сломало ноги заряжающему. Механик, продолжал пятиться задним ходом. Его тоже сильно ударило, но он уводил машину все дальше от внезапно образовавшейся впереди черной пустоты. Медленно погружался в воду крайний понтон. Моста через Ворсклу снова не существовало.

На правый берег пробились десять самоходных установок во главе с командиром полка Тюльковым. Обычно он ездил на «виллисе», сейчас занял место в головной машине Свирского. Вместе с ними находился танк Т-60 с такой же легкой броней и 20-миллиметровой пушкой.

Продолжалась стрельба, но на правый берег сумели переправиться также два батальона пехоты. На пойменном лесном участке, не просохшем после недавних дождей, образовался небольшой плацдарм. Единой линии обороны не существовало. Одни пятачки занимали наши роты с несколькими «сорокапятками», другие – немецкие группы.

Когда наступил рассвет, было приказано начать активные действия.

Требовалось создать вокруг переправы защитную зону вытеснить немцев и организовать линию обороны. Без поддержки бронетехники это было бы сделать невозможно.

Но Тюльков понимал и другое. Его одиннадцать машин, даже в случае успеха, долго не продержатся. Их судьба зависит от саперов, которые уже начали заново (в который раз!) наводить понтонный мост для переброски «тридцатьчетверок», тяжелых самоходок полка Цимбала, артиллерии, пехоты. Все, без чего не устоит плацдарм и невозможно продолжить дальнейшее наступление.

Тем временем на левом берегу Ворсклы начиналось очередное строительство переправы. Под прикрытием немногочисленной артиллерии саперы сбрасывали на воду понтоны, скрепляли их.

Мины и снаряды, как вчера и позавчера, выбивали людей. Погиб командир саперного батальона, строительством руководил инженер, такой же комбат, только батальон его назывался инженерно-штурмовым.

Большая часть техники была выбита, да и саперов оставалось в ротах и взводах не больше трети от первоначального состава. Пополнение шло из пехоты. И все с надеждой вслушивались в звуки орудийных выстрелов и трескотню пулеметных очередей. Смогут ли самоходки вместе с немногочисленными пехотными ротами заставить замолчать вражескую артиллерию, оттеснить немцев как можно дальше от места переправы?

…Бой сразу рассыпался на мелкие и крупные стычки. Самоходки совместно с пехотой выбивали закрепившиеся на берегу немецкие отряды и батареи.

Наступлению помогло то, что пехота с легкими «сорокапятками» и ротными минометами хоть и понесла значительные потери, сумела оттеснить немцев от береговой полосы и уничтожить часть полевой артиллерии.

Здесь, в сырой низменной местности, где «сушки» наступали, увязая в мокрой земле, ручьях, болотистых низинах, они могли стать добычей легких, но достаточно мощных 50-миллиметровых противотанковых пушек, к счастью уничтоженных в первые Дни.

Батарея Карелина наступала на правом фланге. С ходу смяли минометный взвод. Три «самовара» раздавили, четвертый достался невредимый с запасом мин. Хорошо помогала пехотная рота, добивая минометные расчеты. Два пулемета, укрытые под сваленными деревьями, открыли огонь. На поляне остались несколько убитых, расползались раненые. Оба МГ-34 уничтожили осколочными снарядами, разбивая в щепу осиновые стволы.

Пехота, как всегда, кинулась за трофеями. В первую очередь искали боеприпасы и продовольствие. Два дня сидели на голодном пайке, ели даже сырые грибы, грызли шиповник. Нашли консервы, хлеб, вино. Опустошали банки с сосисками, паштетом, джемом, запивая все это вином в темных литровых бутылках.

Вино показалось кислым и совсем не шибало голову. Зато набили животы. Рассиживаться не дали. Тюльков по рации спросил, чем занимается батарея.

– Перекусываем вместе с пехотой, – ответил Карелин. – Минометный взвод уничтожили, один «самовар» невредимый захватили с запасом мин. Патронами разжились, гранатами.

– Кончайте привал, – приказал Тюльков. – С вашей стороны батарея 105-миллиметровок по переправе бьет. Прислушайся, откуда, и уничтожь.

– До них с полкилометра, – подсказал старший лейтенант, командир роты. – Я покажу. Мы вчера туда пытались сунуться, нас пулеметным огнем накрыли.

– С пулеметами мы справимся, – сказал Карелин, но прозвучало легкомысленно.

Полкилометра – это расстояние. И немцы так просто батарею уничтожить не дадут. Можно и на мины нарваться, и на противотанковые ружья.

– Давай, старлей, закругляйся, – дал в свою очередь команду Павел Карелин, теперь комбат. – Двигаем в сторону гаубиц. Сколько их там?

– Было четыре. Одну из тяжелой самоходки накрыли.

Мрачные предчувствия Карелина сбылись. После короткого боя с минометным расчетом, с которым справились сравнительно легко, он словно заново услышал звуки пушечных выстрелов, пулеметные и автоматные очереди, взрывы гранат. По соседству шел бой куда серьезней.

Над соснами поднимался густой маслянистый дым. Похоже, горела то ли самоходка, то ли танк. Пехота вступила в перестрелку, перебегая от дерева к дереву.

Увеличили ход и пару раз пальнули, чтобы поддержать бойцов. Карелин и наводчик Никита Янков наблюдали за местностью внимательно, но с короткоствольными 75-миллиметровыми пушками столкнулись внезапно. Это были старые, выпуска двадцатых годов, легкие орудия, из которых навесным огнем обстреливали переправу.

Ствол-обрубок, щит, согнутый под углом. Пушки весили без лафетов четыреста килограммов, и расчеты легко перекатывали их с места на место. Наверное, пушек вчера на этом месте не было, иначе ротный бы предупредил. Сейчас оба орудия обнаружили разведчики и сразу открыли огонь из автоматов.

И все же первый выстрел был за немецкими артиллеристами. Короткие стволы не позволяли разгонять до нужной скорости бронебойные стальные болванки. По танкам они вели огонь чаще всего специальными фугасными снарядами, массивными, с небольшим количеством сильной взрывчатки.

Карелин разглядел вспышку, и через долю секунды раздался сильный взрыв. Одна из самоходок опередила своего комбата, и первый выстрел был направлен в нее. Фугас пробил рубку, взорвался, разметав командира машины, наводчика и заряжающего. Возможно, кто-то из них был еще жив, но сдетонировали несколько снарядов в боеукладке, а затем рванул весь боезапас.

Наводчик Никита Янков растерялся и выстрелил по вспышке, хотя опасность представляло второе орудие, расположенное метрах в двенадцати. Снаряд наверняка был в казеннике и предназначался экипажу лейтенанта Карелина.

– Мама, – ахнул Никита Янков, доворачивая ствол и чувствуя, что второй раз выстрелить не успеет.

Но самоходку Карелина спасли разведчики. Сержант и его напарник двумя прыжками взобрались на капонир и открыли огонь длинными очередями по орудийному расчету. Главное, они успели срезать наводчика, готового нажать на спуск.

Упал командир орудия, старший унтер-офицер с серебристыми погонами. Пытались бежать трое-четверо из расчета, но разведчики стреляли в упор, и спастись удалось лишь заряжающему и рядовому, подносившего из боковой траншеи ящики со снарядами.

Пока разведчики разбирали трофеи, отстегивали часы, Карелин снял танкошлем и подошел к взорвавшейся самоходке, от которой осталась нижняя половина. Рубку разнесло, орудие отбросило в сторону, на обломках плясали языки пламени, и доносился запах жженой человеческой плоти. Четыре человека были разорваны и сгорели в течение нескольких секунд.

Павел перехватил взгляд одного из молодых командиров. Это был младший лейтенант на залатанной самоходке, прибывшей вчера из капитального ремонта. Вместе с наводчиком и заряжающим они, вытянув шеи, разглядывали остатки машины.

Младший лейтенант наверняка представлял бой по-другому. Атака, меткие выстрелы, вражеские снаряды, которые пролетают мимо. Он бьет во вражеский танк, попадает в цель, и ему перевязывают легкую рану на руке. А друзья хлопают его по спине и хвалят за меткий выстрел.

Не было ни атаки, ни легкой раны. Ударила из засады пушка со стволом, похожим на обрубок, и в секунды самоходная установка со всем экипажем исчезла в огненном клубке. Механик, единственный опытный человек в экипаже младшего лейтенанта, окликнул застывшего командира:

– Проверьте снаряд… и придите в себя, наконец. Чурюмов с оставшейся самоходкой и танком Т-60, который передал ему Тюльков, двигаясь более осторожно, увидел впереди дот. Плоская бетонная коробка с тремя амбразурами. К Чурюмову подбежал конопатый красноармеец и замахал руками:

– Там мины впереди. Сегодня ночью его взорвать хотели, а двое саперов сами подорвались.

