Коптяева Антонина Дмитриевна

Том 5. Дар земли

Антонина Дмитриевна Коптяева

Дар земли

Часть первая

1

Поезд ушел в морозную темноту, и Ярулла Низамов остался один у черневших на снегу рельсовых путей. Звезды помаргивали в глубине неба, словно всматривались с любопытством, кто тут появился с котомкой за плечами и сундучком в руке. В неказистом поселке, смутно видневшемся по ту сторону железнодорожного полотна, все спали, лишь в здании полустанка тускло желтели окна.

Ярулла потянулся было на огонек, но раздумал: рассвет еще далеко, до дому близко, зачем зря терять время? И он направился в степь, сопровождаемый разноголосым лаем поселковых собак.

Бедно жил здесь народ, когда-то кочевой, потом лишенный земли, издавна разоренный поборами. «Угасающая Башкирия», так называли в старину этот край. А красивый он! Взять тот же Большой Урман, родную деревню татар Низамовых, расположенную на склоне холма над веселой речкой и окруженную могучими березовыми рощами, куда Ярулла бегал с ребятишками за клубникой, дикой вишней и хворостом. Позднее он хаживал с отцом через эти леса на свои и чужие поля и покосы. Десять лет прошло с тех пор.

Тянул навстречу ветер, гнал жгучую поземку, но на душе парня было радостно: домой идет!

Отец написал, что присмотрел ему невесту. Наверно, хорошая она, только у Яруллы есть уже там девушка на примете — красавица башкирка Зарифа Насибуллина. Поэтому и торопился он в Большой Урман, надеясь получить согласие родителей на брак с Зарифой — вера у них одна, обычаи близкие. Денег на свадьбу хватит — трудолюбивый Низамов брался за любую работу, чтобы отложить копейку.

Шагает одинокий путник по степи, озаренной солнцем, встающим за розовато-пепельными столбами дыма над деревенскими избами, как будто выбегающими навстречу из чернолесья. Дальше, точно волны на море, дыбятся горы — там богатый озерами таежный Урал.

Много озер раскидано и по степи. Приманчиво блестят их зеркала в зеленой оправе тростников, а в лунные ночи словно выпирают они из берегов, светясь серебром среди равнинного раздолья. Плещется в них рыба, стонут непуганые стаи птиц. Шел Ярулла и вспоминал, как ходил батраком по этой земле, как от лютой нищеты уехал в Казань, где служил истопником вместе с дядей Хафизом. Только через семь лет наведался он домой, но с тех пор стал приезжать каждый год. Что же потянуло его в родные края? Есть недалеко от Большого Урмана озеро Терень-Куль. На всю округу славится оно плавучими пышнотравными островами, которые, точно плоты, свободно двигаются по воде. Когда Ярулла впервые приехал в гости к родным, отправились они с отцом на озерные покосы. На утлой лодчонке добирались до своего острова, косили высокую траву, сметывали копны. Случалось, сильный ветер, налетавший то со степи, то с отрогов Урала, перегонял острова с места на место, перепутывая покосы; тогда между жителями возникали споры и потасовки, а озеро будто смеялось над ними, лениво плеща волной и шурша тростниками.

Во время такой схватки увидел снова Ярулла быстроглазую соседку Зарифу. Девушка-подросток гнала лодку сильными ударами весел, звонко переговариваясь с матерью, платок слетел с ее головы, черные косы метались по плечам. Так вот какой стала она, самая озорная в многодетной семье Насибуллиных! И уже была просватана за пожилого односельчанина Магасумова. Знал об этом Ярулла, но когда она появилась, то все вокруг показалось ему прекрасным.

Захватив для вида удочку, подплыл он к покосу Насибуллиных, чтобы еще раз взглянуть на Зарифу. Сквозь зеленую завесу стеблей, качавшихся над серебристым блеском воды, морщившейся от порывов ветра, вдруг мелькнуло, словно крыло лебедя, девичье плечо, обтянутое белым холстом домотканой рубашки, лицо, рдевшее горячим румянцем, ярко-черные блестящие глаза. Девушка работала и посмеивалась, сразу заметив с детства милого ей парня. С тех пор Ярулла и стал приезжать домой каждое лето. В прошлом году, улучив минуту, перебросился несколькими словами с Зарифой. Обожгла она его взглядом, но сказала с непривычной печалью:

— С матерью поговори. Может, Магасумов отступного возьмет. Когда я о нем, старом шайтане, думаю, до того тошно на душе — жизни не рада. А тебя буду ждать…

2

Днем жарко натопили баню. Мать настряпала оладий из пшеничной муки, отец купил и привез на санках бурдюк кумыса. Пришла старшая жена София-апа с детьми — сводными братьями и сестрами Яруллы. Много народу собралось в избе Низамовых. Были тут и башкиры и татары. На низеньких нарах расположились старики да Ярулла. Остальные, кто в рваненьком полушубке, кто в стеганом бешмете, толпились у дверей или сидели, поджав ноги калачиком, на полу и жадно слушали, как дорогой гость, румяный после бани, в новой рубашке, с туго застегнутым воротником, рассказывал о жизни в городе.

— Трудная работа у котлов, — важничал он, поблескивая большими карими глазами. — Огонь гудит в топке, будто красные петухи прыгают по раскаленному углю. На цементном полу шлак дымится. Я в спецовке, рукавицах, сапогах. Нельзя иначе в кочегарке. Зато и уваженье: премию дали, комнату получил по ордеру от горсовета — значит, напостоянно, как изба в деревне.

Земляки слушали, вздыхали. Конечно, теперь не старые времена, когда русские помещики отняли у башкир все земли и пастбища и народ целыми семьями вымирал в голодные зимы. Теперь получили землю обратно, но не сразу подступишься к ней с голыми руками. Кулак набирает силу, а бедноте трудно. Вот в городе и бедный человек может устроиться на хорошую работу!

— Нет, город — это чума. Город — погибель! — ревниво угадав мысли присутствующих, сказал родственник Низамовых Ахмет Гайфуллин.

Снежок седины точно таял на его огненно-рыжей голове, но виски, брови и узкая бородка совсем побелели, резко подчеркивая смуглость изможденного лица. Никак не мог он смириться со смертью единственного сына Фариха, ушедшего на заработки в Челябинск и умершего там от скоротечной чахотки.

— Зачем нам город? Попадешь туда — петля! Омут черный, — продолжал Ахмет Гайфуллин со страстным волнением. — Я бы на месте Бибикей Насибуллиной не отпускал Зарифу на курсы в Челябинск. Девка и без того крученая. Нет в ней степенности, стыдно смотреть, как она с парнями хороводится. Раньше таких плетями хлестали при всем народе. Какая из нее трактористка — баловство одно.

Яруллу словно кипятком обдало.

«Уехала… Значит, не нужен я ей, а обещала: „Буду ждать“. На воле жить захотела, с парнями гуляет — ведь на курсах трактористов только мужчины. Ахмет-абзы — человек почтенный, серьезный, зря не осудит».

— Когда Фарих лежал в больнице, ездил я в город… Улицы будто каменные трубы, ветер холодный по ним так и садит. От дыма сине. Народ бежит куда-то. Все чужие, все злые. Никто с тобой разговаривать не хочет. Никакого толку нигде не добьешься, — говорил Гайфуллин, и голос его, полный тоски и горя, резал слух. — Два дня не мог найти больницу и, когда нашел, до утра томился, прежде чем в палату пустили. А сын не дождался — умер, пока я в сенях сидел…

Сотни раз рассказывал Гайфуллин о смерти сына, и слова его вызывали общее сочувствие. Вот и сейчас от них повеяло холодом в маленькой, жарко натопленной избе, и оттого милее показался всем родной Урман, затерянный в лесостепях Зауралья. Только Ярулла остался при своем мнении.

— Нельзя же сравнивать новую жизнь с тем, что было раньше! — сказал он. — Такое строительство идет везде! Днепрострой появился. Тракторный завод. У нас, за Уралом, нашли железную руду, и вот «Магнитка» зашумела. Здесь, в деревне, все изменилось. Колхозы, понимаешь… (Про себя он отметил с горечью: «Даже Зарифа на курсы уехала».) А в городе вовсе по-другому жить стали. Я, деревенский житель, сначала там чудаком казался. А теперь ударник. Три раза премию получал. Выхожу, понимаешь, в клубе на сцену, музыка играет. Хочешь посмотреть кино — пожалуйста! А театры какие! Магазинов полно. Баня — в любое время. Хоть целый день мойся. От электричества светлым-светло. Вода горячая, холодная из кранов — сколько угодно.

Урманцы слушали, вздыхали. Они не знали электричества и даже представить себе не могли, как это выйти на сцену под музыку. У них не было клуба, и они ни разу не бывали в театре.

Однако и деревня кипела в ожидании больших событий: крестьяне спорили до хрипоты, как жить дальше. Говорят, если организовать колхоз, тогда машины будут ворочать землю. Хорошо, конечно, ходить по собственной пашне, держась за поручни плуга! А если у тебя ни плуга, ни лошади? Нет, дружной артелью легче работать, избывать вечную нужду. Поэтому отец Яруллы — Низам Низамов, жилистый, еще крепкий человек, за колхоз. Башкир Бадакшанов, брат муллы, державший в кулаке многих односельчан, запутавшихся в долгах, — против колхоза. У того свои доводы:

— Машина в хороших руках — большая сила. Только где они, хорошие-то руки, в нашей деревне? Всё голь да темнота. В своем углу каждый хоть бестолков, да хозяин, хоть голоден, да волен, а собери всех в кучу — сживут друг дружку со свету.

И выходило так, что единственный стоящий человек в Большом Урмане — Бадакшанов, недаром у него одного дом под железной крышей.

— Ума не приложим, сынок, как нам теперь быть: идти ли опять в этот самый колхоз или жить по-старому? — сказала мать, когда разошлись гости, и посмотрела на Яруллу теплыми, но уже выцветшими глазами, неловко сложив огрубелые руки, никогда не знавшие покоя.

Всю жизнь эти руки трудились в поле и дома, старались получше залатать прохудившуюся одежонку, без обиды разделить на полдюжины ртов горбушку ржаного хлеба с лебедой. Воспоминания о детстве вызвали у Яруллы нежную жалость к матери, и он внимательнее прислушался к ее словам. — Был уже у нас колхоз. Собрались мы в одну артель, скотину согнали в общественный табун, да не сработались: одна толкотня да беспорядки. Ну и разбежались опять врозь. Оно и понятно: все речи навострились говорить, а толку чуть, родные меж собой грызутся, словно собаки, где же добиться ладу в целой деревне?

— Побаски Бадакшанова повторяешь! — укорил отец. — Да ведь брешет он — свой богатый двор от голытьбы стережет! А у нас дворов нет. Вот уж верно: небом покрыты, полем огорожены. Такие, как мы, сроду горячий хворост в костре. Если нам от новой жизни отказываться, то зачем я в гражданскую к Чапаю уходил? За что, спрашивается, воевал? Чтобы кулаки на селе опять росли? Не бывать тому! Когда Бадакшанов зовет народ направо, то я должен налево агитировать. Тут мы с ним друзья, вроде огонь с водой. Раз невозможно бедняку добиться счастья в одиночку, значит, надо создавать его вместе на общей земле.

Мать вздыхала, на глаза ее навертывались невольные слезы: хотя бы на старости лет пожить без страха перед голодовкой, издавна ставшей хозяйкой в башкирских поселениях. Теперь есть земля и у Низамовых. Даже на девчонок — а их трое — дали наделы. Вон сидят, длиннокосые, рядком за откинутой кухонной занавеской, прядут конопляную пеньку, вяжут кружева из суровых ниток. Старшей семнадцать, младшей — восемь, но их ведь в соху не впряжешь! Ярулла весело подмигивает сестрам. Ходили они в общую сельскую школу, сидели за партами вместе с мальчишками, а дома, по старому обычаю, мужской компании избегали. Но все-таки теперь стало вольнее и проще, чем десять лет назад.

3

Ярулла проснулся в темноте и не сразу сообразил, куда его занесло. Кругом сонно дышали люди, слабо белели покрытые морозным узором стекла окон. Кто-то топтался возле нар, сопел, чавкал. Протянув руку, парень нащупал большую тряпку, вытащив ее из губ теленка — угадал в ней свою новую вышитую рубаху. Намокшая ткань была прожевана до дыр.

Жалко: слюнявый дуралей испортил хорошую вещь!

Душно в избенке, хотя от порога тянет холодом: дверь обита не войлоком, а дерюгой с прокладкой из пакли. Ярулла угнездился поудобнее, подтянул повыше край одеяла, собираясь еще вздремнуть, но вдруг тревога остро кольнула в сердце…

Опять эти жестокие слова Гайфуллина о Зарифе! Выходит, посмеялась девушка над влюбленным джигитом, а сейчас другим улыбается!

Поймав теленка, Ярулла привязал его к ножке кухонного стола, оделся и вышел во двор. В хлеву шумно вздыхала корова, бормотали спросонья гуси. Ветер шуршал в стожке соломы, сметанном на крыше хлева, приносил запах дыма: деревенские хозяйки уже затопили печи. Под увалом белела снежной гладью речка с черными дырами прорубей и старыми ветлами вдоль берега. Все родное, с детства знакомое, но когда-то еще возникнет здесь хотя бы подобие городской жизни? За последние десять лет только возле дома Бадакшанова выросли новые постройки; остальные избы совсем обветшали, того и гляди рухнут. Скупо пробивается сквозь замерзшие окошки свет керосиновых ламп, а недавно и лучину жгли.

Тоска так и давила сердце Яруллы: приехал, а Зарифы нет, и сразу опустела деревня.

— Ты что тут зябнешь, сынок? — с привычной заботой спросила мать, выходя на низенькое крылечко.

— Мне не холодно. Я смотрю, ани, на нашу улицу и вспоминаю, как мы тут росли.

Мать ласково усмехнулась.

— Наджию, дочь Хасана, ты помнишь?

— Нет… Я вроде и не знаю такую.

Снова забравшись под одеяло, Ярулла стал перебирать в памяти девушек, с которыми раньше встречался в Урмане. Почему мать заговорила о какой-то Наджии и не обмолвилась ни словом о Зарифе? Наверно, тоже осуждает ее? А вдруг Зарифа сбежала в город от Магасумова, которого ей нарекли в мужья? Она это сможет: всегда отличалась бойкостью среди деревенских девчонок. Так и носилась по деревне — вертлявый, юркий чертенок, — мелькая узкими пятками, и уже в ту пору заигрывала с Яруллой. Ножки ее были покрыты грязью и цыпками, платьишко рваное, но зато круглое лицо просвечивало нежным и смуглым румянцем, точно наливное яблочко.

Шамсия вздула огонек на шестке и подсунула охваченную пламенем бересту под дрова, с вечера уложенные в печи; заметив широко открытые глаза сына, вкрадчиво спросила:

— Не спишь? О чем задумался?

— Зарифу Насибуллину вспомнил.

— Ох, сынок, ни к чему она тебе! Совсем шальная стала, совестно слушать, как о ней люди судачат. И зачем только отпустила ее Бибикей?! Свихнется девка! — Мать недовольно громыхнула ухватом, присела на корточки у постели Яруллы. — Смеются теперь урманцы над Магасумовым, а он говорит: «Я еще успею свою нареченную к рукам прибрать». И приберет: он много старше, сам грамотный. Тебе, сынок, мы другую сговорили…

— Наджию Хасанову?

— Да, Наджию. Девушка скромная, работящая. И собой видная, только один изъян: родинка мохнатая на щеке, будто комочек шерсти прилип. Но ведь это пустяки.

— Родинка-то? Конечно, пустяки! — спокойно подтвердил Ярулла, которому женитьба на незнакомой девушке представлялась пустой затеей, и, однако, вздохнул, подумав: «Они тут совсем решили мою судьбу!»

4

Заснуть он больше не мог: лежал, смотрел на пылающий в печи огонь и теперь уже неотвязно думал о выборе, сделанном родителями.

Почему он должен жениться на незнакомой? Пусть не Зарифа, но мало ли хороших девушек в Казани? Наджия… И вдруг точно молнией в темноте озарило… Девочка лет двенадцати, укрывая лицо краем платка, повязанного по-татарски двумя смежными концами, бежала по улице; смех и вопли мальчишек подстегивали ее, пока старик, неподвижно, как ворон, сидевший на бревнах, в черном чапане и тюбетейке, не заступился за нее, пригрозив обидчикам тяжелым костылем.

— Наджию черт поцеловал! Наджию черт поцеловал! — приплясывая, выкрикивали издали неугомонные шалуны.

Значит, потому и не запомнил ее Ярулла, что она всегда дичилась и не участвовала в играх детей.

Совсем другой росла Зарифа. Вот она лежит на подоконнике, свесив растрепанную голову, шарит по завалинке цепкими руками — того и гляди, кувыркнется. Эта не побежит прятаться, а поколотит и исцарапает любого, кто ее затронет.

Ухватив оброненный гребешок, она с торжеством укрепляется на своей позиции, победоносно поводит искристыми черными глазами.

— Ты тятю моего видел? — задорно, весело кричит она, заметив Яруллу через поломанный плетень в соседнем дворе. — Тятя-то мой опять пьяный, швейную машинку сломал и мамке всыпал. Гляди: он и тебе всыплет!

Но неожиданно Зарифа хватается за волосы и точно испаряется, а в тесной раме окна появляется Бибикей.

— Зачем связываешься с девчонкой? — незлобливо спрашивает она. — Ты вон какой вымахал, женить можно.

Бибикей, окруженная малыми детьми, с рассвета до поздней ночи, подоткнув подол и засучив рукава, работает то в огороде, то в избе. Посуда в ее небогатом хозяйстве блестит от чистоты, некрашеные столы, лавки и полы, что дома, что в баньке, светятся белизной.

— Ты смотри, каков у меня талант! — громко говорит она матери Яруллы, тоже выглянувшей из своего окошка. — Девять ребятишек в избе и живности полный двор: лошадь, корова, овечки, кошка с котятами, утки, куры, гусята… А это что? — Бибикей наваливается на подоконник дородным станом, указывает глазами вверх.

Ярулла и Шамсия тоже задирают головы. На древних тополях у избенки Насибуллиных черно от грачиных гнезд. Над дуплянками всю весну наперебой свистят скворцы, под соломенной крышей хлева ютятся галки, а воробьи так и носятся, так и рассыпаются стайками, словно их из мешка вытряхивают.

— Вся живность ко мне тянется, а радости нету. Правда: поломал Насибулла швейную машинку, чугун эмалированный расколол. Трезвый — дурной, а пьяный и вовсе никуда не годится. Дал ему аллах силу не по разуму! Ты гляди, как славно, дружно грач с грачихой живут! — Бибикей с завистью показывает на черные шапки гнезд. — Карге вороне тоже хорошо: сама в гнезде сидит, мужик еду ей таскает, кормит. А отчего мы, бабы, так плохо живем?

«Верно ведь! Отчего нет никакой радости у Бибикей? А лучше ли другим женщинам?»

Но долго размышлять Ярулле некогда: надо идти к реке собирать высохшую после вымачивания коноплю.

Серыми рядами лежит она, как дерюга, разостланная поверх яркой зелени молодой травы. Почти каждая хозяйка раскинула по берегу возле мочильных ям такие дорожки: все в деревне сеют коноплю, ткут из нее суровое полотно, делают сапожную дратву, веревки.

Откуда-то вывертывается Зарифа. В смуглой ручонке ее горит словно солнышко нежно-желтый венок из одуванчиков.

— Я не сержусь. Совсем даже не было больно, когда меня мама за волосы дернула! — Она, улыбаясь, протягивает Ярулле венок. — На, возьми.

Он отмахивается с чувством неловкости.

— Вот еще! — И сурово, урезонивающе: — Баловница ты! Ведь только что влетело тебе, а все будто с гуся вода. Зачем мне твои цветочки, маленький я, что ли?

— Зарифа! Где ты, окаянная девчонка? Куда ты запропастилась? — кричит на своем дворе Бибикей.

И так не вяжутся эти грубые слова с ее звонкопевучим, грудным голосом.

Зарифа срывается с места, но на ходу успевает растерзать венок и швырнуть в лицо отрока горсти золотых брызг.

— Важный какой! Даже подойти нельзя!

5

«Смешная была девочка!» Ярулла гонит прочь мысли о нынешней, взрослой Зарифе, жестоко обидевшей его своим исчезновением (ведь знала, что он приедет), но и о Наджии, которую «черт поцеловал», тоже старается не думать.

По законам шариата знакомиться жениху с невестой до брака не полагалось. Но в деревне все жители знают друг друга: дети растут и играют вместе, да и как спрятать здесь девушку от парней?

Ярулла не собирался жить в деревне за высоким забором, тем более что не имел средств на такое сооружение, как и многие его земляки, но жену ему хотелось иметь степенную, чтобы не было в семье ссор, чтобы дети росли послушные. Зарифа никогда не отличалась скромностью и тихим нравом, однако Низамов рассчитывал, что с возрастом она образумится. Поездка домой в прошлом году особенно обнадежила его: Зарифа заневестилась, стала стеснительнее, скромнее. Тем обиднее оказалось теперь разочарование. И все-таки Ярулла обрадовался, увидев ее на деревенской улице.

Случайно ли она появилась или прикатила, прослышав о приезде любимого человека, только поведение ее не рассеяло его тревоги по поводу дурных толков о ней. Наоборот, что-то новое, пугающее появилось в облике девушки, которая, идя по улице, бойко размахивала руками, задорно отшучивалась, когда парни пытались остановить ее, смело, даже небрежно здоровалась со старшими, может быть сердясь на них за явно выраженное осуждение. Она сама пошла наперерез Ярулле, придерживая у горла накинутый на плечи полушубок и сияя улыбкой. Куда бежала простоволосая, несмотря на холод? Почему остриглась? (Башкирки обрезали косы лишь в знак печали.)

— Здравствуй! — сказала она, прямо глядя в глаза Низамова, и протянула маленькую теплую руку.

Ярулла взял ее ручонку, неловко подержал в широкой ладони и, спохватившись, выпустил: засмеют односельчане девушку, которая ведет себя так развязно.

Но Зарифа, не боясь насмешек, забыв даже о Магасумове, не озиралась по сторонам.

— Вернулся?

— Вот приехал…

— Совсем?

— Н-не знаю… вряд ли — совсем.

Она еще пристальней всмотрелась в него, не понимая его растерянности, огорченная холодом встречи.

— Я в Челябинске, на курсах трактористов. Еле вырвалась отсюда и словно опять на свет родилась! Не нарадуюсь, как замечательно все получается — сама себе хозяйка буду. Правда хорошо, что я стану трактористкой? — Не получив ответа, Зарифа добавила: — Я теперь комсомолка. А ты?

— А я? — Слова опять застряли в горле Яруллы. Чем мог он удивить бойкую девчонку? Лицевым счетом на комнату? Своей работой кочегара? Или тем, что родители сосватали ему Наджию, которую «черт поцеловал»?

«Правильно сделали, что сосватали! — угрюмо подумал он, всматриваясь в смугло-розовое лицо Зарифы, в глаза ее, излучавшие прямо-таки нестерпимый блеск. — Вот красота, выставленная напоказ всему белому свету. Глядите. Любуйтесь. Сплетничайте. Треплите длинные свои языки. Права мать: боязно иметь такую дочку, а еще страшней завести такую жену».

— Ты будто из-за угла мешком напуганный. — Зарифа невесело засмеялась. — Неужели пересудов боишься, как наша Маруся?..

— Какая еще Маруся?

— Наша уборщица в общежитии, — приехала из деревни и всего боится.

Нет, иной представлялась любимая девушка Ярулле. Теперь он окончательно уверился в том, что она издевалась над ним в прошлом году, когда обещала ждать его.

«Трактористкой стану!» Никто в Большом Урмане еще и понятия не имеет о тракторе, а Зарифа сама собирается на трактор сесть. Чего доброго, курить начнет! Каждому мужчине равная, смело протянет руку, прямо посмотрит в глаза.

— Уф, алла! — Сын Низама с невольным облегчением расправил плечи, когда девушка, опечаленная до слез, но с гордо поднятой головой, побежала дальше.

Такая никому дороги не уступит, спуску не даст и свекровке тоже не покорится, не сядет, будто робкая батрачка, бочком к столу за самоваром. Она даже перед отцом мужа не потупится, как должно невестке, не смеющей пикнуть или, спаси аллах, запеть при свекре.

Вот Наджия, говорят, скромница, работящая и почтительная дочь. Никто не видел, чтобы она больно вела себя на улице.

Чем дольше размышлял Ярулла, тем больше убеждался в том, что родители правильно поступили, позаботясь — хотя бы и деспотично — о его будущей семейной жизни. Прийти к такому выводу ему было не так уж трудно: Низамовы, как и другие жители деревни, приучали детей с малых лет к послушанию и покорности старшим.

Подходя к своему двору, он еще раз окинул взглядом деревенскую улицу. Избушки с навесами снежных ковриг над окнами подслеповато выглядывали из-за убогих плетней и серых частоколов.

То-то задрожат они, то-то глянут удивленно, когда мимо них прогрохочет на тракторе Зарифа Насибуллина!

Ярулла обмел валенки березовым голиком и вошел в избу; теленок, стоя в закутке, потянулся к нему влажным носом. Пол проскоблен добела, на полке таз для умывания — гордость семьи, — начищенный до блеска, рядом подбоченился тоже медный кумган с длинным носком. На низких нарах, занимавших почти всю переднюю часть избы, сложена постель с массой подушек в пестрых наволочках, тут же в углу сундук — в нем приданое дочерям накапливается по нитке.

Сестренки Яруллы скромницы, не чета Зарифе, сидят дома и под присмотром матери прядут, ткут, вяжут.

6

Мать вышла из-за печки веселая, в праздничном платье с высоким воротником и оборкой по подолу. V Яруллы сразу заболело, заныло в груди: сегодня сваты пойдут к Хасановым, а завтра или в любой другой день, как назначат родители Наджии, будет сговор. Мужчины соберутся в их избе, и мулла спросит Наджию, согласна ли она выйти за Яруллу, сына Низамова. Но не сама невеста, которая будет сидеть у печи за занавеской, а кто-нибудь из родных ответит оттуда: «Согласна». Так же спросит мулла двух парней, посланцев жениха, согласен ли тот взять за себя Наджию. И парни тоже ответят утвердительно.

«А если я не соглашусь? — Сердце Яруллы застучало учащенно. — Может быть, зря болтают про Зарифу? Разве плохо, если девушка бойкая? Русские про таких говорят: боевая. Есть и в Казани курсы трактористов… Разве не может Зарифа учиться там? Что, если не согласиться с выбором стариков? Не на гулянки, а на учебу вырвалась из деревни Зарифа. Как же она-то сумела настоять на своем? Вряд ли Бибикей легко отпустила дочь, у которой есть нареченный! Отец в стороне: отрезал себя от семьи, уехав в Сибирь на золотые прииски, но мать, — да еще такая, как Бибикей, — сила! А законы шариата, власть муллы и стариков? Ох, Зарифа!» Жарко стало Ярулле от этих мыслей, уже в самом горле колотится сердце, в ушах звон. Вот встанет он сейчас и скажет твердо: «Нет, не могу я жениться по старинке, без любви».

Но противная нерешительность сковала его по рукам и ногам, язык будто прилип к гортани. Даже сплетни деревенские не так подействовали на него, как развязно-насмешливый тон Зарифы, то, как бежала она по улице, дерзко отвечая на шутки мужчин. Одно — шалости детские, другое — поведение девушки на выданье. Кто знает, не слишком ли бойкой женой окажется она? Не отцовская ли беспутная кровь кружит ей голову? Насмешки и презрение людей обрушатся потом на ее мужа.

Ярулла смотрел на мать, не понимая того, что ему говорят, сознавая лишь одно, что сегодня, сейчас, решится его судьба; опять и опять думал о Зарифе, но сколько было «за», столько же и «против».

Он сел на краю нар, ссутулился, придавленный тяжестью возникших противоречий.

«Зря ты, глупый, приехал нынче, надо было написать, что не отпускают с работы, — корил он себя. — Может, у этой Наджии характер плохой, и всю жизнь буду я каяться».

— Ты не заболел, сынок? — Мать пытливо заглянула в его лицо, залитое темным румянцем, постояла, перебирая висевшие на груди четки, сделанные из косточек хурмы. — Хочешь, я катыка принесу?

Не дожидаясь ответа, она слазила в погреб, постелила на нарах скатерть, поставила чашку квашеного молока, положила кусок хлеба.

Во дворе весело звучали звонкие девичьи голоса; это сестренки хозяйничали там, и Ярулла остро позавидовал их беззаботности: им, конечно, интересно такое событие в семье, — брат женится! — а ему одно огорчение.

Он и не притронулся к еде. Шамсия угадала смятение сына, подошла, неловко поправила над его лбом прядь жестких волос.

— Наджия — славная девушка, ты не беспокойся. Мы с отцом тоже не сами сказали, что согласны пожениться, другие сказали за нас. А прожили вместе душа в душу. — Шамсия вдруг нахмурилась: вспомнила, что не вдвоем с Низамом прожили они свой век, была еще София-апа в этой избе и у нее тоже были дети от Низама. Но минутная хмурь быстро сменилась на лице женщины выражением привычной туповато-непоколебимой покорности долгу. — Мы о твоей женитьбе много думали и все обсудили. А если ты о Зарифе печалишься, то зря. — Заметив, как дрогнул Ярулла, мать добавила уже сухо, жестко: — Она со всеми мужчинами заигрывает, вертлява не в меру. Такая хорошему татарину не ко двору.

Двое суток кружила, бесновалась метель, замела сугробами пути-дороги. Солнце утонуло в облачных перинах, и белая пасмурь, скрадывая дали, затянула окрестность. Видимость ограничивалась то деревенскими околицами, то крышами соседних изб, с которых ветер сдувал космы дыма, перевитые снежной замятью. Мир страшно сузился, и от этого Ярулла еще острее ощущал безвыходность своего положения.

Женщины не успевали счищать снег с крылечек, мужчины прорыли вдоль улицы глубокие ходы — траншеи; не только на санях — на волокушах не проберешься. Но о свадебном поезде никто в семье Низамовых не тревожился: после сговора и первой ночевки жениха у невесты свадьбу можно играть хоть через неделю, хоть через год. Бывали случаи, когда невеста входила в дом родителей мужа уже с младенцем на руках.

— Вот я закончу курсы и привезу к тебе твою Наджию на тракторе, — сказала Ярулле Зарифа, как бы невзначай встретив его на тропе среди крутящихся снежных вихрей.

— Я и без тебя привезу, — ответил он, уязвленный ее насмешкой.

Погода погодой, но лошади у Низамовых не было, а лошаденка будущего тестя не годилась для свадебной упряжки, и даже на махан не годилась: выведи в поле — упадет под первым порывом ветра.

— Правда, чего тебе не терпится? — Зарифа совсем забыла о девичьей скромности, но вдруг притихла, побледнела и, открыто глядя в глаза Яруллы, сказала с упреком: — Ведь ты даже не знаешь, какая она, эта Наджия. Ты столько лет не был в деревне, а она с детства от всех пряталась. Потому что некрасивая! Потому что бородавка у нее чуть не на носу! — Голос Зарифы зазвенел, а лицо осталось печальным: погас блеск в глазах, жалко изогнулись губы, и Ярулле захотелось взять ее на руки, успокоить и приласкать, как ребенка.

Но вместо того он сказал с нервной грубостью:

— Ты лучше изучай гайки на тракторе. Помощников у тебя найдется много, а женихи будут бояться, как бы ты сама первая к ним не посваталась.

Зарифа сразу вскипела гневом, большие глаза ее сделались огромными. Теребя концы шали, запорошенной снежком, она подошла вплотную.

— А что ты мне в прошлом году говорил? Ты забыл разве, что у меня уже есть жених? Не я тебя сватала — ты за мной бегал, а теперь к другой переметнулся. Глупый ты, да еще и злющий. Если бы я тебя не полюбила, не расстраивалась бы из-за твоей никчемной свадьбы!

С тем и убежала возмущенная, а он остался, в самом деле поглупев от ее резких слов.

«Ну и девка! — прошептал он, опомнившись. — Если опять посмеяться хочет, пусть в другом месте поищет легковерного дурака. Полюбила! Если бы полюбила, не сбежала бы из деревни. Что ей так загорелось с этими курсами?»

Однако вместе с досадой такая нежность и жалость к Зарифе пробудились в нем, такое желание догнать и просить о прощении, что даже слезы выступили на глазах. Обидел… Нестерпимо обидел девушку, которая бросала вызов всем старым порядкам. Сгорая от стыда, Ярулла рванулся за нею, но Зарифа уже исчезла в метельной сумятице.

7

Еще на крыльце сдернув шаль и отряхнув ее от снега, Зарифа вбежала в избу. Бибикей, сильно постаревшая за эти годы, сидела, держась за щеку, и уныло глядела в окошко, затянутое морозным узором: у нее болели зубы. Все шестеро сестер и два брата Зарифы были дома, и каждый занимался своим делом: сестры пряли шерсть и конопляную кудель, сучили нитки; один брат, шорник, вырезывал ремни из сыромятной кожи, другой, еще подросток, мастерил из конского волоса силки для охоты на рябчиков и тетеревов. В избе было жарко, пахло дегтем, а от лампы, коптившей из-за разбитого стекла, тянуло керосином.

— Просто задохнуться можно! — проворчала Зарифа, окинув всех сердитым взглядом: тут и кошка с котятами, и заболевшая гусыня, и новорожденный теленок — присесть негде, не то что поплакать!

Никто не обратил на нее внимания. Почти так же было и в день ее приезда на каникулы. Суетилась, торопилась домой, но никого не обрадовало появление родного человека. Подарков привезти не смогла, а в семье, живущей впроголодь, добавился лишний рот.

Только Бибикей, ревниво оглядев дочь, погладила ее, как маленькую, и сказала все еще звучным голосом:

— Не скоро закончишь там свои занятия! Вышла бы лучше замуж — помогла бы матери: Магасумов сельской лавкой заведует, не пожалел бы для родни…

Зарифа сначала обиделась, но потом, окруженная бедностью домашнего быта, поняла равнодушие братьев и сестер и не смогла осудить мать, измученную постоянной лютой нуждой.

Ну, в самом деле, что за жизнь: даже поплакать негде!

Набросила шаль и выскочила из душной избенки. В низком хлевушке, сплетенном из тростника и обмазанном глиной с навозом, шевелятся над входом соломинки, поседевшие от дыхания коровы. Побелели, заиндевели и стены. Присев на скамеечку для дойки, Зарифа закрыла лицо руками, и давно просившиеся слезы потекли меж пальцев.

«Видно, не понравилось Ярулле, что на курсы поехала! Какие жестокие слова говорит! Неужели не понимает, что только работа избавит меня от Магасумова! Разве я стану хуже, если выучусь на тракториста? Отчего же Ярулла согласился жениться на другой? Почему разговаривает со мной так злобно? Похоже, раскаивается в том, что хотел увезти меня из деревни. Боится, чтобы я не напомнила ему об этом. Какой глупый! Какой дурной! И все равно я люблю его!»

Еще девчонкой полюбила она Яруллу… С чего началось? Копали в поле картофель, потом сидели у костра среди разрытой земли, покрытой увядшей ботвой; в осеннем свежем воздухе пахло дымком, печеной картошкой, сытной пылью от туго набитых мешков. Тогда и возникло у Зарифы желание подружиться с красивым тихим подростком, который, ни о чем не догадываясь, смотрел куда-то мимо непоседливой девочки, держа в руках обгорелую хворостину, которой перевертывал и доставал картошку, роясь в горячей золе.

А Зарифе, наслушавшейся всяких разговоров и очень боявшейся, чтобы ее не просватали за какого-нибудь старика, вдруг захотелось, чтобы этот мальчик влюбился в нее. Пусть он украдет ее, как это водилось в деревнях, по договоренности между молодыми людьми, если жених не может уплатить калым за невесту. Они убегут в лес, притихший и желтый (ведь свадьбы всегда играются осенью или зимой, после обмолота), так же будут печь картошку у костра, собирать ярко-красные среди побуревших листьев венчики костяники, холодной от утренних заморозков. А вернувшись домой, будут спать вместе под стеганым лоскутным одеялом, как их родители. Такая перспектива совсем не пугала девочку, когда она широко раскрытыми глазами рассматривала доброе лицо своего юного избранника.

С тех пор Зарифа и начала вертеться перед ним, шаля и гримасничая, точно обезьянка, которую однажды вел по дороге словно с неба свалившийся фокусник-китаец. Орава ребятишек и деревенских вечно голодных голосистых псов сопровождала его.

— Мадама, потансуй! — приказывал фокусник.

И «мадама», забавно скорчив рожицу с печальными человеческими глазами, кружилась под звуки флейты, придерживая тонкими пальчиками подол красной юбки и пугливо помаргивая на собак, которых зрители отгоняли камнями.

Ярулла тоже увязался за фокусником, а Зарифа, не отставая, бежала рядом с ним, держась за его сильную руку.

Потом он надолго уехал, застряв в далеком городе, но девочка не забыла его, и когда увидела на озерных покосах, то сразу почувствовала, что только для новой встречи с ним и жила на земле. Какое гордое и радостное волнение испытывала она под пристальными взглядами Яруллы и то непривычно робела, то искрилась счастливым, озорным весельем. «Пожалуйста, смотри, любуйся, говори мне каждым взглядом о своей любви! Я тоже тебя люблю, хотя еще не знаю, как это высказать. Хорошо среди ласкового шума листвы и травы думать о тебе. Ветер гладит мое лицо, шевелит волосы над виском, и мне кажется — это ты. Солнце горячо целует меня — и опять это ты».

Так маленькая озорница стала влюбленной девушкой. Перед возвращением в город из прошлогоднего отпуска Ярулла подстерег ее и сказал:

— Жди меня, голубушка моя. Приеду — откуплю от Магасумова.

Но Зарифа не могла сидеть и ждать сложа руки, пока ее вызволит любимый человек: Магасумов все настойчивее стал напоминать о своих правах жениха, торопя со свадьбой, и, когда в Урман пришло сообщение об открытии курсов, она решила стать трактористкой. Оттого и ощущала она себя победительницей, когда явилась нынче домой, оттого, узнав о приезде Яруллы, и шла по улице чуть не приплясывая. Как было ей не броситься ему навстречу, если ее, помимо радостного волнения, распирало желание похвалиться своими успехами.

И вдруг рухнули радужные надежды на счастье.

«Пусть разонравилась, пусть другую берет, но почему он так жестоко оскорбил меня?!»

Корова, перестав жевать жвачку, обнюхала мокрые от слез руки юной хозяйки, лизнула их шершавым языком. Девушка обняла ее большую теплую морду и заплакала еще сильнее…

— Вот проклятый, болит да болит! — сказала мать за ужином, держась за щеку. — Лечат же чем-то в городе эту напасть! У нас тут одна старушка тоже хорошо заговаривает зубную боль, на воду шепчет, однако сейчас рта раскрыть не может: у самой зуб раздурелся.

Зарифа сидела молча. Казалось, нет ничего больнее ее переживаний, но ни с кем не могла она поделиться своим большим горем: друзей в Урмане не было, — одни осуждали, другие завидовали ее красоте и смелости, а в родной семье смотрели только как на товар, который можно выгодно сбыть с рук.

8

Под вечер Ярулла с приятелем — другом детства — отправился к невесте.

У ворот их окружила толпа молодежи, требуя выкупа, и жених оделил всех разменной монетой. Ради торжественного случая девушки надели новые бешметы, повязали яркие кашемировые платки, на ногах вместо валенок мягкие суконные сапоги с аппликациями из цветного сафьяна и вышитые ичиги, над которыми так и разлетались оборки цветастых платьев. Парни в нагольных полушубках и чапанах, в лохматых меховых шапках расшалились вовсю; Ярулла и его друг едва пробились среди этой веселой ватаги.

Хасановы еще не вступили в колхоз, и их единственная лошадь будто приветствовала жениха, мотая головой из-под навеса, хотя впалые глаза ее смотрели сквозь спутанную челку с явной укоризной. Гуси, оставленные на племя, торопливо, но и с достоинством отступили от крылечка; лишь самый главный, с большой шишкой над клювом, растопырив крылья, с угрожающим шипением подбежал к гостям, целясь ущипнуть Яруллу. Даже взъерошенные голодные воробьи, прыгая вокруг, казалось, насмехались над ним: «Чей? Чей?»

А один так прямо и выговаривал: «К черту! К черту!»

Неуклюже, отяжелев от смущения, переступил Ярулла порог празднично убранной избы. Молодая женщина в белом фартуке, позвякивая подвесками в косах, хлопотала возле нар, расставляла на скатерти посуду с закусками. Невеста, тоже принаряженная, придерживая на груди нитки бус, церемонно поклонилась вошедшим, мелькнуло за красно-белым платком чернобровое лицо, залитое густым румянцем. Сильные руки в браслетах из монет выпирали из узких для нее рукавов старинного свадебного платья.

Парни оставили полушубки и валенки у двери и уселись на нарах, поджав ноги в шерстяных носках (Ярулла, как полагалось, сел рядом с невестой). Молчаливая прислужница принесла из-за кухонной занавески миску горячей лапши и вареную курицу на тарелке.

Наджия, не притрагиваясь к еде, смирно сидела, положив на колени большие руки в серебряных колечках, платок, прикрывавший лицо, колебался от ее дыхания.

Приятель ел за троих, а Ярулла, которому кусок не шел в горло, потупившись, рассеянно водил ложкой по узорам скатерти. Хоть бы невеста исчезла куда-нибудь, хоть бы он сам провалился в тартарары!

Уши у него рдели, как раскаленные угли, не от стеснения перед невестой, а оттого, что его мучило чувство стыда и досады: стал грамотным городским рабочим, в политике разбирается, однако жениться тянут против воли, на веревочке, свитой тысячу лет назад.

«Ведь я не знаю эту девушку. Что у нее на душе? — угрюмо думал он. — Наджия тоже обо мне ничего не знает. Родители сказали: „Иди за сына Низамова“, — и она согласилась. Оба мы неразумные!»

Ярулле захотелось отодвинуть поданную ему тарелку с большим куском вареной курицы, схватить в охапку свою одежду и убежать домой.

Но невидимые нити опутывали его крепче железных оков, и он сидел словно пришибленный, только искоса посмотрел на невесту, когда та, осмелев, взяла немного чакчака — мелких орешков из теста, политых медом. Платок от движения руки откинулся в сторону, и сразу обнаружилась родинка на щеке девушки размером почти с медный пятак, густо поросшая волосами.

«Толстые губы были у черта!» — горько усмехнулся про себя Ярулла.

Когда они остались вдвоем и Наджия сняла платок, он снова придирчиво посмотрел на нее. Теперь, после сговора стариков с муллой, она являлась его женой перед людьми и законом. Предстоящий веселый той, когда молодушка переходит в дом мужа, уже ничего не добавит к их отношениям, которые должны установиться сегодня.

Наджия раздевалась, застенчиво отворачиваясь, а он смотрел на ее тяжелые косы, на молочно-белые плечи, и тревогой за будущее полнилась его душа. Только печальные серые глаза и насупленные брови девушки примиряли Яруллу с нею: видно, тоже не рада свадьбе.

Она легла в постель, взглянула на него робко, ожидающе из-за вздыбившегося угла пуховой подушки, а он все не решался поднять руку к воротнику своей рубахи.

— Ложись, голубчик! — Тихий голос Наджии вздрагивал от волнения. — Теперь уж ничего не поделаешь, раз мы обрученные.

— А ты хочешь стать моей женой?

— Сначала боялась, а теперь вижу: ты смирный, значит, добрый. И лицом хороший.

— Ты тоже хорошая, да не знаю я тебя!

Она приподнялась на локтях, уже с любопытством и симпатией посмотрела на Яруллу.

— Вот и познакомимся… Ну, что ты стоишь, как бычок перед пряслом? Никто тебя силком сюда не затаскивал.

Оба рассмеялись, и все стало легче, проще…

9

Утром молодоженов водили в баню. Когда они вернулись, сконфуженные общим вниманием, пышущие горячим румянцем, их встретили на пороге родители Наджии, ночевавшие у соседей. Подружки и тетушки приготовили чай с оладьями, но на стол подавала сама Наджия — собранная, замкнуто спокойная; только когда она взглядывала на Яруллу, выражение ее лица смягчалось, в глазах просвечивало счастье.

— Обычаи надо соблюдать. Иначе исчезнет наш народ, уйдет в другую нацию, как вода в песок, — говорил молодому зятю Хасан. — Отец твой понимает это, и ты хороший сын, раз слушаешься его. Почему русские такая сила? Триста лет ведь жили под властью татар, а уберегли себя. Мало того, верх взяли над захватчиками. Почему? Да потому, что веры и обычаев держались. Семья — дело серьезное, нельзя строить ее как попало, с кем придется. Главное, чтобы дети совесть имели, честь и долг знали. Для этого родители должны сами по закону жить.

Ярулла невольно расправил плечи, вздохнул свободнее: именно о детях думал он, когда взвешивал все «за» и «против» своего брака с Наджией, — оттого и в Казани не прельстился улыбками девчат (многие ведь заигрывали с ним), и от Зарифы отказался, приглушив чувство любви.

Хасан умный, можно сказать, образованный крестьянин, похож скорее на городского жителя, — вон книги у него на полочке лежат, — поэтому и сумел разрешить сомнения зятя, найдя сразу ключик к его сердцу.

— Как вы насчет колхоза? — осторожно спросил Ярулла.

— В первый раз не пошел: Бадакшанов сбил меня с толку, но тогда колхоз и вправду развалился. Нынче подаю заявление. Если такой порядок устанавливается, надо идти вместе с народом. А ты, сынок, у нас останешься или обратно в город?

Ярулла, конечно, даже не помышлял о том, чтобы остаться в деревне: отвык он от нее, да и встреч с Зарифой боялся.

— Я обратно в Казань. У меня там квартира, работа хорошая.

— Хорошая? — Хасан задумчиво пощипал еще темные усы. — Татары издавна в городах либо торговцы, либо дворники, а то еще старьевщики; куда ни сунься: «Стары вещи покупай!..» Так и поют, как муэдзины на минаретах! Я в гражданскую, как и твой отец, кое-где побывал, многое видел, но из деревни меня не манит. Нет ничего краше хлебного поля, когда оно зеленью оденется, а еще лучше — зашумит спелым колосом. Дождик его оросит, ветер обдует, солнышко пригреет. Какая красота перед тобой: и горы, и леса, и река — серебро чеканное, птицы звенят на тысячу ладов. Все признают: нет края красивее Башкирии. Ты через нее проехал по дороге в Казань, видел, какая она! А в городе мне тесно, скучно: городской двор будто яма глубокая. — Хасан помолчал, сухой, жилистый, с наголо обритой головой; понял — не тронули зятя его слова. — Значит, увезешь Наджию в город? Выходит, такая ей судьба. А судьба — что сварливая жена, ее не переборешь.

На свадебном тое все было, как полагается. Правда, не мчался шумный конный поезд, не везли приданое в тяжелых сундуках. Просто на паре лошадей подвез Ярулла Наджию к самому крылечку отцовской избы, и Шамсия (как это делали все татарские женщины) выбежала навстречу и положила на снег подушку, чтобы мягкой была жизнь невестки с мужем, чтобы не водилось в доме ссор. Наджия, прикрывая лицо платком, выпрыгнула из саней, сразу став обеими ногами на подушку, а с нее, словно большая ловкая кошка, перемахнула на ступеньку крыльца, вызвав одобрительные возгласы собравшихся во дворе гостей, и званых и незваных. Потом она степенно вошла в избу, села на нары и помолилась вместе со всеми, проводя по лицу сложенными ладонями и повторяя в общем вздохе:

— Бисмилла[1].

Совершив этот обряд, Наджия с помощью золовок начала разбирать сундук с приданым: стелить свои скатерти, вешать занавески, а над окнами и дверью — длинные полотенца. Свекру и свекрови она подарила платье, рубашки, коврики для совершения намаза [2]и вышитые ею полотенца — вытирать ноги, омытые перед молитвой.

Почти два дня шло гульбище: пили кумыс и пьяную медовку, ели шурпу [3], балиш[4], бешбармак. Совсем как у богатых людей получился той, но Ярулла тосковал и тревожился: боялся, что придет Зарифа и всех высмеет. Опасения его оказались напрасными: она не пришла. Спросить о ней он не решался даже у сестренок. Однако долго гадать не пришлось, стало известно, что бойкая девушка опять уехала в город.

10

После свадебных расходов Низамовы, еле сводя концы с концами, жили впроголодь. Последние дни отпуска Ярулла гостил с женой у ее родителей: там было просторнее и не так скудно с едой. Тоска, охватившая его перед сватовством и во время свадьбы, прошла: сдержанно-ласковая, пышногрудая Наджия пришлась ему по нраву, как приходится по плечу в мороз удобный, теплый тулупчик, тем более что ее цветущая молодость обещала здоровое потомство.

Зато все сильнее беспокоило его положение в семье отца: мать нездорова, девчонки — плохие помощницы в хозяйстве, а хлеба до нового урожая не хватит. Как жить будут? Правда, они в колхозе, но колхоз-то пока одно название. Значит, надо скорее возвращаться в Казань и вместе с Наджией браться за работу, чтобы прислать домой хоть немного денег.

— Помоги, сынок, дров привезти. Председатель колхоза дает коня, — сказал Ярулле отец, как и все родственники, опечаленный предстоящим отъездом молодых. — Вдвоем быстренько воз накидаем.

Утром Низам, туго перепоясанный кушаком по заношенному бешмету, заехал за сыном, и они отправились в лес. В бледно-голубом небе неярко золотилось солнце. Опушенные инеем тонкие косы берез и черно-белая пестрядь стволов сливались с белизной сугробов. Заваливаясь в снегу до пояса, мужчины таскали к дороге валежник, заготовленный по осени, он был легок, и воз накидали изрядный, сверху наложили хворосту, да еще отец умудрился сесть.

— Лезь и ты, сынок. Может, успеем обернуться до ночи, заберем остатки.

— Нет уж! Ты гляди, как бы лошадь не понесла под гору.

— Мурза-то? [5] Этот не понесет. Я его знаю.

Действительно, конь замедлил без того неторопливый шаг и то ли навалился на воз широченным задом, то ли сушняк стал сползать на него.

— Смотри-ка! — закричал Ярулла. — Неладно мы уложили дровишки: подпирает коню под хвост.

Отец, лежа наверху, свесил голову и крякнул от удивления:

— Ведь он сидит на возу, проклят!