– Ну и что с ним теперь делать? – насмешливо спросил старший лейтенант:

– Расстрелять, наверное… у вас ведь пушки. По-другому его не возьмешь.

Подошел старшина. Козырнул и обстоятельно доложил, что он оставлен здесь с отделением караулить дот.

– Чтобы не сбежал?

– Чтобы такие как вы, резвые, под огонь не нарвались, – с достоинством отозвался старшина. – Там пушка-«пятидесятка» и два пулемета. Дот так себе, построили второпях. Да еще болото крутом. Но держит все вокруг под обстрелом.

Старшина, видать по всему, повоевал. На телогрейке пришиты две ленточки за ранения и медаль «За боевые заслуги».

– Вы кто? – спросил Чурюмов.

– Командир пулеметного отделения. Только из пулеметов у меня один «Дегтярев» остался. «Максим» час назад разбили. Кроме дота, раненых охраняю, ждем, когда их вывезут.

– И долго ждете?

– Двое суток, – разозлился старшина. – Если есть закурить, дайте пачку махорки на всех. И раненым хоть десяток сухарей. Сидим без харчей.

Поделились махоркой, дали старшине пару банок консервов и буханку хлеба. Сам старшина есть не стал, а передал продукты конопатому бойцу. Закурив, кивнул на дот:

– Шарахните по нему. Не такой он и мощный. Наспех строили.

Старшина нравился Чурюмову своей обстоятельностью. Обсудили ситуацию.

– Если бетонный, – сказал Чурюмов, то стены крепкие. Нашим калибром не возьмешь.

– В амбразуры бейте.

– А пушка? Засадят в лоб. Надо с фланга. Подъехать поближе метров на двести, и в крайнюю амбразуру засадить.

Зная, что с минуты на минуту его поторопит по рации Тюльков, попросил старшину:

– Помоги провести машины, чтобы в мины не вляпаться. С фланга ударим.

Старшина не был бы старшиной, если бы не поторговался:

– С пяток бинтов и йоду подбрось. А мне спирта граммов сто. Простыл я здесь что-то…

Оставили легкий танк Т-60, приказав ему тревожить фрицев короткими очередями из автоматической пушки. Такое же задание получил от старшины конопатый боец с ручным пулеметом. Две самоходки двинулись в обход, буксуя в низине. Вверх вылезать не рисковали. Поднялись повыше, когда Чурюмов убедился – немецкая пушка их не возьмет.

Укрывшись за бугром, Захар лишний раз увидел, что немцы умеют выбирать позиции. За время возни у переправы сюда успели перебросить довольно большое количество нашей пехоты, но ключевые места фрицы держали за собой.

Ткнулась вчера рота с легкой «сорокапяткой». Осталась разбитая пушка, которой дот не возьмешь, и десятка три неподвижных тел. Увидел Чурюмов в бинокль тела наших саперов, пытавшихся взорвать дот. Один лежал возле небольшой воронки, а от второго остались лишь нижняя половина туловища – взорвался тол, который он нес в мешке.

Обе «сушки» ударили одновременно, целясь в одно место. С расстояния четырехсот метров два фугасных снаряда легли рядом. Взвилась цементная взвесь, дым пополз по стене. Разглядели две неглубокие щербины. Всадили еще пару фугасов и два бронебойных снаряда.

В ответ полетели мины. Вел огонь одиночный миномет, но если угодит в рубку, то экипажу конец. Над головой прошелестели несколько гаубичных снарядов. Чурюмов проследил траекторию. Три фонтана воды и грязи взметнулись возле переправы, которую упрямо наводили саперы.

К машине Чурюмова подбежал Тимофей Одинцов, командир второй самоходки. Предложил приблизиться к доту еще метров на сто – будет хорошо видна одна из амбразур. Она хоть и закрыта бронированной заслонкой, но и вряд ли толщина ее превышает четыре-пять сантиметров.

– А если мины? – задумался Чурюмов. – Влетим ни за грош. Старшина, там мины не ставили?

– Немецких саперов мы не видели.

– Могли и просмотреть.

– Могли, – согласился старшина. – Но мы ночами все дежурили; считай, в тылу у фрицев сидим.

– Нет выхода, – подвел итог лейтенант Тимофей Одинцов, с кем Чурюмов и Карелин закончили одно училище.

Но машина Одинцова не прошла ста метров. Она взорвалась, едва отъехав. Мощная противотанковая мина, рассчитанная на тяжелый танк, рванулась с такой силой, что подбросила и опрокинула легкую «сушку». Вынесло сразу несколько передних колес. Разорвало на части гусеницу, проломило брюхо машины, и вспыхнул двигатель. Взрывом выкинуло Одинцова и заряжающего.

Когда подбежали, увидели, что Тимофей слабо шевелится, пытаясь встать. Все же поднялся. С заряжающим дела обстояли хуже. Когда понесли его подальше от горящей машины, старшина ощутил под пальцами месиво сломанных ребер, изо рта сержанта текла кровь, была разбита, сплющена грудь.

– Вляпались, – с усилием произнес лейтенант, глядя на умирающего сержанта и горевшую самоходку.

– Ладно, чего теперь. Полежи, успокойся.

– Я с вами…

– Знаешь, Тимоха, не мешай. Нам дот добить надо. Над головой по-прежнему проносились снаряды в сторону переправы. Медлить было нельзя. Из-за этого и заваривалась каша с ночной рискованной переправой, погибли десятки людей, чтобы на правый берег прорвались самоходки и уничтожили артиллерию, танки, не дающие наладить нормальную переправу для переброски техники и людей.

Чурюмов сдал назад. Он уже представлял границы минного поля. Отдавал короткие команды экипажу, они быстро и молча выполнялись. Сейчас он хорошо видел две бойницы, хоть и под углом, но лучшей позиции не найдешь.

Со второго выстрела погнул, но не пробил заслонку. Поднялась вторая заслонка, и показался тонкий ствол «пятидесятки» с небольшим дульным тормозом. Чурюмов не обращал внимания на сплошной треск пуль, которые, как зубило, звенели о броню. Они ее не пробьют, но могут угодить в смотровую щель, убить его, наводчика.

– Выстрел!

Фугасный снаряд ударил в край амбразуры, брызнули осколки бетона. Танк Т-60 вколачивал туда же короткие зеленые трассы своих мелких двадцатимиллиметровых снарядов. Пробить щит орудия они не могли, требовалось попадание трехдюймового снаряда. Опасаясь такого попадания, расчет немецкого орудия торопливо опустил бронированную заслонку.

– Подкалиберный, – крикнул Чурюмов и сам встал за прицел.

Раскаленная вольфрамовая головка пробила заслонку, из отверстия показался дым.

– Еще один! – командовал Чурюмов.

Второй снаряд пробил еще одно отверстие. В доте начался пожар. Горело тряпье, взорвались от сильного жара несколько снарядов. Из люков выскакивали артиллеристы и пулеметчики. Затем сдетонировал основной запас снарядов, вышиб заслонки, куски бетона по краям амбразур. Т-60 стрелял вслед бегущим из своей пушки и пулемета ДТ. Успел свалить двоих, остальные исчезли в траншее, петляющей позади дота.

– Ушли, гады! Жаль, что всех не перебили, – тоже стреляя из карабина, кричал старшина. – Много они нам крови попортили, зато спалили к чертям их бункер.

Рядом с дотом хлопнул взрыв. Минометчики подорвали свою трубу и тоже убегали по неглубокой траншее. Этому расчету не повезло. Ударил из пушки и пулемета Т-60, опустошал диск конопатый пулеметчик. Еще один боец добежал до траншеи, добил из автомата раненых и, вернувшись, доложил:

– Теперь все готовы!

Но не это было главное. Позади цепью поднималась пехота и торопливо бежала вперед, отвоевывая плацдарм для дальнейшего наступления.

Тяжело пришлось батарее Свирского, которую вел комполка Тюльков. Они столкнулись с тяжелыми танками Т-4. Эти обвешанные броней громадины с длинноствольными пушками уже несколько раз подряд точными выстрелами разбивали понтонную переправу.

И хотя Т-4 уступали немногочисленным «тиграм» и «пантерам», их орудия били сильно и точно. «Тридцатьчетверкам» становилось все труднее справиться с этими хорошо защищенными машинами. Победы над ними давались с большими потерями. Что тогда говорить о легких самоходных установках СУ-7б!

Но бой нередко складывается по законам, когда опыт и решительность побеждают и толстую броню, и дальнобойные орудия. Три тяжелых Т-4 шли друг за другом. Впереди двигался более легкий Т-3. Вес «четверок», который составлял в начале войны двадцать две тонны, значительно увеличился за счет утолщения брони, боковых пластин, толщина которых составляла до 40 миллиметров. Немало тянула модифицированная башня и усиленное орудие.