Ярулла до того смеялся, что, как мальчонка, упал на снег, догнал воз, взглянул на хитрого мерина и снова захохотал. Давно не было ему так легко и весело.

— Приспособился жить на свете! — сказал отец, улыбаясь и дымя цигаркой. — Ленивый, сколько ни хлещи, он только хвостом машет. Потому и жирный, сам на махан просится.

Во второй раз они подъехали на лесную делянку к вечеру, и пришлось крепко поработать, чтобы управиться до наступления темноты. Ярулла вспотел, скинул пояс с финским ножом и старый дедов чапан из домотканого сукна, надетый поверх стеганки. Меж деревьев уже сгущались сероватые сумерки, но он вспомнил о сухостойной березе за бугром, которую приметил в первую поездку.

— Я сейчас срублю ее, а ты складывай, что осталось, — сказал он отцу.

Быстро свалил дерево, разрубил его на части и вдруг услышал: не то лошадь зло взвизгнула на делянке, не то взвыл и резко оборвал волк. Однако отец, не подавая голоса, ходил неподалеку, хрустел снегом, и Ярулла успокоился, привязал веревку к самому толстому обрубку, поволок его.

Перевалив через бугор, он увидел, что воз совсем накренился, а Мурза бился так, словно хотел вырваться из лыковой упряжи и, заворачивая оглобли, с хрипом валился на бок.

«Неужели и впрямь волки! Где же они? Куда девался отец?»

Стиснув в руке топорище, Ярулла бросился вперед.

У раскатившихся с воза бревешек, на истоптанном снегу неподвижно чернел человек.

Ярулле показалось, что отца ушибла испуганная волками лошадь. Упав на колени, он приподнял его странно огрузневшее тело, заметил струйку крови, стекавшую из приоткрытого рта… Стараясь посадить, обхватил крепче немо падавшего навзничь, вдруг нащупал рукоятку воткнутого в его спину ножа; выдернул — и сразу хлынула теплая кровь. В голове Яруллы помутилось, и он закричал на весь лес…

11

На рассвете приехали из района милиционеры, всех расспрашивали, писали протокол. Потом ввалились во двор Низамовых деревенские мужчины с муллой во главе, положили на носилки плоско вытянутое тело Низама, обернутое в длинный, до пят, саван, прикрыли сверху стеганым одеялом и понесли на кладбище. Жена и дочери с рыданиями бежали следом, но возле городьбы кладбища, запретного для женщин, отстали. Шагая рядом с носилками, на которых тихо покачивался мертвый отец, Ярулла увидел, как, словно подрубленное дерево, рухнула на снег мать, как с плачем облепили ее сестренки. Лишь издали может посмотреть мусульманка на каменный столб или на деревянный сквозной сруб, под которым покоится дорогой человек. Доступ на кладбище ей откроет только старость или смерть.

У русских покойник гостит в семье три дня, татары хоронят в тот же день. Издалека чернеет яма, уже вырытая для отца Яруллы. Нарядные, в зимнем уборе стоят по всему кладбищу деревья, посаженные родственниками умерших. Вон ель, вымахавшая над могилой деда Низама, шатается от порывов налетевшего ветра, взмахивает белыми мохнатыми лапами, роняя комья снега. Будто плачет по внуку старый бабай, рвет в отчаянии одежду.

Заплакал и Ярулла, придавленный лютым горем, и от слез, ослепивших его, все вокруг подернулось мутной пеленой.

Старики сняли с носилок одеяло и опустили убитого в могилу, положив прямо на голую землю в нише, выкопанной внизу ямы. Нишу закрыли досками в наклон, и застучала, зашуршала мерзлая земля, засыпая последнее убежище Низама, так и не увидевшего светлой жизни, к которой он стремился.

Ярулла смотрел опухшими от слез глазами, как зарывали отца, и терзался запоздалым раскаянием в том, что в постоянной городской сутолоке часто забывал о нем, а ведь он таскал его, маленького, на своем плече, вырезал веселые посошки и дудки из зеленого тальника, и корзиночки плел, и, возвращаясь с базара, обязательно привозил гостинцы, пусть немудрящие, но дорогие детскому сердцу. А потом учил сына ходить за сохой, ставить невод на реке, срезать острой косой влажные от росы луговые травы… Был отец, добрый, щедрый на ласку и заботу, — и вдруг не стало его: окончился на белом свете путь Низама Низамова, а вместе с тем оборвалась прежняя жизнь его родных. Все надо строить заново.

12

Случись такое в старое время, замучили бы Яруллу на допросах, засудили бы. Однако враг, ударивший уже оглушенного дубиной Низама ножом его сына, просчитался: следствие установило, что сельский активист Низам Низамов убит подкулачниками. Нити потянулись ко двору Бадакшанова, и хищного мироеда приговорили к высылке в дальние края.

В последний раз прошел он по деревне, мимо молчаливых, отчужденных урманцев, мимо окаменевшего Яруллы — невысокий, но плотный, в романовском полушубке и меховой ушанке, надвинутой на одутловатое лицо, на котором, как свинцовые картечины, светились смертельной ненавистью глубоко посаженные глаза.

Ярулле пришлось вступить в колхоз вместо отца. Не смог он, обремененный теперь заботами о такой большой семье, уехать в Казань.

Но для того ли он уезжал в город на десять лет, чтобы снова взяться за цеп и косу? Хотел стать рабочим высокой квалификации, а выше кочегара не поднялся. Для тестя это все равно, что дворник или старьевщик. Выходит, зря убил время! А мог бы даже на ветеринарного фельдшера выучиться! Ну, как вернется Зарифа из Челябинска да в самом деле сядет на трактор! Одними насмешками сживет со свету. Ярулла работал в колхозе то за конюха, то помогал плотникам, но от смутного, тяжелого беспокойства чувствовал себя словно волк, приморозивший хвост к проруби.

И вдруг по деревням и селам Зауралья прошел удивительный слух: в Башкирии, возле деревни Уртазы, из скважины, пробуренной разведчиками, ударил нефтяной фонтан. Заговорили об этом и в Урмане.

«Нефыть! Что такое нефыть?»

— Керосин. Вот что такое нефыть! — заявила Бибикей Насибуллина, стоя у плетня, который отделял ее двор от двора Низамовых. — Зарифа рассказывала, как он добывается. Мы тут ходим, хлеб сеем, лен да коноплю треплем, а под нами керосиновые реки текут…

— Уф, алла! Что теперь будет? — воскликнула Шамсия, совсем высохшая и постаревшая после смерти мужа.

— Хорошо будет, — сказал Хасан, пришедший навестить молодоженов, переехавших снова в осиротелый дом Низамовых. — За бутылкой керосина гоняемся, а тут свой появился. Это не хуже, чем в сказках: молочные реки, кисельные берега: трактора-то керосином заправляют?

— Говорят, что этот керосин черный, как горелое масло, — вмешался в беседу Ярулла, который поправлял дверь хлева, оторванную ветром.

— На то ученые люди есть — очистят, — с неожиданным сознанием своего превосходства возразила мать Зарифы, наслушавшаяся от дочери о машинах и горючем для них. — Заводы строятся, чтобы делать керосин. Ставят возле печей чаны высокие с трубками, по ним керосин и течет вроде самогона. Смола там еще какая-то получается.

— Я об этом тоже слыхал, — подтвердил с важностью Хасан. — Был у нас красноармеец в отряде с бакинского завода. Работать там трудно, но заработок порядочный.

— Пусть другие гонятся за таким заработком. — Шамсия не без опаски посмотрела на Яруллу. — Уж лучше на золото податься, чем на нефыть, — добавила она, вспоминая о ямах, пробитых старателями на склонах горы за крылом Урманского леса.

Золото? Нет, золото не манило Яруллу. Мало ли хороших людей потеряли здоровье на старании в глубоких этих шурфах. Роются, будто кроты-одиночки, но никто из них не создал себе хорошую жизнь, даже те, кому фартило. Взять хотя бы Насибуллу, отца Зарифы, могучего башкира: сначала запивать стал, потом в карты приохотился играть, а лет шесть назад уехал с дружком, таким же старателем, в Якутию, на далекие Алданские прииски, да и пропал без вести.

Мысль об отце Зарифы, как и рассуждения Бибикей, поющей, конечно, со слов дочки, снова вызвали у Яруллы саднящее чувство. Будет ли Зарифа жить в деревне со своим будущим мужем Магасумовым или начнет трепаться с кем попало, все равно постарается портить настроение Яруллы, не даст ему покоя. Последние встречи ясно показали, что его тут ожидает. Лучше бы уехать отсюда!

— Квалификации настоящей у меня нету, вот беда! — грустно посетовал он, прикрыв налаженную им дверь, подобрал топор, оставшиеся гвозди.

— Опять жди бурана! — взглянув в неспокойное небо, багрово-красное на западе, предсказала Бибикей. — Растреплет ветер стога в степи. Лоси да козы порастащат сено, а как за ним проберешься по таким заносам? — Бибикей вспомнила злополучную поездку в лес Низама Низамова, пригорюнилась. — Живем, живем, а ничего путного не видим! Меня все корят Зарифой… Я сама не рада ее характеру, а нет-нет да подумаю: «Пусть хоть она поглядит, как люди на белом свете живут!» Тоже нелегкое дело себе выбрала. Шутка сказать, трактор! В нем одних винтов, наверно, тысяча штук, и каждый запомнить надо. А уж как на нем ездят, ума не приложу!

Шамсия и Хасан промолчали, а Ярулла подумал: «Так и будет на каждом шагу — Зарифа да Зарифа!»

Звякало ведро у обледенелого колодца. Где-то жалобно мычал теленок, блеяли суматошные овцы. Наступал ранний деревенский вечер, а там и ночь на полсуток.

— Если бы мне квалификацию токаря или слесаря, пошел бы я на любое производство, — продолжал свое Ярулла.

— Ступай на нефть, — вдруг посоветовал Хасан, тронутый глубокой печалью в голосе зятя. — Если не манят тебя хлебное поле да зеленый покос, иди на промысел. Мать с девками не пропадет: все вместе в колхозе работать будем.

— А может, там еще нет ничего, только ведь открылась, — сказал Ярулла, обрадованный и немножко пристыженный.

— Съезди посмотри. Наджия пока дома поживет.

13

Март уже пригревал землю. Ослепительно белели покрытые снегом поля, голубоватые тени лежали по оврагам, и, царственно пышные, плыли в высокой синеве палево-седые облака. Они двигались из Оренбургских степей, подгоняемые южным ветром, наползали на древние бугры Уральских гор, клубились над речными долинами. Уральские горы! Словно табуны диких коней, ворвались они с севера в привольные степи и окаменели навсегда, опустив долу темные гривы. Вместе с ними вытекли из теснин на простор воды рек Белой и Урала.

Проезжая в поезде от Чебаркуля до Уфы, снова дивился Ярулла обилию скал и массе лесов, карабкавшихся по крутосклонам. В Уфе он подхватил свою котомку, вышел из вагона и отправился бродить по городу в поисках попутного транспорта на Стерлитамак. Что такое здесь попутный транспорт? Это грузовые машины, тяжело идущие по Оренбургскому тракту, который тянется по левому берегу Белой, среди пустынных в зимнее время полей и чернолесья. Ветер пронизывает насквозь, когда сидишь в кузове, вернее, над кузовом грузовика, цепляясь за веревки, которыми стянута кладь под брезентом. Верст сто ехал Ярулла, дрожа от холода. Вот и Стерлитамак — маленький городишко. Дома-развалюхи, кривые улицы, летом, наверно, грязища. Почему-то много деревянных мостов, то ли одна речка петляет, то ли много их тут. За Стерлитамаком далеко друг от друга разбросаны на увалистой равнине скалистые шиханы:[6] один — как седло, другой на кулак похож, третий — будто башкирский малахай. Говорят, вдоволь погуляли по этой большой дороге горе да беда: тут и Колчак ходил, тут и голод косил людей. Уныло горбились в деревнях избенки со съехавшими набекрень крышами, не то соломенными, не то лубяными, — не видно под снежными ковригами. У некоторых изб крыш вовсе нет — торчит лишь на плоской земляной кровле, среди былин засохшего бурьяна, широкая труба чувала, словно камень на могиле. Где-то здесь проносился с конницей Чапаева Низам Низамов… Воспоминание об отце острой болью прошило грудь Яруллы.

В одной из деревень он остановил машину, расплатился с шофером и, вскинув на плечи котомку, направился в сторону нашумевшей Уртазы. Масса голодных собак провожала его оголтелым лаем. Правда, все эти Актырнаки, Юлбарсы и Карабаи [7] кусаться не лезли, а только будто допытывались с пристрастием, куда и зачем идет человек? Поэтому никто их не отгонял, и сам Ярулла не пытался отмахиваться от крутившихся вокруг него тощих, зубастых стражей, чтобы не вызвать среди них еще большего воодушевления.

Стайка кур на куче прелой соломы. Корова под скатом крыши греет на солнышке шершавый бок. Несмотря на яркое солнце, злой ветер режет лицо до слез, треплет какую-то рвань на покосившейся городьбе, заламывает хвост петуху, зябко подобравшему под себя одну ногу.

Все неприглядно, нищенски убого.

Но ведь это здесь нашли керосиновые реки, текущие под землей! Значит, есть промысел, дома, хотя бы бараки, и уголок для Низамова тоже должен найтись. Он согласен жить хоть на чердаке, хоть под лестницей, только дали бы ему возможность строить новый город в степи. Раз нашли нефть, обязательно будет город. Так говорили в поезде бывалые люди, так думал и сам Ярулла.

Он проголодался, устал и озяб. Можно было бы зайти в одну из хатенок, согреться, отдохнуть, но близился вечер и приходилось торопиться. Скоро солнце упадет за шиханы, что торчат вдоль далекой уже Ак-Идели, за леса, темнеющие на горизонте. Еще немного, и холодный день угаснет, мертвая чернота окутает землю. Жутковато одинокому путнику в незнакомых просторах. Красные огоньки чуть вспыхнут в степи, словно волчьи глаза, и погаснут: рано ложатся спать деревенские жители.

Боясь близкой ночи, тоскуя о ночлеге, Ярулла зашагал еще быстрее. Позади осталась Уртазы, прогремевшая, наверное, на весь Советский Союз. Где же промысел?

14

На отлогом увале вздымалась в небо сорокаметровая буровая вышка, обшитая снизу тесом для защиты от ледяного ветра. Далеко разносился ее глухой мощный скрежет, будто в ней вращались мельничные жернова, шумно было и в смежном сарае, где работали движки и насосы.

Возле буровой, оживляя безлюдный пейзаж струйкой дыма, стояла будка, где отогревались по очереди рабочие. Так выглядел «промысел», к которому стремился Ярулла Низамов.

В стороне был расположен «город»: большая землянка — общежитие буровиков, ведущих поиск нефти, — притаившаяся в сугробах; выдавал ее лишь столб дыма над белым бугром крыши да черные глазки окон, высматривавших из снеговых окопчиков.

И еще два дымка курились там, обнаруживая места, где находились контора разведки и общежитие инженеров.

— Когда смотрю я на наши степи, то часто думаю: не всегда здесь был такой холодище! Плескалось море, позже зеленели тропические леса, в теплых испарениях болот бродили всякие чертозавры. Восхитительно! — говорил в землянке инженеров старший геолог конторы Семен Тризна, ловко орудуя у слесарного верстака. — Потом снова корежило и ломало матушку-землю и снова разливалось море. Какие буквально потрясающие перемены. И конечно, жратвы было полно: гиганты пожирали друг друга… Они жили как боги, черт возьми! Весело думать о том, что произошло за каких-нибудь шестьсот миллионов лет. Меня, как нефтяника, интересует именно этот период, когда образовались осадочные породы, а в них родилась нефть. Что происходило на планете раньше, не мое дело. Наши бородачи вычислили ее возраст: пять-шесть миллиардов лет. Каково? Они запросто кидаются цифрами: миллиардом больше, миллиардом меньше, им ничего не стоит! Достоверно, пожалуй, одно: моря от сотворения мира были голубыми, как твои глазки, моя Танчурочка. А в морях всегда водилась рыба. Бедняге Робинзону в свое время недурно жилось, ей-богу! Он ел черепашьи супы, дичи и рыбы у него было предостаточно! С каким удовольствием съел бы я сейчас миску доброй Робинзоновой ухи с лавровым листом и перцем!

— Прекрати, пожалуйста, болтовню, — сердито сказала молодая женщина, казавшаяся неуклюжей в стеганых ватнике, штанах и подшитых валенках. — Чем мечтать о жареных рябчиках, приготовил хотя бы похлебку! Нас интересуют не миллиарды лет, а те полчаса, которые ты провел здесь. Лодырь, даже картошки не начистил! Когда она теперь сварится?

— Зато я разжег дрова, и чайник уже закипает. А картошка?.. Она загремела, точно булыжник, когда я встряхнул мешок. Замерзла. Теперь ее не очистишь, поставим варить в мундире, не оттаивая, как делают на Севере. Хорошо, что ты пришла, — добавил Семен, довольный тем, что жена избавила его от дальнейших хлопот у железной печки.

Танечка, не умевшая долго сердиться, на ходу поцеловала мужа и, подвернув рукава ватника, сдвинув на затылок шапку-ушанку, стала мыть насквозь промерзший картофель.

Она отлично все понимала, поэтому низкий гладенький лоб ее перечеркнула морщинка почти материнской заботы. Много разной дичи водилось и в башкирской лесостепи, но здешним робинзонам некогда было заниматься охотой. Однако они уже привыкли довольствоваться малым, и добрые глаза Танечки, скорее зеленые, чем голубые, опять заблестели молодой жизнерадостностью, что очень шло к ее круглому лицу с курносым носом и улыбчивыми ямочками на щеках.

Танечка работала лаборанткой на буровых: проверяла удельный вес и вязкость глинистого раствора, отбирала образцы пород и всегда была весела, как весенняя птица. За Семена Тризну она вышла замуж, едва закончив семилетку. Немало сил приложил он, чтобы молоденькая жена поступила в нефтяной техникум. Танечка любила вспоминать, как ревностно и даже сурово следил он за ее успехами в учебе. С юных лет Семен помешался на нефти и, получив диплом грозненского института, сразу отправился на поиски в Башкирию, которую многие ученые-нефтяники считали бесплодной.

Слыл он и прирожденным механиком и в свободное время вечно что-нибудь мастерил в углу общежития, где стоял верстак с тисками и сверлильным станочком. Тут же высились на железных подставках небольшие станки — токарный и фрезерный. Танечке и ее подругам по общежитию поневоле приходилось мириться с этим неудобством, потому что весь ремонт инженеры производили сами. Лишь строгальный станок, предмет особой их гордости, и походный горн были вынесены в сарай.

— Все-таки хорошо мы тут сработались! — сказал Семен, звякая на верстаке какими-то деталями.

— Сработались хорошо, но будет ли толк? Когда брызнула нефть в Уртазах, шуму-то было-о! Колхозники в честь такого события красный обоз с хлебом отправили, резервуары построили. Помнишь, Сеня, как мы петушились тогда? А долгожданное месторождение поплескало чуть-чуть — и иссякло.

— Ничего не поделаешь: разведка требует жертв и большого упорства! Но чем упорнее мы стремимся открыть нефть, тем хитрее она от нас ускользает. Если опять потерпим неудачу на буровой, зашумят еще злопыхатели. Дескать, говорили мы, что лучше затратить деньги на разведку южных районов. И начнут трепать нервы дорогому Ивану Наумовичу! Мы все должны преодолеть. И преодолеем! Но иногда просто тошно становится… Вот сегодня снова предстоит разговор с Безродным. По-моему, эти комиссии, кроме вреда, ничего не приносят. Они только тем и хороши, что выявляют наших врагов и сторонников.

— В самом деле?

— Конечно. Противники Губкина так и рвутся поставить крест на Урало-Волжской платформе, и напролом лезут, и тихой сапой действуют. — Семен стер с лица муку, которой Танечка мазнула его мимоходом, и снова ссутулился над станком.

Он был некрасивый, но симпатичный — это признавали все, а Танечке казалось, что он, плечистый, светловолосый, со своим носом уточкой и толстыми губами, куда интереснее и начальника буровой конторы красавца Алеши Груздева, и инженера Димы Дронова.

Отщипывая кусочки темного теста и бросая их в кипящую подсоленную воду, Танечка представила себе Дронова, сухощавого, порывистого в движениях, с острым кадыком на шее. Нос у него, если смотреть в профиль, большой, а глянешь спереди — полоска, подчеркнутая другой полоской прямо прорезанного рта.

«Хоть и высокий Дима, а никакого впечатления не производит и в работе пока еще не проявил себя по-настоящему», — подумала Танечка. «Скорее бы найти хорошее месторождение, а то сживут нас со света! Конечно, неспроста притащился сюда академик Безродный».

15

У Ивана Наумовича Сошкина, директора нефтяного научно-исследовательского института, как и у шефа его, академика Ивана Михайловича Губкина, было много противников. В Московском геологическом комитете существовали самые различные теории о происхождении нефти. Отсюда возникали и разные мнения о дом, где и как искать ее? Борьба этих мнений с годами не ослабевала, а все больше ожесточалась.

Устав от заседаний и споров, порой нужных, принципиальных, а часто и вздорных, Сошкин отдыхал душой, выезжая на периферию. То его видели на совещании в Баку, то он принимал экзамены в Грозном, то колесил по Сибири и Поволжью, проверяя работу буровых контор и полевых экспедиций.

В последние два года он уделял особое внимание Башкирии, ездил на притоки Камы и Белой, в холмистые лесостепи под Стерлитамаком. Влюбленный в эти прекрасные края, пока еще скупо вознаградившие поиски нефтяников, Сошкин верил в то, что здесь, в отложениях древних морей, хранятся богатейшие запасы нефти.

Фонтаны, забившие под деревней Уртазы, подтвердили его правоту, но быстро иссякли, и это окрылило противников Урало-Волжской платформы. Одним из таких ярых противников был академик Олег Сергеевич Безродный, который утверждал, что наличие месторождений нефти возможно только в предгорьях больших хребтов, что нефть Башкирии и Поволжья — жалкие остатки запасов, уничтоженных геологическими переворотами. Он защитил докторскую диссертацию на эту тему и, когда кто-нибудь осмеливался доказывать обратное, прилагал все усилия, используя связи в Академии наук и Госплане Союза, чтобы свести на нет неугодные ему работы.

Заметив интерес Сошкина к районам Башкирии, он тоже стал наведываться сюда, возглавляя выездные комиссии «на высоком уровне» и вынося споры и столкновения из академических стен в полевые станы разведчиков.

Новый его приезд в башкирские степи, конечно, не предвещал добра местным энтузиастам.

Из тесного барака-конторы бурения Олег Сергеевич вышел, чувствуя себя победителем. Он был еще не стар; бодрый шаг, широкая прямая спина, густоволосый под каракулевой шапкой затылок — все говорило о нерастраченном здоровье, недаром академик уделял особое внимание своему отдыху, прогулкам с целью «провентилировать легкие» и режиму питания. С удовольствием вдохнув еще раз чистейший воздух степи, чуть отдающий запахом древесного дымка и свежестью предвесенних заморозков, он потянулся к двери землянки-общежития, но в эту минуту кто-то, шагавший следом, коснулся рукава его добротной шубы.

Безродный обернулся… Перед ним стоял коренастый, среднего роста парень в полушубке и растоптанных пимах, с котомкой за плечами. На широком лице его, слегка тронутом оспой, горел бурый от загара румянец, прямо смотрели из-под тяжелых век большие глаза.

— Что скажешь? — спросил академик, равнодушно оглядев пришельца.

— Слушай, товарищ. — Ярулла доверчиво придвинулся поближе. — Где тут промысла-то? Наниматься на работу хочу, понимаешь.

— А ты сам-то понимаешь, о чем спрашиваешь?

— Нефть, говорят, ударила. Керосин добывать будут.

— Добывают, только не здесь. Хочешь на нефтепромысле работать, а даже представления о нем не имеешь. Так-то вот, Керосин Керосинович! — Безродный рассмеялся. — Вчерашний день ищешь!

— Зачем смех? — обиделся, даже испугался Ярулла. — Я сюда поездом, машиной ехал, пешком шел. Работать мне надо.

— Но где же здесь, в голой степи, ты найдешь работу? Может быть, в колхоз наймешься? Говорят, артельщики снегозадержание собираются делать…

— Зачем задержание? Почему так шутишь? Плохая твоя шутка, понимаешь! — Ярулла пристальнее всмотрелся в холодное, с пушистыми усиками лицо Безродного. — Ты кто будешь-то?

— Я из академии, доктор наук, — снисходя к наивной и страстной заинтересованности парня, пояснил Безродный, но, еще не остыв после недавнего спора, добавил: — Больше ста пятидесяти лет интересуют ученых здешние районы. Искали. Бурили, да нет тут нефти.

— Как нет? Говорят, фонтан до неба ударил!

Безродный с прорвавшимся злорадным пренебрежением пожал плечом.

— Раззвонили! Брызнуло — и уже нет ничего. Скоро начнем ликвидацию, надо свертывать все работы.

Отрезал и скрылся в землянке, а Ярулла словно окаменел, уставившись в захлопнутую дверь. Зря, оказывается, пришел! Куда же теперь податься! Мысль о позорном возвращении в Большой Урман до боли обожгла его.

«Свертывать! А? Ликвидация! А?» — трубил в ушах яростный голос.

Промерзшая, заснеженная земля словно качалась, плыла под ногами.

«Может, наврал! Может, пошутил, вроде над глупым? Доктор он, говорит… А раз доктор, его дело — лечить. Как нефть доставать, наверно, ни черта не знает. — Подкинув котомку резким движением, Ярулла отошел от землянки, осмотрелся. — Где тут контора? Обязательно должна быть контора, а значит, и начальник есть».

16

Теперь он снова обратил внимание на странную каланчу, стоявшую на увале, подошел к ней по тропинке, наслеженной, как будто глиной, на крепком насте сугробов, и остановился. Величаво мощной оказалась она вблизи — сколоченная из толстых досок, обросшая снизу грязно-желтыми сосульками. Пожалуй, ни в Уфе, ни в Казани не найти такого высокого дома, как эта каланча, — наверно, целый воз гвоздей на нее истратили! Этажей в пятнадцать будет, и деревянные лестницы окружают ее до верха крутыми зигзагами… Кому понадобилось лазить под самые облака? Может, это вышка дозорная для охраны лесов? Но вдруг загремело, зарокотало в ней, да так, что Ярулла отступил. Из не замеченной им раньше калитки в щитовом укрытии самого нижнего яруса вышел человек, толстый в стеганой одежде и брезентовой куртке, заорал грубым голосом:

— Чего смотришь? Что ты тут потерял?

Ярулла совсем расстроился и пошел прочь по узкой дорожке с натасканной откуда-то рыжей грязью, подернутой льдом.

Но не отошел он и полсотни саженей, как увидел заваленную снегом крышу — вернее, дым, курившийся над сугробом. Опять землянка, вроде той, куда зашел доктор, а может быть, та самая. Оставаться дольше одному в холодном сумраке было невмоготу. Подумав о тепле, Низамов почувствовал страшную усталость и зашагал к жилью.

Однако оказалась здесь не землянка для жилья, а барачек, заваленный снегом, где помещалась контора, которую он искал, правда, маленькая, бедная, но устроена как полагается: плакаты, объявления, даже стенная газета висит и скамейки кругом, засаленные до черноты. Наверно, рабочие часто приходят сюда погреться у печки, сделанной из железной бочки. Все напоминало Ярулле домоуправление в Казани, где он работал.

За грубо сколоченным столом сидели четверо. Черноволосый, могучего сложения Алеша Груздев взглянул на Яруллу блестящими глазами, точно ястреб. По одному такому взгляду можно понять: горячий тут идет разговор. Но не похож этот молодой парень на начальника.

Геолог Сенька Тризна тоже хмуро, раздраженно покосился из-под светлого чуба:

— Откуда ты?

Приезжий пошевелил губами, однако и этот смутил его своей молодостью. Третий тоже выглядел несолидно: узенькое, как у лисички, лицо с мелкими, чертами, гладкий лоб, тоненькая шея с торчащим кадыком… Только ростом вымахал.

— Что тут, комсомольская ячейка? — не скрывая разочарования, спросил Ярулла.

— Правда твоя, почти все комсомольцы, а заседание производственное.

— Плохо заседаете! Что такое, понимаешь? Сказали: нефть ударила, промысел будет, город будет.

А теперь как получается! Только народ зря смущаете! Зачем свертывать? Зачем ликвидировать? Нефть надо добывать, людям давать работу. Вот как надо делать! — И, совсем расстроенный, Ярулла присел на скамью поближе к жарко гудевшей печке, стал шарить по карманам — искать кисет с табаком.

Тогда к нему обернулся четвертый… Плотная копна светлых волос, задорно вздернутый нос, смешливая ямка на щеке, вторая на твердом подбородке молодили Сошкина. Зато взгляд его за стеклами очков был пронзительный, способный привести в замешательство, а все скуловатое лицо с резкими бороздками меж бровей дышало такой умной энергией, что Низамов невольно приподнялся:

— Ты начальник на промысле?

Очкастый усмехнулся уголком крупного рта, отчего усмешка вышла невеселой, но взгляд его смягчился, морщины на лбу разошлись.

— Над этими молодцами — пожалуй, а промысла у нас еще нет.

— Ликвидация, стало быть?

— Пока и ликвидировать нечего. — Иван Наумович встал, прошелся по убогому помещению. — Правильно ты говоришь: надо добывать нефть. Она тут есть, только нужно найти ее. И мы, — он повел рукой в сторону сидевших за столом, — будем за это драться.

— Драться?..

— Да. Будем добиваться продолжения разведочных работ. Баку — наша гордость. Но нефти одного Баку для развития хозяйства в стране недостаточно. Необходимо найти нефть на востоке: в Башкирии и Поволжье. Однако возникли разногласия: наш друг — знаменитый геолог Иван Михайлович Губкин — утверждает, что здешние места богаты нефтью, а Безродный говорит: была она, да исчезла.

— Кто такой Безродный?

— Московский академик… Только что ушел отсюда.

— Гладкий такой, понимаешь? Говорит, доктор он…

— Очень гладкий, из любого положения вывернется, но, к сожалению, во вред нашему делу, имеет звание ученого, — сказал Алеша Груздев с сердитой усмешкой.

Озабоченный Ярулла повел на него взглядом, простодушно подумав: «Вот это джигит! Настоящий батыр!» Но разговор о Безродном и воспоминание о встрече с этим надменным человеком вызвало вспышку гнева:

— Гнать надо такой. По шеям давать.

— По шеям давать мы не можем. Обязаны доказать свою правоту фактами, то есть должны открыть нефть. Тогда и город будет, о котором ты говорил. И не только город вырастет возле промыслов, но и в деревнях вся жизнь заново перестроится.

У Яруллы от волнения так заколотилось сердце, что дыхание перехватило.

— Я тоже буду искать нефть! — заявил он, глядя на Сошкина влажно заблестевшими преданными глазами. — Грамоты, понимаешь, не хватает, а силы довольно, да! Без жалованья пока могу, только еды мало-мало давайте.

17

Работать «без жалованья» не пришлось; наоборот, заработок оказался хорошим, а сама буровая сразу заслонила все прежние интересы Яруллы!

Когда он впервые взошел на ее подмостки во время работы, его охватила оторопь: жужжала лебедка, гремели тяжелые буровые инструменты, оглушали выхлопы двигателей, сотрясавших и вышку, и пол под ногами, все дрожало вокруг.

«Сумею ли? Справлюсь ли?» — мучился Ярулла.

Он не сразу отыскал удобное место, чтобы для начала приглядеться к делу, — так стремительно носилась из угла в угол вахта, состоявшая из мастера, трех рабочих и одного бурильщика. Что-то тащили вверх, опускали вниз, звонко брякали железом о железо. Ярулла смотрел, напрягая все внимание, и… ничего не понимал.

А шел подъем бурового инструмента для замены сносившегося долота. Из квадратного отверстия роторного «стола», поставленного над устьем скважины, ползла вверх колонна стальных труб; тянул ее громадный кран-блок, висевший на канатах. Рабочие, будто не замечая падавших сверху комьев мокрой глины, подхватывали воротником-элеватором муфту нижней трубы, отвертывали верхнюю и разбегались, когда наружу выплескивался высокий бурун глинистого раствора, соленого от примеси глубинных вод. Валенки от этой соли становятся никудышными, вот и топали буровики по наплывам льда и в сапогах, поскальзывались и падали, ворочая тяжести.

Рядом с ротором, пока прекратилось бурение, был поставлен в шурф «квадрат»-буровая штанга с навернутым на нее вертлюгом, похожим на голову слона со своим хоботом грязевого шланга, по которому глинистый раствор поступает в скважину. Все поражало нового человека размерами, громоздкостью, тяжеловесностью.

Поразил Яруллу и хозяин буровой — мастер Джабар Самедов (Низамов сразу признал в нем «сторожа», который прогнал его вчера от вышки), коротконогий, плечистый, мощный азербайджанец. Ему не стоялось на месте, и он играючи помогал буровикам, с непостижимой ловкостью управляясь с работой.

На полатях — посмотреть, так шапка свалится — верховой быстро отстегивал элеватор от стройной двадцатиметровой свечи — трубы и заводил ее за выступающий брус — палец, а Джабар Самедов со своими ребятами уже успевал поместить нижний конец на подсвечник в левом углу буровой. Летели желтые брызги. Ходуном ходили в вышине стальные канаты, звякали тяжелые стропы, как серьги, висевшие с обеих сторон крюка. Охапка бурильных труб на подсвечнике росла: росла и тревога в душе Яруллы.

«Смогу ли так же управляться?» — думал он, жадно следя за движениями рабочих.

Джабар Самедов то и дело орал, ругался: видно, любил крепкое слово:

— Стало быть, пришел на нефть? — спросил он Яруллу во время передышки, презрительно щуря черные с лиловатой дымкой глаза.

Могучей шеей и широким корпусом, прочно поставленным на коротких ногах, напомнил он Ярулле бадакшановского бугая, гонявшего жителей в родном Урмане. Однажды и Ярулла спасался от этого быка, летел по улице, точно заяц. Он легко перемахнул бы через забор Бадакшанова, хотя за ним бесновались, гремели кольцами цепей собаки, да подвернулся Гайфуллин, ослабевший после зимней голодовки. Уже слыша за своей спиной шумное дыхание бугая, подросток стал подсаживать Гайфуллина, еле живого от страха. Выручила куча песка, вскипевшая облаком пыли от тяжелого галопа быка: круто развернувшись, разъяренный зверь с глухим ревом стал копытить землю. Но только успели оба перевалиться во двор Бадакшанова, только успел Ярулла огреть колом бросившегося на них ближнего кобеля, как громко трахнули о застонавший забор литые бычьи рога.

Очень походил Джабар Самедов на того злобного быка. Но ведь он существо разумное и как ловко действует на буровой — даже завидно.

Ярулла смело выдержал бодливый взгляд мастера.

— Пришел. Работать здесь хочу.

— Наше дело нелегкое.

— Я легкого не ищу.

— Опасно тут: рванет нефть из скважины или газ, куда что полетит… У нас на юге такое бывало… Стукнет камень о железо, даст искру — вот и взрыв.

— А вы как же?

— Мы привычные. Когда купаемся в нефти, о себе не думаем — скважину спасаем.

— Как вы, так и я. — Ярулла, однако, задумался. — Значит, не всякий раз взрыв бывает.

— Для буровика одного взрыва достаточно…

— Все равно помирать когда-нибудь придется.

— Ишь ты! Ну что же, выходи на вахту, сначала подсобным рабочим, а присмотришься — верховым поставим на полати. Парень ты, видать, здоровый, сильный. Только, чур, не зевать. Буровая ротозеев не терпит, и я ругать буду.

— Ты меня, понимаешь, не ругай, а учи.

Джабар неожиданно осклабился. Зубов у него оказалось полон рот. Сидели они плотно, будто горох в стручке.

— Фу-ты, какой важный! Меня в Баку учили знаешь как? Кровь из носу!

— Разве так хорошо? Да? Разве тебе нравилось?

Наивная простота вопроса смутила Самедова. Он отступил на шаг, сердито взглянул исподлобья.

— Языком болтать ты, я вижу, умеешь. Посмотрим, каков будешь на работе.

Через несколько дней Ярулла, чувствуя холодок в груди, стараясь не глядеть по сторонам и все-таки озираясь на великие просторы, полез к верховому на полати. Обледенелые ступени лестниц трещали, а кое-где качались под ногами, да и вся сорокаметровая вышка скрипела и вздрагивала от работы моторов, от порывов ветра, со страшной силой налетавшего на нее; казалось, она вот-вот ощетинится тысячами гвоздей, вогнанных в ее промерзлый деревянный остов.

Зато степь вокруг открывалась необозримо — пустынная, заметенная снегами, тронутая там и сям чернью лесов и разбросанными в низинах серыми пятнами деревень; едва просматривались вдали очертания одиноких шиханов, разбросанных вдоль реки Белой.

Ярулла вспомнил слова Сошкина о прекрасной жизни, которую принесет в эти глухие степи нефть, и, едва переведя дух, стал слушать объяснения опытного верхового.

В тот же день громогласный Джабар Самедов выругал новичка худыми словами за то, что он неловко схватил и чуть не выпустил трубу, поднятую из скважины.

Выглядывая из люльки, как грач из гнезда, Ярулла сжал зубы, сгорая от обиды и досады на свою оплошность, но обида вызвала в нем еще большее упорство и стремление показать себя с лучшей стороны. В работу он втянулся быстро, хотя вначале от беготни по крутым лестницам у него очень болели ноги.

— Это у всех с непривычки, — подбодрили его буровики. Новоиспеченный разведчик сразу поладил с ними, но вот Джабар Самедов…

18

— В Казани я думал: нервы только у квартирных хозяек. А теперь вижу — сам нервный. Ох, какой нервный я оказался! — пожаловался однажды Ярулла Сеньке Тризне.

— Может, в деревню вернешься? — спросил геолог, расстроенный неполадками на буровых.

— Нет, обратно дело не пойдет! Теперь старый жизнь совсем кончил. Куда вы, туда и я. Но обидно, понимаешь: буровой мастер опять ругался.

Семен хорошо знал вспыльчивый нрав Самедова.

Из-за своего характера не мог ужиться Джабар на одном месте: юность провел в Баку, потом работал на Грозненских промыслах, опять в Баку и вот явился сюда.

— Знает он буровую. Будто на тысячу метров под землей видит, — с хорошей завистью говорил Ярулла. — Руку положит и по трубе чует, какой идет забой. Да? А забой у нас сейчас трудный: шибко твердый порода. Съедает скважина у долота зубы.

— А ты почему заботишься о долоте? — поддразнил Сенька, отрываясь от карты, испещренной какими-то знаками. — Ты ведь наверху стоишь. Твое дело простое: принимай трубы или обратно их отдавай. Только и всего.

Ярулла ответил не сразу, в раздумье оглаживая широкой ладонью край скамьи, еще не зная, как выразить переполнявшие его чувства.

— Наверху-то, понимаешь, тоже не просто. Ветер, снег, мороз. И не всегда свету хватает — гляди, не зевай. Когда долото менять, все трубы из скважины тянем. Поставишь такую охапку — спина мокрый. Потом обратно. Сам понимаешь: за сутки-то раза три так таскаем, да.

— Трудно, значит, тебе?

— Нетрудно. Талевый блок тянет, не я. А нервничаю: боюсь не поспеть. Такой, понимаешь, нервный оказался!

Низамов подавленно вздохнул, припоминая вчерашнее столкновение с буровым мастером. Не было повода ругаться, но Джабар, должно быть, не выспался и был зол с похмелья. А пил на деньги Яруллы, который «порядок» знал и не был сквалыгой: половину первой своей получки истратил на угощение новых друзей, немножко оставил себе, лишь бы с голоду не пропасть, остальные послал родным.

— Ты ему скажи, чтобы он не лаялся, — попросил Ярулла Семена. — Я его не боюсь, но, понимаешь, слушать совестно. Ведь такая работа важная, сознательность надо иметь, да. А если ты с ним не можешь сладить, я Ивану Наумовичу пожалуюсь.

— Ивану Наумовичу не до того, чтобы Джабара вежливости обучать: Безродный со своей комиссией собирается закрыть нашу контору. Не дадут нам средств на дальнейшую разведку.

19

Когда Безродный насмешки ради назвал Яруллу Керосином Керосиновичем, это можно было стерпеть. Но когда он оказался помехой в работе, Ярулла пылко возненавидел его. Мечта разведчиков об открытии «Второго Баку» пришлась по сердцу Низамову, пробудив в нем самые радужные надежды. Ни бураны, ни тяжесть труда, ни скудная жизнь в тесноте рабочего барака не могли теперь погасить его веру в прекрасное будущее. Если похоронить эту веру, чем тогда поддерживать бодрость духа? Как жить без нее, когда ты, еле двигаясь от усталости, падаешь на жесткую подстилку на нарах?

Глядя на тусклую керосиновую лампешку, подвешенную над столом, Ярулла частенько вспоминал город, бани и кино, ослепительный свет электричества, свою комнату и деревянный топчан с матрацем, набитым соломой. Здесь ничего этого не было, зато в руках находилось большое государственное дело, от которого зависела и участь окружающих деревень, и вся жизнь семьи Низамовых.

Так доктор наук Безродный стал личным врагом Яруллы. Вот он сидит за столом в землянке инженеров вместе с двумя приехавшими с ним москвичами и ест рыбу, приготовленную Танечкой, аккуратно действует вилкой, вытирает рот платочком. Но вилка и платочек — это ничего: Ярулла не против «культурности»; его сердят речи академика, хотя многие слова непонятны, и он угадывает их смысл лишь по выражению лица Ивана Наумовича.

— Куда выгоднее затратить средства на бурение испытанных месторождений Баку и Грозного. — Безродный делает паузу, продолжая осторожно ковыряться в своей тарелке. — В предгорьях надо искать нефть, коллеги, в мощных отложениях южных геосинклиналей, а вы вздумали искать на платформе! Вы полагаете, что здешние проявления нефти связаны с большими ее запасами?

— А вы как полагаете? — Это Алеша Груздев — он просматривает в сторонке какие-то бумаги, но то и дело вмешивается в разговор.

— Подождите спорить, товарищи! — пользуется правами хозяйки Танечка. — Когда едят рыбу, надо меньше разговаривать. Если бы я знала, что затеется такой спор, то лучше бы сварила мороженую картошку!

«Геосинклиналь, — с трудом повторяет про себя Ярулла звучное словечко. — А насчет мерзлой картошки Татьяна верно сказала. Я не стал бы и картошкой их кормить!»

Он не случайно присутствует здесь: напросился помогать инженерам, которые ремонтируют в свободное время мелкое оборудование. Не все получается, но «ребята» — так Ярулла называет мысленно своих молодых начальников — не унывают. Его бескорыстное старание трогает их, но он вообще не понимает, как можно бездельничать, когда работы невпроворот.

— Посиди отдохни! — говорят ему иногда Танечка или рыжая Дина — жена Дронова, такая же, как он, худенькая и бледная.

Низамов снисходительно улыбается.

— Зачем я буду сидеть, понимаешь? Старый бабай я, что ли?

А сам присматривается к делу молодых нефтяников. Оказывается, им не нравится бурение ротором, когда вертится вся тысячеметровая нитка стальных труб. Им охота получить такой буровой инструмент, когда одно долото крутилось бы на забое. Малограмотному, но смекалистому Ярулле эта идея тоже нравится: хорошо бы заставить только долото плясать на забое! И он, морща лоб, пытливо глядит на чертеж турбобура, изобретенного каким-то Капелюшниковым; «ребята-начальники» говорят, что это его интересное изобретение требует большой доработки.

Поладил Ярулла и с женами инженеров: Танечкой, Диной и Еленой Груздевой — хирургом сельской больницы.

Участковый геолог Дина Дронова и днем и ночью ходила по буровым точкам конторы, возмещая хрупкость здоровья кипучей молодой энергией.

— Без лести предан! — сказала она Елене, кивая на Яруллу, помогавшего Танечке поставить ради гостей ведерный самовар.

— Не озоруй! — Голос у Елены грудной, певучий. — Ярулла чист душой, как голубь.

— Голубь? — Дина смешливо наморщила обветренный нос. — Не люблю голубей: толстая, глупая, ленивая птица. В сельской местности еще терпима: годится на жаркое. И когда летом в лесу воркует витютень, я тоже не возражаю. Но можно ли сравнивать Яруллу с голубем? Он скорее на тигра похож. Вы посмотрите, как он разрывает глазами Безродного. Да, да, рвет на куски! А ваш Алеша…

Елена взглянула на Алексея и внутренне дрогнула, увидев, каким жестким может быть выражение его лица.

Красавица женщина, сохранившая все обаяние юности, но властная по характеру и по своей профессии хирурга, Елена не сразу решилась выйти замуж за Груздева: был он на пятнадцать лет моложе ее. Правда, она и мужественный, не по возрасту мощный Алеша выглядели прекрасной парой, но Елена никак не могла забыть разницы в годах, вначале стыдилась этого, мучилась страхом утраты, а потом обошлось, и ни далекое расстояние до сельской больницы, ни бездорожье, ни холодный угол в бараке не омрачали их счастья.

— Рабочие не любят Безродного: от него за версту веет барственным высокомерием, — ответила она Дине и, разделяя общее чувство антипатии, добавила: — Черт бы побрал таких ученых тупиц! Это из-за них мы работаем в нечеловеческих условиях.

Отдернув занавеску, Елена присела на постель и сказала уже с задумчивой грустью:

— Сейчас нам трудно, порою становится невыносимо тяжело от недоверия, интриг и кляуз, от недостатка во всем, но когда мы найдем здесь нефть и построим город, то с благодарностью будем вспоминать нашу молодость и дружную жизнь в этой сырой землянке.

— Мы и тогда будем молодыми, — возразила Дина, не заметив своей нечаянной колкости. — Только нам, конечно, не дадут пожить в новом городе. Нас опять турнут на разведку в дикие места.

— Безродный не хочет, чтобы здесь был город, — сказал Ярулла, подойдя к женщинам, и чутко прислушался к тому, о чем спорили за столом, где сердито блестели сквозь облачка табачного дыма очки Сошкина и колыхался светло-русый чуб Сеньки Тризны.

— А ты, Низамов, красивый, оказывается! — Дина, которая не верила в возможность прекращения разведок и не очень тревожилась, бесцеремонно оглядела его. — Но отчего ты всегда такой серьезный? Никогда не улыбаешься.

Ярулла сконфузился.

— Зачем же я стану ходить и улыбаться? Люди посмотрят и подумают: вот, понимаешь, дурак какой, да! Чего зубы скалит?

20

— Вы можете дать любое заключение, но мы отсюда не уйдем, — заявил Сошкин, выбираясь из-за стола. — Решение комиссии — это еще не постановление ВСНХ. Мы с Губкиным в ЦК обратимся.

— С чем вы обратитесь? Стране нужна нефть, а не пустые теории вашего Ивана Михайловича. Уже в который раз поднимается возня вокруг мифической урало-волжской нефти, и всякий раз она обходится в миллионы рублей. А где результаты?

— В протоколах комиссий, — с горечью сказал Сошкин, — под ними подписались основные противники великого начинания. До революции Нобель платил владельцам здешних земель, чтобы они не допускали разведок там, где обнаруживались признаки нефти. Нобель не хотел иметь конкурентов, это понятно. Но как объяснить поведение некоторых академиков?

— Ну, знаете… — Безродный встал, поглядел на своих единомышленников — членов комиссии. — Сейчас модно кричать о правом и левом уклонах. Мы, слава богу, уклонами не страдаем. Мы за генеральный курс. Вместо того чтобы зря тратить средства на облюбованной Губкиным Русской платформе, будем развертывать добычу каспийской нефти. Такова установка в академии.

— Есть инстанции повыше, — напомнил Алеша Груздев.

— Дело науки двигают представители самой науки, — сдержанно возразил Безродный.

— Совершенно верно. — Сошкин, волнуясь, сделал несколько шагов, резко повернулся, касаясь пышной шевелюрой неоструганного наката потолка; взгляд из-за стекол очков сверкнул колюче, враждебно. — Бы только не забывайте, что советская наука — дело всего народа…

Безродный язвительно усмехнулся.

— Обязательно и непременно — общественность! Академия наук просто существовать не может без таких вот адвокатов! — И он кивнул на Яруллу, который с жадным вниманием следил за перепалкой. — Этот башкирец, конечно, лучше нас сознает необходимость бурения в здешних степях!

Ярулла побагровел, уловив издевку.

— Тебе все равно, если тут ничего не будем. А нам жалко, понимаешь…

— Ну да, вам надо деньги зарабатывать! Длинный рубль…

— Осторожно, Олег Сергеевич! — Окающий говорок Сошкина прозвучал так сурово, что Безродный, пожав плечами, умолк.

— Какой мерзавец! — прошептала Елена. — Неужели он не видит, как бедно, как трудно мы здесь живем! — Даже слезы навернулись на ее глазах от оскорбительных слов академика. — Сам-то он навряд ли согласится зарабатывать здесь «длинный рубль»!

Безродный, неторопливо рассовывая по карманам блокноты, портсигар, спички, ручку с золотым пером, хладнокровно посматривал на Сошкина. Точно безусые комсомольцы, зарвались Иван и его тезка Губкин. Трудные люди и связями не дорожат. Нет у них той волшебной обтекаемости, которая создает прочное положение в обществе и репутацию «удобоуправляемого», приятного всем человека. Да, жизнь — сложная игра, в которой Безродный давно уже научился лавировать. Если бы он имел герб, то написал бы на нем девиз: «Не подставляй бортов».

А два Ивана: Сошкин и Губкин, совсем не заботятся о том, что завтра скажет о них начальство. Они не боятся попасть в тяжелое и даже глупое положение и, докучая влиятельным лицам, рискуют оказаться перед закрытыми дверьми. Нет, Олега Сергеевича все помы и замы встречают только радушной улыбкой и приветливыми словами. Он никому не надоедает, ни с кем из вышестоящих не спорит. Не подставляй бортов, не затрудняй начальство необходимостью отказа — и благо тебе будет на земле!

Тщательно, не спеша Безродный укутывал шею теплым кашне и с обостренным любопытством осматривал землянку-берлогу:

«Живут не ропщут, и жен своих сюда затащили, таких же сумасбродных. Слов нет, Танечка может скрасить жизнь кому угодно даже на Северном полюсе: все в ней сверкает молодой радостью. А что заставило приехать сюда жену Груздева, точно сошедшую с картин художников эпохи итальянского Возрождения? Вера в грядущий расцвет Башкирии? Чепуха! Неужели не могла она увезти отсюда Алексея?»

Безродный заметил: все местные аборигены смотрят на него презрительно и враждебно. Что нужды? В последний раз он в этой землянке, и, конечно, года через два ничего, кроме ямы, заросшей травой, не останется от нее в степи. Скорее прочь отсюда! В Москву! В Баку! Под крылышко Меджафарова, властного, как феодал, но охотно заигрывающего с нефтяниками. Он монополизирует в Баку добычу нефти и очень ревниво относится к попыткам открыть новые нефтеносные районы.

При виде угрюмого Яруллы Олег Сергеевич почувствовал холодок меж лопатками: и рабочие глядят, как волки. Они-то что? Работать хотят? Но не строить же ради них буровые вышки на пустом месте!

21

Не было в этот миг для Яруллы никого дороже светловолосого, скуластого, немножко похожего на татарина Ивана Наумовича, и очень пугала грусть, вдруг проглянувшая в его серых глазах, не скрытая, а увеличенная стеклами очков.

«Давай, Иван Наумович, скажи свое крепкое слово, пока он не ушел!» — мысленно просил Ярулла, не смея вмешиваться в серьезный разговор, боясь, что все уже кончилось и верх остался за приезжим.

С ожиданием смотрели на Сошкина и Сеня Тризна, и Алеша Груздев, и Дмитрий Дронов.

Будто уступая общему желанию, Иван Сошкин заговорил, но нехотя, видимо сознавая бесполезность дальнейшего спора с комиссией:

— Губкин сказал, что особые условия залегания местной нефти…

— Слыхали уже! — грубо перебил Безродный. — Ваш Губкин — собиратель геологического фольклора. Умрет и все свои идейки унесет с собой. Руда под Курском. Нефть в Поволжье, в Сибири — нефть! Даже полагает, что алмазы там есть! Вон чего захотел. — Безродный чувствовал себя сведущим в геологии не менее Губкина — не сегодня-завтра могущественные покровители (тот же Меджафаров, вождь Азербайджана) могут выдвинуть его в президенты Академии наук. Взбодренный этими мыслями, он воскликнул почти весело:

— Настоящий сумасброд ваш Губкин, а вы швыряете народные денежки на его фантазии! Руда под Курском? Ха-ха!

С тем и вышел из землянки, хлопнув дверью, вслед за ним отправились восвояси остальные члены комиссии.

После их ухода наступила гнетущая тишина.

— Настоящее вредительство! — сказал наконец Сеня Тризна, пунцовый от возмущения. — Я бы этого Безродного отдал под суд и расстрелял.

— Зачем стрелять? Руки марать нельзя, — снова разгорячился Ярулла. — Пускать сюда не надо. Что, понимаешь, ездят, путают!

Сошкин отозвался на слова молодых коротким, нервным смешком и притих, хмуря брови: нужно срочно действовать. Но как? Писать Ивану Михайловичу, в ЦК или опять в Академию наук? Пусть пришлют оттуда еще комиссию, пусть даже не одну, а пока они будут заседать, продолжать бурение: ведь не сегодня-завтра может обнаружиться нефть.

И уже собранный, готовый всюду доказывать правоту своего дела, Сошкин дружелюбно поглядел на разведчиков:

— Не думаю, чтобы здесь было вредительство. Тут, братцы мои, консерватизм окаянный. Как Олег Сергеевич на Яруллу-то обрушился! Не понравилось, что рабочий упрекнул его. Понятно, этот горе-ученый свою амбицию превыше всего ставит, охраняя ее, даже на Губкина дубинкой замахивается.

22

Белым огнем полыхают снега, ослепительно светясь под мартовским солнцем. Бодро бежит Пегашка, запряженный в кошеву, поматывая гривастой головой. Сморенный дорожной дремой, покачивается за спиной конюха закутанный в тулуп Олег Сергеевич. Следом трюхает крестьянский мерин, а в розвальнях дремлют члены комиссии, подняв высокие воротники овчинных шуб.

Тепло Безродному в глубокой кошеве, набитой сеном: устав клевать носом, он усаживается поудобнее, благодушно посматривает по сторонам.

Бегут навстречу деревеньки. Ветер задрал на крышах изб солому, обтаявшую на припеках. Как бриллианты сверкают сосульки — вот они, губкинские-то алмазы! Безродный презрительно фыркнул. Вспомнилось бриллиантовое колье, мерцающее голубоватым светом, которое он купил жене почти задаром в трудном восемнадцатом году. Красавица Марина Матвеевна слыла обаятельнейшей женщиной и немало способствовала продвижению Олега Сергеевича по службе.

Оборванные башкирские детишки копошатся у завалинок. Вон один кинулся вдоль улицы босиком, высоко вскидывая красные пятки, ничего, не пропадет, крепышом вырастет. У Безродного двое сыновей; Марина Матвеевна до пятнадцати лет водила их в панамках и коротких штанишках. Сейчас уже оба в аспирантуре. Младший учился в музыкальной школе… Приятно сидеть дома в удобном кресле и слушать, как играет на рояле сын, прекрасный юноша, с печатью высшей интеллектуальности на челе. В кабинете и столовой отличной московской квартиры в рамах, гармонирующих с мебелью, картины известных мастеров русской живописи, есть голландцы, итальянские полотна. Частное собрание Безродного экспонируется на всех выставках. Отец его, известный присяжный поверенный, занимал целый бельэтаж солидного особняка, и конюшня во дворе была, и выезд свой. Олег Сергеевич с детства привык к достатку.

Да, весна уже чувствуется и в Башкирии. Солнышко пригревает, золотит бугры, покрытые блестящим настом. В хрупком морозном воздухе пробивается пресноватый волнующий запах талого снега, хотя до проталин еще далеко. Березовая роща — сплошная гущина из тонких красноватых прутьев, мелькают понизу черно-белые стволы, а там сосновый бор, согнав темную хмурь с золотисто-зеленой хвои, подступает к островерхому шихану — обнаженному выходу известняковых пород. Проселок тянется к Оренбургскому тракту, по которому с попутной машиной до Уфы рукой подать.

Тишина. Даже вспугнутый кем-то с ночной лежки бездомный волк, неспешно пересекающий вдали край поля, не нарушает благостного настроения академика, только Пегашка всхрапывает да тревожно прядает ушами.

Бывали когда-то сытые времена в Башкирии, но задолго до революции согнали с земли башкир царские чиновники, помещики и свои местные богатеи, затравили, загнали в петлю безысходной нужды. И вымер бы этот народ, не приди советская власть, которая вернула башкирам право на землю. Ну и пусть их устраиваются по своему разумению! Зачем им какое-то «Второе Баку»?

23

Недели через две была добурена до забоя скважина, на которую разведчики возлагали большие надежды. Когда заканчивался прострел пласта, где ожидали найти нефть, на буровую приехали все работники конторы во главе с Сошкиным. Напросился и Джабар Самедов, чтобы не прозевать торжественный момент в жизни соседней бригады — не часто такое бывает: скважина бурится до проектной глубины не меньше года.

День выдался пасмурный, ветреный, но настроение у собравшихся людей было приподнято-праздничное, хотя и нервозность чувствовалась в их возбужденных голосах и необычно суетливых движениях.

— Заранее все рассчитываем, забой изучаем досконально, и вдруг неуверенность возникает! — с беспокойной улыбкой говорил Груздев товарищам, толпившимся на помосте.

Сошкин молчал в напряженном ожидании. Во внутреннем кармане его кожаного теплого пальто лежал сложенный вдвое ведомственный журнал с очередной разносной статьей, в которой были использованы материалы последней комиссии Безродного. Как видно, Олег Сергеевич успел дослать их в набор перед самым выходом журнала. В статье обличались слепые кроты в башкирской степи, упорно подрывающие государственный бюджет. Много обидного высказано в адрес Губкина. Несколько раз перечитав статью, Сошкин дивился злобности противников и с горестью думал о своих «ребятах», с которыми пока не обмолвился по этому поводу ни единым словом.

«Успеют получить незаслуженную, к тому же не первую, оплеуху».

Может быть… Нет, не может, а наверное появятся сейчас в глинистом растворе радужно сверкающие блестки, а потом тугим коричневым потоком хлынет долгожданная нефть. Вот тогда Сошкин прочитает статью вслух, и здешние энтузиасты посмеются над ее учеными авторами. Коллективно подписались академики для пущей важности!.. Презрительная усмешка тронула обветренные губы Ивана Наумовича, он знал, как «организуются» подобные выступления — один подписал, подсунул другому; тот, даже не вникнув в суть дела, подмахнул в порядке круговой поруки и передал дальше. Разведчики бьются здесь, чтобы открыть богатства для народа, а им кричат: «Где же ваша нефть?» Да ведь пока идет разведка! Подождите, ударит настоящий фонтан, и сразу стократно окупятся расходы.

Сошкин то кружит возле буровой, всматриваясь в поток струящегося по желобам глинистого раствора, то заглядывает в устье скважины, однако никто не замечает его волнения, потому что волнуются все. Джабар Самедов, сдвинув набекрень ушанку, дает советы мастеру, как лучше расшевелить «молчащую» скважину; рассказывает случаи из своей практики. Джабар считается счастливчиком и очень боится, чтобы соседние буровые мастера не обскакали его — не открыли бы нефть первыми, но сейчас готов сделать все, лишь бы ударил фонтан.

— Не может быть, чтобы опять впустую! — говорит он Груздеву. — Неужели сломаем и эту вышку?

Алеша почти болезненно морщится: не раз уже было такое… Рабочие увезут стальную фонтанную елку, поднимут трубы, горло скважины, не оправдавшей себя, забьют цементным кляпом, и с шумом рухнет на землю сорокаметровая махина подпиленной вышки. Жители соседних деревень растащат доски, и никто потом следа не найдет от бывшей буровой. Страшно подумать…

Нет, здесь так не будет — ведь поиски полевых партий и проба на буровой обнаруживали явные признаки нефти!

Нетерпеливо ожидают разведчики первого вздоха скважины. Как она проявит себя? Что выбросит с тысячеметровой глубины?

Ждут, а буровая бригада старается помочь скважине «раздышаться», откачивая раствор. Время идет; чтобы скоротать ожидание, Семен Тризна приносит чертеж геологического разреза, затевает спор с Алексеем, остальные толпятся вокруг, озябшие, голодные и нахохлившиеся, точно воробьи на морозе. Наконец скважина «вздохнула» и, сразу разрешив все вопросы, сомнения, тревоги, выбросила… соленую воду.

Вода шла из трубы, предусмотрительно отведенной от устья скважины за пределы буровой, и час, и два, и три. Ни малейших признаков нефти, но люди еще долго стояли над ручьем, убегавшим в заснеженный овраг.

24

Отойдя от вышки, Иван Наумович направился куда глаза глядят. Под пасмурным небом метался бесприютный ветер, уныло завывая в кустарниках. Холмистая башкирская лесостепь, выбеленная снегом, широко раскинулась вокруг.

Вот тебе и пологие структуры, из-за которых не стихает спор в Москве, Ленинграде, Баку и Грозном! Нефтяники ломают копья, а недра земные загадочно молчат. Выброс воды не ответ: возможно, не так пробурили, не попали в свод структуры.

Оступившись, Сошкин взмахнул руками, и будто по сердцу задел затиснутый в нагрудный карман журнал.

— Опять подвела буровая! Столько трудов, столько почти нечеловеческих усилий, даже страданий, — и зря!

В неудачах он винил только собственную неумелость, недостатки в методах работы: прекрасные здешние места навсегда приковали его, обещая несметные, сказочные богатства. Вопрос в том, как до них добраться?

Ни медвяные ароматы цветущих полей, ни смолистый настой хвои соснового бора не доставят геологу такого удовольствия, как запах, которым обдаст его выступившая на поверхность нефть или черный прожилок битума, вскрытый разведочной штоленкой.

Битумом в Древнем Египте пропитывали бинты для обертывания мумий, смолили, по библейскому преданию, Ноев ковчег, а мать Моисея покрыла им тростниковую корзину, в которой ее младенец поплыл по течению реки. Земляная смола — битум… Там, где она выступает, земля бесплодна: ни кустика, ни травки. Но как дорого сердцу геолога это мертвое, черное пятно! Как радужно сияют для него нефтяные пленки на калужинах и болотах!

Шагая неведомо куда по дороге, накатанной полозьями саней, стараясь отвлечься от мысли о новом поражении, Сошкин заставлял себя думать о Москве. Но мысли упорно возвращались к ускользнувшему опять из рук подземному кладу. Далась ему эта нефть! Будто нет ничего на свете интереснее! Еще во времена студенчества однокурсники смеялись над одержимостью Вани Сошкина и однажды написали на доске огромными буквами: «Фузулина Сошка». Тогда его больше всего интересовало то, как мельчайшая живая пыль — все эти фузулиниды, мшанки, фораминиферы, кораллы, — опустившись на морское дно, смогла породить баснословное количество нефти. Увеличенные макеты причудливых раковин этих крошечных существ всякий раз поражали его воображение. Он срисовывал их у стендов музея, с жаром одолевал книги, рвался в экспедиции, ловил каждое слово на лекциях.

Не мудрено, что академик Губкин приметил белоголового студента, угадав в нем будущего крупного ученого.

И вот сейчас этот ученый, бесцельно бредя по степи, говорил себе:

«Снова мы дали нашим недругам повод для торжества. Но, черт возьми, разве можно торжествовать оттого, что скважина оказалась пустой! Ведь где-то — вдруг совсем рядом — под непроницаемой шапкой глин таятся нефть и попутный газ».

Сошкин вспомнил опечаленные лица молодых инженеров, то, как тихо, словно при покойнике, переговаривались рабочие, глядя на воду, идущую из скважины.

«Да и вправду покойник: скважину-то похоронить придется, а стоит она без малого миллион рублей. Выходит, не зря нас назвали слепыми кротами!..»

Губкин при последнем разговоре в Уфе по прямому проводу сказал: «Пусть буровики не снижают темпов. До ЦК дойдем, а работы прекращать не будем».

«Работали, не жалея сил, но вот опять незадача! Поверили в эту жар-птицу — нефть и изломали себе всю жизнь! Будто два века жить собираемся, ан не успеешь оглянуться — старость на носу».

— Иван Наумович! — в который уже раз окликнул издали Алексей Груздев, шагавший следом то по твердому насту, то по ухабистому проселку. Но Сошкин ничего не слышал.

Была в его размеренной походке, в том, как он шел, не разбирая дороги, полная отчужденность от всего окружающего.

Остановись на ледянисто блестевшем бугре, под которым темнела в лощине соседняя деревушка, Сошкин снял запотевшие очки, подышал на стекла, протер, снова надел и неожиданно увидел подходившего к нему Джабара Самедова. Буровой мастер, успевший хватить с горя, вознамерился всерьез потолковать с ученым.

— Плохо дело, Иван Наумович! Черт его знает, где эта нефть тут сидит! — заговорил он, надвигаясь на Сошкина широкой грудью. — Полюбовался водичкой из скважины — совсем расстроился. И ребята приуныли… Вот выпил — не стерпела душа! Теперь думаю: вдруг мы на своей буровой тоже маху дадим? А? Такие трудности терпим — и напрасно! Вчера целый день простояли: бурильных труб не хватило. Завтра долота нового нету. Талевый канат сносился, весь иголками ощетинился. Где другой возьму?! — И тут Самедов сказал, как узлом завязал, такое, что Сошкин смутился. Да, есть от чего расстроиться!

— Иван Наумович! — снова крикнул Груздев, встревоженный было внезапным появлением возле своего шефа какого-то нескладного крупного человека. Но он сразу же узнал в нем Джабара по его пьяной повадке — руками размахивает широко и ноги тоже ставит врозь неуклюже, но прочно — споить бакинца до положения риз никому не удавалось.

Алексей понимал, какое смятение охватило Сошкина, когда скважина сказала свое «нет». С чем сравнить это «нет»? Разве что с отказом женщины, которую любишь. До встречи с Еленой Груздев даже не представлял, что существует такое могучее чувство. Только мысль о ней, единственной, и смягчает сейчас горечь неудачи.

Сошкин отошел от Самедова, но опять повернул в степь.

— Куда вы, Иван Наумович?!

Тот наконец услышал, оглянулся.

— В чем дело, Алеша?

— Телеграмма из Москвы…

Приняв легкий пакет, Иван Наумович повертел его и раскрыл с явной опаской.

«Ну что?» — молчаливо вопрошал всем видом Алексей.

— Ничего страшного. Пишут о совещании нефтяников в Баку. Приглашают и вас. Вероятно, большой разговор предстоит.

25

Детство Алеши Груздева, сына бурильщика, прошло в Баку, возле черного леса нефтяных вышек. Тут вышки, теснясь друг к другу, стояли до старости. Когда поднимался штормовой каспийский норд-ост, они точно оживали, и чумазые толпы их поднимали шум — оханье усталого дерева. Оглушительно хлопали отставшие доски, скрипели лестницы, шатаясь и роняя выпавшие ступени; стремительно несущийся воздух завывал в крестовинах креплений, со свистом раскачивая канаты — чудо какой оркестр получался!

Не придумаешь занятнее дела для мальчишек, чем взбираться на высоту по крутым лестницам, иногда повисая на руках, чтобы перемахнуть оголенные пролеты. Это было так же весело и жутко, как игра в прятушки в черных колодцах — устьях скважин. Заглянешь туда — кажется, если бы не темень, увидел бы преисподнюю, но совсем близко вдруг блеснет маслянистая, неподвижно стоящая жидкость или голубой пятак неба, а на нем вместо герба — кудлатая мальчишеская головенка.

Смелый Алешка, не чуя беды, спускался в трубу; цепляясь за железный ее край, упираясь коленками и локтями, повисал над пустотой. Но однажды такой же удалец слетел вниз, не успев даже вскрикнуть. Долго после той памятной игры у Алешки ныли уши, надранные отцом — Матвеем Груздевым.

Все в Баку пахло нефтью. Черная сажа хлопьями сыпалась на рабочий поселок из труб нефтеперегонного завода; ни деревца, ни кустика на рыжей земле, только пропыленные колючки серели на диких пустырях. Горячее солнце изо дня в день калило зноем синеву неба и голые бугристые горы, и сияющее голубизной бескрайнее зеркало Каспия дышало в летние дни на побережье не прохладой, а теплым, душным паром.

Грязные, точно чертенята, ребятишки бегали отмываться к морю, но и в море плавала радужно отсвечивающая нефть, а на берегу везде пятна пролитого мазута и растопленного битума, которым смолили суда и лодки. Если какой-нибудь сорванец наступал на тягучую эту смолу, то ходить ему с черными липкими подошвами, пока добрый сердцем матрос не бросит кусок ветоши, смоченной керосином. Часто ребятишки наблюдали с барж, как в воде возникали пенистые грязные буруны и вдруг остро начинало пахнуть газом. Дети с малых лет привыкли уважать нефть — ведь это она кормила целый город.

Время шло, комсомолец Алеша Груздев поступил в Грозненский нефтяной институт.

И вот он, совсем возмужавший, снова на перроне бакинского вокзала — по виду не отличишь от азербайджанца, — идет и смотрит радостно на родной город.

По-прежнему палит солнце, а море и небо светятся синевою, но зелени заметно прибавилось, особенно в центре, где высятся прекрасные дома, принадлежавшие раньше бакинским богатеям. Мягко колышутся в старых садах кроны длиннохвойных эльдарских сосен, легко переносящих здешние засухи. Там бульвар с посадками молодых маслин, там — на недавно разбитом сквере — пышно цветут кусты красных и розовых олеандров, а в Башкирии еще зима, и ветер студеный гонит поземку по степным сугробам.

Груздеву не хотелось ехать ни трамваем, ни автобусом, и он направился в свой район пешком с чемоданчиком в руке, нарочно петляя по улицам, отмечая по пути все перемены, которые произошли без него. Прошел он и по Старому городу. Здесь слепые стены домов образуют такие узкие ущелья, что лежащий верблюд занимает всю мостовую, загораживая всю улицу. На холме развалины дворца Ширваншахов, перенесших сюда в XV веке столицу сказочного Шемаханского царства. Дворец разбит с моря артиллерией Петра Первого, взявшего Баку в 1723 году. Среди развалин сохранились каменные мешки — сырые колодцы, в которых в старину томились узники. А вон всегда кипучий рынок: рис, сушеные фрукты, халва, орехи, чеснок… Грудами навалена муравленая посуда, в глянце которой полыхают отсветы солнца.

Груздеву стало жарко, он снял шапку, чтобы сильнее ощутить свежее дыхание морского ветра, пахнущего солью и нефтью. Море шумело рядом: улицы города окружали подковой сверкающий на солнце голубой простор бухты. С благоговейным чувством Груздев зашел в сад имени Шаумяна, где похоронены бакинские комиссары, перевезенные в двадцатом году из-под Красноводска. Сад с аллеей черных кипарисов был красив и торжественно печален. Горел над братской могилой вечный огонь, как кровь краснели на темной зелени розы.

Постояв у могилы, нефтяник направился в сторону набережной, где на недавно вскопанной земле покачивались похожие на былинки, тоненькие саженцы ив, индийской сирени и пышные клубки эльдарских сосенок. Прошлое и будущее встретились на древней земле огнепоклонников, сожженной вечной засухой, и в город все щедрее входила зеленая прохлада садов. На Приморском бульваре Алексей сел в автобус…

Сердце его забилось сильнее, когда впереди показался знакомый лес вышек. Сразу бросилось в глаза новое — повсюду работали качалки: значит, насосы пошли в ход, а раньше нефть тартали. Алексей и его брат Серега работали и тартальщиками: черпали нефть из скважины желонкой — отрезком трубы с клапаном внизу. Угоришь за день на такой работе, к вечеру только глаза да зубы светятся на лице. Богатые скважины под напором давления в нефтяном пласте фонтанировали, это приносило большой доход хозяевам промыслов, но из-за попутного газа возникали взрывы и грандиозные пожары. Тушить их было очень трудно…

На улицах рабочего поселка, как в пору Алешиного детства, носились босоногие ребятишки (славились бакинцы многодетными семьями), висела на заборах и перилах крылечек промазученная одежда, и невольная зависть шевельнулась в душе Алексея; когда же вот так прочно осядут нефтяники в Башкирии?!

Пройдя среди невысоких домов с плоскими крышами и железными решетками на окнах, Алексей подошел к бараку, в котором жил его отец. Бурильщик Матвей Груздев по гроб жизни был влюблен в вышки, а все остальные профессии считал как бы прикладными к нефтяному делу. Он и свой поселок любил так, что даже слышать не хотел о лучших местах. Дома ли он сейчас или на вахте? Долго гадать не пришлось: усатая голова его с проплешинами над рыжеватыми висками мелькнула за оградой палисадника, увитой виноградными лозами.

Вместе с Сергеем, теперь тоже бурильщиком, отец сажал молодые деревца под своими окнами; барак был длинный, двухэтажный, густо заселенный народом.

— С поливкой беда, а то бы… — громко говорил отец.

Алексей поставил чемоданчик, неожиданно подойдя сзади, крепко сжал плечи брата.

— У нас волки на сугробах воют, а у вас редиска уже поспела!

Сергей, веснушчатый, рыжий, завертелся, пытаясь оглянуться, по улыбке отца и силе больших смуглых рук угадал, кто его схватил:

— Явился, чертолом! Ваше инженерное сиятельство… Пусти уж! Если бы вся интеллигенция такая была, плохо жилось бы рабочему классу.

— Это отчего же? — спросил Алексей, целуясь с отцом.

— Оттого… — Брат пошевелил высвобожденными, словно из тисков, плечами. — Вы бы нас походя затолкали, зубры этакие. Как бы тогда рабочий класс руководил вами?

— Вопросы руководства не на кулачках решаются, — важно сказал отец, не терпевший пустословия в вопросах политики, но сразу сорвался на другой тон: — Серега, сбегай в лавку, а я насчет самоварчика соображу. — И снова повернулся к дорогому гостю. — Жену почему не привез? Что это ты, сынок, на старухе-то женился?

— Я вам фотокарточку посылал, — сдержанно напомнил Алексей.

Отец вздохнул.

— На карточке она, точно… По карточке судить — красавица женщина. Но ежели ей пятый десяток, а тебе двадцать…

Смуглое лицо Алексея медленно залилось румянцем, глаза посуровели.

— Ей только тридцать восемь, а мне двадцать три, папаня.

— Эх, Алеша! Тридцать восемь лет, конечно, не так уж много. Не совсем еще старая женщина, может, даже как розан в самом цвету. Но дунет ветер — и облетит вся красота. Тебе под пару лет на двадцать бы моложе ее.

— Я люблю Елену Артемьевну.

Голос сына прозвучал жестко, брови над высоким переносьем сошлись, как тугой персидский лук, и старый бурильщик понял: разговор напрасный — Алеша с детства был тверд и упорен.

«В мать уродился! — Матвей с грустью вспомнил покойную жену и уже молчком повел сына домой. — Женился бы на молодой, называл бы я ее дочкой, а к Елене Артемьевне — ученому-хирургу — и подступиться боязно, — думал он, наливая в самовар кипяток из бака на общей кухне (с огнем на промыслах строго: тут даже земля могла загореться). — Алеше-то, конечно, дела нет, как я себя чувствовать при ней буду, да и вряд ли придется вместе жить! Вот так и Петро через жену отбился от дома, а Серега все тянет с женитьбой. Неужто мне самому придется новую хозяйку искать?»

Петро — старший сын в семье, у него дача и сад в пригороде, работает по торговой линии и с родней почти не встречается.

На стол отец накрыл быстро, умело, но труды его, как и Серегины хлопоты, пропали впустую: Алексей только прошелся по двум комнатам, опустевшим после смерти матери, оставил чемоданчик и ушел. Бурильщики постарались не подать вида соседям, как это было обидно им, выпили сами по стопочке-другой, закусили копченой рыбой.

— В «Азнефть», должно быть, побежал. Командировочный, ясно, — сказал Матвей Груздев.

— Директор разведочной конторы, как же! — пробурчал Сергей, макая в солонку зеленое луковое перо. — Все ищут! А нефти — умыться нечем.

26

Ночью на соседнем промысле в Лег-Батане ударил фонтан невероятной мощности. Все ближние скважины, товарный парк и дома рабочего поселка оказались там под угрозой пожара. Алексей и Серега Груздевы попали в первые отряды горожан, мобилизованных на ликвидацию этой аварии. Ехали в грузовиках по тряскому шоссе вдоль голой береговой гряды, по гребню которой, похожему на хребет дракона, чернели каменные зубцы. Слева за вышками шумело в полутьме море, сверкая далекими огоньками: не то суда шли, не то костры горели на затерянных среди волн островах. Промелькнула пустынная серая долина, протащился стороной, как золотая цепь, поезд из Тифлиса. Где-то здесь был древний путь на Иран, куда проходили по каспийскому побережью войска Александра Македонского. Лег-Батан (значит «Верблюд утонет») — гиблые, топкие места. И вдруг нефть…

Гигантский фонтан, черневший над равниной, на грязно-голубом предрассветном небе, завиднелся издалека.

— Говорят, эта скважина даст до двадцати тысяч тонн в сутки! Сила! — с гордостью и восторгом крикнул Серега. — Трубы бурильные повыбрасывало и скрючило, будто макароны. Ежели случится взрыв, взлетим под самое небушко. Будем лететь через Каспий аж до Красноводска.

Людей ссаживали с грузовиков, отбирая у всех спички и табак, и под липким черным дождем спешно разводили по местам: одних к самому фонтану, других — на рытье канав и огромных ям — «амбаров». Алексей и Серега оказались на товарном парке, где увеличивали обваловку резервуаров.

Редкие в Баку дожди не создавали угрозы затопления, а сейчас по низинам бурными потоками шла… нефть, из которой белесыми облачками выделялся попутный газ. Колонны грузовиков доставляли все новые отряды горожан и солдат, спецодежду, питание, бидоны с молоком для тех, кто работал на самых угарных участках.

Местность напоминала разворошенный муравейник. Под рыжей землей, покрытой солончаками, пыльными колючками да кое-где тощей, жесткой травой — пищей легконогих джейранов, — таились сказочные сокровища, но неосторожно выпущенные на волю, они превратились в разбушевавшуюся стихию.

Сильно пахло газом, и по радио то и дело объявляли:

— Не зажигать огня!

— Не курить!

— Вспыхнет — спасаться негде, — сказал Сергей. — И наши резервуарчики начнут взрываться подряд. А ежели обойдется благополучно, то упустить в море такие нефтяные реки тоже нельзя, — пропадет Каспий.

Поглядев на то, как легко и споро работал брат, Сергей вспомнил вчерашнюю обиду:

— Жалко, что ты от нас отбился. Далась тебе эта Башкирия!

Алексей промолчал. Зависть одолевала его при виде того, как кружились воронки на масляной поверхности бурных потоков, как пенился и пузырился в них газ, — нефть играла, словно шампанское! Хотя бы тысячную часть этого увидели они с Иваном Наумовичем на скважине, недавно так жестоко обманувшей их надежды!

Когда по цепи прокатилась команда сменяться, солнце стояло уже высоко, зажигая радуги в брызгах черного дождя, сверкая в разливах нефти, и в заполненных до краев канавах, разносивших по всем направлениям живую кровь земли. Блестели неузнаваемо темные лица людей, их промасленная одежда, черенки лопат и острова промокшей сверху земли. Повсюду курилась белесая коварная дымка, и погода, словно нарочно, стояла тихая, ветер не развеивал угара.

Разыскивая Серегу, Алексей ступил на вал, за которым грозно сейчас высились десятки окольцованных насыпями резервуаров, заполненных горючей жидкостью. Падавший на них нефтяной дождь стекал по металлическим станкам, образуя глубокие лужи, отсвечивавшие черным лаком в тени.

«Зальет все равно!» — От газа у Алексея кружилась голова, а уши будто ватой заложило, он провел по лицу мокрой ладонью и вдруг увидел, что люди, работавшие поблизости, дружно обернулись в его сторону.

Следуя за их взглядами, он тоже обернулся: неподалеку стоял рабочий и вынимал из коробки спичку, не слыша угрожающих криков и свистков, в зубах у него была папироса. Груздев не успел даже испугаться, а сразу, словно подброшенный тугой пружиной, сделал такой прыжок, что подмял человека, который мог бы взорвать весь промысел.

27

Войдя в громадный, роскошно обставленный кабинет Меджафарова, Алексей остановился смущенный, но в квадратах окон виднелись на фоне рыжих гор часто поставленные вышки — и точно заявляли: нефть здесь главное.

Сидевший за просторным столом Меджафаров, крепко сколоченный, плотный в плечах, поднялся навстречу разведчику из Башкирии и в упор посмотрел на него коричневыми с хитринкой глазами. Он был не стар; по загорелому лицу, по властной прямой осанке никто не дал бы ему больше сорока лет.

— Ну, как чувствуешь себя в родных местах? — спросил он звучным голосом человека, привыкшего выступать с трибуны. — Пьянит, наверно, здешний воздух? А? Нефтью у нас пахнет! И газком иногда. Как вчера на Лег-Батане-то? — Меджафаров прикрыл глаза тяжелыми складками век, будто залюбовался возникшей перед ним картиной схватки со стихией, ноздри его крупного носа хищно раздулись. — Инженеры говорят: редкий случай в мировой практике… Закрыть такой фонтан нам вряд ли удастся, пока скважина не обвалится и не заглохнет сама. Зато все ближние промыслы перевыполнят план за счет сбора этой нефти. Вот что значит наш старик Баку! — Меджафаров хохотнул, затем добавил серьезно: — Молодец, товарищ Груздев! Но, знаешь, утверждают, для любого спортсмена твой прыжок — мировой рекорд. Ты что, спортом занимаешься?

— Нет. Просто так прыгнул.

— Просто? Это, дорогой друг, совсем не просто: стоит человек на месте — и вдруг прыгает, словно барс. Орден тебе дадим за такую штуку.

— Что вы! — сконфуженно запротестовал Груздев. — Смеяться будут: прыгнул — и на тебе, получил орден!

— Смеяться? — В глазах Меджафарова вспыхнули искорки не то гнева, не то обиды, но он сдержался. — Ради спасения человеческой жизни смельчак прыгает в огонь, прыгает в воду… Разве смешно? Если твой прыжок предотвратил катастрофу, которая принесла бы миллионные убытки и тысячи человеческих жертв, как это оценить? Сколько времени ты работаешь в Башкирии?

— Третий год.

— Только-то! И уже директор конторы? Еще раз молодец. А бурильщиком работал?

— Две скважины бурил: одну — когда был на практике пятого курса, другую — после получения диплома. Я в институт шестнадцати лет поступил.

— Ну, садись, дружок, закуривай. Здесь можно. — Меджафаров поощрительно усмехнулся. — Тебе у нас, на большой нефти, работать надо, а не крохоборством заниматься на ваших пологих структурах. Квартиру предоставим хорошую, условия для роста создадим. Опять не согласен? — с легкой иронией спросил он, заметив быстрое движение Груздева, которому эти слова напомнили спор Ивана Наумовича с Безродным. — Какие у вас там открытия? Чуть брызнуло в Уртазах — и только. Пустая трата средств и времени. Что? Неверно я говорю?

— Да. Пусть брызги, но ведь это только начало. Будут и у нас свои Лег-Батаны. Губкин говорит…

— А-а! — Меджафаров нетерпеливо тряхнул пальцами, точно муху отбросил, произнес почти с презрением: — Фантазия!

«Неужели он так крепко убежден, что нефти у нас не будет? — подумал Алексей. — Может, остаться здесь? Дадут квартиру. Леночке не придется мотаться по бездорожью в любую погоду».

Но, преодолев минутное колебание, он сказал почти укоризненно:

— Большевику необходимо мечтать…

В ответ раздался бесцеремонно громкий смех.

— Мечта мечте — рознь. — Лицо Меджафарова сразу приняло холодно-надменное выражение. — Не забывайте, товарищи мечтатели, что каждая ваша скважина обходится стране не меньше миллиона. Ты смотришь на меня и думаешь, наверно: «Конкуренции боится». Да разве я Нобель или иной нефтяной король?! Чего мне вас бояться? Старый, славный Баку не подведет Меджафарова — испытанное предприятие! Вот опять убедились в его неиссякаемой мощи. А ты мне даже своим молодым упрямством все-таки нравишься. — И, явно желая повернуть по-своему, Меджафаров тоже упрямо повторил: — Мы тебя быстро выдвинем на большую работу.

— Простите, я приехал сюда на совещание, а не искать работы, — с невольной дерзостью вырвалось у Груздева.

Меджафаров побледнел — вернее, посерел под густым южным загаром. В глазах его сверкнули уже настоящие молнии, однако, обладая великолепной выдержкой, «вождь» Азербайджана подавил гнев.

Он умел создавать себе популярность и дорожил ею: любое проявление его чуткости становилось известно везде. Привык он и покрикивать на подчиненных, привык, чтобы от его окрика все вздрагивали. Спорить с ним никто не решался.

Несколько секунд Меджафаров молчал, прикусив губу и широко раздувая ноздри, потом сказал не то с сожалением, не то с угрозой:

— Как хотите, товарищ Груздев. Видно, по пословице действуете: «Назвался груздем, полезай в кузов». Только кузов-то плох. Да. Смотрите, чтобы в дырку не выпасть…

28

Провожая брата на совещание, Серега спросил:

— Зачем тебя вызывал Меджафаров? Благодарил, наверно?

— Благодарил.

— Черт те что получилось, когда ты прыгнул, я больше испугался, чем из-за спичек того парня: будто воздушной волной тебя бросило. Ох и здоров ты!

Алексей промолчал, угрюмо посматривая по сторонам: его поразило обилие портретов Меджафарова — они виднелись на фасадах высоких зданий, на уличных стендах и даже в витринах магазинов.

— Почему столько портретов?

— Меджафарова-то? Так любят его…

— Ты любишь?

Серега неожиданно задумался, по-видимому, он никогда не размышлял об этом.

— Мое дело… десятое… — сказал он с запинкой. — Я тяжеловоз, мне тонкостями заниматься некогда. Сегодня в Лег-Батане вал воздвигали вдоль морского побережья. Десятка три насосов поставили, да куда там! Все бассейны вырытые — через край.

Совещание открылось в новом городском театре. Алексей внимательно присматривался к собравшимся: ведь это бывшие рабочие Нобеля и его компаньонов по выкачке русской нефти, недавно бесправные люди, а сегодня они сами управляли богатейшими промыслами.

В президиум под гром аплодисментов был выбран Меджафаров, в числе других выдвинули Сошкина и Олега Сергеевича Безродного.

Безродный сразу предложил послать приветственные телеграммы правительству, Центральному Комитету партии и… Меджафарову.

«Как же так? — изумился Алексей. — Меджафаров сидит в президиуме, а мы будем посылать ему приветствие?»

Но больше никто не выразил удивления, и Груздев подумал:

«Может быть, в самом деле его любят, город-то при нем похорошел. У нефтяников достижения большие, а главное — перспектива роста замечательная. Понятно, отчего в театре приподнятое настроение».

Сошкин, немного опоздав, прошел к сцене между рядами занятых кресел, скрылся за кулисами и занял место в президиуме.

«Должно быть, с Москвой разговаривал», — догадался Алексей и тут увидел Безродного, который, наклонив голову и даже как-то извиваясь, приблизился к Меджафарову, подал ему заранее раскрытую папочку и улыбнулся так, будто это доставило ему величайшее удовольствие. Меджафаров взял бумаги, серьезно взглянул на Олега Сергеевича. Тот тоже сразу посерьезнел и отступил, словно на пружинах, приседающей, осторожной походкой.

Куда девалась его внушительная осанка! Сейчас он казался гибким, почти бескостным, способным принять любую форму.

Вот Меджафаров, не поворачивая головы, чуть шевельнул вскинутым пальцем, и Олег Сергеевич, евший его глазами, мгновенно подтрусил, застыл, изогнувшись, покраснев от напряжения, и снова приятно осклабился.

«О чем это они?» — обеспокоился Алексей, поискав взглядом Сошкина.

Тот сидел, настороженно выпрямясь, и тоже смотрел на Безродного.

«А ведь мы не умеем так подскакивать, дорогой Иван Наумович!» — с чувством душевной теплоты и гордости подумал Алексей.

Доклад делал главный инженер «Азнефти»; развитие нефтепромыслов в Баку шло быстрыми темпами — на этом и было сосредоточено внимание докладчика. Много восторженных слов он адресовал Меджафарову, который слушал их со снисходительно-спокойным выражением: дескать, я и сам себе цену знаю.

— Придет время, когда буровые вышки выйдут прямо в море и зашагают по его просторам! — воскликнул докладчик.

Это прозвучало внушительно, хотя и трудно было поверить в такое.

Но вот первый камень, брошенный докладчиком в поисковиков Башкирии:

— Зачем отвлекать внимание и средства? Не лучше ли сосредоточить силы на нефтеносном юге? Развитие Баку и строительство социализма — единый процесс.

Во время перерыва Сошкин сказал Меджафарову:

— Мы тоже за процветание Бакинских промыслов, но дайте и нам возможность открыть «Второе Баку» на Востоке.

— Кто вам мешает — открывайте. Если найдете там хоть четверть Баку, спасибо скажем. Но чего нет, того нет! Чем вы можете похвалиться?

Похвалиться Сошкину было действительно нечем, однако от выступления он не отказался. Все слушали его внимательно, но сдержанно. Вслед за ним на трибуну поднялся Безродный, и из его речи всем стало ясно, что нефть на Урало-Волжской, или Русской, платформе — миф.

Никакого решения о поисках в Башкирии совещание не приняло.

В вагоне Алексей Груздев сказал с горечью:

— Уезжаем без боя побитые.

Сошкин улыбнулся:

— Ты-то как герой уезжаешь!

Алексей в досаде махнул рукой: орден, обещанный Меджафаровым, бросил какую-то тень на его нечаянное геройство, и было хорошо, что это обещание тоже повисло в воздухе.

— А Олег Сергеевич назначен еще и председателем комиссии Наркомата по проблемам нефтеносности, — напомнил Сошкин. — Развертывается многоуважаемый коллега!

29

— Ну, рассказывай, как прошло совещание в Баку? Что за чудо-фонтан там ударил? — набросился на Алексея с расспросами Семен Тризна, примчавшийся в контору с буровой. — Танечка сказала, что ты совершил какой-то легендарный прыжок. Куда ты прыгал?

— С печки на полати, — хмуро отшутился Груздев.

— Так и я бы прыгал! Да только нету, понимаешь, полати, — сказал Ярулла, сидевший на скамье вместе с другими рабочими.

— Может, обратно в деревню потянешь? — прицепился к слову Сенька. — Дома-то, наверно, перина пуховая?

Ярулла рассердился, надул, точно мальчишка, ядреные губы.

— Что, понимаешь, будто шутить нельзя? Зачем придираешься? Конечно, изба лучше, чем землянка. Но раз нет — не надо. Работать приехали, а не на печка лежать.

— Правильно, — поддержал его Груздев и стал рассказывать о своих бакинских впечатлениях.

Буровики слушали внимательно, не тая горестной зависти, вздыхали.

— Совсем нас прижали, Алеша: все заявки на оборудование срезали, — пожаловался Сенька. — Заготовили мы с Митей слезное послание Губкину, давайте обсуждать. Пусть проталкивает дело в Госплане и Наркомате.

Сенька помолчал, щуря детски ясные глаза, обведенные темной тенью ресниц. Осунувшееся за последнее время лицо его показалось Алексею маленьким, сильнее выдался широкий нос уточкой.

Заметив сочувственный взгляд товарища, Семен подобрался, задорно тряхнул чубом.

— Мы бы встретили тебя, Алеша, бифштексом и шампанским, но повар, как на грех, заболел, а завхоз потерял ключи от винного погреба…

— Меня уже тошнит от твоих бифштексов и шницелей, — оборвал Дмитрий Дронов.

— Я знаю, Митя, ты предпочитаешь мороженую картошку в мундире: она сладкая, а хлеб с пикантным привкусом плесени, который можно разрубить только топором.

— Может, обратно потянешь домой к папа с мама? Да? — отыгрался Ярулла, но без злорадства: и у него иногда поперек горла становился заплесневелый хлеб.

— Ты начинаешь проявлять агрессию!

— Когда ты говоришь — не агрессия, а когда я — агрессия? Да? — с дружелюбным задором наседал Ярулла. — Ты лучше давай мне угол побольше. Моя баба — жена моя — приехала бы. Хлеб нам стряпала бы. В деревня теперь много изба заколоченный стоит. Да? Можно бы одна печка-то, понимаешь, сюда перетаскать.

— Ты плохого мнения о нашем предприятии. — Семен Тризна сразу стал искренним и грустным. — Шампанских да бифштексов у нас нет, но кирпича возика три достанем. С деревней нынче шутки плохи. На днях там такая дискуссия вышла, что двоим уже никакие врачи не помогут.

— Да, братцы, обстановка серьезная. Поэтому мы, как представители рабочего класса, должны держаться здесь на высоком уровне. Проживем и на черством куске, — сказал Груздев, нетерпеливо поглядывавший на свои наручные часы.

Ярулла смутился.

— Я ведь для всех хлопочу, понимаешь…

Джабар Самедов, войдя в контору, сразу смекнул, о чем разговор.

— Хоть бы ларек открыть! В городах распределители есть, а у нас только карточки на продукты. Куда пойдешь в степи с талонами на крупу и масло? В сурчиную нору, что ли?

— Подождите немного, будут здесь и ларек и пекарня, — пообещал Алексей, задетый за живое упреками рабочих, хотя ожидать улучшения быта после того, как срезали заявки на буровое оборудование, не приходилось.

Гурьбой пошли в свои землянки.

— Ну как, добьемся теперь чего-нибудь? — спросила Дина, едва Алексей перешагнул порог.

— Добьемся, — рассеянно ответил он, улыбаясь Елене, которая хлопотала у железной печки, готовя праздничное блюдо из вермишели.

Разве мог он сейчас вспоминать о неприятностях? Вернулся к любимой женщине, и нет у него места роднее, чем эта мрачноватая, старательно прибранная землянка. Да еще Танечка ворвалась, веселая, раскрасневшаяся: успела сбегать на лыжах в ближнюю деревню, что-то обменяла на желтый комок сливочного масла, крупу и пшеничные коржики.

— Рассказала и там о бакинском фонтане. Знаете, как это подействовало: одни не поверили — высмеяли, другие обрадовались, а тетка, с которой я торговалась, дала лишнюю миску пшена. «Смотрите, — говорит, — хорошенько, чтобы нашу деревню не залило при таком случае».

За столом во время ужина Семен разыгрывал в лицах диалог Танечки и крестьянки, много смеялись и без особых на то причин, просто душа просила тепла и отдыха.

Но Груздев все-таки нервничал: куда уйдешь от тяжелых дум, если нет никакой уверенности в завтрашнем дне? Одно дело — прения, другое — когда скважины дают вместо нефти соленую воду.

— Алеша! — тихонько окликнула его Елена. — О чем ты?

Он очнулся от раздумья, обнял жену.

— Давайте споем, ребята!

Сбившись в тесный круг, запели:

Там вдали за рекой зажигались огни,

В небе ясном заря догорала…

Танечка, Дронов и Алексей пели хорошо, Семен Тризна изрядно фальшивил, шевелила ртом осипшая от простуды Дина, беззвучно повторяя слова. Елена тоже молчала, хотя голос у нее был славный. Прислонясь к плечу мужа, она, забывшись, неотрывно смотрела на него и думала: «Если бы я могла чем-нибудь помочь ему!»

Позже, грея телом холодную постель, он сказал сокрушенно:

— Как ты без меня спала? Ты простудишься здесь, Лена! Мне больно думать, что ради меня ты, такая прекрасная, такая нежная, перебралась в эту сырую яму!

— С тобою мне везде хорошо! Только бы ты не разлюбил меня…

— Это невозможно! Я буду любить тебя даже после смерти.

— После моей смерти?!

— Нет, когда я сам умру, то и тогда не перестану любить тебя.

30

Ночь медленно поворачивала звездный купол над бессонной буровой вышкой, над сугробами, превратившими степь в застывшее белое море, в котором затерялись землянки разведчиков. Ворочался бы на соломе в своем углу и Ярулла Низамов, да мешали колени и спины товарищей. Поэтому он лежал неподвижно и все думал, думал…

Не дается нефть буровикам, уходит. А если и на той скважине, где он работает, появится только соленая вода? Помилуй бог! И о семье, конечно, тревожился Ярулла. Матери еще деньжонок послать бы: сестренкам новую обувь надо справить, корове корму прикупить.

По жене Ярулла не очень скучал. Ни разу не пришло ему в голову сказать ей что-то нежное, а тем более пообещать свою любовь после смерти: он и живой-то до сих пор не знал, любит ли ее. Но для того, чтобы лучше трудиться на буровой, которая выматывала все силы, требовалось как-то наладить жизнь.

Не договорившись толком с начальством, Ярулла написал Наджии, чтобы она приехала к нему, и теперь ломал голову, где найти хотя бы маленький закуток, чтобы устроиться по-семейному.

— Что ты там высматриваешь? — спросил Семен Тризна, заметив однажды, как странно крутился Ярулла по не обсохшей еще проталине на бугре возле конторы. — Уж не клад ли ищешь?

— Приходится, понимаешь, инициативу проявлять. Жену позвал сюда. Письмо послал, а куда поместить ее, когда приедет? Землянку буду делать. Вот земля оттает. Да? И начну здесь копать.

— Хорошенькое дело! Ты, я вижу совсем разложился, в особняке жить захотел!

Сенька сказал так не по ехидству — этого за ним не водилось — и не от черствости душевной (земли вокруг сколько угодно, пожалуйста, строй и городи все, что вздумается), просто не дошла до него серьезность положения Яруллы. Он сам измотался и ходил по буровым с перевязанным горлом, похожий, по словам жены, на гадкого утенка.

В поселке разведчиков цвела одна Танечка да по-прежнему весело хлопотала Елена, возвращаясь из сельской больницы.

Сейчас Елена сидела у окошка, в которое заглядывал пучок жухлой травы, вылезшей из-под снега, и приводила в порядок вельветовую толстовку Алексея, а Танечка мыла посуду.

Поставив на полу миски, она с минуту следила, как луч вечернего солнца скользил по блестящим, гладко зачесанным волосам Елены, по нежному овалу ее щеки и маленькой раковине уха.

— Вам, Аленушка, серьги надо носить, такие капельки светлые, чтобы, как росинки, горели, — сказала она и, подойдя, расцеловала Елену от избытка чувства. — Вы просто прелесть, совсем как Миа-Мэй из «Женщины с миллиардами»! Не знаете? Иностранный боевик! Семь или восемь серий. — Танечка присела возле Елены на мешок с горохом. — Все страны света показаны. А сколько приключений у героини, сколько несчастий! Она и в тюрьме сидела, и в дом терпимости попала, а в какой-то легендарной стране — то ли Антарктиде, то ли в Атлантиде — ее приняли за богиню Астарту и поклонялись ей долгое время, пока старик жрец не догадался, что Миа-Мэй обыкновенная женщина. Он хотел принести ее в жертву, но увидел у нее на шее священный амулет…

— Почему же она все страны объехала?

— Клад искала.

— И нашла?

— Нашла в том храме, где ее чуть не зарезали.

— Я тоже видела этот боевик, — сказала, лежа в постели, снова заболевшая Дина. — Только та артистка не похожа на Аленушку. У нее волосы белокурые.

— Она могла в парике сниматься! — И Танечка снова повернулась к Елене. — Если бы я была кинорежиссером, то сняла бы фильм о вас с Алешей. Какие вы оба красивые, даже до неприличия красивые! Как любите друг друга! Кроме того, ведь и мы клад ищем!

— Ни черта мы тут не найдем! — раздраженно крикнула Дина. — Доискались — уже на людей не похожи! Я расклеилась, пятый день валяюсь. Димка мой совсем захирел: фурункулы его замучили. Раньше все говорили, что у него хорошее телосложение, а теперь настоящее теловычитание. — Дина нервно засмеялась, отвернулась к стене и заплакала.

— Диночка, ну зачем так расстраиваться? — Елена подбежала к ней, обняла, погладила, точно маленькую. — Обязательно найдем нефть, и все у нас пойдет хорошо: город здесь будет, сады, кино…

— Ничего не будет! Безродный доказывает, что нефти тут нет, а мы, будто сумасшедшие, привязались…

— Ты это брось! — одернула Танечка. — Ишь распустилась, хлипкая интеллигенция!