Подполковник Тюльков и капитан Свирский остановили все четыре самоходки. Приближение вражеских машин было отчетливо слышно. Моторы работали с усилием, продвигая тяжелые танки по влажной почве, хрустел валежник.

– Подкалиберные, – передал по рации Тюльков и подбежал ко второй машине. Оставаться вместе командиру полка и командиру батареи было нежелательно. Один снаряд мог обезглавить всю группу.

Капитан Свирский, прошедший девять лет службы, училище, воевавший с осени сорок первого, имел достаточный опыт. И, что не менее важно, не терял хладнокровия даже в самых сложных ситуациях. Он заметил, что нервничает наводчик, и сел на его место.

– Я смогу – уверял старший сержант.

– Готовь второй снаряд, – лаконично отозвался Свирский. – Тоже подкалиберный.

– Мы эти снаряды за раз спалим, – пробурчал заряжающий, протирая масляной тряпкой донышко тяжелой гильзы. – Чем дальше воевать будем?

– Тише…

Тяжелый Т-4, слегка замедлив ход, выползал на прогалину. Анатолий Свирский видел его до мелочей. Борт, прикрытый шестью массивными броневыми плитами, защищающими также основание башни – одно из уязвимых мест. Момент для выстрела был самый удачный, но капитан ждал сигнала командира полка. Время словно замерло. По щеке катились крупные капли пота, но смахнуть их не было возможности – руки заняты.

– Капитан, – лихорадочно шептал на ухо наводчик. – Бей сейчас, верняк, уделаем его.

– Их четыре, – одними губами ответил Свирский.

И вдруг тишина разорвалась. Выстрел ударил слева, где стояла самоходка Мищенко. Пальнуло еще чье-то орудие. Танк, в который целился Свирский, рванул как пришпоренный. Дефицитный подкалиберный снаряд прожег заднюю часть бортовой защиты и отрикошетил от корпуса искрящимся крошевом.

– Снаряд!

На поляну выскочил второй Т-4. Свирский его ждал, он был уверен, что его заместитель слишком поторопился. На этот раз огненная стрела прожгла нижнюю часть башни. Спустя секунды откинулся боковой люк, показалась голова немецкого танкиста, и одновременно вырвалась струя пламени. Взорвался частично боезапас, башню перекосило, вышибло верхний люк, а через короткие секунды рванули остальные заряды. Стреляли со всех сторон, скорострельность танковых пушек была велика.

Батарее повезло, что ударили с фланга. Самоходка Тюлькова удачно врезала по второму Т-4. Машина задымила и попятилась под защиту деревьев. Завязла в глубокой яме, отчаянно взревев мотором, все же вырвалась, но из моторного отсека выбивалось пламя. Танк добили еще двумя снарядами.

Старший лейтенант Мищенко действительно поторопился. Он тоже сидел за прицелом, хотя имел хорошего наводчика. Но такого опыта в стрельбе не имел, хотя был уверен, что с двухсот метров не промахнется.

Замыкающий Т-4 повернулся к машине Мищенко лобовой частью, ствол шел по горизонтали, давая экипажу несколько секунд, чтобы хорошо прицелиться и выстрелить. Мищенко никак не мог справиться с прицелом, мелькали то деревья, то уплывала в сторону башня.

– Стреляй, бля! – не владея собой, кричал старший сержант-наводчик. – Пусти, я сам.

Заряжающий со снарядом в руке ахнул и присел, зная, сейчас произойдет что-то жуткое.

Снаряд Т-4 с легкостью прошел броню рубки, чуть ниже кожуха орудия. Разметал на части тела старшего лейтенанта Мищенко и наводчика, тянувшегося к прицелу, выбил заднюю стенку рубки.

Заряжающий увидел, как горит металл, плавятся гильзы в боеукладке, успел сделать один, другой шаг, не ощущая от сильного удара, что горит и сам. Затем все исчезло в огромной вспышке, раскидавшей в стороны обломки, гнутые листы брони, куски человеческих тел.

Более легкий Т-3, хоть и двигался впереди, сумел избежать попадания. Рывком ушел под защиту густого ивняка и, быстро прицелившись, выстрелил в русскую самоходку. Угодил в двигатель, который сразу вспыхнул.

Механик-водитель задохнулся, не успев открыть люк, а трое других члена экипажа выпрыгнули из рубки. Они отбежали в сторону и столкнулись с тремя немецкими танкистами. Открыли огонь друг в друга, но, контуженные, оглушенные, стреляли неточно и разбежались в разные стороны, получив несколько ранений.

Карелин слышал частую стрельбу, сильные взрывы, когда в боевых машинах детонирует боезапас. Связался по рации с Тюльковым:

– Товарищ подполковник, иду к вам на помощь. У меня в строю три самоходки.

– Павел, – донеслось в хрипящей, плохо настроенной рации, – двигай и кончай гаубичную батарею. Иначе они разобьют переправу. С танками мы…

Связь оборвалась. Т-3 действовал активно. Машина Свирского едва не угодила под снаряд, смявший угол брони на рубке. Капитан выстрелил в ответ, но тяжелый снаряд немецкого Т-4 ударил в гусеницу, выбил два колеса, погнул вал.

Обреченной машине оставалось считаные секунды жизни. Свирский крикнул механику и наводчику, чтобы они выпрыгивали.

– А вы, товарищ капитан?

– Быстрее.

Механик выпрыгнул, а наводчик топтался, не решаясь бросить своего командира.

– Прыгай…

Самоходка и немецкий танк Т-3 выстрелили одновременно. У Свирского уже не оставалось подкалиберных снарядов, и он лишь надломил лобовую усиленную броню, увешанную звеньями гусениц. Снаряд калибра 75 миллиметров пробил легкую броню смелой русской самоходки. Донный взрыватель мгновенно воспламенил бензин, следом взорвались снаряды. Из экипажа уцелел лишь механик.

Тяжелый Т-4 добил бы последнюю русскую самоходку если бы знал, что в ней находится командир полка. Но немец оставался один, не считая поврежденного Т-3, а сбоку приближался гул моторов русских танков. Надо было срочно уходить.

На самом деле это была лишь легкая самоходка Захара Чурюмова и такой же легкий танк Т-60. Немецкие танкисты взяли на буксир поврежденный Т-3 и стали спешно отходить. Они не были трусами, но, не зная, сколько русских танков или штурмовых машин приближаются к ним, предпочли отступить.

«Сушка» из нового пополнения, которой командовал теперь подполковник, выпустила вслед несколько снарядов, угодила под удар и с поврежденным, дымившимся двигателем отошла в низину, где экипаж принялся спешно тушить огонь.

Прибывший на подмогу Захар Чурюмов остановил машину и присвистнул. На поляне и среди редкого мелколесья горели два немецких танка и три наших самоходки.

К нему, прихрамывая, шел командир полка Тюльков.

– Вот это повоевали, – снимая танкошлем, проговорил старший лейтенант. – А у меня Тимофей Одинцов вместе с машиной сгорел.

– И Свирский Анатолий погиб, – отозвался подполковник.

– Пашка-то хоть жив?

– Жив. С гаубицами воюет.

Батарея Карелина, в которой оставалось три самоходки, обходила трехорудийную батарею гаубиц «стопяток» с фланга. Артиллеристы, голые по пояс, лихорадочно посылали снаряд за снарядом в сторону переправы. Разбивали одни понтоны, на смену им подвозили другие. Скорострельность гаубиц невелика, 6–7 снарядов в минуту. Кроме того, сильно перегрелись стволы и механизмы, требовали хоть небольшой передышки.

Когда появились русские самоходки и на позициях взорвались первые снаряды, старший офицер дал команду срочно разворачивать гаубицы.

Навстречу русским машинам ползли бронебойщики. Пришлось вести одновременно огонь по ним и орудиям. Две «стопятки» уничтожили фугасными снарядами, но третья успела ответить выстрелом едва не в упор.

Фугасный снаряд гаубицы весом пятнадцать килограммов пробил броню рубки соседней с Карелиным машины. Взрыв снаряда слился с грохотом сдетонировавшего боезапаса. Удар был настолько мощный, что обломки самоходки, осколки, гнутые гильзы обрушились на самоходку Карелина.

Тяжелый кусок скрученной брони ударил по голове заряжающего Ульяна Осина. Танкошлем не сумел смягчить удар, сержант свалился на дно рубки. Расчет гаубицы, хоть и понимал безнадежность ситуации, лихорадочно перезаряжал орудие.

Две «сушки» выстрелили одновременно, пробив щит и разбросав расчет, из которого уцелели лишь двое подносчиков снарядов. По ним сгоряча пальнули, но промахнулись.

Немецкие бронебойщики, отделение из пяти человек, выполнили свой долг до конца. Пока унтер-офицер и двое солдат отбивали атаку русской пехоты, двое вели огонь из ружейных гранатометов. 30-миллиметровая кумулятивная граната подожгла самоходку, но двое из экипажа успели спастись.

Карелин, опустив до упора ствол орудия, вел с ними дуэль осколочными снарядами. Один и другой взрыв накрыли троих немецких солдат. Четвертый пытался помочь уйти раненому унтер-офицеру. Когда их догнали пехотинцы, оба подняли руки. Унтер достал из кобуры «вальтер» и бросил на землю.

– Мы сдаемся, – сказал он.

Но слишком жестоким был бой, в котором не брали пленных ни русские, ни немцы. Оба гранатометчика были убиты автоматными очередями, оставшись лежать в болотистой низине, постепенно погружаясь в мутную воду. Они были смелыми солдатами, но места для них на чужой земле не было.

Строительство переправы заканчивалось. По ней уже везли пушки, быстро шла пехота, готовились танки и тяжелые самоходки подполковника Цимбала.

Разворачивалось наступление. Даешь Днепр! Все повторяли эти слова.

Глава 8

Впереди Днепр

В бою за переправу через Ворсклу самоходно-артиллерийский полк подполковника Тюлькова потерял одиннадцать машин. Из пяти оставшихся три находились в ремонте. Погибли около сорока человек в экипажах, в том числе имеющие большой опыт. Погиб командир батареи Анатолий Пахомович Свирский, правая рука подполковника Тюлькова.

Танковый и тяжелый самоходный полк Цимбала вместе с пехотой какое-то время продолжали наступление, затем остановились для пополнения и короткого отдыха.

Полк Тюлькова формировался практически заново. Уже через несколько дней прибыли десять новеньких самоходок, спустя еще день-два – несколько машин из ремонта. Поступили новые грузовики, мотоциклы, два американских бронетранспортера, вооруженные крупнокалиберными пулеметами.

Сложнее обстояло дело с личным составом. Пришло много новых бойцов и командиров, некоторые не имели опыта. Три батареи возглавляли Павел Карелин, Захар Чурюмов и Афанасий Солодков. Две другие возглавляли офицеры, пришедшие из других полков. Встретились наконец с Васей Сорокиным, которого Карелин забрал к себе в экипаж на место погибшего Ульяна Осина. Встрече с друзьями Сорокин вроде был рад. Выпили, обнимались, Василий смахивал слезы.

Но жестокие бои, гибель товарищей, особенно его лучшего друга, наводчика Михаила Швецова, что-то надорвали в этом физически крепком и далеко не трусливом парне. Тяжелое ранение, после которого Вася едва выкарабкался, мысли о семье и детях толкали его искать более безопасное место. Он вздыхал, глядя на новую машину, и старался не думать, насколько короткой окажется ее жизнь вместе с экипажем. Впрочем, мысли свои Сорокин (получивший «сержанта») всячески скрывал. И тем более не просил перевести его куда-нибудь на тыловую должность, хотя продолжал хромать.

Времени на учебу вновь прибывших не оставалось. Некоторые части уже подходили к Днепру. Торопили и командиров полков, входящих в состав механизированной бригады. За эти дни Паша успел лишь пару раз встретиться с Катей. Побыли вместе несколько часов.

– Паша, – вытирала слезы далеко не слабая Катя, прослужившая полгода, до ранения, ротной санитаркой. – Я в ту ночь отпросилась и на берег прибежала. Гляжу, а моста нет, только черная вода и ствол самоходки торчит. Я ведь тебя тогда похоронила.

– Перестань, Катюша…

– Что «перестань»? У меня уже сил нет на все это смотреть. Спасибо Тюлькову Борису Прокофьевичу Он меня всегда поддерживает. Я ему верю, как дурочка. Он к тебе хорошо относится, но снаряд в сторону не отвернет.

Не слишком веселое получилось свидание, хотя понемногу Катя успокаивалась. Короткая, но передышка. О завтрашнем дне они старалась не думать.

Не сказать, что новый состав полка был слабый. Наводчики, как правило, опытные, новые командиры машин командовали раньше танками. С механиками было сложнее, они тренировались с утра до вечера. Впрочем, долго стоять на формировке не дали. В один из дней не до конца укомплектованный полк Тюлькова и тяжелые самоходки Петра Цимбала двинулись вперед, сопровождая танковый полк и пехоту.

Первые два десятка километров миновали одним махом. Тем более местность была освобождена, а пехота двигалась на грузовиках и броне. На коротком привале Карелин встретил Александра Бобича. Бывший нескладный командир взвода уверенно командовал ротой, а на погонах носил три звездочки. Отмахнулся, когда Павел поздравил его с орденом Красной Звезды.

– Я его уже давно получил. Месяц назад.

– Может, опять ко мне в десант?

– Нет уж, – покачал головой бывалый командир Бобич. – Накатался под снарядами. Пусть другие эту школу проходят. У меня два «студебеккера» и ЗИС-5. Хоть тесновато, но лучше, чем верхом на твоей «сушке».

Сплошной линии фронта на их участке не было. Немцы спешно отходили к Днепру, нанося встречные удары на главных дорогах. Не оставляла в покое наступающие части немецкая авиация. На второй день налетела шестерка «Юнкерсов-87» в сопровождении четырех истребителей. Услышав знакомый вой заходящих в пике бомбардировщиков, у Карелина невольно заколотилось сердце.

Место было равнинное, прятаться негде. Дал команду своей батарее срочно спускаться в низину, поросшую редкими акациями и кустарником. Эта слабое укрытие вряд ли бы спасло самоходки, но на большой скорости налетели три пары Як-3. Из серии «Яковлевых» это были самые скоростные машины, и закончить пикирование они «юнкерсам» не дали.

Сыграло роль и сильное вооружение наших самолетов (одна пушка и два крупнокалиберных пулемета). Уже через несколько минут они подожгли один «юнкере», догнали и расстреляли второй. Немецких истребителей поддержки оказалось явно недостаточно. «Яки» не уступали «мессерам» в мощности оружия, а в злости и смелости значительно превосходили. Сейчас, в сорок третьем году, немцы расплачивались за сорок первый. Хотя в мастерстве им было не отказать. Потянул вниз дымящийся Як-3, но вскоре были сбиты два «мессершмита», и бой ушел куда-то высоко в облака.

– Ты видел, – кричал наводчик Никита Янков, размахивая руками. – Они нас хотели посреди степи накрыть, а хрен им!

– Пять фрицев в землю вогнали, половину стаи. Теперь нас так просто не возьмешь.

– Не пять, а четыре, – возразил Вася Сорокин. – Сегодня повезло, только неизвестно, что завтра будет. У немцев самолетов хватает.

– Не каркай, – сказал наводчик, а механик Хижняк посоветовал:

– Вы в следующий раз под машину лезьте. Это в танке еще отсидеться можно, а у нас брезентом только от дождя накрыться.

И действительно, накаркал сержант Сорокин, которому война так стояла поперек горла, что он уже ни во что не верил.

На другой день с утра колонну сопровождали наши самолеты. Когда они улетели по другим делам, низко над степью послышался гул немецких истребителей. Это были знаменитые «Фокке-Вульф-190» (по классификации «потребитель – бомбардировщик»), на которые немецкое командование возлагало большие надежды в период Курской битвы, учитывая их высокую скорость и сильное вооружение. Часть «фоккеров» выбили наши «ястребки» во время воздушных боев в июле-августе. Но сегодня эти серебристые машины с крестом через весь фюзеляж показали себя.

Истребителей было восемь. Шесть из них сбросили небольшие кумулятивные бомбы на танковую колонну. Взрываясь на земле, они не производили особого впечатления. Вспышки, не слишком заметные в солнечном свете, столбы земли и дыма. Но две «тридцатьчетверки» они подожгли. Одна взорвалась сразу, вторая загорелась, но трое из экипажа успели выскочить, прежде чем в машине рванул боезапас.

Два «фоккера» прошли над колонной грузовиков, выстилая разноцветные трассы из четырех 20-миллиметровых пушек и двух пулеметов. Затем пошли на штурмовку все восемь истребителей. Бомб уже не оставалось, зато снаряды авиапушек вспахивали целую борозду.

Один за другим загорелись четыре грузовика. Пехотинцы успели из них выпрыгнуть, но дальше произошло то, что случалось на глазах Карелина не раз. Бойцы поопытнее сразу нашли какие-то укрытия или просто залегли в траву. Те, у кого не выдержали нервы и кинулись разбегаться, угодили под огонь пушек и пулеметов. Снаряды, попадая в тело, прожигали сквозные дыры, взрывались, раскидывая оторванные руки, клочья тел и окровавленной формы. По траве полз красноармеец с вывернутой, перебитой ногой, из которой густо текла кровь.