— Ах, так! — У Дины сразу высохли слезы. — А я журнал прятала, чтобы не расстраивать вас! Нате, читайте, кроты несчастные!

Она выхватила из-под подушки сложенный вдвое журнал, оставленный Сошкиным, и швырнула к ногам Танечки.

— Ты спрятала, а мы его потеряли! — Танечка машинально разгладила ладонью листы, расправила обложку. — Мы эту статью уже прочли и тоже решили не говорить тебе…

— Подумаешь! — процедила сквозь зубы Дина. — Так я и поверила какому-то дрянному писаке!

— Вот видишь, — сказала Елена Танечке. — Всегда надо смело идти навстречу неприятностям, а не прятать голову под крыло.

В это время заскрипела дверь и вошла невысокая женщина, молодая, судя по легкости движений, но неуклюжая, в большой, не по росту, телогрейке и простом байковом платке.

Сбросив грубые сапоги, она поставила их в сторонку, чтобы кто-нибудь не споткнулся в полутьме, и, неслышно ступая по домотканым дорожкам, смело вышла на середину землянки.

— Здравствуйте! — Голос ее прозвучал звонко, весело.

— Здравствуй…

— Откуда ты явилась? — Танечка зорко оглядела ее. — Может быть, ты жена Яруллы Низамова?..

Приветливое лицо гостьи стало серьезным, румянец на нем погас и снова зажегся так густо и ярко, словно красный свет хлынул изнутри сквозь гладкую кожу…

— Нет… Меня зовут Зарифа Насибуллина, — с трудом вымолвила она. — Я трактористка. Недавно окончила курсы и хочу поступить на работу в вашу контору.

— Это гораздо интереснее, чем ваша женщина с миллиардами! — сказала подругам Елена, обрадованная появлением Зарифы. — Башкирская девушка — и вдруг трактористка!

— Я замужняя. Мой муж отсюда родом. Он будет работать в лавке соседнего сельпо. А приехали мы из той же деревни, в которой жил Ярулла Низамов. Мы с ним земляки. Когда я вернулась домой с учебы — жизни стала не рада: старухи и старики чуть в лицо не плевали. Такие сплетни распустили, ужас! Пришлось сделать уступку… Вышла замуж, но с условием, чтобы уехать на нефыть. Я, конечно, не уехала бы из колхоза, если бы у нас были трактора. А тут объекыт серьезный. — Рассказывая, Зарифа, конечно, умолчала о том, что стремилась попасть туда, где находился Ярулла. — Мне сказали: тут две комсомолки есть, вот я и пришла знакомиться.

— Колоссально, как говорит мой Семен! Три комсомолки на одном «объекыте»! — необидно передразнила Танечка. — Снимай свою телогрейку и садись за стол! Я будто предчувствовала: лепешек напекла. Мука, правда, черная, с горчинкой — должно быть, полынь в зерно попала. Пришлось картошки в тесто добавить. Картошка-то мороженая — сластит, и горечь отбило.

— У такой стряпухи с мякиной покажется вкусно, — сказала Дина. — Зарифа, пожалуй, тебе под стать. Значит, в нашем полку вдвойне прибыло.

31

Дела в поисковой конторе шли все хуже: рвались источенные в резьбе бурильные трубы, простаивали насосы и движки, требуя ремонта, стертые зубья долот отказывались грызть твердые породы на забое.

Уже много дней миновало с тех пор, как Ярулла поднялся впервые в люльку верхового. Порозовели березовые перелески, обсохла, встопорщилась вышедшая из-под снега прошлогодняя трава. Прилетели грачи, отощавшие после долгих странствий, звонко засвистели, запели, заливаясь на все лады, скворчики, вытолкав вместе с перинами из своих квартир нахальных постояльцев — воробьев, а буровики по-прежнему топтались на месте.

Несмотря на их неимоверные усилия, скважина углублялась за сутки иной раз лишь на… несколько сантиметров. Изредка брали пробы — керны. Случалось на счастье, что кернорватели поднимали каменные кругляки до четверти метра длиной. Иногда такие керны пахли нефтью. Буровики нюхали их, даже пробовали языком; и если еще в глинистом растворе появлялись радужные пленки, то лица у людей светлели и труд казался им легче.

Гремит ротор, вращая стальную колонну труб на забое, дрожит вся вышка от этой адовой работы. Сменный бурильщик заболел, и Джабар Самедов сам занял место у пульта управления; стоит словно вкопанный, держа руку в лосевой голице на рычаге тормоза.

Он тоже поблек и прикусил свой неугомонный язык, перемолов весь запас ругательств. А может быть, понял мастер, что бранью не поможешь, если нет самого необходимого?

Когда идет бурение и в люльке нечего делать, Ярулла сбегает вниз, и то помогает зацепить маленьким крюком на канате трубу для наращивания колонны, чтобы подтащить ее с мостков к столу ротора, то инструмент подтаскивает, то чистит лопатой пол, скользкий от глины. Даже вспыльчивый Джабар начинает благоволить к Низамову, видя, как по-хозяйски норовит он использовать каждую свободную минуту.

Все интереснее становится для Яруллы трудное буровое дело.

Когда он, пристегнутый к люльке ремнем, тянется за трубой, висящей на крюке талевого блока, ватник на нем задирается, и злой ветер прохватывает его насквозь, но беречься тут некогда: надо успеть отстегнуть болты элеватора и, пока блок идет вниз, завести стройную «свечу» за выступ «пальца». А тут уже новая труба на подходе, и Ярулла так же сноровисто принимает ее. Славно все идет, пока не нарушается рабочий ритм очередной досадной неполадкой.

Сейчас Ярулла внизу, а Джабар Самедов, хмурый и властный, на почетном посту бурильщика. Красиво работает мастер, особенно когда не бросается скверными словами. Но любоваться на Джабара тоже некогда: по ходу дела Ярулла сам соображает, что нужно, и направляется на подмостки взять новое долото: скоро придется менять… Он уже выбрал деталь, похожую на рыбий хвост, как вдруг руки его опускаются. Он бледнеет, хотя ничего страшного не случилось. Просто к буровой вышке подошла женщина в ватной стеганке…

32

Ярулла сразу узнал ее. Разве можно не узнать эти жгучие глаза, это круглое лицо с ярким румянцем и волосы цвета воронова крыла, выбившиеся из-под серого платка.

— Здравствуй! — крикнула она, волнуясь и открыто радуясь его растерянности.

Низамов не расслышал приветствия в грохоте буровой, сразу выбитый из колеи, молчком поднял нужную деталь и понес к ротору.

«Ох сумасбродная! Зачем приехала?!»

Однако овладевшее им смятение подсказало и ему, что он не зря боится Зарифы: совсем не желая этого, он думал о ней гораздо больше, чем о Наджии. Сознание своей беззащитности перед маленькой озорницей рассердило его. Он резко обернулся, готовый к отпору, однако Зарифы уже не было возле вышки: исчезла, словно растаяла.

— Уж не померещилось ли мне? — пробормотал Ярулла.

Вскоре на буровую заглянули Дронов и Семен Тризна.

— Слушай, Низамов, ты когда-нибудь видел автогенную сварку?

Самедов без церемонии оттеснил своего верхового от Дронова квадратным плечом.

— Где он ее видел? Я сумею: работал монтажником в Грозном.

— Я тоже желаю помогать. Пусть не видел, а вы покажите.

— Все тебя учить да учить! Поставь пол-литра — научу.

— Вот, понимаешь, вроде старый режим получается! — пожаловался Ярулла, все еще взвинченный неожиданной встречей с землячкой. — Мастер буровой — прямо красота, да! А ведет себя — даже совестно, как товарищи лекторы говорят, переживания прошлого.

— Но-но! — прикрикнул Джабар точно на лошадь, и, балуясь, больно ткнул Низамова под ребро оттопыренным большим пальцем.

— Ты полегче! Я, понимаешь, очень чувствительный…

Инженеры посмотрели на Яруллу — неуклюжего в брезентовой спецовке, натянутой поверх ватника, — и рассмеялись: казалось, ничем нельзя было пронять этакого здоровяка.

Остроглазая Зарифа заметила не только растерянность Яруллы, но и раздражение, с которым он отвернулся.

— Подумаешь, разозлился! Будто я к нему во двор въехала! — обиженно шептала она, поспешно уходя от буровой. — Какая жалость, что Наджия до сих пор киснет в Урмане, а то побежал бы прятаться за ее широкие юбки!

И все-таки радость встречи и невольное смущение любимого человека побеждали горькие чувства, оживляли глаза Зарифы ярким блеском.

Такой задорно-оживленной и предстала она в конторе перед Груздевым.

Недоверчиво глянул Алексей на залетную пташку с высоты своего громадного роста.

А она без суеты и поспешности достала и разложила перед ним на столе документы: комсомольский билет, удостоверение об окончании курсов, характеристики от организаций.

Груздев все внимательно следил за движением ее маленьких расторопных рук, мозоли на них особенно пришлись ему по душе.

«Вот лучшая характеристика для девочки, у которой такие сокрушительные глаза, — подумал он. — Телогрейка и грубые сапоги — прямо скажем, никудышный для красавиц наряд! — ничуть не умаляют у нее сознание собственного достоинства».

Однако (именно поэтому) Груздев пожалел юную трактористку и попытался охладить ее пыл:

— Условия работы у нас исключительно тяжелые, я уже не говорю — в зимнее время! И тракторы не первой молодости: всякая заваль старого выпуска нам достается. Еле успеваем ремонтировать, а обслуживать надо несколько буровых точек…

— Вы думаете, я не сумею? С текущим ремонтом справлюсь, а если что серьезное — поможете. Морозов не боюсь. Так что, не подведу…

— На словах ты бойкая…

— Постараюсь и на деле.

— Ну, гляди!

Зарифа спрятала комсомольский билет, остальные бумаги подвинула к директору буровой конторы, на всякий случай прижала с одного края пресс-папье, чтобы видно было и не разлетелись по столу, и, стуча большими, не по размеру, сапогами, пошла к выходу. Глядя ей вслед, Груздев весело покачал головой.

— Прелесть работничек!

Солнце тоже улыбалось Зарифе, весна так и дышала пьяной прелью травы, запахами влажной земли и талой воды, снежные сугробы сходили на нет и в тени.

С минуту молодая женщина стояла, словно завороженная теплом и светом, потом решительно направилась к транспортному цеху, где все было под открытым небом: и склад, и мастерская по ремонту, и конная база. Зарифа уже знала, что для перевозки тяжелого оборудования по бездорожью нефтяники нанимали в деревне целые табуны лошадей, представила гужевую упряжку, растянувшуюся на добрую сотню метров, бьющихся в постромках коней, и по-мальчишески свистнула.

— Нефыть бы поскорее нашли, тогда объекыт сразу техникой разбогатеет, а пока обойдемся. Сладим, товарищ Груздев! — сказала она, с трудом вытаскивая ноги из черной раскисшей земли.

Трактор ей достался и правда старый: обыкновенный, много поработавший «фордзон». Прежде чем выехать на нем в первый рейс, Зарифа проверила и вычистила все его изношенные детали. Наблюдая за тем, как озабоченно и энергично действовала она на своей рабочей площадке, второй тракторист конторы Здренко и конюх посмеивались:

— Оглаживает, ровно теленка!

— Ты ему градусник поставь!

— И поставлю!

— Что за краля трефовая!

Длиннорукий Здренко, обнаглев, облапил ее, но она вывернулась и хлестнула его по лицу грязной ветошью.

— Вот это да! — сказал он, кривясь от досады. — Валяй, девка, толк из тебя выйдет.

— Не знаю, вышел ли толк из тебя, а валять дурака ты мастер, — ответила она спокойно и строго.

Работая, Зарифа снова и снова вспоминала встречу с Яруллой и проклинала себя за растерянность и несвойственную ей слабость, которые толкнули ее к Магасумову.

— Привыкнешь, — говорила Бибикей перед свадьбой, — многие ли девушки выходят замуж по любви? Живут, не умирают и родных не заставляют сгорать от стыда.

Но ее строптивая дочь не смогла привыкнуть к немилому мужу. При одной мысли о близости с ним она закипала гневным возмущением, бурлила, словно река в половодье под оковами льда. Река взламывает самый толстый лед, а как быть человеку?

33

Через несколько дней Зарифа подкатила на «фордзоне» к землянке-общежитию.

— Пошли, ребята! — позвал буровиков Джабар Самедов, и «ребята», не занятые на вахте, поднялись с нар, гурьбой двинулись к выходу.

Ярулла теперь не мог без волнения слышать шум трактора: каждая встреча с Зарифой выбивала его из равновесия.

«Она и работу-то выбрала такую: за десять верст дает знать о себе!» — с раздражением думал он.

В мужские разговоры с буровиками он не вступал, но слышал, как, толкуя о ней, все единодушно признавали: бойкая и прехорошенькая, а оправдает ли себя в звании трактористки — неизвестно.

— Баба! — многозначительно сказал Джабар Самедов, поглядев на Зарифу, которая в черном комбинезоне и легком платочке восседала за рулем своего вездехода. — Баба, да еще нацменка!

— Ну и что? — хмуро спросил Ярулла, сидевший рядом с ним на помосте тракторных саней; от неловкости он даже не поздоровался с Зарифой.

— Да, совсем осатанели женщины: за любую работу берутся. Будь я ее мужем, я бы ей показал!

Ярулла покосился на чугунный кулак Самедова.

— Неужели побил бы?

— Нет, просто запретил бы работать на тракторе. Тут среди деревенского народа сейчас по злобе созоровать могут: затащат в кусты, а потом придушат. Много ли ей надо! Подкулачники и разные там раскулаченные на все способны.

Мысль о смерти отца обожгла Яруллу, и в озноб его бросило. Он взглянул на узенькие плечи Зарифы, на волосы ее под красной косынкой и вдруг понял: не будет ему покоя. Никогда не будет! Дорога ему эта маленькая, непонятная своей смелостью женщина, но у него уже есть жена, и он, как правильный человек, не нарушит закон семейной жизни.

— Шевелитесь проворней, пока нас тут камнями не закидали, — сухо сказала Зарифа, остановив трактор возле бревенчатых амбарушек за деревенской околицей.

— Почему нас забросают камнями? — спросил Джабар.

— Потому что вчера мне чуть не проломили голову. И обругали.

— Надо заявить в сельсовет, — с горячностью сказал Ярулла.

Зарифа взглянула на него с усмешкой.

— Крикнули: «Комиссарша в штанах!» Почему комиссарша?

— Оно так и есть! — весело сказал Самедов: для которого «чуть» ничего не значило: буровик, сам на каждом шагу привык рисковать головой. Он спрыгнул с помоста, критически осмотрел помеченный мелом добротный амбарчик под тесовой крышей, купленный у сельсовета для оборудования ремонтной мастерской при буровой конторе.

Под ударами ломиков и топоров скрипуче застонали потревоженные тесины, серым облаком поднялась многолетняя пыль. С грохотом ложились на тракторные сани разобранные стропила и доски пола. Работа шла споро; только Зарифа сидела праздно в сторонке, прислушиваясь, как заливаются скворцы у дуплянок и звенят, журчат ручьи по оврагам. Над ожившей степью победно сияло апрельское солнце, золотило склоны бугров, с которых уже сошел снег, пронизывало светом покрасневшие березняки, набухшие почками.

Старалось солнце развеселить и деревню, но сумрачно выглядели избушки бедноты. В зажиточных дворах тоже не слышно весенней суетни: хозяева или сгинули, или затаились, огородясь высокими заборами. Веками жили здесь люди в черной вражде и ненависти, а теперь большевики ломают эту жизнь, как ломают рабочие подгнивший снизу амбар, полный пыли и мышей, с писком разбегавшихся в разные стороны. Из деревни тоже разбегаются: кто от ненависти к Новому, кто от страха перед ним или просто по глупости.

Пьяный голос на другом конце улицы затянул песню. Зарифа вслушалась, продолжая сидеть на старых бревнах. Земля здесь плотно утоптана, наверно, это место деревенских гуляний, ничем не украшенное, унылое. И песня пьяного тоже унылая:

Ка-ак задумал сын жениться,

Молодую жену брать… —

протяжно выводил загулявший русский мужик.

Отец сыну не пове-е-рил,

Что на свете есть любовь.

Ведь на свете девок мно-о-го,

Можно каждую любить.

Греясь на припеке, щуря глаза от ослепительных лучей солнца, Зарифа повторяла шепотом скорбные слова:

Сын заплакал, отвернулся,

Во зеленый сад ушел.

Вынул шашку, вынул во-о-остру

И зарезал сам себя…

— Вот она, любовь-то! — насмешливо и в то же время с грустинкой воскликнул Джабар Самедов. — Тятька ему не поверил, он «и зарезал сам себя». Каково?

Ярулла ответил:

— Дурак парень…

Оба умолкли, выворачивая бревно из очередного венца, а Зарифа с нетерпением ждала, что еще скажет Ярулла. Ох, если бы он сказал: «Дурак парень, испугался отца!»

Но Ярулла после минутного молчания добавил:

— Это, понимаешь, беспорядок, когда человек сам себя убивает. Если бы наши деды и отцы поубивались — многих ведь, не спрося, женили, — где бы мы были теперь?

«Эх ты-ы!» — мысленно упрекнула Зарифа.

Ей казалось, будь она мужчиной, самому черту не уступила бы дороги. Ведь мужчины сильнее, и им все разрешается без оговорок…

Зарифа вздохнула, гибко наклонилась: возле самого бревна из черной, влажной земли густо, как на пасхальной горке, выбились ярко-зеленые перышки овса. Видно, кто-то осенью просыпал тут горсть зерен — и вот ростки… Женщина накрыла ладонью крошечное поле, щекотно зашевелилась под рукой стайка травинок, точно цыпленок попался. Стало смешно, даже радостно. Жизнь идет себе, и Ярулла здесь, вон как орудует ломиком, надув губы.

Громадный воз двинулся за трактором, оставлявшим на талом черноземе глубокие следы. Откуда-то высыпали ребятишки. Старуха в потрепанном бешмете засеменила вдоль завалинки, неслышно в грохоте машин закричала на детей, задохнулась, сердито плюнула и долго смотрела из-под руки, как удалялась грозная «повозка дьявола».

Сидя за рулем, Зарифа зорко смотрела на ухабистую дорогу, изредка оглядываясь. Конечно, не ради Яруллы оборачивалась она, снова разобиженная его отчужденностью, — как будто на каждом шагу встречаются женщины-трактористки! — а просто следила за порядком. Надо же: за все время словом с нею не перемолвился, точно она кусок хлеба у него отбивает!

Избегая взгляда Яруллы, она не видела, что сегодня глаза его потеплели, даже засветились нежностью, не заметила, что ему очень хотелось после работы подойти к ней и сказать дружеские одобряющие слова.

Не только рассуждения Джабара Самедова пробудили в нем такое настроение, но и невольное уважение к Зарифе, гордость за нее. Думал: дерзкая, разбалованная вниманием мужчин, а она строго держится, никто не осмеливается тронуть ее. Если бы раньше разгадать эту непреклонность!

«Все могло сложиться иначе, если бы я не влез в хомут, припасенный родителями, — приходит Ярулле неожиданная мысль. — Слов нет, Наджия — хорошая женщина, однако не скучаю по ней, не беспокоюсь. Значит, так и не полюбил!»

Даже Джабар Самедов заметил особую задумчивость Яруллы, с грубой лаской хлопнул его по спине тяжелой ладонью.

— Чего ты закис? Может, этой скважиной нефть достанем! А? Умоемся тогда нефтечкой. Только канат талевый не подвел бы: колючий сделался, ломается, хоть и стальная нитка. Но где взять? Значит, бойся, да работай. Вздыхать нашему брату не положено.

34

Все свободное время инженеры проводили теперь в мастерской, оборудованной рядом с конторой. Занимались ремонтом и на открытом воздухе. Когда Ярулла впервые сам приварил с помощью автогенной горелки «сухари» к старому элеватору, то этот элеватор, вновь способный держать трубы за горло мертвой хваткой, показался ему чудом.

— Смотри, как ловко получилось! — торжествовал Ярулла, проводя пальцем по нарезанным брусочкам, припаянным к внутренней стенке элеватора. — Два куска стали, кусок проволоки, маленький огонек: раз — и сварил! Да? Навечно, понимаешь!

И тут Ярулле померещилось, что вот так же, палимая жгучим огнем, прикипела его душа к Зарифе. Но накинута узда, свитая вековыми традициями, и надо образумиться, гнать прочь беспокойные мысли.

— Ты на здешних харчах не разжирел, — сказал ему Семен Тризна в мастерской, отрываясь от станка и отбрасывая с потного лба вихры волос.

Однако коренастый Ярулла казался здоровяком и по сравнению с Тризной, и особенно с Дмитрием Дроновым, который работал на другом станке. Чтобы казаться солиднее, Дронов отпустил бороду, и сначала все изменилось: исчезли большой кадык, втянутые щеки и худая шея; Дмитрий Степанович сразу повзрослел. Но сейчас и борода не выручала — такими грустными мальчишескими глазами смотрел на мир долговязый инженер-комсомолец.

— Ярулла на нервы не жалуется. При его «чувствительности» да при таком шефе, как Джабар Самедов, жирком не заплывешь, — пошутил он.

— Тебе самому отдохнуть надо как следует, дорогой дружище, набраться силенок, ты у нас действительно совсем отощал. Хочешь, в Крым отправим по путевке к теплому морю, на золотой песочек, — предложил Алексей Груздев, давно обеспокоенный худобой Дмитрия. — Правда, я ни разу там не бывал, но слышал о крымских санаториях, что это сказка.

Дронов возмутился:

— Самое горячее время наступило для работы. Некогда болтаться по курортам. Буровая Самедова нынче наверняка нефть даст, и надо принять меры, чтобы там простоев не было. Отощал! Да тощие люди всегда выносливее толстяков!

В мастерской было прохладно. Предвечернее солнце, заглядывая в окно, ткало мутно-желтую дорожку в воздухе, пахнущем махоркой, машинным маслом и окисью металла. Ярулла, крутивший колесо токарного станка, на котором Семен Тризна вытачивал деталь, не услышал, как скрипнула, широко зевнув, дверь. Вошла крупная женщина, судя по одежде, татарка, и застенчиво остановилась у порога, прикрывая лицо углом байкового платка.

— Вам кого, гражданочка? — спросил Алеша Груздев.

— Низамов… Ярулла Низамов, — просительно прозвучал тихий голос.

Ярулла порывисто обернулся.

— Наджия?!

Да, это была она, в отцовском бешмете, высоко приподнятом на животе. Вздернулся спереди и подол ее цветастого сатинового платья, из-под которого выступали голенища простых ичигов. Даже увидев мужа, Наджия не отвела от лица край платка; и оттого, что она была такая ненарядная, неуклюжая, с выпирающим животом, острая жалость к ней охватила Яруллу.

— Здравствуй! Как ты доехала? Что у нас дома делается? — заговорил он по-татарски и подошел к ней, заботливо заслоняя ее от насмешливых взглядов.

Но никто и не думал насмехаться. Наоборот, смотрели сочувственно, а Семен Тризна, запомнивший разговор с Яруллой, деловито обратился к Алексею:

— Надо, товарищ директор, угол им выделить, обеспечить, так сказать, коммунальной жилплощадью. Правда, Низамов собирался землянку сделать, но это песня долгая.

— Конечно, быстрее все устроим. Но как? В деревне снять квартиру — далеко на вахту добираться. В рабочем бараке поместить — теснота. — Алексей замолчал, соображая: Елене до больницы тоже неблизко, но сельсовет дает ей подводу.

— Ярулла обещал, что его жена сможет хлеб выпекать для буровиков, — нажал Семен, недовольный медлительностью директора.

— У нас в землянке четвертый угол теперь почти свободный, — подсказал Дронов, которому тоже хотелось помочь Ярулле, в семье которого ожидалось прибавление.

Ярулла молчал, посматривая то на одного, то на другого «начальника». Только сейчас ему представилась вся трудность его будущей семейной жизни: Наджия стесняется посторонних мужчин, да и сам он не намерен сажать ее за общий стол. (Не из ревности, нет, но таков обычай.) Да и приставать будут: женщина молодая, здоровая, без шуточек мимо не пройдут. Тот же Джабар Самедов…

— Давайте поместим их в мастерской, — решил Груздев. — Наступает лето, большую часть ремонтных работ будем производить на улице! А здесь, вот так отгородим, печку кирпичную поставим, чтобы обе комнаты грела. Отдельный выход можно сделать. Прорежем, ребята, еще одну дверь для правоверных мусульман, а?

— Прорежем! — весело крикнул Тризна, тронутый радостной улыбкой Яруллы.

35

Квартира у Яруллы получилась лучше, чем у инженеров: светлая (прорезали еще одно окно в стене бывшего амбара), сухая и теплая. Приходя домой с работы, он уже не грыз черствый хлеб, запивая его горячей водой: Наджия обязательно умудрялась сварить лапшу или постный суп с картошкой, подбеленный мукой. Как все татарские женщины, она любила чистоту и порядок и даже угол у печки отгородила, как у себя в деревне, повесив по обычаю пеструю занавеску, от которой в маленькой комнатке сделалось совсем тесно. Благодаря заботам жены жить стало легче, и Ярулла мог бы спокойно работать, если бы не Зарифа…

Наджия знала ее с детства, и поэтому они встретились как старые знакомые, но одна, ничего не подозревавшая, с радостью, а другая сдержанно.

— Нравится тебе здесь? — спросила Зарифа, делая вид, что не замечает беременности Наджии.

— Ничего. Хорошо. Народ говорит: куда иголка, туда нитка. Так и жена за мужем следом идет. Ведь заботиться о нем нужно.

Прищуренные, точно от боли, глаза Зарифы остро блеснули и спрятались под густыми ресницами: даже взглядом боялась она выдать свои чувства. И несимпатична ей Наджия, и странно близка оттого, что связана с судьбой Яруллы Низамова. Понравилось тут… Еще бы! Жены русских инженеров, которым она выпекает хлеб, делятся с нею продуктами, готовят приданое для ребенка. Вот квартиру отдельную устроили, а Зарифа бегает сюда из села, расположенного в шести километрах от буровой конторы. Там изба умерших родителей Магасумова и лавка сельпо, в которой работает он — нелюбимый муж. Скоро родит Наджия… Мысль о ребенке обжигает сердце Зарифы: ведь этот маленький будет от Яруллы! Родит ему Наджия!

«Но почему не я? — мысленно кричит Зарифа и со вспыхнувшей ненавистью оглядывает счастливую соперницу. — Да, скоро уже! Связала ты его по рукам и ногам. Он смирный, добрый, поддался на уговоры родителей, а из-за этого моя жизнь разбита».

Зарифа торопливо отходит, издали оборачивается, небрежно машет рукой, как бы говоря: это тебе спешить некуда, а меня работа ждет, я не курица, привязанная хозяином к ножке стола.

Магасумов пробовал заточить ее дома, но наткнулся на такой отпор, что сразу смирился. Утверждая свою независимость, Зарифа часто ночует в землянке инженеров, с женами которых подружилась, но приходится бывать и у мужа.

«Отчего я должна жить с ним? — часто спрашивает она себя. — Пусть он добрый, честный, любит меня, но я-то не люблю, не мил он мне! Так в чем дело? Боюсь быть разведенкой, что ли? Ведь не только на работу дала мне право советская власть, а и на счастье! Вот Наджия толстокожая могла бы спокойно жить и с Магасумовым. Ей только бы муж, а какой — все равно».

Но Зарифа ошибалась: Наджии тоже было небезразлично, кто ее муж; правда, поначалу она спокойно отнеслась к своему замужеству, зато теперь очень привязалась к Ярулле.

А у буровиков ей нравилось больше, чем в деревне, потому, что жили они дружнее крестьян, и хотя выпивали после получек, однако не затевали безобразных ссор, а то и драк из-за старого ведра или украденного хомута. Здесь делить нечего, а забота у всех одна: найти поскорее нефть. И это тоже нравилось флегматичной только с виду Наджии; и она стала с нетерпением ждать открытия нефти, как ждала появления своего ребенка.

Вот он толкается в ее животе, да так сильно, что она охает и, опустив на колени руку с зажатым в ней гребнем, в блаженной забывчивости следит за тем, какие фокусы выкидывает ее первенец. Распущенные волосы свалились с плеч на постель; окутанная ими женщина сидит на низких нарах, словно медведица в берлоге, и затаенно улыбается своим мыслям и ощущениям. Кто он? Мальчик, конечно. Здесь она повесит ему люльку… Спасибо русским товарищам, дали комнату отдельную, хотя сами ютятся в общежитии!

Почти каждый день собираются они в этой избе за перегородкой, громко разговаривают, гремя железом. Монотонно жужжат станки; в привычные шумы врывается иногда рокот идущего трактора, а потом звонкий голос Зарифы. Как она не боится, отчаянная, ездить на такой страшной машине? Шум за стеной не мешает Наджии, напротив, он внушает ей уверенность в безопасности милого сердцу жилья, и в этом она похожа на голубя, свившего гнездо на верхней площадке вечно грохочущей буровой вышки.

Сегодня женщины поселка пойдут в баню. Наджия заранее смущенно краснеет. Что плохо здесь — так это баня: один раз в неделю — общая женская, на другой день — общая мужская. В татарской деревне, при всей бедности жителей, у каждой семьи своя банька: девочки-подростки стесняются даже матерей, женщины ходят мыться только с мужьями.

Зарифа, кажется, уже бежит, топает… Так и есть — она: с узелком под мышкой, в сапогах и поношенном ватнике, глаза горят, как у мальчишки-сорванца.

— Что ж ты расселась? — бросает с порога. — У нас сегодня политзанятия, поторапливайся!

Мечты Наджии о маленьком мальчике, играющем в люльке, вспугнуты, но она все еще точно дремлет, до краев налитая соками жизни.

— Подбирай космы! — командует Зарифа, отметив мельком красоту густых волос соперницы. — Одевайся, женщины уже моются.

Наджия делает слабое движение рукой: успеем, мол.

Зарифа закипает от нетерпения.

— Пошли скорее!

Идут они по весенним тропочкам по-разному: Наджия — вразвалку, словно утица, Зарифа стремительно. Кажется, сменить ей рабочие сапоги на легкие ичиги — и понесется она над землей, уже тронутой первой прозеленью, над берегом речонки, с зарослями верб, покрытых белыми мохнатыми почками.

В бане — большой полуземлянке — пахнет березовым листом, жарко даже в предбаннике. Отвернувшись, Наджия раздевается в уголке и, прикрываясь, идет в мыльную; ее радует, что там полутемно, да еще клубятся облака пара: на высоком полке отчаянно хлещет себя веником худенькая Дина Дронова, громко ахает от удовольствия. Жена Груздева закручивает узлом волосы, сверкая мокрыми локтями, и тоже лезет наверх — то ли собирается урезонить расходившуюся Дину, то ли самой захотелось попариться. Глядя на них, и беленькая крепышка Танечка берется за веник.

Налив воды, Наджия, осторожно ступая, несет ее к облюбованному месту на лавке, но вдруг чуть не роняет шайку: навстречу в полной красе — Зарифа. Остановилась, бесстыдница, у всех на виду, смеется, пошлепывая себя по бедрам, по-девичьи топорщатся смуглые груди. Ох, Зарифа, недаром срамили тебя в родном Урмане старые люди!

— Давай помогу!

Не дожидаясь ответа, она потянула к себе шайку Наджии, но та резко отстранилась, выплеснув воду на ноги юной озорницы. Со стороны казалось, что они поссорились, и Дина сказала Елене, растянувшись рядом с нею на полке:

— Наверно, наша Чингисханша приревновала своего супруга. Но Зарифа хоть кого с ума сведет.

36

Май — месяц зеленых трав — наполнил рощи, затененные молодой листвой, звонким зовом кукушек и щелканьем соловьев. Стоя в люльке, овеянной весенними ветрами, Ярулла посматривал по сторонам, любуясь расцветающей землей.

Шел подъем труб, и, как всегда, проворно действовала внизу маленькая группа людей. Ярулла каждого мог теперь оценить по заслугам: лихие на работу, крепкие дружные ребята.

Поставив очередную «свечу» за «палец», он обернулся на шум идущего трактора: Зарифа подвозила к буровой трубы обсадной колонны. Издали трактор походил на муравья, волокущего связку былинок, а шумел на всю округу.

Жаль, что Ярулла не мог разглядеть лица трактористки, на котором выражалась крайняя озабоченность: еще в начале пути от перевалочного пункта в моторе появился стук, и последние километры Зарифа вела машину, страшась, что она вот-вот откажет. Так и вышло: еле дотянув до буровой, трактор застучал еще громче, заглох и остановился. Спрыгнув с сиденья, Зарифа, не глядя на рабочих, приступила к разборке двигателя. Случилось то, чего она боялась: подплавились подшипники.

— Видать, отъездилась? — спросил Джабар Самедов. — Придется принять тебя в нашу бригаду… Пойдешь верховым вместо Яруллы?

Зарифа не приняла шутки.

«Хотя бы в другом месте застрять, а не на глазах у этих зубоскалов!» — думала она, вытирая тряпкой промасленные руки. — «Надо залить и расточить подшипники, но кто это сделает здесь?»

Какой беспомощной и жалкой чувствовала она себя возле выведенной из строя машины! Просто реветь хотелось, но трактористка изо всех сил старалась не показать своей растерянности. Яруллу она даже взглядом не удостоила.

Подошел и Семен Тризна, со знанием дела осмотрел пострадавший двигатель.

— Ничего, не волнуйся. Мы от скуки на все руки, сумеем расточить подшипники.

Воспрянувшая духом Зарифа взглянула на Яруллу, но вместо приветствия сказала по-татарски:

— Твоя Наджия люта, как волчица, охраняющая свою нору.

— Поссорились разве? Да?

Тревога, прозвучавшая в его голосе, еще больше взвинтила расстроенную женщину.

— Не бойся, дочь Хасана себя в обиду не даст! Чем только приворожила тебя, не пойму!

— Она родит скоро, — с мягкой укоризной напомнил Ярулла.

— Родит какого-нибудь косматого. Недаром у нее шерсть на лице!

Эти слова возмутили мужа Наджии.

— Если бы так сказал мужчина, я бы его ударил!

— За чем дело стало? Можешь ударить и меня. Ну, ударь, пожалуйста! — разразившись смехом, попросила Зарифа.

— Ты настоящая сатана! — поспешно отходя, пробормотал Низамов.

В душе его происходила жестокая борьба. Теплые ночи, сияющие майские зори, звон жаворонков над роскошными коврами полей, ласковая прохлада леса с голубыми россыпями незабудок на опушках и солнечных полях — все говорило о Зарифе, а он проходил мимо, еле отвечая кивком на ее зовущую улыбку, и так осунулся и потемнел лицом, что Наджия всполошилась.

— Кушать нету, кушайт плохо, — пожаловалась она Елене. — Брукулез, однако, Ярулла.

— Бруцеллез? — переспросила та.

Наджия смотрела недоуменно, затем сгорбилась, вытянув лицо, и, покашляв, постучала себя в грудь.

— Туберкулез? Что ты! Здоров твой муженек. Сто лет жить будет. — С улыбкой глядя, как Наджия все еще втягивает крепкие щеки, силясь изобразить худобу и страдание на лице, Елена добавила: — Мы все тут не цветем.

Спасаясь в эти дни от искушения на своей каланче, Ярулла не так ретиво, как прежде, бросался на помощь буровой вахте. Но иногда, в минуту передышки, он облокачивался на барьер и, забывшись, смотрел вниз, где по целым часам хлопотала у трактора Зарифа. Если та поднимала голову, он сразу отходил от края.

Однако когда трактор ожил и, победно взревев, двинулся прочь, Ярулла разволновался: оказывается, одна мысль о том, что Зарифа рядом, согревала его. С тоской смотрел он на косынку, красным огоньком светившую ему издали.

37

Когда приехали на практику студенты, Дина Дронова временно перешла в соседнюю контору структурного бурения, где верховодил тоже молодой энтузиаст Денис Щелгунов. Теперь Дине и Дмитрию приходилось видеться реже, и во время встреч они не могли насмотреться друг на друга.

— У-у, как влюблены, черти худющие! — подшучивала Танечка, взявшая шефство над мужем подружки.

В один из погожих майских дней Алексей и Семен Тризна выехали в район, где работала Дина.

Лошади, редко ходившие под седлом, резво бежали по пыльным проселкам. Скоро начнется июнь, когда изнемогает от изобилия трав и ярких цветов тучная земля, когда не продерешься ни в липово-березовом лесу, ни в пахучей речной уреме. А потом наступит либо кроткое погожее пролетье, либо дохнет из среднеазиатских пустынь палящий ветер — суховей с черными пыльными бурями, со знойными, как в Ашхабаде, мучительно-бездождными днями.

Несмотря на трудности, все милей была для разведчиков капризная красавица Башкирия.

Вот они проехали по улице башкирского села. У деревянной мечети под высокими ветлами галдел сход, толпились, шумели люди у сельсовета. Только глянцевито-черные грачи мирно сидели на бревенчатой изгороди заросшего лесом кладбища, да за околицей, где рыжели на бугре пятна сурчин, сонно развалились возле нор большие сурки.

Один, похожий издали на тюленя, поднялся столбиком, посмотрел на всадников и снова лениво свалился на припеке; пушистые серо-желтые сурчата играли возле родителей.

— Сколько их здесь развелось, лодырей! — сказал Алексей.

Тризна тоже смотрел с любопытством.

— Не трогают их. Примета, что ли, какая?

Денис Щелгунов, живший в русской деревне, при конторе, которую устроил в бывшем кулацком доме, по-свойски радостно встретил Груздева и Семена. Совсем недавно он окончил институт, проникся идеями Губкина и с большим рвением охотился за башкирскими геологическими структурами. Был он тоже высокого роста, плечист, голубоглаз, с белесыми, непокорно лежавшими волосами.

— Если бы ты еще бороду отпустил, как наш Дронов, то выглядел бы настоящим варяжским гостем, — сказал ему Сенька.

— Гостям мы всегда рады, а у себя хозяевами желаем быть, — басовито ответил Щелгунов. — Для народа хозяйничать, а не так, как бывший хозяин этой избы. У него был настоящий хутор, и мельница тут, и пасека, и сад плодовый. Но прошлой ночью кто-то часть яблонь подпилил. Не дрогнула рука погубить таких красавиц! Цвели ведь… Вот, мол, ни нам, ни вам!

Щелгунов напоил друзей чаем с молоком и черным хлебом и начал показывать на карте района отметки геологических партий, работавших здесь раньше, и отмеченные значками свои скважины до шестисот метров глубиной, пробуренные на новой большой структуре.

— К осени подготовим для вас еще несколько точек. Только успевайте развертываться. Эх, если бы два хороших грузовика нам дали! А то на лошадях, гужом буровые станки таскаем, мучаемся.

Груздев и Тризна перевозки гужом знали отлично, но можно ли сравнить оборудование их вышек с буровой техникой структурщиков? Тут все во много раз меньше и легче.

38

Сидя возле вышечки на теплой земле, разведчики обсуждали свои дела. Щелгунов тоже был очень огорчен тем, что последняя скважина дала вместо нефти воду.

Впервые Алексей признался:

— Меджафаров предлагал мне в Баку остаться. Эх, ребята, город-то какой красивый сейчас! Идешь по улицам — сердце радуется. Мы говорим: трудно нам здесь. А им разве было легко, — бакинским комиссарам, расстрелянным осенью восемнадцатого года за Каспием? Сейчас они похоронены в нашей нефтяной столице, вечный огонь горит над их могилой… Кровью их были политы пески, и растут там теперь красные розы.

— Где ты видел розы?

— В Баку на кладбище. А когда я про те пески думаю, у меня дыхание останавливается от ненависти…

Помолчали, каждый по-своему переживая то, о чем говорил Алексей.

— Я хотел бы умереть только с оружием в руках, — сказал Щелгунов.

— И я! — подхватил Семен.

— В бою — это счастье, — согласился Груздев.

— Многие в труде чувствуют себя, как в бою. Похвалили человека — и он может горы своротить, — задумчиво продолжал Щелгунов. — Мы руководителями стали теперь — значит, нам надо по-хорошему использовать трудовую гордость людей.

Семен широко улыбнулся, обнял Груздева за плечи.

— Чувствуешь, руководитель? Ни разу не похвалили меня за мое старание! Минуты свободной не имею! Все я: геолог, чертежник, изобретатель, даже токарь и слесарь, а хоть бы лишним бубликом отметили!

На площадке в это время шла подготовка к подъему керна. Буровой мастер, явно недовольный приездом инженеров, отсыпая из банки пригоршню дробленого фарфора, искоса поглядывал на них. По мнению опытных буровиков, мелкие стеклышки, застряв между стенками колонковой трубы и цилиндром керна, заклинивают его и не дают ему потеряться при подъеме.

— Опять изоляторы со столбов сбили, — упрекнул мастера Щелгунов, заглянув в банку, которую тот, заботливо прикрыв, поставил возле насоса. — Ну какие вы, право, зловредные! Это преступление! Разорите телеграфные столбы, а я отвечай за вас!

Мастер заискивающе улыбался.

— Для дела ведь! Ну где чего взять?! Только грамм сто и засыпал стеклышка. Иначе нельзя: потеряешь, а потом прорабатывай по керну.

Багровый от неловкости, он стал завертывать крышку клапана на промывочном насосе, в который засыпал злополучное стеклышко.

— Надо усовершенствовать кернорватели, — сказал Семен. — Так мучаются люди…

— Еще как мучаемся-то! — обрадовался поддержке бригадир. — До всего своей головой доходим.

— Плохо доходите, если изоляторы со столбов сбиваете, — не сдавался Щелгунов и вместе со всеми направился в контору. — За все приходится отвечать, — говорил он по пути, — и за то, что нефти не оказалось в найденной структуре, и за то, что лекция сорвана на селе! Я в прошлом году принимал участие в раскулачивании, так теперь замучили выступлениями. Плохо, что языка местного не знаю. Христине моей легче: она татарка и запросто объясняется с жителями.

— Где она сейчас? — спросил Груздев, с дружеской симпатией относившийся к Хатире — жене Щелгунова, которую по-русски называли Христиной.

— В районную больницу увез вместе с сынишкой. Второго степняка родила моя учительша. — Лицо Щелгунова просияло в неудержимой, гордой и застенчивой улыбке. — Хоть и трудно с детишками, а интересно. Ждать лучших условий нам не приходится. У разведчиков вся жизнь на колесах.

39

Покружив по району, друзья вернулись на щелгуновский хутор. Вечером долго сидели во дворе у костра: пекли в горячей золе картошку, обломав с нее белые, немощные ростки, обсуждали со структурщиками, где закладывать новые буровые точки. Лежа на сеновале рядом с мгновенно уснувшим Семеном, Груздев смотрел сквозь пролет под тесовой крышей на звезды и думал: есть ли на других планетах разумные существа? Неужели и там ищут нефть и так же сбивают фарфоровые изоляторы со столбов, чтобы заклинить керн? Или не похожи на людей жители этих планет, иные у них страсти и заботы?..

Рано утром, когда лучи солнца коснулись стропил сеновала, во дворе поднялась шумная, как на пожаре, суматоха: крики, топот бегущих, скрип и хлопанье дверей.

В общем гомоне выделился крик:

— Щелгунова убили!

Алексей вскочил, разом очнувшись от сна, бросился к лестнице.

Дверь в тесовые сени была широко распахнута. Раздвигая толпу людей, набежавших в горницу, Алексей пробился вперед. У перевернутого стола, среди разметанных, залитых кровью бумаг лежал Денис, запрокинув обострившееся, странно побелевшее лицо.

— Видно, сонного они его… — сказал буровой мастер, которого Щелгунов пробирал накануне за сбитые изоляторы. — Вздремнул, сидя за столом, а сзади вдарили.

«Вот тебе „с оружием в руках!“ А у Хатири второй ребенок родился… — Груздев вспомнил смущенную улыбку Щелгунова. — Не успел порадоваться на детишек».

Семен Тризна, упав на колени, приподнял отяжелевшую голову Щелгунова.

— Ребята, да он еще живой!

Все сразу засуетились: кто совал полотенце, кто, расплескивая, подносил ковш с водой, кто полосовал скинутую с плеч рубаху.

— Перевяжем — и в больницу, к Елене Артемьевне, — говорила Дина.

Глядя, как она с помощью Семена и бурового мастера прикладывала самодельные пакеты к ранам на теле Щелгунова, как бинтовала его, пустив в ход даже подсунутую кем-то пеструю занавеску, Алексей думал: «Вчера яблони погубили, сегодня до хорошего человека добрались».

В районной больнице Щелгунова сразу пронесли в операционную.

Осмотрев его, Елена вышла к Груздеву.

— Есть надежда?

— Раны глубокие, но сердце не задето. — И Елена надолго опять исчезла за дверями операционной.

Алексей остался в коридорчике, ожидая, чем кончится вмешательство хирурга, волновался, тревожно посматривал на часы. Потом он услышал голос Хатири в родильном отделении:

— Пустите меня к нему! Пустите!

— Успокойся. Он будет жить. Так ты только повредишь и себе и ему.

«Это Дина ее уговаривает. Кто успел сообщить Хатире о несчастье? У кого повернулся язык сказать о нем женщине, еще не окрепшей после родов?» Груздев встал, стараясь не топать, вышел на улицу и направился туда, где в воскресные дни шумел базар, а в будни сидели одинокие торговки с крынками топленого молока и лукошками яиц.

Увидев шумное скопище людей, телеги с задранными оглоблями, лошадей, стоявших в сторонке у коновязей, Алексей сообразил, что сегодня как раз воскресенье. Вот потому и собрались со всего района деревенские жители.

Тяжелая весна, голодная. В прошлом году суховей опустошил поля, а излишки хлеба от прежних урожаев кулаки, воюя с новым строем, запрятали в глубокие ямы. Но на базары люди все равно съезжаются: кого нужда гонит, кого неуемная жажда корысти. Там пух и перо в ситцевых наволоках, там беленькие, бочонки, рядом корзины, обливные горшки и корчаги. Старый бабай в рваном бешмете тащит под мышкой такого же старого и обдерганного гусака; мужичок расположился с топорищами — авось наклюнется кто. Старуха сидит в телеге, свесив из-под опавшей на острых коленях холстинной юбки большие ноги в чистых онучах и новых лаптях. Одной рукой придерживает донце с расписанным шестиком для кудели, другой — бочонок с медом.

Возле чернобородый цыган сует гражданину с портфелем комок масла, обернутый в газету, твердит назойливо:

— Ведь это пишша!

Должно быть, дорого заломил, а сбавить жаль, и покупателя отпускать не охота.

Тут — споры о политике, там — бабья свара невесть из-за чего; ребятишки снуют, как чертенята, карабкаются на телеги, оглушают всех глиняными и тальниковыми свистульками.

Алексей покружился в людском водовороте, купил у старухи в новых лаптях стакан меду, у заезжего спекулянта — крендель сдобный, хотя и черствый, да шоколадку-батончик. С этим и вернулся в больницу.

Щелгунова уже перенесли в палату. Огромный, он едва помещался на койке, ступни длинных ног, просунутых сквозь железные прутья, лежали на подставленном табурете. Костлявая грудь тяжело вздымалась.

— Спит. Наркоз еще долго будет действовать.

При виде покупок Алексея Елена оживилась, точно маленькая девочка, ожидающая подарка, но сразу поняла:

— Хатире принес?

— Да. Как она?

— Плачет. Не верит, что Денис будет жить. Пойди поговори с нею. Старшего мальчика мы у больничной сторожихи устроили.

Алексей прошел в родильное отделение. Серые глаза Хатири-Христины, покрасневшие от слез, с боязнью устремились к нему.

— Ничего, жив твой богатырь. Очень рад, что ты ему второго сына родила. — Алексей положил гостинцы на столик, наклонясь, заглянул в деревянную кроватку, вплотную придвинутую к койке матери.

Розовое личико младенца с припухлыми веками и еле намеченными бровками забавно выглядывало из пеленок, туго обвитых свивальником: мальчишка спал, оттопырив крохотную губку, чуть посапывал; пахло от него теплым молоком.

«Эх ты, смешной какой! Нефтяник будущий!»

Пришло на ум, что и у Елены может родиться ребенок. Вот такое же беспомощное существо, а потом оно станет звонкоголосым озорником или девочкой, нежненькой и черноволосой, как Елена.

Алексей снова встретил взгляд измученной Хатири, улыбнулся.

— Надежно починили Дениса. Елена сказала, что он проживет еще лет сто. Значит, и плакать незачем. Говорят, молоко от этого у матерей портится. А хороший какой мальчишка!

— Хороший, — подтвердила Хатиря, и хотя слезы у нее потекли сильнее, но это было уже, как дождь под солнцем: и плакала и улыбалась.

Унося в душе отсвет этой материнской улыбки, Алексей вернулся к жене, которая ожидала его в опустевшей приемной.

— Хорошо, что я была здесь, когда привезли Щелгунова, но только отличное здоровье его выручило.

После пережитого глаза Елены запали, но она показалась Алексею еще краше.

— Какое потрясающее чувство — сознание того, что ты помог спасти человеческую жизнь! — с волнением и какой-то непонятной глубинной грустью сказала она. — Говорят, ко всему можно привыкнуть. Пожалуй, верно, если речь идет об условиях существования, но врач никогда не может привыкнуть ни к страданиям больного, ни к чуду возрождения его из мертвых.

Она прислонилась к плечу мужа, а он, обняв ее, испугался: такой серой и увядшей вдруг стала его любимая.

— Что, дорогой? — Елена, чутко догадываясь о причине испуга Алексея, провела ладонью по лицу, как бы желая снять приметы старости. — Я очень устала сегодня — ночь напролет не спала: трех человек привозили для неотложной помощи. И вообще стала быстро уставать в последнее время. То вся горю, то озноб — похоже, лихорадит, но это пустяки… Хирургу в сельской местности заниматься своими недугами некогда, тем более что «неотложка» здесь — почти всегда смертельное дело. В больницу тут обращаются только в крайнем случае.

40

В трудах и заботах проходило лето, а в августе у Низамовых родился ребенок. Принимала его Елена. Хотя и не хотела Наджия идти к врачам, но тяжесть родов заставила ее лечь в больницу, и ни повивальная бабка-башкирка, порядком струхнувшая, ни Ярулла не препятствовали этому.

Не сразу освоился он со своим отцовством, хотя ему было приятно, что от него появилось на свет новое существо.