Командир разведки полка развернул крупнокалиберный пулемет, установленный на бронетранспортере, и всаживал очереди, пытаясь достать вражеские истребители. Помогая своему командиру, вели огонь из автоматов разведчики. Тяжелый пулемет все же достал один из «фокке-вульфов», он клюнул и развернулся прочь.

В ответ другой истребитель обрушил огонь на бронетранспортер. Но смелым везет. Пули лязгнули по броне, подняли пыльные фонтанчики земли. Неподалеку взорвался и горел бензовоз.

– Где же наши? – кричали десятки людей. – Опять сорок первый?

Появились два Ла-5, более скоростные и маневренные, чем истребители-бомбардировщики «фокке-вульфы». Немецкие самолеты, видно израсходовав большую часть боеприпасов, развернулись и ушли, не вступая в бой. «Лавочкины» догнали подраненного командиром разведки «фоккера», развалили его на части своими пушками, но остальные немецкие самолеты успели уйти. Вася Сорокин, выбравшись из-под самоходки, считал горевшие машины:

– Два танка… грузовиков шесть штук, а людей сколько угробили! Я пока в госпитале лежал, думал, от немцев пух и перья полетят, а они вот так запросто колонну разделали.

У заряжающего после госпиталя явно испортился характер. Отвыкнув от войны, он безнадежно качал головой:

– Убьют меня, и детишек не увижу.

Карелину надоело его нытье, и он оборвал Сорокина:

– Зря я тебе «сержанта» присвоил. Чего разнылся? Вчера пять фрицев в землю вогнали, сегодня не повезло. На войне как на войне. Снаряды лучше протри, чем болтать без толку.

Настоящий серьезный бой состоялся через день. Немцы пытались изо всех сил задержать наши войска, двигающиеся к Днепру.

Разведка в составе двух мотоциклов подошла к замаскированным немецким танкам вплотную, место для укрытия было удобное – небольшой лесок, кустарник, холмы и мелкая пересохшая речка. Мотоциклистов не трогали до последнего, подпуская поближе танковый батальон с пехотой на броне. Разведчики успели выпустить красную ракету, прежде чем пулемет и несколько автоматчиков расстреливали в упор бойцов во главе с младшим лейтенантом.

Он был не слишком опытным, этот младший лейтенант, да и вражеские танки были замаскированы хорошо. Пока добивали разведку, ударили сразу пять-шесть стволов. Среди Т-4 и штурмовых орудий выделялись две машины, которые многие наши танкисты видели не в бою, а лишь на плакатах.

Это были знаменитые «пантеры» с броней 80– 100 миллиметров и пятиметровыми дальнобойными орудиями. Машины были оборудованы качественно новыми приборами наведения и прицелами, а пушки были способны поражать наши танки на расстоянии до двух километров.

У немецкого командира хватило ума не показывать сразу все свои машины, а особенно «пантеры» с их дальнобойностью. По батальону ударили с расстояния восьмисот метров. Уже в первые минуты были подбиты и загорелись три танка.

Комбат рвался прикончить немецкую засаду стремительным броском. Капитан с тремя орденами был уверен в своих экипажах и хотел получить «майора». Неизвестно, как сложилась бы судьба этого батальона, но снаряд попал в командирский танк. Экипаж не успел вытащить тело комбата, танк горел. А начальник штаба, тоже капитан, но возрастом постарше, дал разумную команду отступать, прикрываясь огнем.

Пять машин горели на дороге и возле обочины. Еще две, с поврежденными двигателями и гусеницами, посылали снаряд за снарядом, пока их не подожгли. Несколько уцелевших танкистов выскочили наружу и побежали к оврагу, где можно было укрыться. Впрочем, немцы по ним не стреляли, чтобы не обнаруживать лишний раз огневые точки.

Начальник штаба действовал быстро и деловито. Эвакуировал раненых, в том числе тех, кто лежал неподалеку от немецких позиций. Танки по-прежнему молчали, зато сильный минометный огонь унес несколько жизней. Докладывая командиру бригады о перекрытой дороге и понесенных потерях, начальник штаба добавил:

– Надо подтягивать дополнительные силы и гаубицы. Я разглядел как минимум две «пантеры», а всего танков и штурмовых орудий не менее роты.

Через час к холму в двух километрах от немецких позиций подошли еще два батальона танкового полка, тяжелые и легкие самоходки, пехота на грузовиках. Решение надо было принимать как можно быстрее. Вызвали авиацию, но ее, как всегда, не хватало. Прилетела пара истребителей, сбросила несколько мелких бомб, обстреляла немецкие позиции. Особого вреда истребители врагу не наносили, зато провели разведку и доложили, что в засаде находятся белее двадцати танков, штурмовых орудий, легкая артиллерийская и минометная батарея.

– Будем прорываться, – принял решение полковник из штаба корпуса. – Проверить маскировку колонны и ждать сигнала к общему наступлению. С флангов нанесем удар двумя группами танков и самоходных орудий. Они отвлекут на себя внимание, а затем начнем основное наступление.

Некоторые командиры с облегчением вздохнули. Полковник действовал разумно и, главное, не повторял обычную пагубную тактику больших начальников: обстрелять немецкие позиции и кинуть в атаку все имеющиеся силы.

Батарея Карелина должна была двигаться вместе с танковой ротой и пехотным десантом. Прикрывали их штурмовую группку три тяжелых самоходки СУ-122.

Примерно такая же группа должна была нанести удар с правого фланга. Там предстояло действовать батарее Захара Чурюмова. Попрощались, хлопнув друг друга по плечу. Настроение было смурное, но старались его друг другу не показывать. За полгода полк дважды обновлялся почти заново. Тяжелые бои, большие потери. Сегодня тоже не будет легче.

К своему удивлению, Павел увидел лейтенанта Бобича. Его пехотинцев пересадили с грузовиков на танки и самоходки. Основная часть уже занимала места на «тридцатьчетверках».

– Александр Сергеевич, – окрикнул его Карелин. – Может, ко мне по старой памяти сядешь. Даже в рубке место найду.

– Я бы с удовольствием. Но танки пойдут впереди, так что я с первым взводом двину. А тебе третий взвод достанется.

– Маловато людей, – оглядев десантников, сказал Карелин. – По пять-шесть человек на самоходку.

– Забыл, Паша, какой налет был? Вы-то за броней укрылись, а моим досталось.

Подойдя поближе, закурил вместе с Карелиным и негромко заметил:

– Не нравится мне. Опять такую массу бронетехники по частям растащили. Достанется нам на этих склонах и среди бугров.

– А лучше, если всех скопом двинут? У фрицев снарядов и мин хватит, устроят такую мясорубку, что некому наступать на Днепр будет.

– Мне от этого не легче. По частям нас тоже поколотят.

– Саня, ты что-то боязливым сделался?

– Скорее суеверным, – грустно усмехнулся ротный. – Всю Курскую битву прошел без единого ранения. А у нас в полку из девяти командиров рот только двое к концу остались. Остальные либо убиты, либо тяжело ранены. Не может все время везти.

– Брось, Александр Сергеевич!

– Еще эти чертовы «пантеры». Говорят, за два километра наши танки берут.

– А что «пантеры»? Здесь на холмах, им не очень-то развернуться. Во-первых, их немного. Дай бог, если две-три наберут. А во-вторых, кошки есть кошки. Боковая броня полета миллиметров или чуть больше, мы ее возьмем.

– Зато лобовая все сто.

– Только башня, а корпус всего восемьдесят.

– Чего ты эти цифирьки считаешь? – вдруг разозлился всегда спокойный Саша Бобич. – Тебе и «пантера» не понадобится. Сраная «полусотка» шарахнет из засады, и сгоришь, как свечка.

– Все, поговорили, – обрезал ротного Карелин. – Если страшно невмоготу, то молчи громче. Бойцов своих не путай.

– Зато ты сейчас герой. Командир батареи. Комбат. Даже медаль получил.

Видя, что у ротного нервы на взводе, его взял за плечи и повел прочь старшина.

– Сашка, держи себя в руках! Ты что, выпил перед атакой?

– Всего сто граммов.

– Ну и хватит. Больше не хлебай.

Как угодно можно называть этот фланговый обход. Хоть атакой, хоть ударом. Только не по себе было многим командирам машин, не говоря о рядовых бойцах, когда накручивали обходную дугу. Старались не влезать на открытые места, но почти два десятка бронированных машин не скроешь от наблюдателей.

Если готовятся дать залп, то ударят в борт, а такие попадания смертельны. И плестись медленно нельзя; того и гляди, авиация налетит. Колонна хоть и расползлась, но редкие деревья да овражки не спасут ее от «юнкерсов».