Не разберешь даже, на кого из родителей оно похоже — крикливый, беспомощный комочек, а событие в жизни важнейшее. Вез Низамов жену и сына домой на тряской телеге, прислушиваясь к требовательным воплям первенца, горделивая улыбка шевелила, растягивала губы:

— Дает о себе знать!

В тот же день Наджия через мужа незадачливой повитухи-бабки договорилась с муллой, чтобы приехал и дал ребенку имя, хотя Ярулла очень боялся прослыть отсталым человеком. Ведь его товарищи по работе были безбожниками, и лекторы из района специально приезжали к ним читать лекции против религии.

Но Наджия, наверно, с ума сошла бы от горя и беспокойства, если бы кто другой (хотя бы и в сельсовете), а не мулла дал имя парнишке. Она лекции не слушала и по-женски суматошно готовилась принять духовное лицо. Отказать ей в этом после рождения сына было невозможно.

Мулла не заставил долго себя ждать. Вошел он, правда, настороженный, но, поведя носом, успокоился: в тесной комнатке пахло свежеиспеченным курником и лепешками — значит, живут здесь правоверные и намерения у них серьезные. Он уселся на застланных одеялами нарах, подвернув калачиком ноги, а Ярулла положил перед ним на подушке спеленатого ребенка, изо всех сил оравшего и корчившегося под накинутым сверху шелковым платком.

Мулла прочитал молитву, проводя по своему лицу ладонями, потом снял с ребенка платок — единственную роскошь Наджии, сунул себе в карман и три раза наклонился к красному личику новорожденного, продолжавшего отчаянно протестовать против этой церемонии. Наклонясь, мулла всякий раз сообщал младенцу данное ему имя:

— Равиль!

— Равиль!

— Равиль!

Так был «окрещен» первый сын Яруллы, которого русские стали называть Павликом.

Через два месяца подоспело другое важное событие: бригада закончила бурение и приступила к спуску обсадной колонны, чтобы закрепить скважину от устья до забоя.

Рабочие подкатывали тяжелые трубы, связывали канатом по две штуки, а бурильщик с помощью лебедки подтаскивал их к ротору. Каждую навертывали старательно и долго, чтобы не получилось перекоса и не лопнула сталь в нарезке. Плохая колонна могла свести на нет все труды буровиков, немало было случаев, когда скважина вместо нефти давала в щель резьбы воду из верхних горизонтов и создавала богатому, но неудачно испытанному пласту худую славу.

Ярулла трудился с особым усердием. Настроение у него было приподнятое: шутка сказать — решалась судьба будущего промысла! Надсадно шумели моторы, сизый дым ел глаза; одна за другой наращивались трубы и колонна опускалась вниз. Но вдруг она глухо стукнулась в глубине и застопорила. Джабар Самедов, работая рукояткой тормоза, приподнял ее и опустил снова. Звук получился тот же, остановка та же. Вверх-вниз! Вира-майна! Колонна заупрямилась, садясь своим «башмаком» на какой-то уступ, и, похоже, уже прихватывала ее размокшая красная глина: раствор, выплескивавшийся из черного горла скважины, окрашивался цветом сукровицы. Рабочие, поневоле отдыхая, с тревогой следили за ходом борьбы с осложнением.

Наконец Самедову удалось благополучно пройти уступ, образованный в породе; но не успели буровики облегченно вздохнуть, вышка будто подпрыгнула, заскрипев деревянным остовом, раздался оглушительный гул, и высокий фонтан грязи обдал всех.

Ярулла не сразу сообразил, что произошло, но успел увидеть, как дико исказилось лицо мастера, даже слезы брызнули из его глаз. Оборвалась резьба, и вся громада из труб рухнула на забой.

41

Почему Самедов заплакал? Видно, нервы его не выдержали повседневного испытания, тоже стали сдавать. Когда кто-то сказал, что резьба подвела, потому что оборудование доставляла женщина-трактористка, Джабар совсем взбеленился и чуть не затеял драки.

Потом он, вооружись ловильным колоколом, занялся охотой за трубами, рухнувшими в скважину, и опять от его усилий вышка заходила ходуном, а Ярулла замирал от страха: вдруг оборвется еще талевый блок и останется от буровой вахты мокрое место? Только к исходу вторых суток Джабар сумел уцепиться за муфту верхней трубы, и началось вытягивание стальных звеньев, которые во многих местах напоминали скрюченные и поломанные макароны.

Ох, нелегкое, оказывается, дело заново собрать и спустить обсадную колонну! Но когда приехала перфораторная бригада простреливать низ этой колонны, где надеялись встретить песчаник, пропитанный нефтью, разведчики окончательно потеряли покой.

— А ежели покрепче стукнешь? — спросил Ярулла техника, который заряжал перфоратор.

— Тогда рванет! Тебя может пополам перерезать, от нас только брызги полетят.

— Не больно хорошо. Да!

Ярулла отступил, продолжая с интересом наблюдать, как начальник взрывного отряда осторожно вводил под круглые отверстия в трубе перфоратора конусообразные заряды. Может быть, товарищи преувеличивают опасность для пущей важности, но все-таки… взрывчатка. Не остался бы сиротой Равиль Низамов.

Однако уходить домой не хотелось. Вдруг из первых же пробоин, выплюнув пустой перфоратор, взметнется грозная, но желанная струя нефти, заплещет, зашумит на всю окрестность? Вот бы! В расчете на такую возможность над скважиной заранее установили задвижку — если ударит фонтан, Ярулла сразу бросится закрывать ее. Стреляют на глубине около тысячи метров, и звуки доносятся слабо. Долгая песня получается.

Буровики ходили теперь вокруг вышки, забыв об отдыхе; изнывая от беспокойства, заглядывали в горло скважины.

— Отойдите, ради Христа! — сурово просил техник.

Семен Тризна помогал начальнику отряда вести учет взрывов; то и дело наведывались Дронов и Груздев — все были взбудоражены.

Прислушиваясь к вою октябрьского ветра, зло толкавшего вышку, отчего она вздрагивала своими мощными деревянными ребрами сверху донизу, Ярулла топтался то на пустом «подсвечнике», то на помосте. Дома Наджия, наверно, сварила суп, заправленный картошкой или лапшой (хорошо бы похлебать горячего!), но разве можно уйти?

— Плохо работают эти штуки! — с досадой сказал Джабар Семену Тризне, отмечавшему расстояние между прострелами на черном мокром кабеле, который, разбрызгивая раствор, шел из скважины на лебедку. — Опять осечка одним патроном. Сдохнешь, пока дождешься результатов!

И на второй и на третий день дело шло так же (в ночное время работать со взрывчаткой не разрешалось), поднимается и опускается перфоратор, стреляют, стреляют — изрешетили, наверно, весь низ колонны, а толку нет!

«Ну как вовсе не будет нефти? Тогда забирай жену и сынишку и кати куда хочешь», — думал Ярулла. Вздремнув дома с часок, он снова бежал к буровой, смотрел на чужую работу, прислушивался к разговору Семена Тризны и Дронова:

— При выстреле перфоратора возникает давление воздушной струи в тысячи атмосфер…

Что за сила тысяча атмосфер? Все равно, что шестьсот миллионов лет — возраст, который Сенька приписывает здешним породам! Любит поговорить Сенька-начальник, но и до работы охоч, хотя сейчас здесь для него настоящего дела нет. А он тоже словно прикован к буровой и до того извелся от ожидания, что Ярулле хочется сказать: «Иди-ка ты домой! Поспи маленько, а то заткнешь заряд не тем концом, либо головку у него отломишь — и натворишь чудес! Потерпим лишний день, а то как бы скважину не испортить!»

Но Ярулла только думает так, а сам опять заглядывает в широкую горловину колонны: глинистый раствор, заполняющий ее почти до краев, стоит спокойно. Вот оказия!

Даже появление Зарифы на помосте вышки не согнало отрешенного выражения с его лица. Да и она не очень оживилась при встрече, наоборот, строго посмотрела: дескать, беретесь за дело, а толком выполнить не умеете.

— Неужели и этот объекыт придется списывать со счета? — щегольнув знанием русского языка, спросила она Тризну.

Семен с досадой, молчком отмахнулся, что было совсем не в его характере.

Молодые степняки уже знали: капризна нефть слоя карбона, а прострел колонны — полдела; поэтому решили помочь скважине «раздышаться», откачав из нее весь глинистый раствор. Неизвестно, сколько времени будет работать сваб-поршень, прежде чем пласт откликнется на усилия людей, но чем больше светлел раствор, тем мрачнее становились лица буровиков.

— Откачиваем ее, как утопленника! — горько пошутил Алексей Груздев, теряя надежду и стараясь превозмочь общий упадок духа.

Наконец мутноватая, липкая на ощупь жидкость сменилась горько-соленой водой, которая шла вместо нефти из простреленного пласта. При подъеме сваба соленые брызги так и взлетали, обдавая подавленно молчавших разведчиков.

Джабар Самедов вытер лицо тяжелой рукой, облизал губы и зло сплюнул.

— Нечего сказать, отплатила нам скважина за труды! Это наш пот из нее брызжет!

42

Новая неудача на буровой оглушила, привела в отчаяние Алексея Груздева. Он так и написал в Москву Сошкину: «Произошла у нас форменная катастрофа».

А тут еще страшная беда — заболела Елена. Странная хворь подкосила ее, и ни сама она, ни терапевт сельской больницы не смогли поставить диагноз. Первое время она еще перемогалась, ездила на вызовы в ночную пору, продолжая работать, несмотря на уговоры друзей и мужа.

— Дорогая, тебе хоть немножко лучше? — Алексей сел на табурет возле узкой больничной койки, взял руку жены, всмотрелся в глаза, утратившие блеск и живую теплоту. — Где ты, Аленушка-а?

— Я слышу. — Она очнулась и даже попыталась улыбнуться. — Плохо мне. Больно… Каждый суставчик ноет. Вот нога… — Елена обеими руками с усилием потянула на себя одеяло, обнажив маленькую ногу с высоким подъемом. — Так болит — терпеть невозможно.

Он провел ладонью по стопе, задержал в горсти холодные пальцы.

— Грелочку положить?

Женщина покачала головой, посмотрела искоса, не то боязливо, не то враждебно.

— Легче не будет…

— Это пройдет, не расстраивайся, — с тяжелым смятением в душе сказал он. — Поедем в Уфу. Там, в городской больнице…

— Нет, не хочу! Здесь я хоть изредка вижу тебя, а там умру в одиночестве. Ты не сможешь приезжать в Уфу: работа на позволит. Забудешь… — Голос Елены задрожал. — Я подурнела теперь, а ты так молод!

— Ну, что за выдумки! — с тоской и страданием вырвалось у Алексея.

Елена почувствовала, как ему тяжко, попросила спокойнее:

— Причеши меня.

Он расплел ее косы, расчесал их и с минуту смотрел, как лежала она, побледневшая, утопая в черной массе волос, которые, спадая с подушки, касались пола.

— Страшная стала, да? Я бы сама, но болят руки. Зарифа и Танечка причесали меня вчера, а ночь была такая тяжелая, и я опять растрепалась.

Алексей не ответил: тугой ком стоял в его горле, молча прижал к лицу волнистые пряди волос, ощутив их родной запах, смешанный с запахом лекарств, и начал старательно заплетать косы, не обращая внимания на сочувственно-завистливые взгляды соседок жены по палате, — поглощенные своим горем, они оба не замечали никого вокруг.

— Тебе такую бы жену, как Зарифа. Я смотрела на нее, и сердце сжималось. Юная, огневая. Но ведь и я была не хуже! Почему мы не встретились раньше?! Хотя тогда ты был ребенком. Боже мой, какая я несчастная! — И Елена заметалась на подушке, незнакомым голосом вскрикивая: — Больно! Помогите!

Алексей кинулся за врачом.

Придя в себя, вся в испарине от жестоких мучений, она говорила, держа в слабых ладонях руку Груздева:

— Боюсь, что я заразилась во время операции. Это перед тем, как ранили Щелгунова. Был один случай, осложненный болезнью крови. Перчатка оказалась надорванной, а накануне я оцарапала палец. Ведь с весны недомогаю. Какие-то ознобы странные. Лихорадило. Уставала. Давно уже пора бы отдохнуть, полечиться.

— Обязательно надо отдохнуть, дорогая, ты так много работала! — Истерзанный тревогой Алексей все еще цеплялся за надежду на поездку в Уфу. — Завтра вызовем профессора.

— Конечно, пусть приедет, — страстно подхватила Елена. — Очень важно для пациента — авторитетный врач. Иногда несколько слов ободряющих — и человеку уже легче. — А через минуту она говорила в полубреду: — Нет, мне лучше умереть. Надо, надо умереть! Тогда я не буду изводиться от вечной боязни потерять тебя. Ведь лет через десять стану совсем старуха, а ты… Уходи, не слушай! Ты не должен подслушивать. Это боль и слабость говорят во мне. Уходи! Нет, не уходи. Я знаю: ты любишь и никогда, никогда не покинешь меня! Где найдешь такую любовь?..

— Я не ищу другой. Зачем напрасные сомнения? Главное сейчас — твое здоровье. Вот поедем в Уфу…

— Нет, нет, я никуда не поеду! Тебе хочется отправить меня в дальнюю больницу, чтобы избавиться от обузы. Но неужели не потерпишь немножко? Ведь я не прошу бывать каждый день. Мне только бы знать, что ты здесь, близко, что я в любое время могу позвать и увидеть тебя.

Возражать было бесполезно.

Через три дня из Уфы приехал профессор. Долго внимательно осматривал больную, но диагноз поставил туманный: «Инфекционное поражение кровеносных сосудов».

Алексей, совершенно убитый, привез профессора в свою землянку, где Зарифа и Танечка приготовили обед, снова настойчиво спросил:

— Чем же лечить?

Профессор только развел руками.

— Ничего утешительного не могу сказать, батенька мой! Не дошли… Да-с, пока не дошли медики! Понимаю: мучительно очень. Уколы морфия придется делать, чтобы облегчить страдания. — Неожиданно вскипев, он закричал резким фальцетом, не вязавшимся ни с его мощной фигурой, ни с выхоленным лицом, украшенным седеющей эспаньолкой: — Беречься надо было! Беречься, молодой человек! А вы тут живете хуже цыган. Настоящие дикари-с! В палатках, в землянках… Женщин затащили на эту добровольную каторгу. Эх, вы-ы! А еще образованные люди.

43

Суровая зима опять намела непролазные сугробы. По ночам в чернолесье, в диких заснеженных лощинах выли голодные волки. Голодновато было и разведчикам, хотя они уже привыкли довольствоваться самым малым. В один серый день рухнула со страшным треском подпиленная вышка Джабара Самедова. Глядя, как валилась деревянная громада, не успевшая потемнеть от времени, буровики еще раз пережили крушение надежд: такие жертвы принесены — и зря!

Рабочие, как стая птиц, принялись выклевывать, выдергивать гвозди из разлетевшихся во все стороны досок, а Груздев ушел в контору писать новое письмо Сошкину.

Трудно ходило по бумаге перо, и письмо получилось мрачное, Алексей даже перечитать его не смог, сразу вложил в конверт и отправил в Москву, где Иван Наумович вместе с Губкиным добивались разрешения продлить поиски нефти на востоке. Лишь их неукротимая энергия помогала дышать здешним разведкам.

— Давай учи меня на бурильщика, — потребовал Ярулла от Самедова, когда бригада перебралась на другую вышку.

Новую точку для них нашел Денис Щелгунов. Он уже поправился после ранения, только стал еще угловатее в широких плечах и тоньше в поясе.

Горе Груздева очень волновало его. Он стал чаще заглядывать к соседям, подарил несколько книг из своей небогатой библиотечки, привез шахматы, а сегодня притащил радиоприемник собственной конструкции. Заметив рассеянную отчужденность Алексея, предложил ему поехать к Христине, которая опять заметно пополнела, посмотреть на подрастающих мальчишек. Подумал о возможности скорого одиночества Алексея и, однако, не удержался, сказал с доброй улыбкой:

— Стесняется моя Христя. «Что это, говорит, я каждый год рожаю?» Вот чудная! Пусть будет богата наша земля молодыми: не мы, так они в коммунизм войдут! А мальчишки — прелесть! С ними все огорчения забываешь. Маленькие, теплые, смешные. Меньшой уже хохочет вовсю, сидит и даже встать на ноги норовит. Ты, слушай, не закисай! Из любого испытания надо выходить еще более закаленным, крепким человеком. Иначе нельзя: сколько сил требуется для нашего великого дела!

Груздев угрюмо кивнул: сам, дескать, знаю, но разве запретишь сердцу тосковать и тревожиться.

Они подошли к новой вышке. Щелгунов, особенно крупный в полушубке с поднятым воротником и в сибирских меховых унтах, подвязанных к поясу ремешками, услышав требование Яруллы, сказал Самедову:

— Правильно ставит Низамов вопрос о повышении своей квалификации. Ты, Джабар, не скупись на передачу опыта — обучай народ. Кадры нам потребуются, только вы, ударники, не приударьте опять за… соленой водицей.

Самедов передернулся как ужаленный, но возразил с необычной для него сдержанностью:

— Ежели вы ничего другого нам здесь не приготовили, зачем ставить буровую?

— Я не думал, что ты такой обидчивый!

Когда Щелгунов уехал, Джабар сказал Семену Тризне, иронически кивнув на Яруллу:

— Куда торопится со своей квалификацией? Парень молодой, а бурить здесь можно хоть до морковкина разговенья.

Ярулла не принял шуточку Самедова.

— Давай без смешков. Я не парень, у меня семья. Скоро еще один ребенок родится…

Самедов захохотал.

— Одного только-только успели родить, а он уже второго ждет! Вы с Щелгуновым можете соревнование объявить.

— На то семейная жизнь. Это тебе все равно, в чьем дворе твои дети. Да! А я хочу жить серьезно, без баловства, чтобы детей вырастить грамотных, и сам тоже грамоте научился бы. В партию хочу вступить, а к этому подготовиться, понимаешь, надо.

— Тебя только там и не хватало! Как ты раньше оплошал? Тогда бы никаких загибов не произошло: ни правых, ни левых.

Ярулла потемнел от злости.

— Чего треплешься? Я не погляжу, что ты мастер!

— Правильно, Низамов! Нельзя шутить над самым дорогим для советских людей, — сказал Сенька Тризна, предотвратив ссору, а то, пожалуй, и драку.

В первый раз он видел Яруллу в такой ярости, но его и самого покоробила издевка Джабара Самедова, вызванная явно безотчетной раздражительностью.

— Как ты думаешь, разве я не гожусь в партию? — набросился на Сеньку Ярулла, обрадованный его сочувствием.

— Отчего не годишься? Ты человек честный, работящий. Только, если всерьез задумал, надо подготовиться и политически. Газеты читать. Историю партии изучить, а для этого в кружке заниматься.

— Когда ему кружки посещать! — Самедов пренебрежительно фыркнул. — Ишь, великую задачу поставил перед собой: дюжину младенцев произвести! И нечего меня тут одергивать, это разговор совсем не политический, — дружелюбно-насмешливо добавил мастер, заметив и нетерпеливое движение Сеньки-начальника, и то, как посинело от холода его лицо. — Тоже мне пирог с горчицей! Хоть бы полушубок завел такой, как у Щелгунова, а то бегаешь в пальтишке, ветром подбитом.

Ярулла действительно стал крепко задумываться о вступлении в партию, но сначала ему хотелось показать себя с лучшей стороны в бригаде. С некоторых пор он все с большим беспокойством начал осознавать свою отсталость. Толчком к этому послужило то, что Зарифа успела опередить его: «Вот научилась трактор водить, в комсомол вступила. Ее-то приняли!»

«Потому что я сознательная», — отрезала она недавно в ответ на осторожный вопрос Яруллы.

«А я, выходит, несознательный? Да? — казнился Ярулла. — В комсомол уже опоздал. В партию — самая пора, но подготовка слабая».

44

Новая вышка была поставлена далеко от поселка, и поездки на вахту сделали жизнь буровиков еще сложнее и труднее. То на розвальнях, запряженных парой лошадей, то на тракторных санях приходится добираться к месту работы и обратно, а завьюжит, так несколько суток проведешь на буровой точке.

Кругом лес да белые поля. Кое-где в сумерках маячат, как волчьи глаза, деревенские огоньки. Не очень веселые картины, но на буровой торжественный момент: начинается «нолевка». Квадрат с навернутым долотом нацеливается на стол ротора, входит в «пасть» и опускается под вышку. Рабочие намертво зажимают его двумя половинами тяжелой «челюсти», загоняют стальные клинья. Все готово, и Ярулла торопится спрыгнуть с подмостков, чтобы увидеть долото, опущенное на забой.

Пенистый бурун метра в полтора вышиной вскипел перед глазами — и нет долота: вгрызлось в землю, за ним, вращаемый ротором, вошел квадрат, а бурлящий раствор, извергаясь обратно, хлынул потоком по канаве в отстойник — амбар. Один момент, подобный взрыву, — и Ярулла, довольный увиденным, спешит к своему рабочему месту. Джабар Самедов на этот раз молча косит на него понимающим взглядом: первая «нолевка» в жизни буровика — событие не малое.

В самый разгар работы на новой скважине Самедов решил выполнить просьбу Низамова, так горячо поддержанную Щелгуновым:

— Ищи заместителя — верхового на «полати», — хочу испытать твою сноровку в бурении.

Повторять не потребовалось. Ярулла обошел все ближние деревни, выбирая себе стоящую замену, и вскоре привел белоголового, похожего с затылка на седого старика Илью Климова, который, несмотря на свои двадцать лет, тоже был женат и уже имел сына.

— Грамотный? — Самедов окинул критическим взглядом юношески чистое лицо и корявые от работы руки Ильи.

— Два класса окончил.

— Что так мало? Теперь молодым учиться легко.

— Книжки не люблю читать. Как погляжу на буквы, сразу в сон кидает. Трех страниц сроду не одолел.

Лицо Климова, украшенное густыми, белыми, как у поросенка, ресницами и лохматыми, будто напудренными, бровями, при одном воспоминании о книгах сделалось скучным. Оживился он лишь тогда, когда, отведя Яруллу в сторону, посулил ему за протекцию:

— Четверть самогону тебе доставлю.

— Я не пью. И вообще, понимаешь, нехорошо взятки брать.

— Да это не взятки. Просто из уважения…

— Уважение — пожалуйста! А самогон, если есть, принеси Самедову. Мастер наш пить здоровый. Только не четверть, хватит с него бутылки. Пьяный он еще больше ругается.

— Моя мать заткнула бы рот любому. Придет с поля и как начнет, начнет: и голову оторву, и ноги отрублю, а побьет — полотенцем. Что он мне сделает, твой мастер? В зубы ведь не даст?

— Как можно — в зубы? Теперь не старый режим!

Два дня провели они вместе на вахте. Новичок оказался таким смелым и понятливым, что Ярулла усомнился в его нежелании учиться в школе.

«Может, за баловство какое исключили, а признаться стесняется», — подумал он, с чувством симпатии присматриваясь к новому верховому.

Климов еще тем стал мил его сердцу, что был первым человеком, которому Ярулла не только оказал содействие, но и передавал свой опыт, а затем трудовую вахту.

И вот наконец Джабар позволил Низамову вплотную заняться изучением обязанностей бурильщика.

— Не всякому можно такое дело доверить, но характер у тебя упорный, силенка и смекалка есть, — с важностью сказал он, тоже входя в роль учителя. — Покуда освоишься, буду помогать.

Навсегда запомнил Ярулла тот день, когда впервые встал у лебедки, а Самедов, еще раз показав, как пользоваться рычагами пульта, передал ему из рук в руки тормоз. От волнения ученика залихорадило: лицо его запылало густым румянцем, влажные карие глаза заблестели, словно фонарики.

— Эк ухватился! Ну гляди у меня, лупоглазый! — Джабар не смог-таки удержаться: двинул Низамова кулаком в плечо. — Не жми на забой всем весом инструмента! Ровнее нагрузку давай, без рывков.

Постоял рядом, пока сердце Яруллы не стало биться спокойнее, и отошел, но до конца смены не уходил с буровой: при каждой заминке засаленная его варежка ложилась на тормоз возле рукавицы начинающего бурильщика. Когда возникла угроза прихвата бурильных труб и долота на забое, он крикнул, перебивая грохот ротора:

— Айда пожри маленько! Иди уж — все твое впереди!

Но Ярулле было не до еды: уступив место у лебедки Джабару, он, не отходя, жадно следил за его движениями. Мастер — одна рука на рычаге пульта, вторая то опускает, то поднимает тормоз — умело проводил инструмент через встретившуюся опасную зону обвалистых глин, подавая команду пронзительным свистом. Собранным, чутко-подвижным, богатырски сильным казался он в это время, всемогущим.

— Ну, становись! — снисходительно разрешил он Ярулле, когда долото снова начало яростно грызть породу на забое.

Опасность миновала, но сколько еще коварных неожиданностей подстерегало бурильщика у пульта управления!

«Значит, он только с виду шалый грубиян: ведь умеет, если надо, подбодрить человека!» — с благодарностью думал Ярулла о своем мастере.

Гудит зимний ветер, обдавая вышку шуршащими снежными вихрями. Точно чайки, мелькают в метельной мгле голуби, поселившиеся на крон-блочной площадке, а буровая похожа на корабль, разрезающий седые волны безбрежного моря. Ярулла стоит возле лебедки, совершенно поглощенный доверенным ему делом; трудно на вахте в такую морозную непогодь, но греет, бодрит его мысль, что он достиг своей цели.

Наджия прикидывает, на сколько рублей повысится заработок мужа и что она сможет купить для семьи, а он думает лишь о том, как получше справиться с работой. «Если и теперь скважина не даст нефти, умрешь от огорчения».

И невольная гордость овладевает им, хочется, чтобы односельчане, мать, сестренки и, конечно, Зарифа увидели, как он тут командует на штурвале, забывая даже потереть варежкой стынувшее лицо.

Ярулла не осуждал Наджию за то, что она все переводила на денежные расчеты — только за выпечку хлеба для начальников не брала ни копейки, — кто, если не жена, будет заботиться о домашних делах! Наоборот, ему приятно было то, что он представлял для нее интерес и как добытчик: пусть чувствует — с дельным человеком живет.

Но, сам того не сознавая, он старался вызвать у жены интерес и к своему труду, заводя разговоры с нею в свободные минуты.

— Вот говорили, что под землей керосиновые реки да озера, а нефтяной пласт, оказывается, походит на волглый сахар. Вытянут, высосут нефть из пор камня-песчаника, вода займет место, и никакой пустоты под землей не получится.

Наджия делала вид, что слушает, не переставая заниматься домашними делами, но вскоре совсем отвлеклась, и Ярулла, заметив это, начинал рассуждать сам с собою:

— Поработаю с грамотными людьми, сам поучусь… А потом пробурим скважину и сядем прямехонько на нефтяной пласт. Вот бы! Сразу все веселей заиграет.

Тут Наджия поддакивала. Ей очень хотелось определенности в делах мужа, а он, принимая ее оживление за желаемое сочувствие, еще больше загорался:

— Семен Семенович, — при жене он никогда не называл своих начальников уменьшительными именами, — говорит, что нефть родилась совсем не там, где ее сейчас находят. Песчаники, известняки — это, понимаешь, вроде мачеха нефти, или приемная ее мать. Да? А родная мать — глина. Вот в глине-то разные пропащие букашки превратились в капельки нефти, сопрели там. Потом передвижки в земле начались, вода давила на глубине, гоняла нефть туда-сюда, пока не укрылась она там, где пласт поднялся куполом. Спряталась да и застряла, как в ловушке. Понимаешь? А ловушки-то пребольшие…

Насчет известняков и песчаников Наджия слушала опять рассеянно, а рассказ о дохлых букашках вызвал у нее насмешливую улыбку.

«Придумают эти ученые люди! Чтобы керосин из такой чепухи! Сколько ее надо, чтобы набродило хоть на одну бутылку? Керосин — важная штука: и горит и светит… — Но тут Наджия задумывалась. — Светятся же по ночам гнилушки! Откуда что берется?» — И не будучи в силах осмыслить похожее на сказку, по привычке перекладывала решение вопроса на аллаха: он все сотворил, ему и знать, как оказался под землей керосин, который зовут нефтью.

А Ярулла сам хотел знать не меньше аллаха, стремился если не сотворить что-нибудь новое (все — и хорошее и плохое — было уже сотворено), то, по крайней мере, научиться хозяйничать на родной земле.

Вот стоит он на посту бурильщика, совершенно поглощенный важным своим делом, озабоченно, вдумчиво и остро вслушивается в грохот ротора, свернув набок шапку-ушанку.

— Хорош! — сказал, поглядев на него, зашедший на буровую Груздев.

— Совершенно прикипел к работе! — похвалил и Семен Тризна. — Когда только спит?!

— Он домашнюю программу все равно выполняет, — громко брякнул Джабар Самедов. — Равиль еще сидеть не научился, а Наджия снова припухает.

— Почему ты не обзаведешься семьей? — спросил Груздев.

— Обуза большая. Да еще какая бабенка попадется… Другая из-за пол-литра попреками плешь продолбит.

Джабар озорновато подмигнул инженерам из-под густых бровей и направился в насосную.

— Замечательный мастер, а в личной жизни трепач, — с сожалением и досадой сказал Семен.

45

Но Самедов вдруг прекратил пьянки и бесшабашные любовные похождения, затихла самозабвенная ругань мастера по буровой.

— Что с тобой случилось? Молчишь, да? Не ругаешься? — поинтересовался Ярулла, удивленный такой внезапной переменой.

— Заскучал без ругани? Раньше ежился от нее, начальству ябедничал. Эх ты, телятина!

— Опять обзываешь? При чем тут, понимаешь, телятина?

— При том! — буркнул Джабар, отходя от Яруллы, сидевшего на пожарном ящике с песком в углу бурового помещения.

Ярулла недоуменно посмотрел вслед мастеру, продолжая скудный завтрак: рядом на чистой тряпочке застывшая вареная картошка в мундире, соль в спичечном коробке, луковица, ломоть черного хлеба. Второй день держится вахта на буровой: закружила, зашумела метель — все заволокла белой мглою, занесла дороги сугробами — не проберешься домой и смена не едет. А тут работа не ладится: попалась каверна, и как в бездонную прорву уходит глинистый раствор. Чтобы забить подземную брешь, буровики бросали в скважину мерзлую землю, солому, охапки хвороста, а она без конца глотала все жадным зевом. Бурение застопорилось.

— Что ни брось, слопает! Вот оказия! — дивился Илья Климов, заглядывая в круглый черный колодец. — Проскочу и я без задержки, коли прыгну. Заглотнула бы, не подавилась, истинный бог!

— Крупнее тебя куски глотает, да не давится. Отойди, не юли! — Самедов, оттолкнув верхового, сунул в жерло скважины тяжелую вязанку прутьев, послушал, как с громким шорохом рванулась она вниз, и сердито покосился на Яруллу.

— Хватит рассиживать, начинай проработку!

Ярулла завернул в тряпицу оставленный на всякий случай кусок хлеба и направился к лебедке, стуча сапогами по обледеневшему полу.

Ноги у него озябли. Со вздохом вспомнив о валенках, лежавших в будке, он занял пост у тормоза и взглянул вверх, где мельтешил в косо летевшем снегу Илья Климов — даже подумать боязно о том, как он карабкается по крутым лестницам в морозную хмурь неба.

— На ветру больше сорока градусов, — заметил вслух Ярулла. — Если бы не согревались в работе, замерзли бы, как воробьи.

Заревел ротор, глинистый раствор снова заструился по желобам вокруг подножия вышки. Наконец-то!

Потом Джабар Самедов встал к тормозу у пульта управления, а Ярулла подменил заболевшего рабочего, который пошел греться в будку.

Одолевает усталость — домой бы, домой! Наверно, жарко натопила печь Наджия. Маленький Равиль в суконных ичигах вьюном вьется на нарах, минуты не полежит спокойно. Пробовали бечевкой привязывать его за поясок, но он чуть не удавился, теперь удерживают на постели полотенцем. Скоро еще родится сын или дочь. С детишками трудно, но жизнь становится интереснее.

— Вот живешь один, да? А вдруг будто разделишься на несколько человек и каждого будешь жалеть пуще самого себя, — сказал как-то Ярулла Наджии.

— Об этом и в Коране говорится, — благоговейно отозвалась жена.

Она ничего не требует; даже хорошего платка не может купить ей муж взамен того, что унес мулла, но ни одного злого слова или упрека не слетает с ее губ. Другая мать наверняка отшлепала бы Равиля: такой младенец выведет из терпения и святого, а Наджия терпелива на редкость.

«Хорошая она, работящая, добрая. Все для меня, для ребенка, сама лишнего куска не съест».

Однако, признавая достоинства своей супруги, Ярулла, не желая того, продолжал думать о Зарифе. Но чем больше тосковал, тем сдержаннее вел себя при встречах с маленькой трактористкой.

Как будто правильную линию проводит он в жизни, отчего же Джабар Самедов все время придирается к нему?

«Телятиной обозвал!»

Вместе с другими рабочими Ярулла долбил ломом заготовленную навалом мерзлую глину, помогал таскать ее на носилках в глиномешалку. Точно белье на веревке, колыхался в сумерках белый пар над ямой — амбаром: труба с горячей водой, проложенная от котельной, нагревала глинистый раствор. Будь он не ладен, сколько с ним возни! Лом казался все тяжелее, вырывался из рук. Пот холодил затылок. От бессонницы и усталости гудело в голове, а поясница ныла, как у старой бабки.

— Но-но! Поворачивайтесь! — гремел голос Самедова, и невольно бодрее становилось от этого свойского окрика.

46

— Совсем взбесилась погода! Не дождемся смены и сегодня. — Джабар осторожно потер варежкой щеку, прихваченную морозом. — Где-то люди обедают, ужинают, чаи распивают, а мы вечно, как вороны, всухомятку пробавляемся. Хотя и ворона черствую корку не станет клевать: не в луже, так в корыте размочит. Стало быть, нам хуже всех.

Самедов ворчал, но странное оживление светилось в его глазах. Ярулле даже показалось, будто мастер опять навеселе, но где он успел перехватить? Вряд ли кто-нибудь побежит за водкой в такую непогодь!

Третья ночь на вахте была еще труднее: люди изнемогали от усталости, но только перед рассветом, когда затих на минуту рев бурана, донесся шум трактора — пробивалась на буровую смена.

Мутно желтели сквозь снежную замять фары трактора, нырявшего в сугробах. Как он нашел в такую метель дорогу к вышке, затерянной среди степных увалов: еле мерцает звездочка фонаря, горящего на ее вершине, не разглядишь и вблизи.

Но добрался трактор, подтащил крытые сани к будке, куда по очереди бегали отогреваться буровики, — прибыла смена и еду привезли, даже спирту по сто граммов на душу. Около десяти часов блуждали по степи, израсходовали все горючее; в одну и ту же деревню два раза заезжали. Кое-кто пообморозился малость. А тракторист… Окруженный шумной ватагой, натискавшейся в будку, словно спит он, стоя, неподвижный, как в коробе, в распахнутом негнущемся тулупе с высоко поднятым воротником.

Самедов налил из фляжки спирту в граненый стакан, разбавил водой, поискал взглядом тракториста.

— Эй, герой! Тебе первую чарку! — Но рука дрогнула, чуть не выплеснул драгоценную влагу. — Это ты, Зарифа? — сказал Джабар радостно и смущенно. — Все-таки не ожидал я… Вот отчаянная головушка!

— Нас вчера утром посылали, да не пробились мы, плутали долго и вернулись обратно, — сказал сменный бурильщик. — Не удалось и сегодня — шибко мело днем. Здренко лицо и ноги обморозил, сейчас в больнице. Жена его страшно голосила: «Чтобы ты, — кричит, — совсем закоченел в этих проклятых степях!»

— Дура она! — Ярулла тоже не мог совладать с волнением, вызванным отвагой Зарифы. — Муж ради товарищей старался…

— А ей что! Она давно заладила: домой да домой! У нас, мол, вишни, яблоки, вареники со сметаной, сало в ладонь, а здесь мороженая картошка вприглядку. Да еще бураны! Словом, увезли Здренко в больницу, останется теперь культяпым.

Джабар Самедов мрачно слушал, все еще держа стакан в руке, потом спохватился:

— Что вы тулуп-то не снимите с нее? Тихонько, может, она тоже застекленела от мороза. Выпей, Зарифа! С холоду это нужно… очень даже полезно, — непривычно мягким голосом добавил он.

Зарифа приняла стакан, залпом выпила и задохнулась. Помахала ладошкой в открытый от ожога рот, даже слезы заблестели на ресницах, щеки загорелись румянцем. И только согрелась, сразу повеселела, перенесенные трудности показались уже не страшными. Довезла смену, хотя отчаяние не раз охватывало ее сегодня, пока она не разглядела сквозь сумятицу снежных вихрей слабо освещенный силуэт вышки. А сейчас люди шумели в теплом укрытии, хвалили ее, готовясь к новой схватке с бураном:

— Теперь жить можно!

47

— Слушай, брось ты своего Магасумова! Что ты прозябаешь с ним? — Самедов подсел к Зарифе, уснувшей было возле пышущей жаром железной печки, склонился к ее изголовью. — Ты меня совсем с ума свела, красавица! Раньше я смеялся: не верил, что на свете есть любовь. А теперь присох к тебе сердцем. Да как! Попробуй оторвать — кровь хлынет.

Вошедший в будку Ярулла, у которого от усталости пол качался под ногами, окаменел у двери, услышав слова мастера. Не привык Самедов скромничать, плевать он хотел на то, что буровики услышат его признание Зарифе.

Крепко захватила она его! Сначала он присматривался к ней, потом, будто невзначай, стал чаще попадаться на глаза, заговаривал, шутил, пытался оказать помощь, теперь полез на рожон. И окажись тут сам Магасумов, заведующий лавкой или почтой (шут его знает, чем он там заведует!), наверно, и при нем не стал бы Джабар прятать свои чувства.

— Иди за меня! Нет у меня сейчас ни богатства, ни удобного жилья, но отыщем мы здесь нефть! Все тогда тебе предоставлю. Любить буду, на руках носить буду! В грязь лягу, чтобы ты могла пройти посуху своими маленькими ножками. Мне без тебя зарез, тоска-удавка! Гулянки бросил, водку бросил. Одного хочу: вместе с тобой быть. Ночью приснишься, обниму, сожму, а проснусь — хоть волком вой. Вот что ты со мной сделала!

Ярулла кашлянул, и не нарочно: в горле у него пересохло, но Джабар Самедов даже ухом не повел — прикованно смотрел на Зарифу. А она молчком отвернулась да прикрылась просторной полой тулупа, только и всего.

— Что скажешь, голубушка моя? — впервые в жизни со страхом спросил Самедов. — Чую — не люб тебе старый муж.

— Иди ты к черту! — неожиданно резко бросила она, беззащитно хрупкая перед глыбой — Самедовым. — Чего ко мне привязался? Муж! Муж! Может быть, я живу с ним себе в наказание!

— За что же такое наказание? — потерянно спросил мастер.

— За глупость свою.

Зайдя с другой стороны, чтобы лечь на свободное место (ох, и крепко храпели усталые буровики!), Ярулла увидел, какую терпеливую покорность выражало печальное лицо Джабара. Совсем не самедовское то было выражение!

«Не будешь про людей зубоскалить!» — без тени злорадства подумал Ярулла, охватываемый все большим сердечным волнением, и стал укладываться спать на полу. Домой сейчас не доберешься, придется уснуть здесь — и снова на вахту. Но разве можно уснуть, когда тут такой разговор? Ну и Зарифа! Закрутила даже беспутного Джабара и перекроила на свой лад. Главное, мимоходом закружила, будто нечаянно (хотя, конечно, давно уже все приметила). Не нужен он ей. Но и о себе вдруг раскинул умом Ярулла: не ради ли Зарифы лезет он из кожи вон, стремясь отличиться в работе? Не мог он смириться с тем, что отстал от нее, и, пожалуй, в этом сказывалась самая большая любовь, на какую он был способен.

— Эту телятину ты выбрось из головы, — не собираясь отступать, продолжал Самедов.

— Какую еще телятину? — Зарифа с досадой выглянула из-под своего укрытия. — Что ты тут урчишь над ухом, вздремнуть не даешь? То брось, это брось! Было бы из-за кого бросать! Туда же: «В грязь лягу!» На сухом-то месте покоя не даете! Отойди! Не люблю я тебя.

И она снова отвернулась от Джабара, зарываясь в теплую овчину. Презрение, прозвучавшее в ее голосе, взорвало норовистого азербайджанца. Даже в движении плеча Зарифы уловил он что-то оскорбительное для себя, шагнул, рывком поднял ее на руки вместе с тулупом и почти закричал:

— Ты слушай меня! Зачем отворачиваешься?

Возмущенный Ярулла так и вскинулся с места.

Буран неистовствовал, метал в окошко пригоршни сыпучего снега, завывая от злобы и шаркая по крыше, — точно мерзлый брезент протаскивал, — старался опрокинуть стоявшую на его пути избушку на полозьях, дерзко метавшую ему навстречу дым и горячие искры. Сердился буран, а люди, укрывшиеся от его ярости, только крепче храпели, убаюканные мощным шумом, и никто, кроме Яруллы, не увидел, как стоял под тусклой лампешкой Джабар Самедов, держа маленькую женщину на черном крыле тулупа.

— Как ты смеешь обижать ее? — заорал Ярулла.

— Я не обижаю. Я говорить с ней хочу, — со страстной запальчивостью ответил Самедов. — Не голыми руками ее схватил… Она сама на это вызвала: разговаривает, будто с паршивцем!..

Зарифа, пытаясь вырваться, гневно двигала плечами, вертела головой, словно пойманная дикая птица. Когда Джабар зазевался, вступив в спор с Яруллой, она высвободила руку, но не ударила мастера, а прижала кулак к своему подбородку, удерживая улыбку. Глаза ее, устремленные на Низамова, спрашивали: «Ты заступаешься за меня? Ты ревнуешь?»

Самедов умолк, растерявшись от ее неожиданной улыбки, но сразу все понял, с усилием разжал руки, отпустил Зарифу и, тяжело ступая, пошел к выходу.

Она поправила растрепавшиеся волосы, пытливо посмотрела на Яруллу.

— А ты? А тебе я нужна? Вот заступился… Он мог убить тебя!

— Не убил бы! Я с ним уже схватывался, — заносчиво от стеснения перед ее требовательной прямотой ответил Ярулла.

— Но почему ты заступился?..

— Потому что это, понимаешь, безобразие — обижать женщину.

— Значит, если на моем месте была бы другая?..

— Все равно не стерпел бы.

— Все равно?! — Зарифа закусила губу, но молчать не смогла. — Скажи, ты меня совсем не любишь?

— Ну, это, понимаешь, не имеет значения, — попытался уклониться Ярулла. — Ситуация, понимаешь, серьезная: я человек семейный.

— Но если бы я согласилась, чтобы ты не рвал семейные отношения?

— Так я тоже не могу: надо же сознание иметь! В партию хочу вступить. Да и ты комсомолка. Нельзя нам такие игрушки устраивать. Несерьезно получится.

— Рассудительный ты… — В душе Зарифы боролись обида и невольное уважение. — Словами от самого себя заслоняешься, даже не чувствуется, есть ли у тебя сердце! Самедов — тот, по крайней мере, огонь! С ним шутить опасно. А ты… Ты в самом деле телятина! Не зря Джабар обозвал тебя так.

— Он привык легко жить — точно ветер в степи, на всех набрасывается. Ни за кого не отвечает, никто его за полу не держит, а у меня жена вторым беременна.

— Выходит, ты с ней только для того и живешь, чтобы детей производить?

Ярулла прижал к лицу ладонь, словно пощечину получил.

— Ты, как Джабар Самедов, научилась дерзить людям. Зачем? — В голосе Яруллы прозвучали укор и сожаление: разве она не знала, не чувствовала, как он восхищался ею? — Я бы тоже мог схватить тебя на руки… Но если все станут жить только для своего удовольствия, никого не жалея, ни с чем не считаясь, тогда… Тогда мы опять, понимаешь, к старому режиму придем.

Зарифа жадно слушала: значит, он все-таки любит ее! Любит, но отчего-то боится дать волю чувству и вот выискивает оправдания.

— Русские попы называют любовь вне брака грехом, но разве не грех брак без любви? Когда мы каждый день насилуем лучшее, что в нас есть, как это называется? — Она помолчала, вглядываясь в обострившиеся от усталости черты Низамова, и вздохнула. — Педант — вот кто ты! У нас был такой преподаватель на курсах.

— То телятина, то педант… Что за штука педант?

— Та же телятина, только пережаренная, когда ее зубом не возьмешь, — с прежним озорством пояснила Зарифа, потешаясь над растерянностью любимого человека. — Разобиделся и губы надул, как двухлетний малый. Иди уж, отдыхай, горе мое!

Жарко топится, гудит железная печка, выбрасывая в прорези дверки клубочки огня, а на улице по-прежнему бушует буран. Не спится Зарифе: будоражит только что пережитое, гонит сон. То гневно по-волчьи оскаленное лицо Самедова мерещится ей, то Ярулла. Какие разные люди! Пусть бы лучше Джабар походил на доброго теленка!

Бродят по степи волки, подвывают ветру, который бешено мечется в темноте, трепля и закручивая снеговые завесы, теряется дорога под сугробами, под несущейся поземкой, но приходится сидеть за рулем; преодолевая страх и неуверенность, тащить на буксире вагончик на полозьях, в котором доверчиво сидят, тесно сбившись для тепла, рабочие. Надо было проехать — и проехали. И не только шум мотора согревал в пути сердце Зарифы: а сейчас так холодно ему и больно: опять получила отповедь. Знала, что не стоит заговаривать о наболевшем, а не выдержала. Выходит, с собою справиться труднее всего!

48

В самый расцвет лета родилась у Низамовых дочь. В этот день Наджия принесла домой полное ведро душистой полевой клубники, поставила его на лавку и, не успев отмыть красные от ягодного сока пальцы, не успев приласкать и накормить орущего на привязи Равиля, сама заревела, как раненая медведица: начались роды.

— Невеселая будет жизнь у девки, — предрекла после родов бабка-башкирка. — Ягоды — к слезам.

Ярулла, услышав бабкино предсказание, сердито плюнул:

— Чего каркает? Хорошее дело в дрянь оборачивает!

Он теперь уже самостоятельно работал бурильщиком, но… нефти в районе разведок все не было. Если бы вместо ведра ягод поставить перед ребенком ведерко нефти! Если бы омыть щеки девочки, названной Минсулу, бурой маслянистой жидкостью — бесценным даром земли! Вот это получилось бы крещение! Нефтяникам как воздух нужна была нефть. Однако скважина Джабара Самедова поздней осенью вместо нефти опять — как и соседние буровые — дала воду…

Алексей Груздев очистил у крыльца больницы тяжелые сапоги, залепленные черноземной грязью, помешкав в коридоре, надел белый халат и прошел в палату. Елена теперь уже совсем не вставала. Холодно отсвечивали стекла окон, за которыми густели сумерки, голые стены нагоняли тоску: здесь дотлевала дорогая Груздеву жизнь, и остановить это угасание было невозможно.

Осторожно прикрыв дверь, Алексей всмотрелся в тонкое, с заострившимися чертами лицо жены. Пряди остриженных волос рассыпались по подушке, темнея издали размытым пятном. Заслышав легкий стук двери, с соседних коек обернулись больные, только Елена не шевельнулась. А ведь ждала! Не могла она не ждать его, пока теплилась в ней хоть искра жизни.

Алексей присел на табурет, взял исхудалую руку жены. Что-то белое запуталось в ее волосах; он тихонько коснулся — седые пряди! У него заныло в груди. Нет, нет, не от старости поседела его Елена, но и о другом думать было не легче: страшные муки испытывала она, когда приходила в сознание.

— Не дошли еще медики! — повторил недавно профессор, снова приезжавший из Уфы.

Часто звучали в ушах Алексея резкие слова, брошенные им в первый приезд: «Хуже цыган живете! Женщин затащили на эту добровольную каторгу!»

«Да, затащили! Ведь только ради меня жила в землянке Лена. Будто по комсомольской путевке явилась: ни одного упрека, ни одной жалобы. И сгорела! Догорает… А профессор даже не может сказать отчего».

— Лена! Леночка! — позвал Алексей. — Если бы ты знала, какая у нас опять неудача!

— Помирает, голубушка, истаяла вся, — сказала пожилая соседка с широким, серым в сумерках лицом и по-мужски крупными, видно, работящими руками.

Другая, помоложе, шикнула на нее, но пожилая добавила со своей жестокой простотой:

— Да что уж! Она сейчас ничего не разумеет.

Испуганно посмотрев на них, Алексей наклонился к жене, не хотел, не мог он поверить тому, что все уже кончено, — ведь дышит, вот-вот раскроет глаза и улыбнется.

— Милая, проснись, очнись! — попросил он горячим шепотом.

Больная по-прежнему молчала.

Но едва он встал и пошел к двери, как Елена вдруг тихо заплакала.

Похолодев от боли, взявшей сердце в тиски, он вернулся. Когда санитарка принесла ужин, сам попытался покормить жену с ложки, но зубы ее были плотно сомкнуты.

Лежала она неподвижно, но только Алексей поднялся, чтобы уйти из палаты, позади раздался тот же тихий, жалкий плач. Он вернулся и опять долго сидел, следя за каждым дыханием умирающей. Ни разу не взглянули на него глаза, наглухо закрытые резко очерченными веками. Смерть уже сковывала тело, а сердце, созданное для долгой жизни, все противилось ей. Сердце не хотело умирать. И это оно, недавно полное любви, снова подтолкнуло Елену, когда Алексей встал. Все так же, не открывая глаз, не шевелясь, она заплакала, еще раз вернув его обратно. Целую ночь Груздев просидел возле жены, а к утру ее не стало.

49

Три месяца находилась в «окне» бригада Джабара Самедова, пока была построена и оборудована новая вышка.

— Айда помогать — скорей дело подвинется, — предложил однажды Ярулла и, надев страховой пояс, полез наверх по зыбкой стремянке.

Когда он поднялся на головокружительную высоту, у него задрожали колени, и он поневоле уселся на деревянное ребро вышки, боясь посмотреть на носки своих ног, повисших в пустоте.

«Ну, как сорвусь? — мелькнуло в уме. — Не спасет и веревка: всего измочалит о крепление ярусов».