В одном месте путь перегородил высокий гребень. «Тридцатьчетверка», которая шла первой, начала сползать, одолев половину подъема. Не выдержал верхний слой почвы, как кусок одеяла отделился от известняковой плиты и потащил танк за собой вместе с десантом.

Второй поневоле взял в сторону, чтобы не столкнуться. Наклон получился слишком опасным. С брони падали и спрыгивали бойцы, да и сам танк держался на одной гусенице – вот-вот опрокинется. Где-то замкнет проводка, вспыхнет бензин, рванут снаряды – и внезапность потеряна.

– Какая там внезапность, – скрипел зубами от напряжения наводчик Никита Янков. – Вон головной танк как ревет! Что фрицы, двадцать машин прозевают?

– Видят они нас, – согласился Вася Сорокин. – Ждут подходящего момента, чтобы одним залпом сразу несколько машин подбить.

Остальные промолчали. Хорошо хоть «тридцатьчетверки» преодолели проклятый бугор, ну а рев моторов немцы, конечно, давно услышали.

Командир танкового батальона, который вел группу, не стал рисковать и взял еще левее, стараясь найти пологое место. Нашел. Обходя камни, некоторые величиной с хорошую глыбу, выбрасывая из-под гусениц щебенку.

– Ребята, осторожнее, – вдруг быстро заговорил Алесь Хижняк, самый молчаливый человек в экипаже и самый опытный. – Сейчас ударят.

Одновременно завертели головой наводчик и заряжающий, высматривая опасность. А Карелин уже передавал по рации остальным машинам своей батареи, невольно повторяя слова старого бойца Хижняка:

– Осторожнее, ребята. Полное внимание. Могут ударить.

Хижняк на ходу развернул самоходку и, увеличив ход, нырнул в низину. Мелковатая, рубка торчала наружу, но хоть какая-то защита, если фрицы действительно откроют огонь. Белорус не ошибся. Карелин услышал двойной лязгающий удар, свист еще одного снаряда. Увидел вспышку, а затем дробью прокатились четыре или пять выстрелов подряд – бронебойные и подкалиберные снаряды летели в 2–3 раза быстрее скорости звука.

По рации прокатилась команда командира танкового батальона:

– Разворот направо. Атака, огонь с ходу.

Яснее некуда. Самоходки Карелина уже развернулись, предупрежденные Хижняком. Неподалеку горел танк, второй дымил и отползал в поисках укрытия. Не успел. Огненный куст, как от удара молотом по раскаленному железу, вырос возле открытого люка механика-водителя, добивая поврежденную, сумевшую все же выстрелить в ответ машину.

Открылся башенный люк, показался один из танкистов. Густой дым и языки пламени сбросили его снова в башню. «Тридцатьчетверка» горела, как сухая поленница дров. Танки и самоходки шли на скорости, стреляя на ходу. Навстречу, совсем рядом, бил пулемет. С брони прыгали десантники, кто-то уже упал. Жутко провыл совсем рядом снаряд, все трое в рубке Карелина невольно пригнулись.

Их десант тоже спрыгнул, остался лишь один боец, смуглый, худой, вцепившийся пальцами в рубку. Хижняк описывал такие зигзаги, что десантник боялся прыгать, напряженно выискивал цель. Павел протянул руку смуглому бойцу:

– Лезь сюда. Быстрее.

Машину встряхнуло с такой силой, что бойца оторвало от брони и с маху швырнуло на каменистую землю. Вася Сорокин невольно оглянулся, тело парня продолжало катиться, затем он замер. Каска и автомат лежали отдельно.

– Разбился…

– Никита, видишь цель между тополями? Стреляй.

Дать команду для короткой остановки не рискнул. Закопанный до половины гусениц танк (скорее всего Т-4) сверкнул вспышкой, а ствол был нацелен в самоходку Карелина. Во всяком случае, так ему показалось.

Но ударило в танк, метрах в семидесяти, впереди. Опять сноп искр. На этот раз рикошет – «тридцатьчетверку» спасла толстая маска орудия. Но снаряд врезал крепко. Танк шел, теряя ход, пушка молчала. Командира и башнера либо оглушило, а может, лежат пробитые осколками хрупкой брони – беда наших танков.

Самоходки Карелина, как и положено, шли следом за танками. Но неровная местность, зигзаги, стремление быстрее достичь цели уже сравняли головные машины с «тридцатьчетверками».

Звонко ударило орудие, кувыркаясь, вылетела дымящаяся гильза. Сержант Сорокин протягивал Янкову очередной снаряд. Но звук выстрела показался Карелину необычно громким и протяжным. Оглянулся. Так и есть – позади застыла одна из его самоходок.

Отчетливо виднелось небольшое отверстие в лобовой броне, напротив места, где сидел механик. Из рубки вылезал экипаж, помогая раненому. Сейчас вспыхнет. Глазеть на погибавшую «сушку», которая через считаные секунды загорится, времени не оставалось.

Крутилась на оборванной гусенице еще одна «тридцатьчетверка», орудие выпускало снаряд за снарядом. Когда из открытых люков повалил дым, экипаж стал выскакивать.

Орудие самоходки Карелина гремело непрерывно. Впереди что-то горело, лейтенант ясно различил очередную вспышку длинноствольного Т-4. Раскаленная болванка врезалась в куст терновника, который мгновенно вспыхнул, разбросав облако сухих горящих листьев. Болванка отрикошетила от земли, и, подскочив на десяток метров, упала на траву. Все это происходило шагах в двадцати от Карелина.

– Дорожка! – сиплым от волнения голосом вскрикнул он.

Янков пальнул, целясь в хорошо различимый Т-4. Рядом взвился столб земли. Танк продолжал тянуться к Карелину и его экипажу хоботом своей длинной пушки с набалдашником на конце. Павел поймал взгляд заряжающего Сорокина, подающего снаряд Янкову Они делали что положено, готовясь к выстрелу, но расширенные глаза обоих застыли на дырке чужого ствола.

«Четыреста метров, разнесет вдребезги, – промелькнуло в голове лейтенанта. – Маманя, сеструха… конец!»

Он бы не промахнулся на таком расстоянии, тяжелый модифицированный Т-4, да еще заряженный подкалиберным или кумулятивным снарядом. Но произошло непонятное. Немецкий танк вдруг взорвался.

И взрыв этот полыхнул на броне, хотя фугасные снаряды при солнечном свете редко дают вспышки. То, что это фугас крупного калибра, Павел уже понял. Грохот перекрыл все звуки, дым и какие-то обломки расшвыряло взрывной волной. Немецкий танк продолжал стоять на своем месте, но вид его совершенно изменился.

Ствол был отрублен, плоскую башню сорвало с погона и сдвинуло назад. На лобовой броне, хоть и не пробитой насквозь, виднелась вмятина с разбегающимися мелкими трещинами. Броневой экран справа был разорван и погнут. Из узкой щели между башней и опорной плитой выбивало клочья маслянистого дыма и скрученные штопором языки огня.

– А, бля, в бога-душу, – орал, как пьяный, Василий Иванович Сорокин, отец двоих детей, только что глянувший в черную дырку своей смерти. – Добивай его к гребаной матери!

И хотя танк уже вспыхнул, Никита Янков прицелился и пальнул, от волнения промазав. Павел понял, что немецкую машину накрыла фугасом тяжелая самоходная установка из полка Цимбала. Снаряд весом более двадцати килограммов перемолол мощным взрывом нутро танка, убил или контузил экипаж. А через пару минут от горящего бензина сдетонировали снаряды, и Т-4 превратился в полыхающий каркас без башни.

– Вперед! – торопил свои «сушки» лейтенант Карелин.

Стрельба шла из пушек, минометов, трещали пулеметные очереди. Остановилась и задымилась еще одна «тридцатьчетверка», но остальные машины, подскакивая на ухабах и камнях, рвались к линии обороны. Кроме Т-4 там горел еще один танк, непонятно какой.

Приземистое штурмовое орудие («плуга») полыхнуло огнем метрах в ста пятидесяти. Просадило рубку СУ-76 и смяло тело наводчика. Командир машины, сбитый взрывной волной, достал пистолет, и с трудом подтянувшись, нажимал на спуск, который не поддавался. Пистолет не был взведен. Механик загнал покалеченную машину в низину. Заряжающий, с автоматом в руке, настороженно оглядывался по сторонам.

«Штуга», ворочаясь в своем укрытии, подводила прицел к самоходке Карелина. Но Янков был уже готов к выстрелу. Бронебойный снаряд ударил в рубку вражеской машины с завышением. Пробил броню под крышей и ушел вверх, оставив дымящееся развороченное отверстие.

– Еще снаряд!

Но Сорокин и без команды забросил в казенник очередной снаряд.

– Бери ниже!