— Красивая работенка, да! — с вымученной улыбкой на побелевших губах сказал он плотнику, которому вызвался помогать. — Сидишь тут, понимаешь, как филин на березе!

— Сравни-ил. — Плотник небрежно кивнул вниз, где тонкой вязью рисовались на снегу оголенные березовые рощи. — Вон оно где — на самом донышке! Филину жить шутя — взмахнул крыльями и пошел колесить, а наше дело: оступись — смертушка! Ну-ка сверзнись отсюдова! Боишься? Законно! — И, гордясь своим превосходством, плотник, крепкий, бородатый, краснолицый, начал постукивать, загонять гвозди в толстые доски.

Глядя на него, и Ярулла подтянулся, преодолел законную, но нежелательную слабость, начал примериваться, чем и как помочь. Стучали молотки, торопко ширкали внизу пилы, со свистом налетал ветер, пробовал, крепко ли пришиты доски, пытался сдернуть, столкнуть с узкого мостка Низамова, но Ярулла не поддавался. Так от нечего делать он научился шагать над пропастью, а вышка росла да росла; тяжелыми были для буровиков эти дни вынужденного безделья; за простои в «окнах» зарплата не полагалась.

— Теперь держись! — сказал ему Джабар Самедов, когда подготовка к бурению была закончена. — Если ты мне здесь нефть не добудешь, котлету из тебя сделаю. Телячью котлетку, — добавил он с какой-то презрительной нежностью.

Придя домой с вахты, Ярулла часто доставал из сундучка книгу «История партии», обернутую в газету. Хорошо, что дочка Минсулу, несмотря на бабкино пророчество, ведет себя спокойно: спит да спит, как сурок, не мешая отцу «повышать идейный уровень». Правда, иногда, разомлев в тепле, Ярулла тоже засыпает над книгой, но кстати подоспевает непоседа Равиль, хватается за книгу, тянет отца за волосы. Тот вскидывается спросонок, смотрит на сына непонимающим взглядом, отводит его цепкие пальчонки и снова начинает читать, почти беззвучно шевеля губами, заодно покачивая в люльке Минсулу, пока сон не сломит опять его усталую голову, словно спелый подсолнух. Тогда падает на постель и рука с веревкой от люльки, и книжка. Спит богатырским сном, вольно раскинувшись, глава семьи бурильщик Низамов, не слышит даже, как Равиль прыгает по нему верхом, до тех пор, пока мать не водворит мальчонку в дальний угол, привязав под мышки широкой опояской.

Долго пришлось бы Ярулле одолевать политграмоту, если бы не сменный бурильщик Егошка Тумаков.

Нескладный, даже расхлябанный на вид, Егор в работе был силен и ловок. Не изжитое мальчишеское озорство так и бродило в нем, толкало на ссоры с товарищами, на подучивание в драках. Но, подстрекая других, Егошка сам в побоище никогда не вступал, потому битым не был и умудрился из воды выходить сухим.

— Вас не пошевеливать, так вы закиснете, — говорил он повздорившим приятелям, весело блестя желтыми кошачьими глазами, и вместе со всеми выпивал чарку «за мировую».

Хитрющий и нарочито небрежный в движениях, он однажды ввалился к Низамовым, бесцеремонно кивнул застеснявшейся Наджии, здороваясь, шлепнул мягкой большой рукой о ладонь Яруллы — словно кусок сырого мяса бросил.

— Я думал, потешается над тобой Самедов, а ты и впрямь семейный, обстоятельный человек: и детей нянчишь, и уму-разуму набираешься. Не зря я прошлый раз остерег Джабара, когда ты его срезал на буровой: шутил, мол, волк с жеребцом, да зубы в горсти унес. — Егошка уловил недовольство во взгляде Низамова, покосился на Наджию и умолк. Взял книгу, близко поднес ее к лицу, словно обнюхал большим носом, похожим на картофелину. — В партию, значит, метишь?

— Не мечу, а вступать собираюсь. Я ведь не лезу в нее, чтобы с портфелем ходить. На партмаксимум, понимаешь, не рассчитываю.

Егошка недоверчиво хмыкнул.

— Нечего хмыкать. Пора серьезно подковаться в политике. Разобраться, что к чему, да? Но, понимаешь, туго идет дело! Прямо голова трещит другой раз.

— Потому и трещит, что в ненормальной обстановке занимаешься. — Егошка присел на нары, полистал захватанные страницы. — Ты еще возьмись одной рукой квашню месить… Что это, всамделе: лежит человек на перине, ногой дочку в люльке болтает, на другой ноге сынишку качает, а книжку чуть не в зубах держит. Это же форменная карикатура для стенгазеты!

— Ври давай! — Однако в голосе Яруллы прозвучало беспокойство: мало издевок Самедова, еще, глядишь, Егошка протолкнет какую-нибудь несуразицу в стенную газету.

— Может, начнем вместе? — неуверенно и оттого покраснев, предложил Егошка. — Чем мы хуже других? Ребята политкружок посещают. Груздев специально с ними в конторе занимается, говорят, хорошо ведет занятия — интересно. Как ты думаешь? Люлька, конечно, дома останется.

Ярулла задумался: не хотелось ему показать себя бестолковым.

«Недаром говорится: на час ума не станет, а на век дураком прослывешь, — подумал он. — Но с руководителем — конечно, легче будет…»

— На буровой можем соревнование объявить, — сказал Егошка. — Теперь такое в ходу. Я человек не гордый, но на пятки себе наступать не дам. И ты покажешь, сколько в тебе прыти.

50

Зима была на удивление тихой и мягкой, богатой обильными снегопадами и солнечными днями, когда степи казались голубыми, а дальние горы словно выплывали из серебристой дымки. Снег лежал толстым слоем, обламывая яблони в садах, сгибая в лесах березы белыми дугами. Меньше палили дров буровики, деревенские жители толковали о грядущем богатом урожае, а Алексей Груздев еще острее переживал свою тяжелую утрату.

Кротко сиявшее зимнее солнце, густая бахрома инея на деревьях, пронизанные светом, будто подсиненные, непорочно чистые снега — все, что красовалось и звало к радости, ущемляло молодого нефтяника сокрушительной болью-тоской. Не видит этого Аленушка, не румянит ее щеки морозец, не ложатся легкие снежинки на глянец черных волос с узенькой ниточкой пробора, убегающего под пуховый платок. Нет ее… И могильный холмик утонул в снегу: не было у Алексея ни времени, ни душевных сил торить к нему постоянную дорожку.

Каждую свободную минуту Груздев проводил на людях: выступал в общежитиях рабочих, руководил кружком по изучению истории партии; обсуждая проблемы, выдвинутые Пленумом перед партийным съездом, вместе с Дроновым и Семеном Тризной, Танечкой и Зарифой читали газеты и спорили до хрипоты, но в одном были единодушны — в отношении к своей работе.

«Поставили бы на съезде вопрос о развертывании наших разведок. Если бы нас поддержали, дали денег, оборудование, то разве мы не оправдали бы доверия?»

Много всяких «бы» возникло в этих разговорах, которые перешли и на занятия политкружка. Вскоре все буровики стали думать о предстоящем партийном съезде как о событии, имеющем к ним самое непосредственное отношение. А раз в Москве станет известно о здешних буровых точках, то каждому разведчику захотелось работать так, чтобы не пришлось Сошкину краснеть там за свои кадры.

Поэтому Груздев принял как должное появление на политзанятиях немножко замкнутого Низамова и повесы Егора Туманова и их желание соревноваться на буровой.

— Только у Егора опыт богаче, — напомнил Ярулла, глядя в черные, печальные и при улыбке глаза Груздева.

Мысленно отметил: «Здорово переменился Алеша после смерти жены».

Алексей, не ощутив скрытого соболезнования Низамова, сказал ободряюще:

— Хорошо, что Тумаков опытнее: надо, чтобы было кого перегонять.

Но перегнать Егора Туманова оказалось нелегко: как ни старался Ярулла, а Егошкина вахта проходила за смену больше. И по части политграмоты обгонял Егор. Не обескураженный поражениями, а, наоборот, раззадоренный стремлением добиться победы, Ярулла даже с Наджией затевал беседы на политические темы, тесно связанные у него с бурением.

— Мы теперь по уши в долгу у государства, — внушал он ей, занимаясь починкой обуви или помогая купать ребятишек. — Уже третий год я зарабатываю здесь деньги, да? А ты на мою получку продукты в лавке покупаешь. Кормимся. И другие буровики кормятся. Но работаем впустую. Ведь это ерунда выходит, понимаешь! Вот завод тракторный пустили в Сталинграде. В Ташкенте начали выпускать машины для сельского хозяйства. А машины и тракторы тоже кормить надо. Им нефть нужна, понимаешь, бензин, керосин.

Наджия слушала. Чернобровое розовощекое лицо ее выражало полное согласие: она сроду нитки чужой не присвоила, и ее тоже точила забота о том, чтобы муж выполнил долг перед государством, а заодно обеспечил бы и семью. Наджия была буднично-практичным человеком и мыслила конкретно.

Семен Тризна совершенно уверился в том, что проблема разведок в Башкирии будет полностью решена на съезде.

— Я прикидываю все возможности, чтобы сочинить петицию на имя Сошкина, — говорил он на шумном сборище в своей землянке.

— Надо нам сообща обдумать такое письмо, чтобы наши шефы в Москве имели под рукой нужный материал, — сказал Денис Щелгунов, приехавший навестить Груздева и узнать новости в стане соседей.

— Я много думал в эти дни, но мне теперь кажется, нелепо возлагать надежды на то, что о нас будет какой-нибудь особый разговор, — неожиданно заявил Дронов, и узкое лицо его выразило откровенное уныние. — Ну хоть бы маленький фонтанчик пробрызнул! С теми результатами, какие мы сейчас имеем, никуда не покажешься.

— Тем более что Безродный со своими единомышленниками везде трубит о наших неудачах, — поддержала мнение мужа Дина, хотя страстно желала, чтобы ее убедили в обратном. Вместе с Зарифой и Танечкой она хлопотала возле печки и накрытого стола.

Толкотня женщин, больше мешавших, чем помогавших друг другу в тесном закутке, оживляла землянку, как суетня по-весеннему оживленных птиц. Но увлеченные приготовлением праздничного обеда, они вперемежку со звонким щебетанием то и дело вставляли деловые замечания в беседу мужчин.

Зарифа, еще больше похорошевшая за последнее время, повязавшись платком вместо фартука, раскатывала сочни для лапши, подсушивала их прямо на печке и, обжигаясь и тихонько ахая, бросала на широкую столешницу. Смугло-румяные щеки ее и гладкие руки ниже засученных рукавов были запудрены мукой. Как славно, как легко чувствовала она себя среди новых друзей по работе! Среди них она забывала о своей нескладной семейной жизни. Зато росло и крепло в ней ощущение душевного родства с покинутой деревней. Боль за причиненные обиды вытеснялась пониманием жизненных противоречий и жалостью к односельчанам: ведь у них на сотню дворов не было еще ни одного трактора. Что хорошего они видели в прошлом? Женщин за нарушение старых обычаев избивали, точно собак, и дома и на улице, и никто не смел вступиться за очередную жертву фанатиков, иногда исходившую кровью у всех на глазах. Откуда было знать темным людям, что есть законное, святое право на любовь?

И разве не прямое отношение к ним имели поиски сказочного богатства под башкирской землей — ведь это для бедняков, не видевших света и радости, не знавших настоящей красоты жизни. Вот опять разгорелся в землянке разговор о Безродном. Не зная, как пылко ненавидит его Ярулла, не показывавшийся теперь в барак инженеров, Зарифа сказала:

— Ведь учили этого академика, тратили на него деньги… А зачем он нам такой нужен?

Сердито поворошила проворными руками груду мелко нарезанной ею лапши и насторожилась: Семен Тризна начал читать вслух статью Сошкина в «Правде» о перспективах поисков нефти на востоке.

Потом опять заговорили, зашумели. Только Алексей Груздев, забывшись, сидел молча, и так резко обнаружилась его злая кручина, что все на минуту притихли.

— Хотя бы оборудование получить новое, чтобы форсировать работы, — нарушил тягостное молчание Дронов.

— Так и получается заколдованный круг: для вола треба сенца, а съездить за сенцом треба вола, — невесело пошутил Сенька Тризна и повел носом в сторону печки. — Лапша сегодня — пища богов. Зарифа отличилась. Зачем нам разные бешбармаки? Мой отец всегда подбадривал, когда мы впроголодь из-за стола вставали: «Не поешь — охилеешь, а до еды дорвешься — отяжелеешь».

— Ты что-то заговариваться начал! — сердито заметил Груздев, и все рассмеялись.

51

Во время весенней ростепели, когда трудности со снабжением дошли до крайности, одна из четырех скважин разведочной конторы опять выдала вместо нефти воду. Это был день всеобщего уныния.

— Тузик — собака, и то понял: худо будет, — воет, — мрачно сообщил Груздеву Джабар Самедов. — Нефти нет! Долот нет! Троса тоже нет! Жрать скоро не дадут за все наши подвиги. — И, повторив навязчивую припевку, так двинул кулаком по краю стола, что подскочили банки с пробами глинистого раствора, забрызгав буровой журнал.

Джабар, набычившись, глядел на вспухшее от удара ребро ладони, на скулах медленно дотлевал, остывая, багрец гневного румянца; заговорил с запинкой, стараясь не показать смущения:

— Извиняй, Алексей Матвеевич. Знаешь, сердце тоже вспухло — дышать нечем. Вот задохнулся и сдуру грохнул. Ну, скажи, пожалуйста, куда девалась нефть?

Груздев, словно в замешательстве, медленно вытирал долетевшие брызги грязи с рукава старенькой гимнастерки, чуть не лопавшейся на его могучих плечах.

— Может быть, не добурили до нефтеносного пласта. Может быть, сели на край структуры. Так или иначе, но обидно, Джабар! Да еще в ответственный для страны момент. Позорный промах, я считаю. Устанут в центре отмечать наши неудачи.

Джабар Самедов сокрушенно:

— Устанут. Вот мы сейчас бурим… Извелись все, злые стали. Я Низамову предъявил: «Давай нефть, водокряка несчастный, душа из тебя винтом!»

— А ты сам не водокряка? Сколько раз твои скважины плевались водой!

— Скважины — да… Но сам-то я водку предпочитаю, а Ярулла — как русская баба, что из святой проруби кувшинчиком черпает. Если не будет удачи — сопьюсь! На Каспий сбегу! Удавлюсь!

— Ну, это ты, брат, уже в истерику ударился. — Голос Груздева отвердел, привычная суровая морщина глубже залегла между бровями. — Нечего психовать! Удачам всякий дурак рад, а вот горечи хвати через край, да сумей устоять. Тогда тебе и цена будет совсем другая.

— Ладно, если добьемся чего! — пробормотал Джабар Самедов, напяливая выпачканную глиной кепчонку и пятясь к выходу.

Хотелось ему многое высказать Груздеву; с некоторых пор одолевала даже потребность поговорить о Зарифе, но не поворачивался язык завести разговор о любви с человеком, не изжившим свое сердечное горе.

Недавно, когда вытаяла из-под остатков зимних сугробов рыжая травяная ветошь и дороги сочились, хлюпали влагой, Самедов забрел на русское кладбище. Там пахло мокрой землей, сопревшим березовым листом. Сквозь красноватые прутья оголенных вершин и белый частокол стволов кротко смотрело на черные кресты чистое небо, по которому летела стая гусей. Кто-то из охотников далеким выстрелом расстроил говорливый треугольник: птицы, спутав строй, взмыли выше, оглашая воздух звучным перекликом, и, засмотревшись на них, тонущих в голубой глубине, Джабар Самедов едва не наскочил на Груздева, сидевшего на пеньке у холмика недавно набросанной, еще не осевшей земли.

Джабар смутился, будто его уличили в любопытстве: Груздев плакал. Таким далеким, безмерно усталым взглядом окинул он Джабара, так помято было его лицо с проступившими скулами и покрасневшими веками, что буровой мастер, не проронив и звука, почти на цыпочках двинулся в сторону, а отойдя подальше, рванул по бездорожью изо всех сил. В груди у него теснило от никогда не испытанного волнения; он широко шагал, подставив весеннему ветру распахнутую волосатую грудь, и жадно вдыхал, словно пил воздух, холодный и чистый, как ключевая вода.

Горе Груздева привлекло и расположило Самедова. Захотелось подойти и сказать Алеше: «Давай, друг, поговорим. Отчего жизнь скупа? Запросто одаривает она людей горьким до слез, но где та радость, которую каждый по-своему ищет? Если я захочу стать таким, как ты, сколько труда надо потратить, сколько штанов протереть, сидя над книжками! А сделаться забулдыгой вроде меня — будто по скользкой дорожке вниз. Подниматься во сто раз тяжелее, но почему находятся чудаки, идущие всю жизнь только вперед да выше?»

И теперь, выйдя от Груздева, Самедов подумал со стыдом и раскаянием: «А я кричал ему: „Сопьюсь! Удавлюсь! Сбегу на Каспий!“ Ох, любишь ты, Джабар, ехать на спине по гладкой дорожке. Давай на буровую! Давай смотреть с бурильщиками геологический разрез скважины! С Семеном потолковать надо. Может, взять ниже горизонтом против глубины, заданной по проекту?»

52

Чем ближе подходили буровики к этой заветной глубине, тем накаленнее становилась атмосфера в поселке. Все напряглось в ожидании.

— Чего я так хотел? Ничего я так не хотел, как сейчас хочу посмотреть на нефть. — Ярулла Низамов залпом выпил воды и почти со страхом глянул в ковш: на донышке еще плескалась, блестела светлая жидкость. Отвернувшись, он тихонько слил ее на землю, сплюнул и придавил это место носком грубого сапога.

— Ворожишь? — с тихой злостью спросил Егошка Тумаков, сидевший вместе с другими буровиками на оставленных возле будки тракторных санях-полозьях, пока перфораторная бригада заканчивала прострел обсадной колонны. — Не поможет тут ни поп, ни дьявол. Если она там, то мы ее возьмем — никуда не денется, а если давно уже выдохлась? Может ведь и так быть, братцы разбойники! Не зря некоторые ученые на горло нам наступают: заткнитесь, мол, со своими буровыми. Что ж, ведь здесь не то что удача — брага, а неудача — квас. Не ведро барды выплеснуть: миллионной стоимости дело. Не удастся, на горбу отдастся.

— Лучше ты заткнись! — Ярулла, побелев, подскочил к Егошке, поднес к его толстому носу увесистый кулак. — Вот это видел! Да? Я тебе так на горбу сыграю, что забудешь про барду, про брагу и про своих больно ученых…

— Ты, никак, спятил, Низамов! — Егошка невольно отшатнулся. — Разве я для того тебя на соревнование вызвал, в кружок завлекал, старался?

— Нечего на кулаках ходить! — притворно строго окрикнул Джабар, которому выходка Яруллы напомнила то, как он сам взорвался в конторе Груздева. «Скоро все тут психами станем», — подумал он и вслух. — Наше дело бурить побыстрее да от аварий беречься. С учеными спорить мы не годимся. Если уж Ярулла взялся кулаками махать, то я на первом же диспуте своим врагам носы бы расквасил.

Когда скважина была прострелена и прошли первые томительные минуты ожидания, утренняя смена приступила к работе — спуску эксплуатационных труб, а Джабар Самедов пошел в будку. Высоко стояло сияющее горячее солнце — летом Башкирия может соперничать жарой с Азербайджаном, — да еще густая, въедливая черноземная пыль, взбитая гусеницами тракторов, клубится завесой от порывов теплого ветра. Закрой глаза — и можешь представить, что ты где-нибудь на Апшероне… Но здесь нет дыхания моря и нефтью не пахнет. В глинистом растворе опять ни проблеска.

«Может быть, еще раздышится скважина…» С этой слабой надеждой Джабар взял из ящика возле будки пробный керн, поднес к носу, понюхал — нет, нефтью не пахло. В сердцах он бросил керн — и вздрогнул: позади послышалось дикое рычание, земля, прокаленная июльским солнцем, точно вздыбилась… Может быть, мастер сам покачнулся, быстро обернувшись мощным корпусом? Но в глазах у него не зря потемнело: нефтяной фонтан, стремительно вырастая, с гулом взлетел над вышкой, раздулся в черную тучу и обрушился плотным ливнем. Брызги его обдали лицо мастера, стоявшего метров за сто от буровой, и он зажмурился. Зажмурился, а рот раскрыл, будто ловил маслянистые пахучие капли, ошалело, блаженно улыбаясь, но вдруг, подпрыгнув, со всех ног бросился к вышке.

«Что такое?» — подумал растерявшийся Ярулла.

Едва успели нарастить и опустить очередную трубу, как из стальной горловины рванулся вверх столб какой-то грязи, и все точно оглохли. Неужели фонтан? Нефтяной фонтан!

— Нефть! Нефть! — Ярулла подставлял ладони под нефтяной дождь, шлепал себя по мокрым плечам, смеялся, отплевывался, притопывал ногами.

— Нефть! Нефть!

— Ты что, рехнулся? — закричал ему в лицо Самедов. — Закрывать скважину надо!

Еще ничего не сообразив, Ярулла кинулся за ним, увлекая остальных. Купаясь в струях нефти, бившей снизу и падавшей сверху, они топтались вокруг скважины: почти вслепую тащили на ее устье тяжелую чушку фонтанного пьедестала, которую отталкивала, выбивала из их рук растревоженная подземная стихия.

То они горели желанием увидеть нефть, были бы рады даже пожару на вышке, лишь бы ударил фонтан, а сейчас, рискуя жизнью, задыхаясь от газа, в любую секунду грозившего вспышкой ураганного огня, стремились закрыть его. Во что бы то ни стало надо сберечь сокровище, добытое такой дорогой ценой.

Только бы не ударило камнем по железу! Только бы не высекло искру! Шатались от угара, будто пьяные, но с отчаянным упорством лезли вперед! И — одолели! Пьедестал водружен на свое место, схвачен болтами с крестовиной. Удалось установить и фонтанную елку, закрутить задвижку… Все вокруг было залито нефтью, играющей радужными отсветами под лучами солнца.

В наступившей тишине насквозь промокшие, черномазые люди посмотрели друг на друга, на вышку и лестницы, с которых лилась коричневая капель. Сколько времени прошло с начала события, никто не знал. И вдруг буровики заговорили наперебой, засмеялись, начали прыгать и толкаться, как дети.

— Качать, качать Яруллу! Качать мастера! — исступленно орал верховой Илья Климов, смешно размахивая руками. — Качать Алексея Матвеевича!

— Всех нас качать! — требовал ликующий Сенька Тризна, такой же грязный, как и остальные разведчики, прибежавшие к вышке на помощь счастливой вахте.

— Ура! — закричал Груздев, пьяный от радости, обхватив одной рукой Дронова, другой еще двоих.

Кто-то дал им подножку, и все, кроме женщин, повалились на деревянный помост.

— Куча мала! — кричал оголтело Егошка, обдавая барахтавшихся людей нефтью из пожарного ведра, и сам навалился сверху.

Джабар Самедов, оказавшийся внизу, поднялся первым, узнал Яруллу, по-медвежьи облапил его, облепленного лоснящейся одеждой, начал трясти, ласково приговаривая:

— Черт ты паршивый! Не зря я тебя учил, окаянного! Давайте рванем сегодня вместе за нефть! Труды наши не пропали!

53

Приехав в Москву, Алексей Груздев прямо с вокзала с легким баульчиком в руке явился к Сошкину.

— На съезде партии будет решаться вопрос о расширении поисков и разведке нефти в Башкирии, о создании нефтяной базы на востоке, — сообщил Иван Наумович, едва дорогой гость перешагнул порог его квартиры. — Молодцы, ребятки, не подвели! — Он крепко обнял Алексея, поцеловал в угловатый подбородок. — Не посрамили чести нефтяников! Хорош фонтанчик, а?

— Двести тонн в сутки…

Иван Наумович, уже достаточно наслышанный о фонтане, сам выступивший в печати по этому поводу, и раз сто, по крайней мере, дававший разные интервью газетчикам и журналистам, одобрительно кивнул. Копна его светлых волос по-мальчишески задорно нависла на лоб. Глаза так и блестели за стеклами очков: до слез волновало долгожданное открытие.

Конечно, если бы он оказался в тот миг на буровой, он тоже кричал бы «ура», и валил бы всех в кучу малу, и, наверное, как Егор Тумаков, плескал бы на них нефтью из ведра, тем более что костюма никому беречь не приходилось!

О горе Алексея Сошкин не заговаривал. Только по особой сердечности, по тому, как заботился он об устройстве молодого нефтяника (в Москве продукты тоже отпускались по карточкам, а магазины были вытеснены распределителями), ощущал Груздев его сочувствие.

— Теперь пойдет большая нефть, — сказал Сошкин, узнав, что на соседней буровой появились очень обнадеживающие признаки. — Пробурим наклонные скважины под Белую, в уральские нагорья поднимемся. В районах озера Канды-Куль и Туймазы будем искать. Кстати, вот где дом отдыха-то построить для буровиков! Что рыбалка, что купанье! А птицы осенью идут на присад тучами! — Взглянув на погрустневшего Груздева, Сошкин сразу переменил тему: — Наши противники даже не поздравили меня. Они восприняли открытие нефти в Башкирии как личное оскорбление. Настоящие дельцы от науки, а может, и хуже! Собственные диссертации и книжонки им дороже всего! Зато друзья из Геологического комитета торжествуют — они хотят встретиться с тобой. Сегодня соберемся, пусть через тебя поздравляют всех наших именинников.

Кабинет Сошкина, забитый книгами, рулонами карт, ящиками с образцами горных пород, напоминал полевую геологоразведочную контору.

— А где Екатерина Львовна?

— Катюша моя сейчас в Грозном, консультирует строительство жилого объекта. Без нее я отвожу душу только с Иваном Михайловичем.

В тяжелые минуты, когда начинали закрадываться мучительные сомнения, Сошкин всегда тянулся к Губкину. Обоих тревожили недостаток средств, ненадежность изношенного оборудования и судьба с таким трудом сколоченного коллектива. Ведь и в гораздо лучших условиях срывает дело текучесть рабочей силы, а тут народ держится упорно, почти фанатично, хотя столько невзгод пережито.

Сошкин сам был увлечен «до гробовой доски» поисками нефти в Башкирии и Катеньку свою тоже увлек этим делом.

Казалось, совсем недавно они встретились… Москва в разгар нэпа. Дымка асфальтовых котлов. Беспризорники. Разрытые булыжные мостовые. Пыль. Жара. Потом подмосковная дача с прохладой темной сирени у террасы и уже знакомая загорелая девушка в коротком, по-летнему открытом платье — дочь крупного работника Наркомата.

Иван Сошкин был не из породы нахлебников. Он не искал влиятельной родственной руки, не собирался корпеть в кабинетах и отдыхать на подмосковной даче. Представление о даче вызвало у него скуку и мысли о старости. Он кончил институт и рвался на практику в Поволжье и Башкирию, куда манили его отложения древних морей.

В день его отъезда Катя в строгом сером костюме стояла на перроне рядом с папой (мама, которую возмущало одно упоминание о бедном студенте, не пришла).

Сошкин смотрел на девушку и думал: решится ли она ради него оставить родных, театры, выставки? Но Катеньку не испугали трудности жизни, и однажды она нагрянула в далекий поселок разведчиков; вошла в палатку, запыленная, усталая и улыбнулась победно:

— Ванечка, я все устроила!

Внутренне ощетинясь, стояли перед нею комсомолец Иван Сошкин и его друзья-искатели. Что она «устроила»? Зачисление его в аспирантуру под крыло папиного друга — профессора? Выгодную командировку с переводом в центр? Нет, она сама перевелась на заочное отделение архитектурного института, чтобы быть вместе со своим избранником.

— Что ты станешь там делать? Как будешь жить в диких степях, на голой земле? — рыдая, спрашивала мать.

— Буду строить новые города.

— Никаких городов не построите. Ведь нефти-то в Башкирии нет.

— Найдем.

— Пусть едет, — решил отец, потеряв надежду отговорить упрямицу. — Хлебнет горького — прикатит обратно.

Шла осень. Стаи мелких птиц, отдыхая на перелетах, оживляли звонким щебетом рощи и перелески. На зорьках озера оглашались зычным перекликом: утки, гуси, гордые лебеди так и валили на присад, заполняя воздух свистом крыльев. Казалось, что вернулась весна, но она цвела радостью только в сердцах влюбленных. А вскоре случилось несчастье. Катенька то ли ушиблась, то ли подняла что-то тяжелое и преждевременно родила мертвого мальчика. Но даже это тяжелое горе не внесло разлада в молодую семью.

— Жаль, нет дома Катюши. Она встретила бы тебя, как родного, — сказал Сошкин Алексею, успев заметить, как неловко чувствовал себя гость в других комнатах квартиры. — Теща у меня — скучный, нудный человек.

— Его зовут к телефону! — легкая на помине, возвестила теща, боком входя в кабинет.

Она питала к Сошкину непреодолимую застарелую ненависть: не могла и не хотела простить ему то, что он сманил Катеньку в «азиатские степи», где жизнь была сплошным мучением. Она винила его за неудавшееся материнство дочери, лишившее семью радости иметь внуков, уверила себя и в том, что муж ее скончался преждевременно именно из-за этих огорчений. Прописать зятя в московской квартире она согласилась только потому, что боялась потерять излишек жилой площади, но держалась так враждебно-непримиримо, что Сошкин, бывая дома, почти не выходил из своей комнаты.

— Его зовут к телефону, — повторила теща, ни на кого не глядя, и величаво вышла из комнаты — высокая, прямая, с жиденьким пучком крашеных волос на макушке.

— Кого «его»? — удивился Алексей.

— Это маменька ко мне так обращается. — Сошкин с трудом удержался от смеха. — «Его зовут обедать», — очень похоже передразнил он, а через минуту уже шумел у телефона где-то в глубине квартиры: — Спасибо! Спасибо! Приедем обязательно. Как же, самый лучший из нефтяников!

Заставив Алексея побриться, Иван Наумович сам стал собираться, как на свадьбу, — надел даже жилет и лакированные штиблеты.

Два матовых фонаря белели у входа в глубокий подвальчик кавказского ресторана на Тверской, напротив нового здания Центрального телеграфа. В сизом, табачном дыму, едва касаясь ковра носками мягких сапог, лихо плясал молодой джигит, развевая полы черкески, только мелькали белые рукава да бледное узкое лицо с черными усиками. Шумно. Жарко. Пахло шашлыками, пряностями, вином. А разговоры за столиками о золоте и рыбной путине, о лесосплаве и каракуле — сразу видно, этот ресторанчик облюбован приезжими со всех концов страны.

Вот и нефтяники ждут «именинников», заказав чахохбили, коньяк, красное терпкое «Мукузани», маслянистые лепешки из сыра и, конечно, шашлыки. Нефтяной фонтан полагается отметить на славу.

Мало было сторонников у Сошкина, когда шла драка за башкирскую нефть, а сейчас вон сколько набралось, и званых и незваных. Но русский человек зла не помнит, на радостях особенно, и за столом широко гостеприимен. Некоторые гости привели с собой веселых и нарядных женщин. Пела зурна, рокотал бубен, шутники-кинто смешили посетителей забавными выходками, а в душе Алексея рос, накипал протест против такого гульбища. Чтобы не нарушить общего веселья, он сунул деньги под свою тарелку, молча встал и, тихо ступая по коврам, багрово-красным, как виноградное вино, пошел к выходу.

Душный воздух городской улицы не освежил его: с непривычки он немного охмелел, голова кружилась.

На тротуарах толпы прохожих. Площадь с древними краснокирпичными башнями Кремля, веселая пестрядь куполов собора, построенного при Иване Грозном. Алексей остановился на мосту, вспомнил легенду о зодчем, которого царь ослепил, чтобы он не построил где-нибудь лучшего храма. Над Москвой-рекой тянулись откуда-то клубы дыма, на сизом небе тяжело висели темные тучи; в провалы их смотрело вечернее солнце, золотя дома Замоскворечья, а вдали, выше по берегу, здания тонули в дымке. И все: небо, тучи, дым, дома над рекой — подернуто печальной желтизною. Городской пейзаж, от которого Алексей отвык, был полон неизъяснимой грусти, хватающей за сердце.

Если бы рядом стояла Елена, если бы можно было обнять ее теплые плечи! Но так уж никогда не будет; и может быть, именно поэтому он не остался в шумной компании. Мир для него сейчас опустел: ушел только один человек, но этот человек — Елена.

Долго стоял Груздев на мосту, опершись на перила, потом медленно побрел обратно через Красную площадь.

Перед Домом союзов он опять остановился, поглядел на свое отражение в стекле — громадный детина, но очень, очень еще молод!

В той же зеркальной глубине отражались приземистые дома-лавки Охотного ряда и серая булыжная мостовая.

Наконец-то Алексей понял, чего ему хотелось: не в подвальном кабачке отпраздновать открытие нефти, а вот в таком здании, как белоколонный Дом союзов, превратить радость открытия не в застольное гульбище, а в светлый народный праздник. Пусть народ сказал бы нефтяникам: «Спасибо!»

Но ни Алексей, ни его товарищи не могли представить себе, как громко прозвучит это «спасибо» с трибуны партийного съезда.

Когда они прочитали в газетах, что делегаты съезда приветствовали бурной овацией сообщение Сошкина о башкирской нефти, о том, что на съезде был решен вопрос о создании на востоке новой нефтяной базы — «Второго Баку», то как бы со стороны с волнением увидели величие совершенного ими подвига.

— Теперь все тяжелое у нас позади! — заявил оптимист Семен Тризна.

— Вот уж этого никогда нельзя сказать: обязательно взамен прежних затруднений возникнут новые, — охладила его пыл Дина Дронова.

Груздев молчал, перебирая в памяти дни, проведенные в Москве, беседы с Иваном Наумовичем, встречи с Губкиным, их неустанную борьбу и веру в победу, взглянул на Яруллу и Джабара Самедова, смирно сидевших на скамейке, и улыбнулся.

— Как вы думаете, товарищи? Не о трудностях (без них большое дело не живет), а о наших новых обязательствах. Чем должны мы ответить партии, народу?

— Когда громко хвалят, следует подтянуться, а не раскрывать рот, как ворона, — важно ответил Джабар. — Море нефти надо добыть для «Второго Баку».

54

Давно миновал тот незабвенный день, когда Ярулла, придя домой, вымазал нефтью щеки выбежавшей навстречу Наджии, и тонкое личико Равиля, и носик безмятежно улыбавшейся в люльке Минсулу.

Теперь второму сыну Яруллы, Ахмадше, было уже четыре года, а шестилетний забияка Равиль стал в полную меру проявлять живость, которая сказывалась в нем с пеленок. Худенький, быстроглазый, с жесткими черными вихрами над низким лбом, он первым просыпался, поднимал всех в избе и целый день носился по степи и по деревне, где разместились буровики Груздева. То он забирался на склад, то в конюшню, норовил влезть на трактор, вдруг оказывался в кузове мчавшегося грузовика или являлся к буровой с шумной ватагой сверстников, приводя в смятение и состояние боевой тревоги всю вахту. Вихрем летел по его следам гвалт ребячьих ссор и материнских окриков. Но в пять часов дня, или в семнадцать ноль-ноль по расписанию, как шутили разведчики, мальчишка, израсходовав весь запас неукротимой энергии, приходил домой и, не внимая укоризненным словам матери, грязный, оборванный, падал на постель и мгновенно засыпал. Наджия раздевала и умывала его, словно куклу, и в семье до ранней утренней зари воцарялось спокойствие.

Минсулу, наоборот, была ласковой, тихой и кроткой. У маленькой девочки отросла, всем на удивление, большая, тяжелая коса. Равиля очень занимала эта коса, и Наджия не могла решить, что лучше: хлестать мальчика по рукам, чтобы не дергал сестренку за волосы, или остричь Минсулу? Приучить его к скромности и порядку невозможно, сидит за столом будто на иголках, болтает ногами, крошит хлеб, всюду сорит.

Зато не налюбуются родители на своего крепкого, сильного, не по-детски степенного Ахмадшу. Не так уж и красив он, но посмотришь — и не оторвешь взгляда: открытое милое лицо, светло-серые глаза под черными бровями. Нет в нем обычной для его возраста шаловливой резвости, никогда не плачет, не капризничает, никому не докучает.

— Удивительно деликатный ребенок, — говорила Дина Дронова. — Не могу равнодушно смотреть на него: так и хочется потормошить.

— Ахмадша, моя душа, Ахмадша! — напевала Танечка и сгребала с вазочки все конфеты. — На, возьми, моя любовь!

Ребенок брал конфету гибкими пальчиками, приподняв бровь, смотрел застенчиво из-под широкого лба.

— Спасибо, Тания-апа!

— Возьми еще для Минсулу.

Не выбирая, он брал, иногда, подумав, снова протягивал ручонку.

— Маме. — И опять брал только одну.

— Прелесть ты моя! — восклицала Танечка, любуясь им, без церемонии подхватывала мальчика на руки и осыпала поцелуями.

Ахмадша краснел, отворачивался.

— Садись обедать с нами! — приглашали его инженеры, когда он заходил к ним «с визитом дружбы».

— Мне мама не разрешает.

Только от чая он не отказывался; чаевничать со взрослыми его приучила Зарифа…

Сегодня праздник — байрам. Ярулла принес из сельского ларька (карточки уже отменены) черствые, каменно-твердые пряники и леденцы, банку мясных консервов, лук, копченую воблу и целую буханку пшеничного хлеба. Все это и миску горячей картошки в мундире поставили на стол — пировать так пировать! Но Наджия неожиданно сломала пряником зуб. Ярулле было очень жаль ее: редко она разрешала себе полакомиться — и вот: сломала такой белый, здоровый зуб! Оба они, глядя на беззаботно радовавшихся детей, вздыхали, а потом начали смеяться, когда Ахмадша, заметив огорчение родителей, пообещал, что он купит корову, вытащит у нее зуб и вставит его матери.

Наджия смеялась до слез.

— Тогда пожую! Все пряники съем!

А Ярулла — уже в который раз! — подумал: «Какое великое счастье — дети!» Однако выражать свою любовь к ним он стеснялся и скупо погладил Ахмадшу по русой головке.

Низамов был не совсем здоров в этот день, и Наджия собиралась поставить ему банки. Делалось это просто: несколько граненых стаканов, факел из ветошки, смоченной керосином: раз, два, три — и все боли как рукой снимает! Так лечил жену от простуды и сам Ярулла: после смерти Елены Груздевой не стало у разведчиков своего доктора.

— Выпей лучше водки с перцем, — посоветовал с видом знатока Джабар Самедов, зашедший на огонек к Низамовым.

Ярулла скептически усмехнулся.

— Не люблю я ее, выдумки — что помогает.

Самедов по-прежнему жил холостяком, был неизменно здоров, краснолиц, так же покачивался на ходу мощным корпусом. Грубости в нем заметно поубавилось, реже ругался, чаще задумывался, по вечерам пристрастился сидеть за книжками. Видимо, повлияло на него то, что богатейшие нефтяные районы, первооткрывателем которых считался и он, приобретали огромное значение. В степях, где недавно только ветер да вольные табуны гуляли по разнотравью, а зимой рыскали по заснеженным урочищам голодные волки, были заложены новые города. Там, где раньше лишь Оренбургский тракт, по которому гнали пешим этапом кандальников, прорезал ковыльную целину, теперь проложена железная дорога. Под Уфой вырос гигант — нефтеперерабатывающий завод. Нефть для него везли цистернами со скважин, и по нефтепроводу (тоже крупнейшее строительство в Башкирии) она пошла. С баснословной быстротой развертывались дела. Словом, было о чем задуматься Джабару Самедову.

— Жизнь идет вперед полным ходом и, ежели не подтянуться, закинет тебя назад, как шелуху, — сказал он однажды Ярулле. — Дай срок — и техника нам свое предъявит, сомнет сложностью.

— Что же делать?

— Учиться надо.

— А разве мы не учимся? Я пришел сюда простым чернорабочим, а теперь буровым мастером стал. — В голосе Яруллы прозвучала гордость. — Дело свое люблю, никакого другого не хочу, не ищу. И соответствую, да ведь?

— Пока соответствуешь…

В поведении опытного буровика ощущалась большая тревога, но Ярулла не внял ей, решил: просто тоскует Джабар от своего личного неустройства. Уже не молоденький, а Зарифа для него как рыбка на дне прозрачного озера: на виду, но не поймаешь. По-прежнему смущала, волновала она и Яруллу, однако трое детей помогли ему окончательно отмежеваться от нее.

55

В семьях инженеров тоже появились детишки: у Семена Тризны и Танечки родился сын Юрка, потом дочь Юля, у Дроновых беленькая, как зайчик, золотоглазая Надя.

Только Груздев, как и Самедов, жил бобылем, да Зарифа оставалась бездетной в своем безрадостном замужестве, ярмо которого несла не по привычке, а просто потому, что не хотела снова вызывать толки и привлекать ревнивое внимание Наджии. Но она еще ждала чего-то яркого, радостного, какой-то хорошей перемены в личной жизни, иногда места не находила от тоски по Ярулле и особенно остро сожалела о своей несчастливой женской доле, глядя на чужих детишек: уходит молодость, все скучнее сидеть у домашнего очага с растолстевшим Магасумовым.

Обвеянная за день всеми ветрами, спит Зарифа после работы, раскинув руки, разметав по подушке стриженые волосы, и даже во сне радуется, что нет рядом мужа: ревизия нагрянула в сельпо.

Проснулась она, когда кто-то во дворе загремел колодезной цепью, полежала с минуту, щуря влажно блестевшие глаза: вставать, не вставать — впереди целый вечер свободный, а даже поговорить не с кем. Все-таки поднялась, лениво причесалась, с той же несвойственной ей медлительностью надела платье, и сразу потянуло к Низамовым — поиграть с детишками, может быть, с Яруллой словом-другим перекинуться. Наджия до сих пор не знает, какой огонь горит в сердце Зарифы, но по-женски настороженно следит за каждым ее шагом — уж очень смело разговаривает трактористка с посторонними мужчинами.

Зарифа теперь член партии; потрогала партийный билет, лежавший во внутреннем кармане жакетки, пристегнутом для верности булавкой, и сразу спокойнее стало на душе: «Пусть не сложилось личное счастье, зато я в коллективе нужный человек; Наджия семьей довольна, но без всякого понятия о делах общественных. Скупая ты, судьба человеческая, любую малость приходится у тебя с боем брать!»

Шагает Зарифа по деревенской улице… Ветер несет ей навстречу запах полыни и свежевыпеченного хлеба. Урожай в этом году шумит по всей стране. Даже по дорогам желтеет зерно, утекшее при перевозке. Тучи воробьев и ожиревших голубей взлетают почти из-под колес. А деревня с виду почти не изменилась. Правда, на окраине растет фундамент большого здания — клуб! Заложен по почину нефтяников. И коровник каменный построен в колхозе с перекрытиями из стальных труб, доставленных буровиками. Может, расточительство это, трубы-то, зато камня плитняка в здешних местах природа заготовила предостаточно. Зарифу радует вид коровника — настоящий дворец у околицы. Там крылечко светлеет, тут новый сруб возводится, пока это отдельные проблески. Настороженно, даже враждебно смотрят на гремящую, стреляющую дымом вышку древние покосившиеся избы. Совсем другое в юных городах, рожденных нефтью, где все закладывается сразу: прямые улицы многоэтажных домов, дворцы культуры, аллеи, парки, стадионы.

Добраться бы скорее разведке до границ Татарии! Катит там свои воды пограничная река Ик. Лесистые горы громоздятся на башкирском берегу, голые степи раскинулись на татарской стороне. Серые деревни приникли к черной земле, изглоданной суховеями. Шуршит солома взъерошенных крыш, колеса по ступицу тонут на бездорожье: осенью в грязи, летом в пыли. Побывала уже там Зарифа, всем сердцем почуяла напряженную тоску тысячелетнего ожидания: дайте и нам хорошую жизнь!

Праздник байрам! Звенят серебром веселые гусли. Любят в Башкирии гусляров! В великом почете тальянка. Молодежь гуляет. Сегодня трудно найти охотников на клубный воскресник, но нефтяники — народ упорный, и клуб в селе они достроят.

Легко ступает Зарифа по деревенским тропочкам, но чем ближе к избе, где квартируют Низамовы, тем тяжелее, сбивчивее становится ее шаг. И все-таки она идет к заветному порогу, тихо входит в горницу. Минсулу с разбегу повисает на ней, крепко обхватывает тонкими ручонками.

— Мама зуб сломала, — торопливо сообщает она, запрокидывая головку, отягощенную массой волос, заплетенных в тугую косу. — Пряником сломала. Ахмадша хочет ей зуб от коровы вставить.

— Не болтай! — обрывает Наджия, почувствовав что-то унизительное для себя в детском лепете.

Гостья смеется, подсев к Ахмадше, треплет его по крепкому плечику и теплой шее. Мальчик улыбчиво ежится, чуть отстраняется — он боится щекотки, но смотрит на Зарифу-апа доверчиво.

— Поедем с тобой в лес на тракторе, ежевики наберем, — говорит она, незаметно прикоснувшись губами к волосам ребенка.

— А волк-то! — по-взрослому прикрывая уже спящего Равиля, напоминает Минсулу. — Он вас съест.

— Мы волка не боимся. Я его рассмешу, и он убежит, — важно отвечает Ахмадша.

— Как же ты рассмешишь волка?

— Я его пощекочу.

Зарифа разражается неудержимым смехом. Хохочут и остальные. Громче всех смеется Ярулла, блестя темными, ласковыми глазами.

Но совсем не от смеха навертываются слезы у молодой женщины.

Вот настоящее чудо жизни — ребенок! Самые лучшие человеческие чувства связаны с ним. Никакие блага жизни, никакие богатства мира не заменят его радостной улыбки!

Только почему вдруг стало нехорошо? Отчего закружилась голова и тошнота подступила к горлу? Не сразу поняла Зарифа, что тоже будет матерью. Так впервые возвестил ей о себе сын — Салих Магасумов.

Часть вторая

1

Шло заседание бюро Татарского обкома партии. Весеннее солнце ярко светило в окна, припекая головы и спины нефтяников. Давно уже перебрались буровые вышки из Башкирии в Татарию, которая вышла на первое место в стране по добыче нефти.

«Крутишься день-деньской и даже не замечаешь, как летят годы. Будто вчера было белым-бело, а уже весна на исходе, а там, глядишь, все загорится осенним костром — лету конец; только при встречах с друзьями юности спохватываешься: тот постарел, этот изменился — узнать нельзя. Страшновато становится: ведь и ты тоже не помолодел!» — думал Алексей Груздев.

Он в самом деле не помолодел за прошедшие двадцать лет, но и не постарел, лишь мужественнее стал, крупнее, раздался в плечах, да кое-где в черных плотных вихрах его заблестели серебряные нити. Нелегкая работа директора нефтеперерабатывающего завода, беспокойство круглые сутки: все время как на пороховом погребе. Да еще хлопоты по реконструкции… Груздев и в Казань приехал, чтобы поставить наболевшие вопросы, и так волновался, думая о них, что лишь в пол-уха слушал то, о чем говорилось на заседании, а потом, заметив перемену во внешности второго секретаря обкома — Дениса Щелгунова, вовсе отвлекся от повестки дня.

Когда ему предоставили слово, он был застигнут почти врасплох, но сразу поднялся, собираясь с мыслями, положил сильную, большую руку на папку в добротном переплете, на котором было тиснуто золотом: «Комбинированная установка». Все члены обкома с интересом посмотрели на проект, печально знаменитый тем, что работники Камского завода уже три года вели упорную, но безуспешную борьбу за его осуществление. Директор Светлогорского нефтяного управления Семен Тризна так и навис над столом рыхлеющим мешковатым торсом:

— Это что же, окончательный вариант?

— Окончательный в том смысле, что мы от него не отступимся. — И Груздев обернулся к Денису Щелгунову.

По-прежнему сухощавый, но сильно постаревший лицом, Щелгунов — теперь секретарь обкома по промышленности — сидел во главе тэобразного стола под картой «Второго Баку», занявшей весь простенок между двумя громадными окнами. Один взгляд на эту карту наполнял сердца нефтяников гордостью: вот они, осуществленные мечты! Богатейшие нефтяные месторождения открыты за последнюю четверть века: Башкирия, Татария, Поволжье пестрят вышками. Далеко прогремела нефть Муханова и Жигулевских гор в Куйбышевской области и саратовский газ, горят факелы среди ковыльной целины Ставропольщины и в омытых кровью степях Волгограда. Широко разметнулось «Второе Баку»! Это оно помогло стране одержать победу в смертельной схватке с фашизмом, восстановить разрушенные и построить новые города. Но если прежние трудности стали легендой, то теперь перед нефтяниками появились другие.

— Доложите товарищам о вашем проекте, — сдержанно сказал Щелгунов, и только по живому блеску его голубых глаз Груздев угадал в нем скрытое сочувствие.

Раскрывая папку, он взглянул на своего союзника — Белякова, директора Московского проектного института.

Тот в ответ приподнял темную бровь, едко усмехнулся краем энергично обрисованного крупного рта.

«Значит, Беляков в предварительных переговорах опять натолкнулся на сопротивление». — И Груздев перевел взгляд на Петра Георгиевича Карягина, начальника нефтяного отдела Госплана РСФСР, который скромненько сидел, сложив на коленях руки, и, казалось, все внимание сосредоточил на своих тесно сплетенных пальцах.

«Ох и хитер, бестия!» — промелькнуло у Алексея.

Щелгунов, безусловно, будет «за». Обещал поддержку Молочков, начальник Главного управления Совнархоза по переработке нефти. Но сегодня в его лице сквозила отчужденность, возможно, у него язва опять разыгралась, очень уж уныло выглядел этот человек с большим острым носом и маленьким ртом над косо срезанным подбородком. И как нарочно Ивана Наумовича Сошкина, теперь председателя Казанского совнархоза, вызвали в Москву. С чувством нарастающего беспокойства Груздев разложил на столе свои чертежи.

— Три года назад мы выступали на комиссии по текущим делам в Совете Министров Федерации… Вы, Петр Георгиевич, помните, конечно, наши доводы и возражения противников проекта? — Груздеву хотелось сказать: «ваши возражения», но он сдержался, словно от этого могло измениться предстоящее выступление Карягина. И оттого, что попытка сгладить противоречия была продиктована боязнью нового провала, оттого, что ощущение неуверенности вызывалось уже знакомым елейно-смиренным выражением начальника нефтяного отдела Госплана, Груздев обозлился и прямо пошел в наступление: — Правительство Федерации нас тогда поддержало, мы даже визу председателя Совмина Союза получили, но вы, Петр Георгиевич, подали встречную бумагу на пересмотр, и все остановилось, легло, как говорится, под сукно.

При этих словах Карягин сделался багровым, покраснели даже высокие залысины его, на которые жидкими прядями стекали истонченные, словно больные, волосы, но он только вздохнул и снова ссутулился, созерцая свои сплетенные пальцы.

«Ну, ну, давай наводи критику, нам не привыкать», — выразила его усталая поза государственного человека, не привыкшего раздражаться по пустякам.

И потому, что он всем видом показывал, что дело, опять поднятое камцами, не заслуживает серьезного внимания, Груздев, рассказывая о проекте и его выгодах, стал обращаться только к активу обкома.

Как внушительно выглядел даже на фотографиях макет установки, сделанной по конкурсу, объявленному восемь лет назад! Груздев знал наизусть страницы текста, детали всех чертежей.

— Мы будем перерабатывать здесь три миллиона тонн нефти в год при обслуживающем персонале в пятьдесят четыре человека. По производительности труда каждый оператор выйдет в миллионеры. Одна эта комбинированная установка заменит комплекс из пяти отдельно стоящих, на которых было бы занято до полутора тысяч рабочих. Сократятся промежуточные парки и трубопроводы. Огромная экономия топлива, воды, пара и электричества. Себестоимость светлых продуктов снизится на двадцать два процента. — Груздев покосился на Карягина, сидевшего в той же безучастно усталой позе, в душе ворохнулась ярость: «Неужели надо доказывать такие очевидные истины? Что у тебя — равнодушие? Слепой консерватизм?» — И продолжал с нарастающей готовностью сопротивляться: — Мы сможем давать на этой установке бензин с октановым числом до восьмидесяти, а кроме того, получим сырье для выработки полипропилена и полиэтилена. На нашем Камском заводе создан собственный метод по полипропилену; и когда мы осуществим данный проект, то построим у себя промышленную установку вместо сегодняшней опытной. Ведь одна тонна пластмассы, которую мы получим буквально из воздуха, из отходов, которые сейчас сжигаем на факелах, заменит несколько тонн лучшей стали.

Члены обкома слушали с интересом. На многих лицах так и было написано: «Можно ли протестовать против того, чтобы вместо двух положить на стол народа сто караваев?»

И оттого, что польза дела была слишком уж очевидна, мало того — кричала о себе, возражение против предложения камцев в Госплане и трехлетняя проволочка в осуществлении проекта казались вредительством. Как раз это и вызвало кое у кого недоумение и сомнение в правоте Груздева: дескать, что-то здесь не то. Не загибаешь ли ты, дружище, расписывая выгоды своей установки?

Не оттого ли хмурился Молочков, а Карягин распрямился, сел в кресле поудобнее и даже повеселел?

Но большинство было явно «за».

— Обком обязан оказать самую решительную поддержку проекту, — сказал Мирошниченко, директор завода пластмасс из Светлогорска. — Я тут кровно заинтересован. Мы строим новые цехи, так почему я должен тащить сырье издалека, работать с колес, ежедневно высматривая, что показалось на подступах, когда свое сырье под боком? Мы с великой охотой перейдем с фенопласта на более прогрессивные полимеры. Полипропилен — чудо двадцатого века! Правда, Груздев не успевает нас обеспечивать им с опытной установки, да и дорого обходится его сырье, но, если камцы размахнутся на десятки тысяч тонн, все иначе заиграет! Давно пора по-настоящему взяться за нефтехимию, вместо того чтобы пускать в распыл народное добро!

— У меня тоже своя заинтересованность, — заявил Семен Тризна. — Автоматика-то делает свое дело: приходится сокращать рабочих в нефтяном районе. Да и молодежь подрастает… Женщин в городе много. О трудоустройстве людей надо думать! Поэтому я готов в доску разбиться, лишь бы помочь Мирошниченко укрупнить его производство. Но для этого ему нужны не наши добрые пожелания, а сырье — полимеры, которые даст комбинированная установка Груздева. Голосую за нее обеими руками.

Взяв слово для выступления, Карягин обвел присутствующих беглым, чуть удивленным взглядом водянисто-светлых глаз с колючими зрачками с булавочную головку, секундой дольше задержался на Груздеве, будто задетый его выражением, в котором светилась открытая враждебность, сокрушенно развел руками.

— Товарищи дорогие, я тоже стою за прогресс, и мы в Госплане делаем все для роста народного хозяйства. Не считайте меня за чудака, подрубающего сук, на котором он сам сидит. Было кое-что, требующее уяснения, доводки, как говорится… Но раз товарищ Груздев по-прежнему убежден (хотя иногда мы желаемое выдаем за реально существующее), я не вижу нужды препятствовать его добрым намерениям. Более того, считаю преступлением тормозить разумную рационализацию производства. Проект обещает несомненные выгоды. Однако послушаем, что скажет ваш непосредственный хозяин из совнархоза.

— Я не возражаю против проекта, — будто с трудом разомкнул узкие губы Молочков. — Но кто будет отпускать деньги на строительство? Совнархозу планируют средства отдельно на переработку нефти, отдельно на химию: производство серной кислоты, удобрений, на синтез спирта и синтез каучука. Стало быть, у нас чистые нефтяники и чистые химики, а тут получается нефтехимия — какой-то гибрид, незаконное дитя, усыновить которое мы неправомочны. Если вопрос решится в верхах и мы получим средства, тогда другое дело.

«Удружил, нечистый дух! — с негодованием подумал Груздев. — Вчера обещал поддержать, а сегодня высказался против и Карягину помог выкрутиться!»

— Мне думается, вопрос теперь надо ставить с общегосударственной точки зрения, — высказался, в свою очередь, Щелгунов. — В решениях партийного съезда и Пленума производству полимеров уделено большое внимание, и мы должны обратиться в ЦК с предложением, чтобы нефтехимию, это, как тут говорили, «незаконное дитя», усыновить.

Слушая Щелгунова, невольно поддержавшего противников проекта, Алексей понял, что при всем добром отношении обкома дело опять потребует много сил, времени и новых столкновений в Госплане. Ведь, по существу, против комбинированной установки Карягин не выступил, и это была для него самая удобная позиция. Если бы он опровергал, тогда можно было бы доказывать, бороться, а так он и его приятели все окутают ватой и опять заглушат, как три года назад.

Выслушав постановление обкома по своему вопросу, Алексей Груздев уже не вникал в то, о чем говорили на заседании, прикидывал, к кому надо обратиться в Москве.

«Раньше мы сражались с Безродными и свято верили, что придет пора, когда исчезнут бюрократы и консерваторы. Но вот новое время, новые песни, а разновидности этой породы не переводятся. Почему в Госплане не видят, как остро обстоит дело с нефтехимией?!»

А за обкомовским столом шел крупный разговор об автоматике. Теперь наступал, горячился Джабар Самедов, нападавший на Татарский научно-исследовательский институт, задержавший проект устройства показательной площади на Исмагилове.

Работая управляющим Светлогорского бурового треста, Джабар Самедов иногда говорил: «Смешно, но факт — ворочаю делами республиканского значения». Диплом инженера он получил почти в один год с Дроновым, Груздевым и Семеном Тризной, которые во время войны поневоле перешли на переработку нефти и, сменив специальность, учились тоже заочно.

2

Воспользовавшись коротким перерывом, Семен Тризна обрушился на Карягина:

— Мы ваши дополнительные «навески», конечно, выполним. Но учтите, что своим «воздушным валом» вы сбиваете работу на предприятиях. Как же так? Выполняйте добавку к плану, чем хотите, без учета потребности, без получения дополнительного сырья! В управлениях совнархозов беспомощно разводят руками: дескать, в Госплане дали нам, а мы — вам. Фабрики и заводы выпускают лишнюю, неходовую продукцию, а потом их лихорадит. И у нас такая же история: вот к Первому мая опять перевыполнили план, а теперь — стоп, нефть девать некуда, все емкости заполнены и откачки по нефтепроводу не дают. Вам-то горя мало, лишь бы лишний процентик себе приписать, а нам это дубинкой по лбу. Мы ведь не можем нефть на землю выливать или временно сокращать рабочих. И вообще… как это объяснить коллективу? Рабочие, конечно, стерпят, они видят, что жизнь в районе за каких-нибудь двадцать лет шагнула вперед на столетие, но ведь неумение планировать бьет их по самому дорогому — по любви к труду.

Петру Георгиевичу удалось наконец вставить свое словечко, и он начал кротко и нудно разъяснять… И чем сильнее волновался Семен, тем больше стоицизма проявлял Карягин.

«Плетет, будто паук паутину, — с тяжелой неприязнью думал Алексей Груздев, искоса наблюдая за тем, как Карягин машинально вертел в руках статуэтку, оставленную кем-то из художников на столе секретаря обкома. Удивительно спокоен. Странно получается: чем выше стоит человек над производством, тем меньше ответственности он несет за выполнение плана. А мы за все отвечаем».

После перерыва снова вернулись к автоматике. Тут больным местом оказался будущий показательный участок Исмагилово в Светлогорске. Директор Светлогорского нефтяного управления Семен Тризна сам напросился в совнархозе на это дело, а вот теперь разгорелась перепалка.

Оно и понятно: скважины, уже пробуренные на участке рабочими Джабара Самедова, законсервированы, а закачка воды в пласт на соседней площади идет своим чередом, и оттого пластовое давление на Исмагилове так поднялось, что бурить дальше становится невозможно.

— Только и жди открытого фонтана! — сердито крикнул Самедов, опять нарушая порядок заседания.

Горячий он, но в совнархозе его ценят; Иван Наумович Сошкин однажды сказал о нем:

— Горячий человек в работе поостынет, обломает рога, гораздо хуже холодный, такого зажечь не всегда удается.

Дмитрий Дронов не приехал на заседание обкома — видно, держат дела гиганта химкомбината, который возводится на Каме, рядом с нефтеперерабатывающим заводом Груздева. Подумав об этом, Алексей сразу затосковал, стал ерзать на стуле, то и дело поглядывая на часы.

«Сижу здесь, а там карбамидную установку принимают. Справится ли с приемкой Долгополов? Слабоват товарищ для должности главного инженера! Все надо самому проверять, а сегодня заседание, завтра — другое…»

С той стороны стола, где сидел Карягин, что-то треснуло. Груздев метнул туда взглядом и чуть не расхохотался: Петр Георгиевич с необычным для него смущением, даже растерянностью, смотрел на сломанную им статуэтку — обезглавленную фигурку гипсового мальчика, играющего в мяч. Довертел-таки! Все сделали вид, что ничего не заметили, а Груздеву почудилось в этом нешуточное предзнаменование: его нефтехимия — «незаконное дитя» в руках бюрократа: скорее свернет голову, чем узаконит.

3

— Лет двадцать жизни отняли у меня ученые-проектировщики, — пожаловался Джабар Самедов Груздеву, сходя по лесенке, когда самолет, пробежав по каменистой земле, остановился у зданий Светлогорского аэродрома.

— Ничего. Мне один Карягин навредил так, что до самой смерти не забуду! — Груздев обернулся к шагавшему следом очень бледному Семену Тризне. — Что, товарищ начальник, опять укачало?

Семен молча махнул рукой, но, сев в машину и опустив стекло, высунулся наружу.

— Ты насчет Карягина говоришь… А им что, плановикам! Если бы они собственным карманом отвечали за просчеты, тогда, конечно, аккуратнее бы вели себя!

Дина Ивановна Дронова, ездившая в область по делам как главный геолог Светлогорского управления, скептически усмехнулась, усаживаясь рядом с Семеном. Машина покатила.

Груздев ехал за ними, откинувшись в угол на заднем сиденье, угрюмо хмурился. С шофером, татаркой Глендем, он разговаривал редко и даже побаивался этой хорошенькой вдовушки.

По обе стороны асфальта мелькали новые веселые поселки; окрашенные серебрянкой резервуары светлели на косогорах. Повсюду в долине, привольно распахнувшейся среди плюшево-зеленых гор, виднелись ряды водоприемных скважин, фонтанные елки, а возле них громадные нефтебаки — мерники и большие стаканы «трапов», тоже покрашенные под цвет серебра. У нефтедобывающих скважин над поставленными в сторонке трубами вздымались багрово-оранжевые факелы: сжигался попутный газ.

Алексей не мог равнодушно смотреть на эти пылающие факелы: варварски уничтожалось неисчислимое, баснословное богатство — сырье для нефтехимии, для полиэтилена и полипропилена, которые могут заменить самые крепкие волокна, самые лучшие стали. Смешно сказать: газ жгут потому, что нет труб для газопроводов и обустройства промыслов, а могли бы из этого газа получить столько прочнейших пластмассовых труб, что всю страну опоясали бы ими. Хватило бы благоустроить не только города, но и деревни.

Такие мысли вызвали у Груздева неприятное, почти болезненное чувство, и, чтобы отвлечься, он стал припоминать разговоры за обкомовским столом.

«Семен-то как расходился! Правильно сказал. Молодец! Но здоровьем заметно сдал: раскормила его Танечка — дороден и рыхловат (плохо, когда женщина целиком уходит в домашнее хозяйство). И детей они балуют. — Груздев мельком взглянул на Глендем, зорко смотревшую на дорогу: катили навстречу гиганты бензоцистерны, подводы из совхоза с весенней редиской и луком; нацеленно пригнувшись к рулям, перегоняя друг друга, мчались велосипедисты. — Должно быть, к кроссу готовятся. — И снова о Танечке: — Раскормила Семена, а теперь инфаркта боится. Да и как не быть инфарктам: горим, словно в огне».

Но, прогоняя невеселые мысли, пришло на ум воспоминание о совместной работе с Тризной и Дроновым. Несколько лет бились, а создали-таки турбобур, совсем вытеснивший роторное бурение: заставили плясать на забое одно долото-шарошку при неподвижных бурильных трубах. Сразу повысились скорости бурения! Настоящая революция произошла в буровом деле. Даже американцы приехали покупать советские турбобуры.

Повернув голову, Груздев встретился в зеркальце с черными, слегка приподнятыми к вискам глазами Глендем. И вдруг опять ощутил холодок одиночества. А ведь была попытка через несколько лет после смерти Елены еще раз устроить свою жизнь.

Глядя на изумрудно-зеленые под солнцем высокие холмы, Груздев думал о прошлом, где все заполнено трудом, бесконечной борьбой, полосами побед и срывов и где так трагично обрывались считанные дни личного счастья. Лишь однажды образ Елены был оттеснен в его душе другой женщиной, но не вовремя пробудилось и это чувство… Шла война. Уже отгремели сражения в Сталинграде, а военные события все нарастали: советские войска двинулись в наступление. В тылу, как и на фронте, напряжение огромное. Везде госпитали. Бледно-серые лица раненых виднелись и за окнами вагонов, и за стеклами автобусов — отовсюду везли солдат на поправку. На вокзалах днем и ночью мелькали носилки — тысячи женских рук бережно выгружали подходившие эшелоны. Страна, как добрая мать, отдавала своим обескровленным сыновьям лучшие помещения, лучший кусок, окружала их заботой, теплом и лаской.

Груздев тогда работал начальником цеха нефтеперерабатывающего завода. Отстукивал ему тридцать четвертый год, и он искренне считал себя человеком пожилым, уже отжившим для нежных чувств, поэтому в толк не мог взять, как это люди влюбляются, женятся и разводятся, в то время когда на долю народа выпало столько тяжких испытаний. Однако, несмотря ни на что, жизнь текла своим ходом; одни оплакивали горестные утраты, другие радовались, найдя личное счастье. Дошла очередь и до Груздева…

Все началось с пустяков: попала соринка в глаз. Поневоле «наплакавшись», он подался в ближний госпиталь к глазному врачу. Приняли его быстро… но ему показалось, что у него язык отнялся, когда, деловито постукивая каблучками, подошла женщина в белом, с гладким обручем зеркала, надетым, как корона, на белокурую голову, отягощенную узлом густых волос. Взяла за щеки теплыми ладонями, повернула и так и этак, лицом к свету, близко, в самую душу, посмотрела серыми глазами, в глубине которых, словно в прозрачных родничках, вспыхивали солнечные искры. «И пропал казак!..»

Соринку из глаза Рита удалила шутя, зато сама, как заноза, засела в сердце, закружила Груздева сразу и тоже увлеклась без оглядки. Нежная и смелая, замечательный врач и своевольница-хохотунья, такой она осталась в его памяти после года совместной жизни. Все оборвалось страшно.

Оказалось, что у Риты был муж, командовавший полком на Южном фронте. После недолгого раздумья она сообщила ему о своем решении остаться с Груздевым. Он ответил заносчивым письмом: дескать, не дорого плачено и не больно жаль. Но потом затосковал и, нарушив воинскую дисциплину, попал в штрафной батальон.

Когда пришло известие о том, что он, тяжело раненный, умирает в одном из тыловых госпиталей, Риту точно подменили. Не слушая уговоров, она металась как безумная, отчаянно рвалась в дорогу.

С тяжелым сердцем дежурил Груздев в ту ночь в цехе: нефтяники гнали горючее для фронта, не считаясь со временем. Он знал: перед рассветом Рита уедет. Командир зенитной батареи, бывший студент нефтяного института Борис Барков, согласился подбросить ее на воинской машине к аэродрому.

Перед этим был большой налет. Повсюду остались воронки, затопленные в низинах речным разливом. Барков вел машину с потушенными фарами; на полпути она, юркая, как козел, влетела в громадную воронку и затонула. Борис распахнул дверцу кабины, вынырнул и опять погрузился в воду, чтобы вытащить Риту, сидевшую позади. Но она успела открыть дверцу с другой стороны, вывалилась и тут же захлебнулась. Барков нырял много раз… Но только утром, когда собрался народ, Риту нашли на дне ямы, вдавленную в размякший грунт колесом запрокинувшейся набок осевшей машины. Барков тоже попал в штрафной батальон. Но он, искупив вину в боях, остался жив и сейчас ворочал делами на нефтеперерабатывающем заводе в Грозном.

«Говорят, женился и куча детей у него, только я опять один!»

Бойкая Глендем, отнюдь не равнодушная к тому впечатлению, которое производила, продолжала незаметно наблюдать за директором. Очень сковывал он ее своей серьезностью, ну, хоть бы пошутил когда, посмеялся бы!

4

Возвращаясь в Камск с местного аэродрома, Груздев иногда останавливался на полпути в Светлогорске. Заезжал он не в гостиницу, а в особняк для приезжающих — уютный деревянный дом из нескольких комнат, окруженный зеленью молодого сада.

Заехал он туда и на этот раз, собираясь побывать с утра на заводе пластмасс у Мирошниченко. В особняке было тихо, чисто, во всех углах сторожила прохладная дрема.

Сбросив плащ, Груздев нащупал в кармане письмо отца, полученное перед поездкой в обком. Перечитал. Нахмурился.

«Когда женишься, сынок, не замедля приеду, если не окажется при тебе такой злющей тещи, как у Сережки, — писал отец. — Охота мне потетешкать внучонка. До каких это пор будешь ты околачиваться на положении вдовца? Потосковал, погоревал, и хватит, а то дотянешь до поры, когда ни одна путная бабенка за тебя не пойдет. Разве только найдется охотница до стариковской мошны, которых немало теперь развелось по дурости кавалеров, выживших из ума. Ведь другая за воротный столб готова выскочить, лишь бы ей пенсион подходящий назначили».

Это отцовское брюзжание больно задело Алексея. Конечно, тосковал он по женской ласке, иногда посматривал на женщин внимательнее, чем требовало простое знакомство, бывало, и грешил, а решиться на женитьбу не мог, все ждал. Но сильное чувство не приходило.

Бесцеремонное вмешательство отца, ничего не знавшего о второй трагедии в жизни Алексея, оскорбляло и обижало: не мог старый Груздев простить Елене то, что она как будто унесла в могилу счастье его сына.

Приняв душ, Алексей напился чаю и в пижаме, в шлепанцах на босу ногу — благо дома, кроме давней знакомой, пожилой уборщицы, никого не было, — вышел на открытую веранду.

Погожий майский вечер дохнул на него разнеженной теплынью, горьковатым ароматом черемухи, свежестью молодой травы. Гладко утоптанная, словно из каучука сделанная черноземная дорожка убегала между грядками и цветущими яблонями под косогор, где за невысоким забором и зарослью кустарника блестело водное зеркало.

Предзакатное небо источало желто-розовый свет, постепенно густевший и, как прозрачное вино, заполнявший чашу межгорья. Окна трех — и четырехэтажных домов, дружно поднимавшихся на отлогую возвышенность, горели червонным золотом: усталое солнце, сбросив сияющую корону лучей, ложилось на покой.

Юному городу не было и пяти лет. Его асфальты, деревца аллеи, трогательные своей молодостью, и естественный парк на ближней горе, у подножия которой тянулся каскад недавно устроенных прудов, — все дышало радостью становления. Белая каменная лестница уходила с берега одного из прудов в парк на кручу, покрытую могучим дубняком и липами, среди которых светлели колонны гигантских берез. К главному входу, украшенному гипсовыми статуями, вели с плотины нарядные перекидные мостики, и катился туда сплошной людской поток: ярко одетые девчата, крепкие парни, женщины с тяжеловесными мужьями, шустрые ребятишки.

Груздев, присев на перила веранды, с безотчетной жадностью всматривался в толпы идущих на гулянье.

Хорошо там!.. А когда умолкнут людской гомон и гром оркестра на танцплощадке, темные рощи наполнятся звоном соловьиных песен; вот соловьи уже посвистывают, щелкают в кустарнике над прудами, как бы пробуя голос.

Четырехкомнатные особняки, построенные для ответственных работников, и дом для приезжих тоже затея Семена Тризны: городская квартира и дача одновременно. Нефтяники не в обиде: у всех работающих на промыслах хорошее жилье. Там и сям сплошные массивы индивидуальных садов; нынче они впервые покрылись сплошной кипенью нежных цветов, и кажется, будто бело-розовые облака лежат в объятиях молодого города.

«Красивая жизнь идет! — подумал Груздев. — Не то что в землянках! Но ведь должен был кто-то начинать жизнь на голой земле!..»

Женские возгласы, собачий лай, чей-то заливистый смех привлекли неожиданно его внимание: по соседнему дроновскому огороду шла домой еще шустрая жилистая бабка, несла на плече пустую раму, а только что она проходила с нею вниз, и тогда казалось, будто само солнце плыло среди зелени, — так плавилось золото заката в оконных стеклах.

— Хотела ополоснуть на пруду, окунула, а вода выдавила все стекла, — досадовала бабка.

И снова смех за молодыми яблонями, звонкий, грудной, на который тепло откликается душа.

«Кто там у них?»

Дмитрий, как и Груздев, жил на строительстве в Камске, а единственная дочь Дроновых, Надя, окончившая московский институт, второй год работала на Новокуйбышевском нефтеперерабатывающем заводе.

— Оставь его, не дразни! Разорвет он тебя!

Алексей обернулся на испуганный крик и увидел, как тоненькая женщина, ни дать ни взять девчонка лет восемнадцати, летела по дроновскому дворику. Это Дина Ивановна, главный геолог управления «Светлогорскнефть». Есть же люди, над которыми время не властно!

Груздев, тяжело, но проворно сбежав с крыльца, перемахнул через заборчик к соседям.

— Что случилось?

Дина Ивановна отозвалась на бегу:

— Господи, теперь он на тебя набросится!

И тут Груздев увидел девушку в белом платье, державшую за ошейник грудастого кобеля с острыми, как у волка, ушами.

— Не набросится! Я его не выпущу. Не бойся, мама, мы с Юконом успели подружиться, пока вы были в Казани.

— Надя! — Дина Ивановна не сумела выдержать сурового тона. — Ты ведешь себя, как неразумная маленькая девочка. А если бы собака искусала тебя?

— Что ты! Ему скучно на цепи, он так обрадовался, когда я его отвязала. С ним хорошо купаться. Он два раза перетащил меня на буксире через пруд туда и обратно. А лаять начал, когда тетя Маша запричитала. Юкон, на место! Ну что? — Золотисто-карие глаза Нади засветились торжеством.

— Дядя Алеша! — радостно изумилась она, узнав нечаянного гостя, громоздко неуклюжего в просторной пижаме, в один миг водворила большеухого Юкона на место и подбежала к Груздеву.

— Вы будто с неба к нам свалились! — сказала она, с бессознательной нежностью протягивая ему обе руки.

Он взял их, засмотревшись на нее, бережно одну за другой прижал к губам.

— Ну вот… Я на целый месяц приехала к вам в отпуск. Отчего-то не потянуло ни в горы, ни на Черноморское побережье, — смущаясь под его пристальным взглядом и оттого сразу отчужденно заговорила Надя. — Наш Новокуйбышев тоже молодой и красивый город. Правда, нет такого прекрасного парка, как здесь, только низенькая дубовая роща. Зато Волга рядом. Волга! Это что-нибудь да значит. Но одной, без родных, жить скучновато. Наверно, поэтому мы с Юконом быстро поняли друг друга. А как вы думаете? Может быть, вы возьмете меня на свой завод? — поборов смущение, серьезно спросила Надя. — В Новокуйбышеве я работала технологом и в группе по контрольно-измерительным приборам. Хотя небольшой опыт, но все-таки!.. Право! Какая разница для института, буду я работать на Волге или на Каме?

Алексей Груздев был совсем взрослым человеком, когда родилась Надя. На его глазах она стала девочкой-школьницей, потом, студенткой, приезжала к родителям на каникулы, и все складывалось дружески просто в их отношениях. А сейчас? Отчего вдруг взволновали прелесть ее естественно вьющихся, золотистых волос, звучание голоса, смелая шаловливость, обаяние только что расцветшей женственности.

«Почему я так взволновался от встречи с нею? — Почти с ужасом Груздев представил разницу в возрасте: он и эта девушка. Я в отцы ей гожусь!»

Он попятился, как от огня, а сам все смотрел да смотрел на ее девичьи круглые, нежные руки, на миловидное лицо, покрытое легким загаром.

«Зачем ты явилась сюда?» — испуганно и жалко звучало в его душе. — «Но кто имеет право запретить мне полюбить ее? Пусть без взаимности…» — отвечал он себе, возмущаясь своей растерянностью.

И все-таки отступил, даже не ответив на вопросы Нади, торопливо захлопнул за собой калитку, будто боялся, что она пойдет за ним.

— Приходите к нам чай пить! — крикнула Надя, увидев его уже на веранде.

— Обязательно приходи, — сказала Дина Ивановна.

— Мне сейчас надо ехать. У меня масса дел на заводе, — не оборачиваясь, кинул Груздев, проклиная свою тяжеловесность, неповоротливость, дурацкую пижаму, неловко сидевшую на нем.

Он даже забыл о своем намерении побывать утром у Мирошниченко, а когда вспомнил, то вместо того чтобы вызвать из гаража машину и уехать в Камск, стал нервно ходить по комнате, то глумясь («запоздалая любовь, и опять с первого взгляда!»), то погружаясь в глубокие раздумья.

Через полчаса Алексей шагал по улицам Светлогорска. Все в нем стало иное: блеск глаз, выражение оживленного лица, по-молодому порывистые движения — ничего похожего на вчерашнего солидного человека, и каждый, кто хорошо знал его, мог бы заметить:

— С тобой, дружище, стряслось что-то необыкновенное!

5

С этим ощущением необыкновенного он и шел по людным в вечерний час улицам нефтяного города. Все вокруг теперь было связано с Надей Дроновой: о ней шептали тонкие деревца вдоль тротуаров, покрытые еще небогатой листвой, о ней напоминали крики и смех детей и голос скрипки: по радио передавали «Полонез» Огинского. Елена любила эту мелодию… Но воспоминание о Елене не вызвало привычной боли: власть прошлого ослабела, как бы стертая движением рук Нади, доверчивым и нежным.

Груздев шел к Ярулле Низамову, мастеру светлогорского треста «Татбурнефть», чтобы потолковать с ним насчет испытания турбобура с деталями из полипропилена (надо же, чтобы в верхах оценили деловые качества нового полимера!). Мирошниченко сделает на своем заводе, тут же, в Светлогорске, прессформы и по ним изготовит любые детали. Потянуло Груздева побывать у Яруллы еще и потому, что захотелось посмотреть на детей его, может быть, от них, ровесников Нади, услышать о ней…

Подойдя к трехэтажному дому под серой шиферной крышей с широкими окнами и веселыми балконами, Груздев услышал азартную женскую болтовню. Говорили по-татарски. Малыш лет пяти в косо спустившихся на лямке штанишках вывернулся навстречу из-за угла, хохоча и обжимая мокрую рубашонку.

Двор был просторным, со скамейками и столами, вкопанными под деревьями. В куче песка, не остывшего после жаркого дня, возились дети; у подъездов, сбившись стайками, судачили женщины. В центре двора юноши и сивобородый бабай, окруженные болельщиками-мальчишками, бились над пуском фонтана. Что-то там не получалось, и каждый раз, когда струя воды взвивалась кверху, гомон мальчишеских голосов и отчаянный свист взмывали вместе с нею.

Равиль Низамов, стоя на балконе второго этажа, поливал из шланга ярко зеленевшие грядки, сделанные в садочке между домами. Завидев Груздева, молодой бурмастер замешкался было, но врожденное озорство пересилило, и он весело крикнул:

— Ловко я приспособился? Прямо из кухонного крана, чтобы женщины с лейками не бегали.

Груздев улыбнулся ему и вошел в подъезд.

Дверь в квартиру на лестничной площадке открыта настежь. Тянул приятный сквознячок. Длиннокосая Фатима, жена Равиля, неслышно ступая босыми ногами, смущенно проскочила из кухни в свою комнату, где заплакал ребенок. Навстречу Груздеву вышла до неузнаваемости располневшая жена Яруллы; только черные брови да большая родинка на щеке напоминали о прежней Наджии.

— Здравствуйте, Наджия Хасановна! Дома ли ваш хозяин?

— Дома. — Она по старинке отвернула лицо от постороннего мужчины и сразу принялась звякать посудой на кухне, собирать угощение для дорогого гостя.

Знатный буровой мастер Ярулла Низамов, прогремевший рекордами не только в Татарской республике, но и за ее пределами, занимал теперь со своей семьей почти целый этаж — шестикомнатную квартиру с большой кухней.

Когда Груздев вошел в столовую, Ярулла и младший сын его Ахмадша разглядывали какие-то чертежи; тетради и книги, разложенные на столе, говорили о серьезных занятиях мастеров бурения.

— Смотрите, ати, кто к нам приехал! — радостно сказал Ахмадша, повернув чернобровое, как у матери, лицо, и бросился за стулом для гостя.

Обернулся и Ярулла, озабоченное выражение смылось улыбкой.

Глядя на Ахмадшу, юношески гибкого, широкоплечего, Груздев вспомнил, как он в детстве насмешил всех, пообещав прогнать волка: «Пощекочу, и он убежит». Почти двадцать лет с тех пор пролетело!

Брат его Равиль вместе с женой окончил Грозненский нефтяной институт и теперь тоже работает буровым мастером. Ахмадша, окончивший Грозненский институт годом позднее, еще холост. Невестится пока и средняя сестра, Минсулу, — лаборантка буртреста. А младшая дочь Низамовых, Хаят, сразу после восьмого класса средней школы поступила на промысел оператором. Вся семья — нефтяники!

У Яруллы давно светится на широкой груди звездочка Героя Труда. Сессии Верховного Совета в Москве не обходятся без депутата Низамова, и в столицу Татарской республики наведывается он как член бюро обкома. Он никуда не «выдвинулся» с должности бурового мастера, потому что сам того не хотел, чувствуя себя в своей стихии на привычной работе.

— Тут я точно солдат на передовой.

Частенько вспоминал Ярулла барак-мастерскую в башкирских степях с запахом железа в одной половине и постоянным теплым запахом детских пеленок — в другой. Когда нефтяник отправился на войну, малы и несмышлены были его дети, но миллионы таких остались за солдатскими спинами. Он всегда помнил о них на фронте, помнил о своем звании рабочего человека, поэтому воевал, как работал, — сурово, самоотверженно.

Не раз приходилось ему ходить по немецким тылам, и теперь, вспоминая и рассказывая об этом, он дивился тому, как остался жив. Вот ночью начинается артподготовка, которая «путает мысли врагу», играют «катюши», мины летят, словно огненные огурцы, со страшным шумом разбрызгиваясь на месте падения. А пока идет эта «работа», десантники покуривают возле танков и ждут… Потом прорыв — и неделю и месяц бродить во вражеском окружении, жечь, взрывать, отбиваться, прятаться, пока не растает горстка смельчаков… Обратно выходили по двое, по трое, и, когда после тысячи встреч со смертью, возвращались в свои окопы, как хватающая за сердце родная песня, как плеск дождя по крыше после томительной засухи, звучала для солдат русская речь. Тогда с особенной силой ощущал Ярулла свое братство с русским народом.

А старые друзья по работе — Груздев, Дронов, Семен Тризна, Джабар Самедов для него роднее родных: вместе создавали богатство и славу Татарии.

6

— Хочу бурить скважину не на глинистом растворе, а на воде. Попалась, понимаешь, такая, с осложнениями: поглощает раствор без конца. — Ярулла крепко пожал руку Груздева, снова с теплой озабоченностью взглянул на сына, хмуря тяжелые брови. — Сплошные каверны и уходы. Просто не успеваем крутить глиномешалку. И решил я, хотя бы до нижних горизонтов, на воде бурить. Вообще начну на Исмагилове работать по-новому. Миллионы рублей можно сберечь, и скорость намного увеличить.

— Попробуй. Большое движение среди буровиков поднимешь, — одобрил Груздев и вдруг увидел фотографию на стене: среди черноголовых низамовских ребятишек, будто светлый цыпленок среди темных утят, сидела беловолосая девчурка. Неужели Надя?

Груздев не к месту улыбнулся. Заметив недоумение Яруллы, покраснел:

— Как же ты думаешь бурить без глинистого раствора в нижних горизонтах, где обвалистые породы?

— Да вот разумения не хватает, пришлось сыну поклониться. — В голосе Яруллы прозвучали и гордость и горечь, но он сразу увлекся, начал рассказывать о своем замысле.

Теперь Груздев слушал уже с большим вниманием: идея была не новой, однако осуществить ее пока никому не удалось из-за обвалов в глубоко расположенных кыновских глинах.

— Интересно. Очень.

— Мне тоже кажется интересно! Да ведь? — сказал с живостью Ярулла, подогретый сочувствием.

— А я хочу еще одно дело подкинуть тебе, Ярулла Низамович, становись и ты болельщиком за нефтехимию! Дадим тебе для проверки турбобур с деталями из пластмассы. Да ты не пугайся, эта пластмасса крепче любой стали. В Башкирии хотят испытать турбобур из капрона, в Куйбышеве — из полиэтилена, а мы тебе подбросим полипропиленовый, собственного производства.

— Хочешь показать товар лицом?

— Надо. Деловые качества у него замечательные, и для литья особенно хорош. Не так еще морозостоек, правда, но сейчас лето. Зато плюсовую температуру выдерживает до ста пятидесяти градусов.

— Давай попробуем. Ахмадша сумеет провести это испытание, и Равилю доверить вполне можно. Стыдно мне: обгоняют сынки на работе, однако горжусь: ученые дети.

— Вы столько сделали, папа, вам стыдиться нечего, — сказал Ахмадша с горячностью. — Если бы я был первооткрывателем нефти «Второго Баку»…

— Что бы тогда? — спросил Груздев, любуясь красивой молодостью Ахмадши и невольно завидуя ей.

— Всю жизнь гордился бы этим. Ведь здесь дикая глушь была, а теперь такие города замечательные!

— Танцплощадки… — поддразнил Алексей.

— Да, и танцплощадки, — серьезно согласился Ахмадша, помогая отцу освободить стол и покрыть его скатертью.

— Наверно, уже девушку высмотрел?

— Пока не высмотрел. Но танцую хорошо. Люблю танцевать, — поправился сын Яруллы, боясь, что его сочтут хвастунишкой.

— Ты и работаешь хорошо.

— У нас все работают хорошо.

Скромность Ахмадши странно задела Груздева. Видно, Ярулла по-прежнему крепко держит бразды правления в своем доме: ведь не перед гостем, старым знакомым, стесняется парень!

На стол подавала Минсулу… Ранние тонкие морщинки уже пролегли в уголках ее бледного рта и между полудужьями бархатных бровей, и почему-то очень грустная она была. Груздев даже не решился обратиться к ней, как прежде, на «ты».

— Садитесь с нами, вы теперь совсем взрослая! Рюмочку вина выпейте за успех наших дел.

Она покачала головой.

— Спасибо, я не пью.

— Ну просто так посидите за компанию.

— Нет, мне надо чай приготовить.

А чай уже заварен Наджией, даже не переступившей порога столовой, и все, что требовалось к столу, тоже приготовлено ею: то и дело мелькали за косяком двери крупные руки матери, из которых Минсулу и Ахмадша принимали посуду с разным угощением.

Ахмадша не притронулся к рюмке, а когда пришел Равиль, по-праздничному переодетый, тот без всякого стеснения налил себе вина, выпил, рассказывая о работе на буровой, крепко обругал диспетчера.

Глядя на братьев, которые и в детстве резко отличались друг от друга характером и поведением, Груздев невольно сравнивал их. Теперь разница между ними как бы стушевалась внешне благодаря приобретенному умению владеть собой, но углубилась: у Равиля подчеркнуто независимый, даже развязный вид, Ахмадша сдержанно-спокоен, но в тихой скромности его чувствуется недюжинная сила.

— Позови Фатиму, я ее и разглядеть сейчас не успел. На свадьбе-то мне не пришлось погулять, — попросил Груздев, надеясь, что с появлением еще одной женщины разговор станет более общим и непринужденным.

— Она ребенка кормит. Капризничает он, не заболел ли? — степенно возразил Равиль, и, как бы подтверждая его слова, мальчишка захныкал басовито и требовательно.

Точно ветерок, в комнату влетела младшая, Хаят, в полумужском рабочем костюме. Поздоровалась с Груздевым за руку, на ходу растрепала прическу Ахмадше, а на Равиля только весело покосилась.

— Здравствуйте, ати! — сказала она отцу. — Сейчас пойдем в парк с Салихом Магасумовым. Хороший он и чудной — похож на русскую икону. — И Хаят засмеялась так громко, что Ярулла нахмурился.

Недовольство отца ничуть не смутило девушку. Через каких-нибудь десять минут, уже в шелковом платье, маленькая, складная, она снова появилась перед гостем. Большелобое лицо ее с широко поставленными карими глазами дышало своеволием, и вся она была живая, подвижная, как огонь.

— Наш младший оператор, — Ярулла явно любовался дочерью, непослушной, избалованной и все-таки милой отцовскому сердцу. — Не женская работа, но, понимаешь, требует равноправия! Что ж, пусть испытает, почем фунт лиха!

У Груздева ворохнулось на душе тяжелое — выступление Семена Тризны в обкоме: если не наладится дело с откачкой, то операторы в первую очередь пострадают от сокращения добычи.

— Значит, дружишь с Магасумовым? — спросил он Хаят, самостоятельность которой ему нравилась.

Груздеву нравился и Салих, в самом деле похожий на святого со старинной иконы: тонкий прямой нос, продолговатые глаза, губы в ниточку, а улыбнется — и сразу расцветает суховатое лицо. Совсем молодой, но в цехе капитального ремонта скважин на хорошем счету, к тому же спортсмен и гармонист отличный. Алексей встречался с его матерью, Зарифой, бывшей своей трактористкой, даже подумывал одно время, не жениться ли ему на хорошенькой, боевой вдовушке, но сердечного контакта между ними не возникло, и отношения сохранились в рамках старой дружбы.

— Сын Зарифы — дельный парень, — сказал Ярулла, поймал быстрый взгляд Ахмадши и вдруг покраснел, будто в жар его бросило.

Груздев заметил это.

«Что у них тут происходит? — И еще он подумал: — А силен Ярулла в семье! И не грубой силой берет: авторитетом. Но женщин за стол не посадил. Неужели дома придерживается старинки? Как же я раньше за ним такого не замечал?»

7

Когда Ярулла вместе с Магасумовым уходили добровольцами на фронт, Ахмадше было восемь лет. В те дни шли самые тяжелые бои за Сталинград, по всей стране почтальоны разносили «похоронные». Громко плакала, провожая Яруллу, Наджия, заливались горестными слезами ребятишки, Зарифа провожала Магасумова молча, хотя по окаменевшему лицу ее было видно, что и ей тяжело. Маленький Салих еще ничего не понимал. Потом пришла «похоронная» — убили Магасумова, и опять Зарифа молчала…

Война запомнилась детям как бесконечно точившая всех злая болезнь. Только смерть входила в дома издалека, без гробов, в маленьком конверте, разрывала тревожную тишину отчаянными женскими воплями. Плакали и мужчины, находя исход горю в яростном труде, затем тоже исчезали, а их рабочие места занимали ребята-подростки и женщины. Только буровиков — за редким исключением — не пускали на фронт из-за какой-то «брони» да мальчишек вроде Ахмадши, которые бредили местью фашистам, но, к сожалению, не вышли ни ростом, ни годами. Казалось, целая вечность прошла, пока вернулся из Берлина Ярулла Низамов, написав свое имя на стене рейхстага. Тут-то и увидел Ахмадша, как может плакать мать Салиха…

Это было в лесу, недалеко от буровой. Сочно зеленели под вешним солнцем травы, за поляной, празднично убранной цветами, звонко кликала в чаще кукушка, манила, зазывала гостей. Радостно кругом.

Легко дышать. Но не всем было радостно в этот яркий день. Зарифа не просто заплакала — зарыдала, когда Ярулла бережным, но решительным движением отстранил ее от себя. Сумрачно глядя на дрожавшие ее плечи, на охваченную ладонями опущенную голову, Ярулла говорил:

— Я тебя люблю теперь пуще прежнего. Страшно было каждый день под смертью ходить! Не скрываю: много о тебе думал — тосковал, это, понимаешь, очень помогает на фронте. За то, что душу согревала, спасибо, голубушка моя! И уважаю я тебя. Поэтому говорю прямо: ничего у нас не получится. Ребятишек мне Наджия не отдаст, а отказаться от них, жить без них не смогу.

Ахмадша, ошеломленный и растерянный, слушал этот разговор, стоя за ближним деревом, куда спрятался, играя. Он готов был закричать от стыда и страха: вдруг отец обнимет Зарифу. Но отец, как всегда, остался на высоте. Он был безупречен. Правда, он признался Зарифе, что любит ее, но ведь не зря, наверно, говорят: любовь — это судьба. Значит, отец не виноват в том, что любит не свою жену, а другую женщину. Его слова о детях совсем разволновали Ахмадшу, у него запершило в горле, и он закашлялся.

Зарифа сразу убежала, а Ярулла подошел к могучей липе с опущенными долу ветвями и здесь под просвеченным солнцем зеленым шатром увидел сына.

С минуту они смотрели друг на друга.

— Я не подслушивал, папа. Это нечаянно…

— Верю, сынок…

— Тебе жалко ее?

— Да. Она очень хорошая, но мои родители решили по-своему. Когда мы снова встретились с Зарифой, меня уже обручили с твоей матерью.

Ахмадша понурился; ему было не по-детски тяжело. Ярулла ласково обнял его за плечи.

— Ничего, обойдется! Человек должен владеть собой, иначе он дрянь и тряпка. Если бы все люди поступали так, как им вздумается, мир давно превратился бы в сумасшедший дом.

После этого разговора к сыновней любви Ахмадши присоединилась страстная признательность отцу за то, что он не разрушил счастье своих детей и спокойную жизнь их матери.

Насмешливые слова Хаят о сходстве Салиха с иконой ему не понравились: встречается с парнем, а сама высмеивает его. Почему? Ведь не вертушка она!

— Хорошо вам живется. Мы в ваши годы труднее жили, — сказал Груздев молодым Низамовым.

— Они этого не понимают, — добродушно заметил Ярулла. — Вот много времени на учебу тратят и считают себя вроде мучениками. Словно не для собственного будущего стараются!

На минутку все примолкли, а в наступившей тишине снова, на этот раз еще громче, заревел Рустем, словно рассердился на мать, наскучившую ему своими попечениями. Ярулла с явным удовольствием прислушался к сильному голосу внука: с характером растет парень!

— Здоровенький, сытый, а кричит: дает о себе знать! Вот он еще лучше нас будет жить, но тоже встретит трудности.

— Без трудностей, пожалуй, никогда не обойдется, — согласился Груздев.

Подождав, пока Ахмадша собрался на вахту, он вместе с ним вышел на улицу.

— Вы заходите к нам, когда бываете в Светлогорске. У нас весело, — радушно пригласил Ахмадша Груздева, зная, что он одинок. — Мы очень дружно живем, хотя Хаят с тех пор, как поступила на работу, часто спорит с отцом. Я и Равиль тоже спорим с ним, но больше по производственным вопросам.

— А Хаят?

— Она во всех вопросах зубастая.

— Вот как!

Юноша смутился:

— Вы не подумайте… Мы отца любим.

— Отчего же Хаят показывает зубы?

— Ну, она вообще… Девчонка!

Груздев рассмеялся.

— Зубастая девчонка? Это неплохо.

— Операторы в бригаде ее уважают, а ведь это тертый, серьезный народ, их не так-то просто расположить, — сказал Ахмадша, словно хотел объяснить, почему Хаят пользуется отцовскими поблажками.

Он шагал среди уличной толчеи, красивый и в простой, будничной одежде; увлеченный разговором, не замечал, как на него смотрят молодые женщины и девушки.

А Груздев все видел и с доброй завистью думал: «Ради счастья быть таким обаятельно-юным можно поступиться положением в обществе и жизненным опытом. Надя тоже, наверно, загляделась бы на Ахмадшу».

Снова возникли в памяти ее слова: «Может быть, возьмете меня к себе на завод?..»

«Может быть»? Да какие тут разговоры? Обязательно возьмем! И, похолодев от внезапной решимости на такой крутой и опасный поворот, от готовности принять любое испытание своих чувств, спросил:

— Ты, конечно, помнишь… встречаешься с Надей Дроновой?

— Разумеется, — спокойно ответил молодой человек. — Но я не видел ее уже лет пять: мы учились в разных городах.

У промыслового управления они расстались: в окнах кабинета Семена Тризны горел свет, и взбудораженного Груздева сразу потянуло на огонек к старому приятелю.

В большой комнате было накурено и людно: Семен только что провел совещание и устало, по-хозяйски раскинулся в кресле.

— Ну, брат, задали нам задачку! — встретил он Груздева брюзгливым ворчанием. — Ты бы послушал, как они, — он кивнул на своих, тоже еще не остывших сотрудников, — как они взялись тут меня песочить! А ведь это верхушка, так сказать, сливки нефтепромыслового общества! Их наше мероприятие с временным сокращением добычи по карману не бьет, но предстоит еще разговор с рабочим классом! Вот тогда что мы запоем?

— С рабочими легче будет разговаривать. Они нас, конечно, не похвалят, но и демагогию разводить не станут, — сердито, с явным раздражением по адресу кого-то из спорщиков бросила Дина Ивановна, удивленная появлением Груздева, который уже должен был бы вернуться в Камск.

Чувствовалось, что она распалилась не на шутку, и Алексей подумал с волнением: «А как бы она вскинулась, если бы узнала, что я влюбился, словно мальчишка, в ее Надю?»

— Нет, я сам не могу с этим примириться! — Снова закипая негодованием, Семен доверительно подался в сторону Груздева, но, близко заглянув ему в лицо, умолк, сбитый с толку странным его выражением, помолчал и вдруг, будто махнув рукой на все неприятности, круто переменил тему разговора: — Слушай, Алексей, послезавтра день рождения Татьяны. Приезжай, сделай одолжение старым друзьям! Устроим маленький сабантуй, а главное — соберемся все вместе, прошлое вспомним, о будущем поговорим. Ведь при всех огорчительных срывах перспектива роста у нас огромная!

8

Груздев, хотя и обещал быть на сабантуе у Тризны, но тогда же решил не приезжать, чтобы снова не встретиться с Надей. Поразмыслив об этом на обратном пути и дома, он окончательно укрепился в намерении не поддаваться смешной для его лет влюбленности.

«Два раза в жизни не повезло, так чего же хорошего можно ожидать теперь, когда лучшие годы давным-давно прошли? Стать посмешищем для людей? Только этого мне недоставало! Сорвешься, и в работе все пойдет прахом. Тогда уж полное крушение — в собственных глазах предстанешь жалким ничтожеством».

Для дополнительных переговоров с Мирошниченко об отливке деталей турбобура он наметил послать в Светлогорск своего главного инженера. Но веселый толстяк Долгополов, любитель поесть и мастер рассказывать анекдоты, так плохо провел прием карбамидной установки, что Груздев вспылил, наговорил ему злых слов, и с трудом налаженные отношения были вконец испорчены: главный подал заявление об уходе. Тогда-то и вспомнил Груздев о Борисе Баркове, однажды так трагично вошедшим в его судьбу. Борис очень интересовался сернистой восточной нефтью и имел дельные соображения по ее очистке. Не откладывая, Груздев позвонил в Совнархоз и в обком, дал телеграмму-вызов Баркову, а сам лихорадочно засобирался в Светлогорск.

Сидя в машине, которая опять петляла по разбитым проселкам возле строящегося шоссе, охватываемый все большим волнением, Груздев то упрекал себя в непоследовательности и ребяческом легкомыслии, то, насупясь, размышлял о необходимости вместе с Щелгуновым и Сошкиным начать снова борьбу против бюрократов, засевших в Госплане.

Завод пластмасс, расположенный в лощине на окраине Светлогорска, еще строился. Два цеха, правда, работали, но даже первая очередь простаивала из-за недостатка сырья, корпуса остальных цехов существовали пока только на бумаге.

Мирошниченко опять невесело встретил Груздева в своем скромно обставленном кабинете.

— Тоже планчик! Что они там думают? — с горечью сказал он, едва поздоровался с гостем. — Ведь Госплан — святая святых для нас, директоров, командиров промышленности. И вдруг такие просчеты, каких ни один мало-мальски мыслящий хозяин не допустил бы. Я сюда ехал с радостью: красивое, можно сказать, производство в нефтяном богатом районе, самом центре добычи нефти и газа — значит, о сырье плакать не придется. А тут простой за простоем: сырья-то, оказывается, и нету!