Это крикнули одновременно и Карелин и Сорокин. Второй выстрел загнал раскаленную болванку почти в то же место, но все же на несколько сантиметров пониже. Она прошла через рубку, круша и поджигая все подряд. Из рваной пробоины метнулось пламя, успели выскочить двое из экипажа, и тут же взорвался боезапас.

Разнесло крышу рубки, засыпав все вокруг градом обломков, орудие повисло на креплениях стволом вниз. «Штуга» горела, там продолжали трещать, лопаться патроны. Уцелевшие немцы из экипажа успели скрыться, чудом вырвавшись из-под гусениц промчавшейся мимо «тридцатьчетверки».

Обе «пантеры», с их пятиметровыми стволами, стояли в капонирах на холме и его склоне, прикрывая дорогу и широкую полосу равнины, через которую могли прорваться русские. В обеих машинах сидели экипажи, уже немало повоевавшие и знающие силу своего нового оружия.

«Пантера», стоявшая на вершине холма, пока молчала. Вторая выбрала своей целью тяжелую русскую самоходку с массивным кожухом, закрывающим половину гаубичного ствола калибра 122 миллиметра. Командир нового танка видел, как две группы русских танков и штурмовых орудий заходят с флангов. Это вызывало легкое беспокойство. Обычно советские командиры кидались напролом, особенно имея численное преимущество. Видимо, два года войны и миллионные потери их чему-то научили.

Слева ударили первые выстрелы. Наступила их очередь. Словно дразня русских, хлопнули две приземистые, хорошо замаскированные «плуги». В цель они не попали, но последующие выстрелы и пулеметные очереди заставили спрыгнуть десант.

Открыли огонь головные русские «тридцатьчетверки». Лейтенант батареи, командир «пантеры», мог бы уже снять любую из них, но он дожидался, пока подойдут поближе тяжелые самоходные гаубицы. Дальномер, щелкая, показывал расстояние. Подождем еще немного.

Ниже по склону вели огонь Т-4 и подбили одну «тридцатьчетверку». Самолюбие не позволяло ему отставать от коллег. Лейтенант, убедившись, что наводчик уверенно держит самоходку точно на прицеле, дал короткую команду. Бронебойно-трассирующий снаряд вылетел из ствола со скоростью 1100 метров в секунду. На лобовой броне русской самоходной гаубицы сверкнула вспышка.

Броню просадило насквозь, машина по инерции прошла еще немного и застыла. Из люков выскочили трое из экипажа и стелился дым, в который вплетались языки огня.

– Двое спаслись, – сказал наводчик. – Третий горит, как пакля. Какая следующая цель, господин лейтенант?

– Вон та «тридцатьчетверка». Она несется как угорелая и постоянно стреляет.

Ударили по «тридцатьчетверке». Разбили моторную часть, но успел выскочить весь экипаж. Это не понравилось лейтенанту.

– Они штампуют свои танки на Урале сотнями. Экипажи нельзя упускать.

– Я врежу по ним осколочным.

Но время было упущено, и снаряд догнал лишь одного танкиста, подбросив его, как тряпичную куклу, изрешеченную осколками. Неподалеку от «пантеры» взорвался гаубичный фугас. Механик встревоженно заметил:

– Надо бы сменить позицию.

– Сначала прикончим вторую гаубицу. Экипаж «пантеры» напряженно слушал вой еще одного фугаса. Перелет. В ответ запустили вроде бы точный снаряд, но русский механик рванул вперед с такой скоростью, будто видел его полет. Промахнулись, а гаубица ушла под прикрытие бугра.

Механик, как это часто бывает в экипажах, был наиболее благоразумным и осторожным танкистом. Он видел, как горят русские танки, взорвалась тяжелая самоходка, но снаряды находили цель и среди германских машин. Атака шла с флангов, где русским было труднее продвигаться, но они упорно приближались. Скоро их пушки станут опасными.

– Меняем позицию, – скомандовал лейтенант. Пока «пантера» шла к запасному капониру, по крайней мере два снаряда пролетели в опасной близости. Несмотря на все положительные качества и совершенство приборов наведения, этот самый современный танк был громоздок – три метра высоты – и был заметен издалека. Нырнули в запасной капонир. Бронебойная болванка прилетела сбоку, выбросила фонтан земли, каменистого крошева и, кувыркаясь, подскочила в двух метрах от капонира.

Неподалеку горел Т-4. Несколько мелких русских самоходок, приземистых, но юрких, с хорошо знакомыми немецкому наводчику сильными трехдюймовыми орудиями, приближались, заходя с тыла. Он знал, что у них тонкая броня, а называют их странным словом «сушка». Что такое сушка, наводчик не знал, но слишком быстрое сближение с их сильными скорострельными орудиями нервировало.

Лейтенант, сев за прицел, подбил одну из «сушек». Она вспыхнула и взорвалась почти мгновенно. На таком расстоянии снаряд «пантеры» не оставил ей ни одного шанса. Затем стреляли в тяжелую гаубицу, но та, словно играя, появлялась лишь на секунды. Следом летел фугас. Один рванул так близко, что зазвенело в ушах, а у молодого стрелка-радиста потекла из носа кровь.

И механик и наводчик поняли одновременно, что идет охота именно за их машиной. Тяжелую самоходку прикончила вторая «пантера», с вершины холма, а «пантера» лейтенанта поймала болванку в башню. Ударило с такой силой, что заряжающего швырнуло головой о броню. Его спас шлем, но контузия оказалась слишком сильной, он выбыл из строя.

– Шайзе! Свиньи!

Лейтенанту тоже досталось, но он сумел поймать в прицел «тридцатьчетверку» и сорвать кусок гусеницы вместе с подкрылком.

– Добиваем! – кричал немецкий лейтенант, не слыша сквозь звон в ушах, что кричит ему наводчик.

Зато услышал механик. Снаряды летели слишком густо, и среди них тяжелые 122-миллиметровые фугасы. Несомненно, шла охота именно за их танком. Тем временем лейтенант добил «тридцатьчетверку», накрыл двоих русских танкистов из пулемета и очередным выстрелом заставил шарахнуться прочь мелкую русскую самоходку.

– Надо снова менять позицию, – докричался до него, наконец, наводчик, но по рации звучал голос капитана, командира бронетанкового батальона:

– Курт, перемещайся на левый фланг. Нашим приходиться там туго.

С вершины холма было хорошо видно, что на левом фланге, кроме русских машин, горят и несколько немецких. Как саранча, прорывается пехота. Видны вспышки выстрелов, взрываются гранаты. Именно в момент получения приказа одна из мелких, открытых сверху самоходок, втиснувшись между камней, ударила в борт «пантеры». Снаряд врезался в одно из десяти колес, расколов его.

Удар был крепкий. Механик сразу увеличил газ, но колесо развалилось на части, лопались, ломались еще какие-то железяки, пахло горелым маслом. Лейтенант из Баварии что-то слышал про большое озеро Байкал в бескрайней русской тайге. В него стрелял забайкальский охотник Захар Чурюмов из деревни Затулиха, и врезал как надо.

«Пантера» дергалась, продвигаясь метр за метром, а Захар Чурюмов продолжал вести огонь. Снаряды не брали броню, но два-три попадания оглушили экипаж, который с трудом развернул башню и ловил в прицел «сушку».

– Щас добьем! – скрипя зубами, выпустил очередной снаряд Чурюмов.

Наверное, это неравная дуэль все же кончилась бы гибелью славного экипажа Чурюмова, но вмешалась тяжелая самоходка. Снаряд пробил борт, окончательно обездвижив «пантеру».

Из своего люка выбирался механик, пытясь вытащить оглушенного лейтенанта. Но очередной снаряд, непонятно чей, вскрыл смятую броню и воспламенил самую совершенную машину вермахта.

Удалось выскочить механику. Он бежал в поисках укрытия, но это был не его день. Пулеметная очередь хлестнула по ногам, опрокинув унтер-офицера на мелкий щебень. У него были перебиты кости, он истекал кровью, но в последние минуты жизни увидел, как уродливым огненным бугром взлетела машина, которой он гордился и раздавил в бою немало русских. Восемьдесят снарядов, взорвавшись, оставили лишь горящий двигатель и днище.

Посылать на левый, теснимый русскими фланг было некого. Разве что уцелевшую «плугу» или тяжелый Т-4, уже получивший несколько попаданий, но продолжавший бой. Капитану, командиру уцелевшей «пантеры», предстояло прикрывать возможный отход. На левый фланг, подумав, послали тяжелый Т-4.

– Наведи там порядок, – напутствовали его.

– Что, один буду воевать?

– Там еще остались крепкие ребята. Помоги им.

Карелин перевалил через траншею. Десантники отставали. Павел, держа в руках автомат, наблюдал за извилистыми ходами. Правда, он шел не один, следом двигались еще две самоходки, четвертая отстала. Батарея потеряла пока лишь одну машину. Другая, покалеченная, с двумя выбывшими членами экипажа, двигалась медленно. Контуженого командира и погибшего заряжающего оставили во время короткой остановки санитарам.

Из роты Бобича нашли двух парней посмышленее. Один исполнял обязанности заряжающего, второй прикрывал тылы автоматом. «Тридцатьчетверки» уже смяли гусеницами минометный взвод, расстреливали из пулеметов немецких солдат, медленно отступающих к командному пункту.

Две трети немецких танков и штурмовых орудий были либо уничтожены, либо повреждены. Наши танкисты и пехота тоже понесли большие потери, но неотвратимо сжимали левый фланг. Люди дрались зло и отчаянно, хотя и сопротивление продолжалось упорное.

Двое саперов вынырнули из узкого бокового хода с кумулятивными гранатами в руках. При броске срабатывали матерчатые ленты стабилизаторов, и гранаты летели как небольшие мины, полукруглыми головками вперед.

Взрыв прожигал броню насквозь, машины загорались почти мгновенно. Одного из саперов Карелин достал автоматной очередью, второй нырнул в траншею. Машину догоняли десантники. Сапер швырнул им навстречу свою тяжелую гранату, взвился огненный столб. Автоматные очереди догнали истребителя танков и двух солдат с ручным пулеметом «дрейзе».

Капитан, командир роты «тридцатьчетверок», приказал временно остановиться. Жадно курили махорку, трофейные сигареты. Кто-то из десантников приложился к фляжке с ромом. Бобич им не запрещал. Это танкистам и самоходкам нельзя было во время боя употреблять спиртное. Теряется реакция, не успеешь оглядеться, как угодишь под снаряд.

– Ну, ребята, – отбросив окурок объявил капитан, – последний рывок.

Самоходка Карелина прошла мимо разбитого горящего танка Т-4. Здесь поработала тяжелый гаубичный снаряд, вывернув башню и перекосив массивную огромную плиту. Немецкие минометчики вели беглый огонь, прижимая пехоту. В их окоп дважды выстрелила «тридцатьчетверка». Павел увидел, как из-под взрыхленной земли тянутся руки, лихорадочно разгребая завал. Кто-то из минометчиков пытался выбраться наружу.

– Врежь ему, лейтенант, – деловито посоветовал Никита Янков. – Сколько они наших побили из своих «самоваров»!

Но Карелин стрелять не стал. Непонятно почему. Не выстрелил и Вася Сорокин, хотя имел трофейный автомат. «Тридцатьчетверка», которая уничтожила минометный расчет, вдруг замерла. Снаряд угодил в лоб и насквозь пробил броню.

Люк механика-водителя так и остался полуоткрытым, а из верхних люков торопливо вылезали командир танка и башнер. Сержант, более опытный, выскочил мгновенно. Командир хватался за скобы и никак не мог подтянуть тело. Сержант с легкостью выдернул младшего лейтенанта. Карелин даже удивился таким сильным рукам, но разглядел, что командир танка без обеих ног. Их оторвало по колено, Башнер тянул обрубок вниз, броня была залита кровью, кто-то кричал:

– Паша, фриц впереди!

Громадина Т-4, обвешанный броневыми плитами, куда-то пальнул, и вдруг резко крутнул башню в сторону самоходки из его батареи, которая вырвалась вперед. Успела ли она выстрелить, Карелин не понял, но отчетливо увидел, как мощный удар разорвал кожух орудия, пробил рубку там что-то вспыхнуло. Карелин, оттолкнув Янкова, бросился к прицелу. В перекрестье мелькнули отполированные гусеницы, желтый крест на левой стороне лобовой брони. Уже нажимая на спуск, но вовремя остановил движение руки – танк исчез, нырнув куда-то вниз.

– Сейчас, сейчас…

За спиной топтался, шумно дышал Вася Сорокин.

– Куда же он делся?

Кто спросил – непонятно. Но три пары глаз и еще механик Хижняк напряженно вглядывались вперед. Т-4 вынырнул из-за бугра, где проходила глубокая колея. Павел первый раз видел так близко громадину Т-4. Удивительно, но Карелин не слышал звука его трехсотсильного двигателя, но ощущал, как колеблется почва.

Выстрелил в борт, пробив верхнюю часть навесных броневых плит и, наверное, корпус танка. Т-4 дернулся, плоская башня быстро разворачивалась в его сторону.

– Подкалиберные кончились, – почти простонал Сорокин. – Я бронебойный…

Карелин выстрелил снова, не дослушав его. На двести метров пойдет и обычная болванка. Лишь бы не промахнулся. Удар пришелся в лобовую часть башни, которая уже развернулась к нему. Брызнула окалина, язычки огня. Болванка, вылетевшая со скоростью 700 метров в секунду, всей своей раскаленной до белизны массой пробила, прожгла броню и разворотила все внутри.

Успел выскочить лишь механик. Башня стояла с закрытыми люками, дым выбивался из пробоины, затем раздался взрыв. Немецкие танки Т-4 имели штатный боезапас 87 снарядов. Даже если рванула половина, этого хватило, чтобы сковырнуть башню на землю. Из широкого круглого отверстия хлестали языки пламени. С шипением вылетела снарядная гильза с бронебойным снарядом – такие не взрываются, сгорает лишь порох.

– Пашка, – заикался от волнения Никита Янков, – мы его уделали! Тигрина долбаный.

– Это не «тигр».

– Но машина еще та! Он двух наших сжег.

А Сорокин, втолкнув осколочно-фугасный снаряд, показывал цель.

– Механик удирает. Бей!

По механику, второпях и от волнения, промахнулись, но бой подходил к концу. За прицел снова сел Янков, а Павел рассматривал в бинокль, как снизу потоком двигаются танки, самоходки, грузовики с пехотой.

Вторая «пантера» прикрывала отход уцелевших танков и машин. Капитан, командир машины, стрелял метко, но его погубила самоуверенность. Тяжелый фугасный снаряд догнал «пантеру» на спуске. Сорвало гусеницу, выхлопные трубы, вмяло кормовую броню. Двигатель, взревев, замолк. Пахло горелым, и капитан приказал экипажу покинуть машину.

– Мы свой долг исполнили, – говорил он, показывая на подбитые и горящие «тридцатьчетверки». – Благодарю за службу. Теперь русские будут знать…

Этот ненужный пафос погубил и машину и экипаж. Капитану не следовало раздувать из своей стрельбы подвиг. «Горели не только русские «тридцатьчетверки», но и немецкие танки, штурмовые орудия. Прилетел очередной снаряд. Даже не гаубичный, а из «трехдюймовки», выпущенный танком или самоходкой. Удар о броню раскидал экипаж. Танкисты кинулись к люкам, но тяжелая СУ-122 врезала фугас в борт. Через минуту «пантера» уже горела. Обтекая ее, двигались «тридцатьчетверки», самоходки, грузовики с пушками на прицепах.

Путь до Днепра занял еще шесть дней. Были новые бои, мелкие стычки, несли потери. Но в один из сентябрьских дней полк Тюлькова стоял на берегу великой реки. Некоторые части уже переправились, захватили плацдармы на правом обрывистом берегу. Там шел бой.

Самоходно-артиллерийский полк Тюлькова стоял в редком осиннике. Все смотрели на плавно струящуюся воду. Движения на реке почти не было. Изредка проносились скоростные катера. Их провожали фонтаны орудийных разрывов.

– Как такую реку перемахивать будем? – вздыхал кто-то из бойцов.

– Так и будем. Дорога одна. На тот берег и дальше. Оставив наблюдателей, полк втянулся в лес, где предстояло готовиться к переправе. Павел Карелин вылез наружу, рядом сел Алесь Хижняк. Подошел Захар Чурюмов с новеньким орденом за подбитую «пантеру». Сорокин бултыхал фляжку и вопросительно смотрел на командира.

– Капониры выроем… потом сядем, обмоем, – отозвался Павел.

Захар Чурюмов курил, привалившись спиной к колесам самоходки.

– Катю не видел? – спросил его Паша.

– Санбат вон за тем лесом. Я ее час назад встречал, тоже про тебя спрашивала.

– Ладно, начнем понемногу копать. Вон комполка шагает. Хоть и недолго здесь стоять, но без укрытий не обойдемся.

Content

Владимир Николаевич Першанин
Самоходка по прозвищу «Сука». Прямой наводкой по врагу!

Предисловие

Глава 1 Первый бой

Глава 2 Лейтенант Карелин – командир самоходки

Глава 3 Харьков в кольце

Глава 4 Наступление

Глава 5 Госпиталь, любовь, новый полк

Глава 6 Снова бои

Глава 7 Ворскла – кровавая переправа

Глава 8 Впереди Днепр