Мирошниченко залпом выпил фруктовой воды, принесенной из холодильника, налил и Груздеву в сразу запотевший стакан. В кабинете, несмотря на открытые окна, было душно, и на раскрасневшемся лице Мирошниченко особенно резко выделялись длинные светло-русые брови, похожие на валки скошенной пшеницы.

— У нас тут свой микроклимат, — как будто без всякой связи сказал он, взъерошив буйную копну белесых волос, — влезли в яму, да еще заборищем огородились. Стройтрест удружил: дорогу небось не подвели, а забор сгрохали. Было бы что охранять! И от тебя тоже как от кота молока! — почти обиженно попрекнул он Груздева. — От козла, говоришь? Ну, смысл пословицы от этого не изменится, а молока что от козла, что от кота — один черт, нету! Я тебе прошлый раз говорил: мы с великой радостью променяли бы дешевый фенопласт на твой хваленый, хотя и дорогой, полипропилен, но где он? Госплан спускает фонды, а сырье по фондам извольте изыскивать сами, да еще и перевозите автомашинами. И получается: за морем телушка — полушка… Я уже боюсь, не предложили бы мне демонтировать оборудование и убираться отсюда.

— Повремени хныкать! А если у тебя есть лишнее оборудование, уступи нам хоть две десятиграммовые «малютки» для отливки пробных образцов. И нечего толковать о нынешней дороговизне полипропилена: если начнете лить из него детали машин, — побьете стальное литье. Из фенопласта-то только баночки да скляночки готовите.

— Ну, положим! — ревниво вступился за свое детище Мирошниченко. — Много кое-чего выпускаем… Но «малюток» не дам. И не проси! Можешь нашей лабораторией пользоваться, и отливать станем по вашим заказам что угодно, хоть пробные лопаточки и прутки, хоть детали турбобуров. Нарабатывай, а мы будем испытывать и давать заключения. Вопрос насчет отливки для турбобура мы тут обсудили. Прямо скажу, коллектив был польщен и обрадован. Сделаем все в лучшем виде.

— Спасибо. Однако для настоящего разворота дел нужна как воздух комбинированная установка, тогда сырья дадим вдоволь. — Груздев вспомнил разговор за столом в обкоме: уклончивость Щелгунова, елейность ненавистного Карягина, нахмурился, и в гордом облике его появилось сходство с орлом, готовым к нападению. — Хлопотать надо. В ЦК обратиться. Ведь пока мы тут волынку тянем, из-под рук выхватят предложение и запатентуют за границей.

Мирошниченко еще больше покраснел, согласно кивнул, напыжась от досады.

— У меня тоже украли одну идею, а в комитете по изобретениям даже следов от заявки не нашел…

Груздев сказал с горечью:

— Русский человек всегда славился сноровкой. Не зря побасенку сочинили про Левшу, который блоху подковал. Но случись торговля патентами — нас нашими же изобретениями закидают. Почему? Свобода и возможность творчества теперь почти неограниченные — твори, а потом и пойдет увязка-карусель. От одних согласований с ума сойдешь!

Мирошниченко только рукой махнул.

— Пойдем, покажу завод. В прошлый раз ты, как метеор, промелькнул, а ведь у нас большое, интересное дело.

Вместе они не торопясь прошли по инструментальному цеху, где слесари станочной группы и мастера-граверы по проектам своих заводских конструкторов изготовляли детали прессформ, заглянули в помещение, где эти прессформы получали термическую закалку.

— Вот самая трудоемкая часть нашего производства, а дальше детская игра начинается, — говорил уже весело Мирошниченко, оживившийся и оттого даже похорошевший: вдруг ярко выделились голубые глаза в пушистых русых ресницах, задорный молодой нос и ядреные, по-девичьи улыбчивые губы. Сразу видно: влюблен директор в новаторское литейное дело и по-доброму, по-хозяйски радеет о нем. — Готовим мы не только баночки, скляночки да посуду для ширпотреба (хотя на это спрос большой), выпускаем и детали по договорам с заводами: шестеренки, шкивы для приводных ремней, шарикоподшипники. Сырье разное понемножку поступает, но ведь надо форсировать! — Мирошниченко, снова прорываясь досадой, сердито откинул со лба волосы, растрепанные дуновением теплого воздуха, искоса взглянул на высокого Груздева. — Написать письмо куда угодно мы готовы с великой охотой.

В основном цехе были пущены еще не все линии. Автоматические прессы ритмично выталкивали на лотки готовые отливки из нагретых прессформ. Груздев потрогал на ленте транспортера горячие детали, покрытые заусенцами:

— Как вафли печешь.

— Я говорю: детская игра. Ни физических усилий, ни точных замеров, ни отходов. Чуть не так, взял да перелил.

На других линиях работницы в легких платьях вручную подавали под прессы таблетки из пластмасс различного цвета и размера, подогреваемые в генераторах, а через две-три минуты вынимали готовые изделия.

И это тоже удивительно походило на детскую игру.

— За две минуты до двенадцати деталей на одной машине! — Груздев взял сложную деталь с внутренней и внешней резьбой. — Даже резьба сразу отливается! — И он снова засмотрелся на то, как работница быстро укладывала таблетки в восьмигнездную прессформу, а через минуту-другую вынимала запрессовку в поворотной кассете и вытряхивала шайбы, уже отвернутые.

Так же легко и красиво работал литьевой цех, где сырье после электроподогрева, превратясь в горячую, гладкую, вязкую массу, продавливалось поршнем через узкое отверстие в цилиндре машин в холодные формы.

Груздев задержался взглядом на десятиграммовой «малютке» — предмете мечтаний работников его опытной полипропиленовой установки, и сказал Мирошниченко:

— Значит, условились: подпишем сегодня договор, проведешь отливку деталей для турбобура. А сейчас едем к Семену Тризне: Танечка его — именинница.

9

В диспетчерской промыслового управления было людно: всех интересовало: как идет откачка? Расстроенная Дина Ивановна сидела на столе, свесив длинные ноги в легких сапожках, и, прижав к уху телефонную трубку, хмуро слушала: нефть все еще не принимали.

— Разве могли мы предполагать в дни поисков, что появится угроза перепроизводства? — сказала она, поздоровавшись с Груздевым и Мирошниченко, тоже заглянувшими по пути в диспетчерскую. — Говорят, что вопрос бесперебойной откачки разрешится, когда построят международный нефтепровод «Дружба», а пока что прикажете нам делать?

— Ехать к Семену! — полушутливо предложил Груздев.

Выйдя во двор конторы, они увидели Надю, которая прихорашивала белоголового малыша: застегивала ему курточку, вытирала платком нос.

— Поехали! — крикнула ей Дина Ивановна, направляясь к машине Груздева.

Надя подхватила мальчугана на руки и, перегибаясь назад от его тяжести, поспешила к соседнему дому, возле которого праздно расположилась компания соседок-кумушек.

— Чудный мальчик! — сказала она Груздеву, подходя быстрым шагом и слегка запыхавшись. — Такой смешной и смышленый. Я спросила его: «Ты уже купался нынче?» — «Да, говорит, я каждый день купаюсь». — «Где?» Подумал, подумал: «У нас есть кругленькая речка». Это он, оказывается, бассейн так называет. Кругленькая речка! Прелесть… И чихает, уже успел простудиться.

Вслед за старшими Надя забралась в машину на откидное сиденье.

Пушистые ее волосы заблестели перед самым лицом Груздева, он даже почувствовал их теплый, солнечный запах. Так и потянуло прикоснуться к ним губами. Не отводя глаз от девушки, Груздев думал:

«Ей весело, ко всем добра, вот занялась с ребенком, и сразу у них общее нашлось — „кругленькая речка“… Мы-то в землянках жили, а для них, молодых, и парки, и фонтаны, и театры. Но великое счастье сознавать, что ты всю жизнь трудился для таких, как она… для нее!»

Надя, облокотясь о спинку переднего сиденья, смотрела на толпы людей, занятых в выходной день личными делами и просто гуляющих либо идущих на вечернюю вахту. Ощущение своей легкой стройности, молодости, здоровья делало ее безотчетно счастливой, и ей хотелось, чтобы всем было тоже радостно. Но она не могла создать хорошего настроения даже тем, кто сидел рядом с нею: их угнетала, грызла забота, а особенно мрачным казался Груздев.

«Замкнулся! — подумала Надя, знавшая по разговорам родителей и их друзей о всех несчастьях, тревогах и победах Алексея Груздева. — Отчего столько огорчений выпало на долю одного, к тому же замечательного человека?»

Однако бившая ключом жизнерадостность помешала девушке сосредоточиться на грустных мыслях, и, выглянув из машины, Надя весело замахала рукой, сразу нарушив задумчивое оцепенение Груздева: высокий, похожий на отца Юрка Тризна и длинноногая, скуластая Юлия с прямыми волосами, остриженными, как шалашик, сломя голову бежали навстречу.

— Ну, знаете! — кричал Юрка. — Ждали, ждали! Я ведь специально из Камска…

— Пироги у мамы давно готовы. Обижена ужасно, гости не дождались вас, сели за стол, — сообщила Юлия, когда машина остановилась у такого же четырехкомнатного особняка, в каком жили Дроновы, на другом краю Парковой улицы.

Девушки расцеловались. Юрка, здороваясь с Надей, вспыхнул, растерялся, хотел поцеловать ей руку, а когда она запросто чмокнула его в щеку, расстроился: что она с ним, как с маленьким?!

— У тебя новомодная прическа! — сказала Надя, с любопытством взглянув на забавную стрижку подруги детства.

Юрка иронически усмехнулся.

— Будто у тифозника! Шик-модерн. А еще такую прическу называют: «Я у мамы дурочка!»

— Сам ты у папы не очень умный! Стал заместителем начальника установки и сразу заважничал, а полипропилена только на поглядку.

— Об этом не тебе судить! — обиделся Юрка и обернулся на оклик Груздева, входившего в дом вместе с Диной Ивановной и Мирошниченко.

Надя проводила юношу доброжелательной улыбкой.

— Чем ты занимаешься? — спросила она Юлию.

— С недавних пор инженер-конструктор Светлогорского стройтреста. Пока благоустраиваю территорию местного завода пластмасс. Такую ограду им построила и ворота с арками — закачаешься! Внушительно. Сразу впечатление создается. Точно в Петровском замке.

— Почему в замке? — Надя знала пристрастие Юлии ко всему необычному. — Завод пластмасс! Тут надо что-нибудь легкое.

— Охрана государственного имущества. — Юлия обхватила цепкой рукой очень тонкую в поясе Надю, шутливо-грозно заглянула в ее лицо зелеными глазами, косо подрисованными тушью почти до бровей. — Как ты?

— Приехала в отпуск. Может быть, совсем переведусь сюда, на Камский завод.

— А сердечные дела?

— Никаких. Никто почему-то не нравится, хотя мне уже двадцать четвертый год. Наверное, останусь старой девой.

— Погоди, нагрянет любовь, только ахнешь. Помнишь в песне: «И каждый вечер сразу станет так удивительно хорош», — пропела Юлия в самое ухо Нади, и лицо ее зарумянилось.

— Ты полюбила?

— Да. Только он пока не реагирует. Мне кажется, он не переносит, если женщина красится и ходит в брюках. Но я не намерена менять свои вкусы и подделываться!

— Кто же он?

Юлия отмахнулась от зова матери, выглянувшей из окна, понизила голос до шепота:

— Ахмадша Низамов.

— Я его давно не видела. Какой он теперь?

— Очень красивый, но словно барышня кисейная: не то чтобы поцеловать, даже под руку взять стесняется. А нравится он мне… до слез! Уж я его и поддразнивала, и разные поводы давала — как об стену горох!

— Значит, все уже в сборе? — спросил Семен Тризна, вываливаясь из подошедшей машины. — Очень хорошо. Жаль, Дмитрий опять не смог приехать. — Тризна потрепал Надю по плечу, сверкнув лысиной, поцеловал дочь. — Пойдемте, девчонки, к столу! Сокрушительная пустота в желудке.

10

Пироги удались на славу, торты тоже, и Танечка сияла, слушая общие похвалы своему искусству. «Быть хорошей хозяйкой непросто», — с гордостью думала она.

Только Дина Ивановна, очень сожалевшая о том, что Танечка забросила работу и общественные дела, сказала ей строго:

— Ты совсем ушла в домашние интересы и растолстела.

— Сердце у меня, обмен веществ… — попробовала отговориться Танечка.

— При чем тут сердце? Все торты подравниваешь, как я погляжу! Ну, другого одернуть нельзя, а себя-то ведь можно в еде ограничить.

— Но если я люблю поесть! — весело возразила Танечка. — Когда я перешла на положение домашней хозяйки, мои мысли почему-то сосредоточились на еде.

— Берегись! — пригрозила Дронова тихонько. — Будешь похожа на тех, что ходят, как неподоенные коровы.

Танечка хихикнула, а чуткий на ухо Семен насторожился:

— Это кто же так ходит?

— Пока, слава богу, не ты. Но недалеко, ох, не за горами! — Дина Ивановна подвинулась к Семену и неожиданно сказала: — Слоеный пирог, точь-в-точь наше Светлогорское месторождение. Похоже ведь на девонский горизонт с его пятью нефтяными пластами?.. — Она быстро подцепила ножом верхний сочень. — Вот гляди! Геофизики с помощью изотопов установили, что при совместной закачке не все пласты поглощают воду. Я очень много думаю об этом в последнее время. Что, если нам начать раздельную закачку в каждый пласт горизонта?

Тризна, думающе наморщив лоб, приподнял своим ножом второй сочень пирога.

— Пожалуй. Если здесь между пластами установить пакер, а сюда под более высоким давлением вогнать воду…

— Опомнитесь, варвары! Что вы делаете? — возмутилась Танечка, отодвигая от них блюдо подальше. — Вы и в самом деле плеснете в пирог чего-нибудь!

«Да, да, осуществить бы раздельную закачку!» — думала главный геолог управления, прямо и строю сидя за столом.

— Ну что ты сидишь, как перед фотографом? — прошептала Танечка, по-свойски подтолкнув ее в бок. — Не понимаю я людей, которые ковыряются в тарелке с таким видом, точно иголки ищут. Ты лучше посмотри на Юрку и Надю! Хорошая парочка?

Дина Ивановна посмотрела, Надя, подперев кулачком нежно заостренный подбородок, слушала Юрку, но лицо ее выражало полную безмятежность. Нет, о «парочке» говорить рановато. А вот Светлогорское месторождение действительно похоже на слоеный пирог. Сколько было переживаний, когда начинали его разработку новым методом с закачкой воды в нефтяной горизонт! Боялись забить поры песчаников недостаточно очищенной водой, боялись остывания пластов и связанного с этим выпадения из нефти парафинов, боялись преждевременно обводнить скважины. Сколько тревожных дней и ночей принесло введение такого новшества! Даже во сне видела Дина Ивановна «языки» воды, прорывающейся к эксплуатационным трубам. Однако уже десять лет безотказно фонтанируют сотни скважин, давая самую дешевую в стране нефть.

— Мы обсуждаем, как выжать побольше нефти из наших пластов, — сказала Дина Ивановна сидевшему напротив нее Груздеву.

Он одобрительно кивнул, но в уголках его рта застыла рассеянная усмешка.

— Отчего ты сегодня такой невнимательный? Все о Карягине думаешь? Я тебе говорю о нефти!

— Я устал от нее, — неожиданно с грустью сказал Груздев.

— Ты?.. — Дина открыла и беззвучно закрыла рот, не найдя слов от изумления. — Ты устал? От нефти? Скажи лучше: устал от неприятностей! Как можно? Ты только вслушайся: девонская нефть! Это звучит словно заклинание! — со смехом заключила она.

Но до Груздева совсем не дошли ее слова: он в это время наблюдал за Юркой и Надей. О чем говорили они, иногда так наклоняясь друг к другу, что Надины кудри касались Юркиного лица?

Он не заметил, когда появился секретарь Светлогорского горкома Скрепин, как вошла начальник транспортного цеха Зарифа Насибуллина. Зарифа не любила ходить по гостям, жалея время, так скупо отпущенное занятому человеку, которому всю жизнь приходится наверстывать то, что было упущено в детстве и отрочестве.

— Как тебе не стыдно! Двадцать раз приглашать, что ли? — упрекнула ее Танечка. — Смотри, какие пироги, какие торты! Не во всякой кондитерской так приготовят!

— К тортам, ты знаешь, я равнодушна, — возразила Зарифа с необидной прямотой. — А вот мясные пироги и пельмени — это да! Мясо жареное тоже. Я — татарка, люблю блюда мощные.

Она оглянула уже подвыпивших гостей и, сделав выбор, села возле одинокого Мирошниченко, решив потолковать с ним о своих нуждах (чем черт не шутит, пока бог спит!): может быть, этот симпатичный буйноволосый директор сумеет обеспечить деталями и ее транспортный цех?

А Скрепин сразу заговорил о той сенсации, которую произвел за границей запуск советских спутников.

— Мы, нефтяники, можем гордиться, что своим трудом тоже содействовали торжеству советской науки. Кто знает, может, и нам доведется побывать в космосе. Как ты думаешь, Алексей Матвеевич?

— Вполне возможно! — буркнул Груздев, не расслышав вопроса в общем гомоне и по-прежнему поглядывая на Юрку и Надю.

«Вот еще напасть! Не хватало мне ревности! — думал он с тоской. — Раньше и не вспоминал о своем возрасте, а сегодня чувство виноватости появилось за то, что полвека живу на земле. Отправлюсь-ка лучше восвояси домой!»

— Алеша, прочти нам стихи! — потребовала Танечка, привлеченная его порывистым движением. — Помнишь наши вечера, когда мы жили в землянках?.. Сидим, бывало, в полутьме вокруг железной печки и поем хором, а ты еще и декламировал.

— Правда, тряхни стариной, Алексей! — поддержала Танечку Дина Ивановна, которой прошлое тоже казалось теперь прекрасным.

— Уважь, старик! Сделай одолжение! — попросил и Семен Тризна.

— Что вы обижаете Алексея Матвеевича, какой он старик? — неожиданно возмутилась чуточку захмелевшая Надя. — Он красивее вас всех, вам и завидно!

Груздев растерялся от ее слов, точно ребенок, которого впервые щедро одарили, и, чтобы скрыть радостное волнение, быстро встал.

— Я расскажу сказку о волне и камне.

Он вдруг почувствовал себя легко и свободно; опираясь рукой на спинку стула, другой обнял за плечи Семена Тризну и окинул примолкших гостей загоревшимся взглядом.

Надя не знала этой сказки…

Замшелый камень лежит на морском берегу. Стаи волн, переливаясь зеленовато-синим блеском, бегут к нему из сияющей под солнцем голубой дали, обдают его пенисто-белыми брызгами и со смехом убегают обратно. Камень равнодушно смотрит на них — старый и темный, как сама Земля. Но вот пришла та волна, которая однажды уже нарушила его покой…

— Как чудесно! — воскликнула Надя, прослушав до конца. — У вас, Алексей Матвеевич, дикция настоящего артиста. Если бы я была маленькой девочкой, то всегда просила бы вас рассказывать сказки.

— Ты можешь просить его и теперь! — съязвила Юлия, которая с женской прозорливостью заметила большее, чем симпатию, в отношениях Нади и Груздева.

11

И гости и хозяева стали выбираться из-за стола; кто-то еще пытался произнести тост, кто-то предлагал «посошок» на дорогу, пока, порядком потолкавшись возле рюмок и графинов, не высыпали наконец шумной гурьбой на улицу. Ночь уже наступила — темная, по-летнему теплая. Повсюду виднелись зарева факелов, колыхавшие ночные тени, и от этого неровного мерцания то гасли, то вновь возникали зеленые огоньки звезд.

— Давайте поедем под факел! — предложила Зарифа.

И всем после комнатной тесноты захотелось в горы, к реке, поразмяться, подышать свежестью лугов. Тризна позвонил в гараж — и вскоре машины понеслись по асфальту. Упругий ветер бил в открытые окна, овевал разгоряченных людей ночной прохладой и чуть горьковатым ароматом леса: заросли ветляника и цветущей черемухи выбегали навстречу на поворотах шоссе, отмечавших изгибы берега. Потом машины свернули на заросшую травой дорогу, еще хранившую следы тракторов, и, мягко переваливаясь на ухабах, покатили к полувышке, возле которой бурно колыхался над «свечкой»-трубой огромный факел, то развертываясь, как полотнище багрово-оранжевого флага, то стелясь по земле. Рев его слышался издалека.

«Почему-то кажется, что здесь высокое нагорье, — подумала Надя, посмотрев на очертания горных вершин, темных на фоне полыхающего за ними зарева, — будто мы находимся на кавказском перевале в грозовую ночь».

Надя знала Кавказ не понаслышке — с шестнадцати лет увлекаясь альпинизмом, она ежегодно участвовала в туристских походах. Прошлым летом ездила в Кабардино-Балкарию, побывала на самой «крышечке» Эльбруса… Ни с чем не могла она сравнить то острое ощущение, которое охватывало ее после победы над высотой, где даже орлы не гнездятся. Стоишь в небе, а облака проходят внизу, в глубочайших ущельях, одетых под кромкой вечных льдов лесами и камнем. Стремительно несутся там гулкие реки, дробясь о скалы, срываются с уступов белые водопады ледниковых ручьев.

Не хочется думать о возвращении… Так прекрасен величавый горный хребет, навсегда увенчанный коронами снега, открытый взгляду до самого горизонта, где, как острова, виднеются в волнах клубящихся облаков громады отдельных гор!..

Увлеченная внезапно нахлынувшими воспоминаниями, Надя вздрогнула, когда Юлия с разбегу схватила ее за плечи и, шутливо подтолкнув, потащила к факелу.

— Тут у них светло и тепло в любую погоду!

Дина Ивановна, окруженная местными нефтяниками, стояла у полувышки, где позванивала фонтанирующая по трубам нефть, которую выжимала на поверхность нагнетаемая в пласт вода, — здесь были ее владения.

— Вчера четырнадцать часов наблюдали за распространением волн давления в пласте. Посменно дежурили, — сказала она Семену Тризне и Груздеву, продолжая начатый разговор. — Нет, вы себе представить не можете, что значит прослушать дыхание наших глубин!

Они, конечно, могли это представить, но зато не знали, что Дина Ивановна иногда после рабочего дня садится за домашний стол и пишет, пишет… Деловые записи геолога — понятно, работа над диссертацией — законно, но Дина, в дополнение ко всему, как в дни юности, сочиняла «для души» стихи.

Под факелом было совсем светло, гудящий оранжевый огонь, снизу сине-зеленый, так и рвался из земли, бушуя над тонкой черной трубой, покрытой блестками нагара.

— Фантастическое зрелище. Если на эти факелы взглянуть ночью с самолета — огненная сеть над нашей нефтеносной землей, — говорила Зарифа, устраиваясь на охапке свежего сена и энергично обминая его вокруг себя. — Сколько мы тут добра палим, ужас! Ведь драгоценное сырье для химиков! Между прочим, Мирошниченко обещал мне отлить из пластмассы дефицитные детали для тракторов и машин. Вот бы! По женскому легкомыслию поверила, но трепещу, не отлил ли пули дорогой директор!

Мирошниченко засмеялся, присел рядом на большой брезент, раскатанный нефтяниками.

— Сие не от меня одного зависит, Зарифа Насибулловна, но постараемся… Будь моя воля, я для нужд нашего промыслового управления создал бы отдельный цех производства деталей. И то: потребности неограниченные, возможности колоссальные, а разворачиваемся в этом деле через пень колоду.

Семен Тризна опустился на колени возле накрытой уже на брезенте скатерти, заваливаясь на бок, и, пристраивая поудобнее длинные ноги, сказал:

— Я слышал, как студенты пели, глядя на факелы: «Горят нейлоновые шубки, и день и ночь горят они…» И не только шубки сжигаем, но и эшелоны лучшего каучука, детали самолетов, ракет, автомобилей.

— Да, тяжело смотреть на эту дикую иллюминацию, но невозможно ведь решить все сразу, — с необычным для нее благодушием заметила Дина Ивановна, которой захотелось забыть о всех деловых неприятностях: не так уж часто удается выбраться дружной компанией на лоно природы. Конечно, пикник под пылающим факелом мало похож на отдых среди девственной природы, но разве не заслужили они права хоть немножко повеселиться? — Не зря, братцы, губили мы здесь свою жизнь молодую! — полушутя, но и торжественно произнесла она.

— Если бы мне вернули молодость и предложили выбрать любой путь, я снова пошел бы на поиски нефти, — сказал Груздев, тоже усаживаясь в круг. — Откровенно говоря, сначала тоскливо было, когда мне предложили заняться переработкой. Завод никак не манил, а теперь иногда чувствую себя чудотворцем. Ведь нефтехимия может создать такое, чего и не водилось в природе. И народ у нас в цехах поразительный. Потрясающей силы народ: смелый, цепкий, инициативный. С ними ничто не страшно. Поговоришь, посмотришь — и словно живой водой омоешься. Всю накипь с сердца снимает. Иногда мне просто жаль бюрократов, которые не видят величия и красоты дела, страдающего от их тупоумия!

— Да, химия воистину королева наук! — горячо подтвердил Мирошниченко. — Быть подданным такой королевы — счастье. Ведь она целый комплекс ведет за собой, даже биологию. Надо только представить себе, что все ткани живых организмов состоят из биологически активных полимеров!

Зарифа, внимательно посматривая на своего необычного по внешности соседа, весело усмехнулась, но с прорвавшимся задором обратилась не к нему, а к Груздеву:

— Может быть, вы, Алексей Матвеевич, научитесь выводить и живые существа в каких-нибудь инкубаторах?

— Не исключено. Для этого только нужно создать новые исходные вещества и найти новые приемы полимеризации, то есть соединения малых молекул в большие. Задача хотя и трудная, но вполне осуществимая.

— Ох, Алексей Матвеевич, какие скучные разговоры вы завели! — сказала Юлия, непринужденно возлежавшая возле раскинутой скатерти-самобранки.

— Отчего же скучные?

— Оттого, что я привыкла сознавать себя мыслящей личностью, а не цепочками полимеров.

— Если бы ты действительно это сознавала, то с большим уважением относилась бы к людям, да и к самой себе, — сказала Дина Ивановна. — А то вы с вашими модернами скоро опроститесь до нуля. Не в прежнем народническом смысле опроститесь, а так, чтобы и в нагой своей простоте стать над народом. Он ведь не признает бунтарства против красоты и сложности жизни.

— Странное бунтарство, понимаешь! — возмутилась Зарифа, вставив в свою речь любимое словечко Яруллы. — Юбки носят нейлоновые, кружева перлоновые, а ходят босиком. И искусство хотят превратить в пустую шелуху, и отношения человеческие. Народ, конечно, не согласится, он еще не успел по-настоящему порадоваться на все красивое!

Юлия презрительно скривила ярко накрашенные губы: вот раскудахтались! А она ни на что не посягает. Очень-то нужно!

— Я только сказала: скучно!..

— Да в чем вы нашли скуку? — мягко спросил Груздев, радуясь присутствию Нади и потому стремясь внести умиротворение. — Биохимии принадлежит будущее и в области медицины, и в геронтологии — науке о продлении человеческой жизни. Что может быть интереснее этого?

— Переливать людей, как детали из пластмассы, вы не сможете.

— Зато медики смогут оздоровлять человека, восстанавливая химическое равновесие организма. Даже онкологи, самая консервативная каста, вдолбившая всем, что рак — это местное заболевание, и потому лечившая его только ножом да лучом, поняли наконец свое бессилие и потянулись к химиотерапии.

— Ну, теперь о раке! — заныла Юлия. — Нашли опять темочку для разговора! Только и слышишь везде: рак да рак!

Надя молчала, разговоры о болезнях ее тоже не волновали, а продление жизни? Хотя впереди у нее была настоящая космическая вечность, но разве не хочется и ей «лет до ста расти без старости»? И, само собой разумеется, без болезней! А Юлия все утрирует, и, пожалуй, нарочно, чтобы подразнить других. Если бы она хотела нагой простоты в жизни, разве она говорила бы так о своей любви к Ахмадше?

И кто может возразить, даже нарочно, против такой прелести, как нейлоновые юбки и нежнейшие кружева из перлона? Очень хорошо, что это будет доступно всем, не так, как прославленные драгоценные кружева прошлого, над которыми слепли поколения искусных кружевниц.

12

— Чтобы не выбрасывать сказочные богатства на ветер, надо сначала обустраивать промыслы, а потом приступать к добыче, — сказала Надя, взглянув на жадно бесновавшийся, гудевший над площадкой почти бездымный огонь: он горел и днем и ночью, и летом, и зимой уже в течение полутора десятка лет, как горели и сотни других факелов — действительно огненная сеть над всем «Вторым Баку», нефтедобыча которого уже в четыре раза перекрыла то, что давал Каспий. — Страшно становится от такого транжирства, Алексей Матвеевич.

— Не так просто все сразу обустроить, — ответил за Груздева Семен Тризна. — Стране нужна была большая нефть, поэтому мы бросили силы на ее добычу, а каучук и пластмассовое сырье из газа начнем делать сейчас, когда прочно стали на ноги.

— Не очень-то прочно стали, если собираетесь сокращать добычу нефти, — с ехидной усмешкой ввернула Юлия.

Тризна сразу надулся, сердито посмотрел на дочь, но она не смутилась, положила ногу на ногу и, обхватив колено руками, стала покачивать остроносой туфлей.

— Перестань ломаться, Юлия! — шепнула Танечка, ущипнув ее за бок. — Не умеешь вести себя в обществе.

— А как я должна вести себя? Чуть что: «Детям до шестнадцати лет смотреть не разрешается». Но мне, слава богу, шестнадцать и еще полстолько. Нигилизм молодежи? Да вы сами и порождаете его своими ошибками, своими проповедями, своим лицемерным поведением.

— Не много ли завернула?.. — возмущенно сказала Зарифа. — Не отождествляй кучку таких эгоистов, как ты, со всей молодежью и не подменяй критику подковыркой. Знаешь, есть побасенка о том, как два человека ругали советскую власть. Когда оба высказались, один ударил другого. Тот спросил: «За что? Ты ведь сам ее ругал». — «Я ругал любя, желая исправить недостатки, а ты ругаешь ненавидя и радуешься этим недостаткам». Так-то вот! Право на критику приобретается горячим участием в общественных делах, а ты, Юлия, ветрогонка. Ведь оттого, что мы временно перейдем на меньшие штуцеры, революция не пострадает.

— Что такое штуцер? Сто раз слышала, а не знаю, — как ни в чем не бывало осведомилась Юлия, самодовольно разглядывая свои ногти, такие длинные, что они походили на когти хищной птицы.

Зарифа рассмеялась, ей даже захотелось попросту отшлепать «долговязую дуреху», но она только подсунула руку под пояс Юлькиных брюк, тряхнула ее.

— Родилась на нефти, и не знаешь, что за штука штуцер! Это круглая болваночка с отверстием, которую устанавливают в выкидной трубе фонтанной арматуры. Нужно увеличить отбор нефти из скважин — ставят штуцер с большим отверстием. И наоборот.

— Значит, ничего не стоит повысить добычу? — Юлия озадаченно, даже с сожалением, даже с разочарованием посмотрела на отца: хотя борьба за выполнение планов ее никогда не увлекала, но ей было приятно, когда его отмечали в печати и награждали премиями, и вдруг так все просто, «удобоуправляемо»! — Не зря на промыслах такая тощища! Самовар из труб, и людей возле него нет, и нефти не видно. Вот только факелы… Они-то как раз и нравятся мне больше всего.

— Мало того, что газ сжигаем, тебе еще хочется нефть расплескать по земле! — воскликнул Тризна, не на шутку расстроенный словами дочери.

Кто ей привил такое? Насчет проповедей — в его адрес метнула. Верно: читал он ей нотации, внушал правила советской морали, а она, выходит, слушала и в душе издевалась.

Ночь между тем сгустилась дочерна, и из этой черноты, напоенной благоуханием черемухи, стаями полетели белые мотыльки. Они неслись прямо на пламя факела, но, не успев коснуться его, падали на землю, как хлопья снега.

— Здесь целые отложения образовались из опаленной мошкары, — пошутил Тризна, успокаиваясь и разливая по стаканам вино, которое захватил с собой. — Давно горит факел. Но что делать? Вначале мы по неопытности газ не сжигали, а просто выпускали в воздух, он скапливался в низинах, и бывали случаи отравлений и взрывов.

— Иногда, во время уборки, колхозники сушат под факелами зерно, — сказал секретарь горкома Скрепин, обращаясь к Мирошниченко, новичку в здешних местах. — Но если в трапе неполадки или оператор прозевает и мерник переполнится, то бывают выбросы нефти из труб. Тогда горящая нефть разбрызгивается вокруг факела метров на пятьдесят.

— Ну и?..

— Все равно сушат. Мы-то расположились здесь! Вот как на фронте, бывало… Другой раз уж так бьет, так бьет, а ты думаешь: «Нет, врешь, не попадешь! Может быть, завтра здесь снаряд ляжет, а чтобы сегодня и в меня — не бывать тому!» Но ногу однажды рвануло. — Скрепин пошевелил протезом, уложил его поудобнее на теплой земле. — Весной вокруг факелов рано зеленеть начинает, поэтому зайцы наведываются сюда за молодой травкой, коровы приходят погреться. Одним словом, отапливаем белый свет. Варварство! Предлагаю тост за нефтехимию, за ее болельщика Алексея Матвеевича. Пусть дары земли полностью идут на благо людям.

Надя сорвала кустик лебеды с опаленными ярко-красными листьями, полюбовалась их необычайной расцветкой и приколола к своей кофточке.

— Великая честь оказана сорной траве! — сказал Груздев, с дрожью в сердце наклонясь к девушке.

Надя промолчала, ощутив возникшую между ними интимность; досада на себя овладела ею.

«Зачем шутить таким человеком?.. Он и без того несчастный!» — И она, воспользовавшись первым предлогом, пересела к Юлии.

— Скучаю по Ахмадше! — шепнула ей та, мерцая кошачьими глазами. — Как я жду встречи с ним! Ты этого не можешь понять, бесстрастная кукла. Ты в самом деле похожа на фарфоровую статуэтку с золотыми волосами. — Обхватив Надю обеими руками, Юлия прижалась лицом к ее плечу и добавила нараспев: — Жажду, чтобы меня взяли в полон! Татарского ига хочу!

И обе расхохотались чуть не до слез.

— Татарского ига хочу! — повторяла Юлия шепотом.

Груздев, слушая смех девушек, тоже улыбался; над чем они так хорошо смеются? Сейчас она с Юлей шепчется, давеча с Юрой. Отчего Юрий не поехал сюда? Значит, не позвала… Значит, не нужен он ей.

13

Ночью, расхаживая по комнате светлогорского дома, Груздев думал: «Юлия действительно ветрогонка, вертлявая ломака. Почему она не замужем? Такие без любви выскакивают замуж, если брачный союз чем-то выгоден. Надя — другое дело, но похоже, ее сердце молчит: безмятежно спокойна. Кто разбудит ее?»

Алексей прислушался к музыке, приглушенно звучавшей в радиоприемнике, и снова начал ходить по комнате. Где-то танцевали. Кому-то было радостно. Груздеву при его постоянной занятости жилось интересно, хотя не очень-то весело, но он и не гнался за весельем, полагая, что его годы прошли. А вот сейчас затосковал.

«Конечно, я не пара для Нади, — размышлял он, поглядывая на часы в ожидании машины. — Далеко не всякая девушка может увлечься пожилым мужчиной. Мария и Мазепа — совсем не положительный пример! В конце-то концов что повлекло несчастную дочь Кочубея к этому предателю? Патология или величие его гетманской славы? Любовь — пора юности. Для зрелых людей, уставших от одиночества, возможен только дружеский союз, основанный на взаимной заботе, поддержке, внимании, но для этого и человека надо найти подходящего».

За широко распахнутым окном теплились звезды. В парковой роще еще светились фонари, на танцплощадке играл городской оркестр.

«А нам в молодости все некогда было. Кроме того, мы, комсомольцы того времени, считали танцы, пудру и помаду нарушением этики, пережитками прошлого. В те годы ломаке Юлии бойкот объявили бы».

В доме Дроновых окна тоже открыты, сквозь заросли молодого сада слышались негромкие звуки рояля: играла Дина Ивановна. Груздев знал и любил ее игру: эта женщина все делала хорошо. «Чем-то сейчас занимается Надя?»

Как бы в ответ из угловой комнаты донесся голос девушки:

— Да, папа. Завтра я выезжаю на Каму. Возможно, совсем к вам переберусь… Или у тебя, или у Алексея Матвеевича. Да, да. Мы с ним уже говорили. Я не хочу, чтобы тебя обвинили в семейственности.

Потом тепло и задушевно заговорила с мужем Дина Ивановна.

«Неувядшая любовь! — Груздев присел на подоконник. — Ах, Надя, Надюша! Конечно, у меня ей лучше будет работать: в семейственности никто не упрекнет. Только грустно: что ей до старого вдовца Алексея Груздева! Но ведь Лена была намного старше меня, а это не мешало нашей любви», — пришла вдруг ошеломляющая мысль.

Действительно: Елена была старше его, и это не омрачало их счастья. Однако как удивился бы отец, Матвей Груздев, узнав о новом сердечном выборе сына! Старик наверняка развел бы руками и сказал: «Видно, в неурочный час ты родился, Алеша, вот и кидает тебя судьба-злодейка из одной крайности в другую».

«Ну и пусть! — думал Алексей. — Ведь я ничего не жду, ничего не требую. — Главное — полюбил и будто снова помолодел… Да, да, самое злое страдание лучше, чем сердечная пустота!»

Возле дома прошелестело, хлопнула дверца машины. Груздев надел плащ, взял портфель и вышел на террасу. Воздух был смягчен близостью проточных прудов и ночной свежестью. В небе играли красные отсветы ближних и дальних факелов. Музыка в парке уже умолкла, и теперь лес — черный на фоне трепетного зарева, звенел свистом и щелканьем соловьев. Из окон Дроновых донеслись приглушенные робкие звуки рояля и нежно-певучий голос Нади: она припоминала мотив, несколько раз повторила его, потом, похоже, недовольная собой, захлопнула крышку инструмента.

— Пойду укладывать вещи. Мы с папой будем жить, как рыбаки, на берегу Камы, а ты приедешь к нам в гости. Он жалуется, что ты его совсем забросила.

Груздев стоял, медля садиться в машину, жадно прислушивался и улыбался, не сознавая этого: все, что было связано с Надей, с ее милой, радостной молодой жизнью, имело теперь для него огромное значение.

14

Выпрыгнув из кузова грузовика на дорогу, Ахмадша принял от попутчика свой чемодан в пропыленном, точно золой осыпанном, чехле. Лицо юноши, его волосы и рабочий костюм, ловко сидевший на сильной, стройной фигуре, тоже совсем посерели: от Светлогорска до Камска не больше пятидесяти километров, но над поселками, то и дело пересекавшими строящееся шоссе, темными тучами клубилась густая въедливая пыль, взбитая самосвалами.

Солнце жгло беспощадно.

Ахмадша осмотрелся: перед ним, далеко видная с высокого в этом месте левобережья, раскинулась привольная тучно-зеленая пойма Камы. Сосновые боры то подходили к самой воде, глядясь в голубые омуты, то взбегали на кручи гор, уступая место у могучей реки кудрявым пойменным рощам. Большой остров, обросший каймой ивняка, лежал вдоль правого берега, держа в зеленых ладонях островных лугов овальное зеркало озера.

Какая красота! Ахмадша не мог наглядеться, совсем забыв о цели своего приезда. Вот она, Кама, гордость и слава Татарии!

Мощно стремится она к русским равнинам с хмурых высот Урала, принимая по пути богатые притоки: бешеную Чусовую, тихую в устье красавицу Белую, Вятку, покрытую плотами, и все шире, многоводнее становится, подпираемая в низовье Куйбышевским морем, возникшим на необозримом пространстве бывшей волжской поймы.

Бегут по ней караваны судов, шумят на ее берегах гиганты заводы, и нефтяные районы она поит своей водой. Вон глубокие траншеи разрезали поле: новый водопровод прокладывается в глубь Татарии.

С левой стороны виднелись возле леса дома растущего города, а еще левее поднимались высоченные колонны и многоярусные этажерки нефтеперерабатывающего завода, опутанные стальной сетью тонких трубопроводов, оплетенные ажуром железных лестниц. Повсюду ящики конденсаторов, напоминающие издали вагоны-теплушки, гигантские сигары сепараторов и теплообменников, светились, серебром горели на солнце группы различных емкостей, краснели ржавчиной без покраски новые строящиеся объекты.

Подчеркивая воздушность нефтяных и газовых «этажерок», серебряных на синеве неба, стояли приземистые корпуса крытых цехов, обведенные эстакадами, а на краю завода чернели могучие башни-кубы битумной установки, над фантастическим переплетением металла вздымались гигантские ребристые трубы, над которыми чуть дрожали в голубизне тонкие облачка дыма. Так выглядел завод, директором которого был Алексей Груздев. Своеобразную панораму этого завода, похожего на лабораторию под открытым небом, дополняли внешне сходные с ним, но еще не законченные, смежные новостройки химического комбината, которым управлял Дмитрий Дронов. Там всюду двигались краны, рычали бульдозеры, шумно ворочались экскаваторы, широко разевая клыкастые пасти.

Большой завод у Груздева, но и после реконструкции он будет брать с промыслов Светлогорска только двенадцать миллионов тонн нефти в год, а добывают там пятьдесят миллионов. Уходит она в основном по нефтепроводам.

Но вот нарушился ритм работы на промысле и нет приемки. Зимой, когда тоже было плохо с откачкой, проходило собрание в Светлогорском дворце культуры.

…Равиль наговорил тогда немало горячих слов: Ахмадша так шуметь не смог бы: выступать с трибуны он стеснялся.

— Телятина! — обозвал его брат однажды.

Ярулла, услышав свое старое прозвище, метнул на сыновей острый взгляд.

— Мягкотелый он, — пояснил Равиль.

— Нет, я не мягкотелый, просто у меня замедленная реакция, — серьезно возразил Ахмадша. — Хотя есть еще на мне родимые пятна.

Отец облегченно вздохнул, точно тяжесть сбросил с плеч, рассмеялся по-доброму:

— Шутя вам все дается! Пришел после института на буровую, год отработал — и, пожалуйста, уже мастер! А мы тяжким трудом этого звания добивались. Однако от легкости у вас и пустых мыслей много. Ну какие могут быть у тебя родимые пятна?

— Мне кажется, я индивидуалист, папа. Вроде старого интеллигента. На собраниях не люблю сидеть.

Ярулла чуть не задохнулся от смеха, услышав о «старом интеллигенте», но при последних словах сына нахмурился.

— Собрания созываются не для развлечения, а чтобы сообща дела решать.

— Да ведь многое заранее решается. Председатель спрашивает: у кого есть предложения? А мне неловко: ведь он знает, у кого они есть!

Старый буровой мастер сам частенько сидел на собрании со шпаргалкой в кармане, не задумываясь, хорошо это или плохо, поэтому сказал спокойно:

— Если бы тут же сочиняли резолюции, пришлось бы заседать по целым суткам. От галдежа голову потеряли бы, а не только любовь к собраниям. Имеешь свое мнение — скажи. Предложишь лучше — коллектив всегда примет. Не могу я поверить, чтобы из моего сына получился «старый интеллигент». Выдумывает тоже.

Отец был спокоен и самоуверен, никакие сомнения его не смущали, но Ахмадшу многое тревожило на пороге большой жизни.

Получилось так: Ярулла, сравнивая, оглядывался на тяжелый вчерашний день, а сын рвался в завтрашний, и достигнутое уже не удовлетворяло его. Чтобы ускорить, подхлестнуть события, Ахмадша горячо занимался общественными делами, участвовал в озеленении города, одним из первых вошел в рабочую дружину.

— Ты лучше поступил бы на службу в милицию, — посмеиваясь, сказал Равиль.

— Не вижу ничего смешного! Труднее всего наладить новый быт. Рабочие не только трудятся, но и жить хотят по-коммунистически, — не принял шутки Ахмадша, прикладывая медяшку к синяку, полученному при вмешательстве в пьяную драку. — Ты думаешь, Маяковский зря писал о чахоткиных плевках? Нет, мы обязаны крепко одернуть тех, кто плюет людям в лицо!

— Правильно, сынок, — одобрил Ярулла, гордившийся силой и смелостью Ахмадши. — Речей ты можешь не произносить, без тебя златоусты найдутся, а хулиганов призвать к порядку надо.

— Необходимо воздействовать на сознание людей, — напомнил Равиль.

— Какое сознание у пьяницы, который колотит жену, или у грабителя, который ударил прохожего ножом и надеется, понимаешь, только на свои быстрые ноги? Тут агитацию разводить некогда!

Сейчас Ахмадша и его брат Равиль были временно переброшены со своими бригадами в Камск бурить наклонные скважины под территорию нового города и заводов, а также скважины для сброса сточных вод. Комбинат был объявлен ударной стройкой страны, и молодым мастерам не пришло в голову отказаться от перевода сюда с Исмагиловской площади.

Туча, вдруг наплывшая, пролилась коротким, но сильным дождем. Ахмадша сразу промок до нитки. Это взбодрило и рассмешило его, да и примета была неплохая: щедрый ливень к счастью. Легко неся чемодан, юноша свернул к проселку, разбитому машинами, и пошел к деревне Скворцы, где уже разместилась его бригада.

По обе стороны дороги ярко зеленели омытые дождем поля яровой пшеницы; намокшая, черная, как смоль, земля комьями налипала на сапоги, а солнце уже опять светило над поймой Камы, над деревенькой, которой мало подходило веселое название Скворцы.

Убогая эта деревня будто спряталась от мира под крутым срезом горы, обнажившим два слоя почвы; ярко-красный пласт глины внизу и толщу серого известняка сверху. Кто мог подумать, что здесь, под распаханными косогорами, таятся «керосиновые реки», о которых так страстно мечтал в свое время Ярулла Низамов!

Внезапный гул взрыва, тряхнувшего всю окрестность, остановил Ахмадшу: неподалеку, точно сказочный дух, вырвавшийся из бутылки, взвился в голубое небо черный столб земли и дыма.

Это вели разведку работники сейсмической партии. Легкая их вышечка, которую они перевозили вместе с насосом на грузовой машине, виднелась за ближним бугром.

— Ну, слушай… Ну, куда же тебя несет! — раздался веселый девичий голос. — Разве ты не видишь, что здесь огорожено красными флажками?

Две девушки сидели среди кустов обломанной черемухи возле скрученного жгута проводов; на коленях одной, скуластенькой и черноглазой, лежали круглые пяльцы с вышиванием — что-то очень пестрое. Сразу видно — бойкая, она насмешливо щурилась на молодого человека, держа иголку в загорелой руке.

— Что вы тут делаете?

— Сидим на косе, — ответила другая дивчина, широкоплечая и статная, как молодой дубок. — Косой у нас называются вот эти сплетенные жгутом провода, — пояснила она, искоса, но зорко оглядев парня, и, чтобы не проявить большего, чем полагается, внимания к прохожему и не уронить своей «амбиции», продолжала суховато: — Мы с Дуней выкапываем ямки и размещаем в них сейсмографы, которые регистрируют силу подземного толчка и передают на станцию. Там все в одну секунду записывается на ленту. Во-он автобус стоит, это и есть станция.

Руки у девушки хотя и красивые, но крупные, даже на вид жесткие — видно, привыкла к работе землекопа. Но чувствовалось и другое, что эта девушка из деревни Скворцы окончила, по крайней мере, семилетку.

— А ты не ходи, разинув рот, не то за тебя отвечать придется! — уже совсем строго сказала она Ахмадше, и густой румянец залил ее свежее лицо с крупным острым носом и большими серыми глазами.

— Почему же вы на такой ответственной работе занимаетесь вышиванием?

Девушка явно обиделась, но неожиданно обе разразились смехом.

— Ох, Ленка, я не могу! — сказала Дуня. — И кто его, хорошего, так разрисовал?

Ахмадша постоял, недоумевая, чем это он мог развеселить их, и, вызвав новый взрыв смеха, пошел дальше.

15

Он переходил из двора во двор, разыскивая рабочих своей бригады. Все избы были заняты постояльцами; даже в каменных кладовушках, темных и сырых, ютились строители, буровики, разведчики сейсмической партии. Деревушку просто распирало от набившегося в нее народа.

Вскоре Ахмадша узнал: не то что столовой или ларька, а даже бани здесь нет. Все втридорога, по усмотрению хозяев, сдающих углы рабочим: и возможность попариться, и бутылка молока, и пучок редиски, и свежий калачик. А продснаб привозит только консервы да раз в неделю печеный хлеб, зачастую уже совсем черствый.

Что говорить, разведчики и строители привыкли мотаться по белу свету, как цыгане, но все-таки начальство могло бы позаботиться! Даже буровые вышки научились перетаскивать, а разве трудно сделать передвижные вагончики для жилья? Так люди мучаются! Многодетные особенно. Видно, Джабар Самедов сюда и не заглядывает!

Занятый этими мыслями, Ахмадша вошел еще в один двор и невольно замедлил: босая девушка в короткой юбке и голубой майке, поставив на ветхое крыльцо тазик, мыла голову. Ничего не видя из-за мыльной пены, она разводила мокрыми руками — искала кувшин, стоявший рядом, где когда-то были незатейливые деревенские перильца.

Сам не зная, как это получилось, Ахмадша молча взял кувшин и стал поливать на голову незнакомки, ничуть не удивленной неожиданной помощью: судя по голосам, звеневшим в избе, за окошками, заставленными тучными геранями, здесь было женское общежитие.

Он медленно сливал чистую воду и уже с любопытством следил за тем, как из-под белизны пенного облачка засверкали круто свернутые золотые кольца волос, как проворные руки раздирали, потирали, причесывали, отжимали их гибкими пальцами. Но вот сквозь путаницу мокрых кудрей светло глянули веселые золотисто-карие глаза и изумленно округлились, потемнев от черных зрачков, широко разлившихся в янтарно-прозрачной их глубине. Однако изумление не замедлило смениться досадой, а затем пылким гневом:

— Откуда вы взялись? Вы не из сумасшедшего ли дома сбежали? Кто вам позволил… тут распоряжаться?

Ахмадша смущенно молчал. Чем он мог объяснить рассерженной девушке то, что взялся прислуживать ей в такой момент, когда и знакомый мужчина постеснялся бы подойти? И вдруг он узнал ее…

— Я Низамов, инженер из Светлогорска… — сказал он, боясь, что его прогонят. — Буду работать мастером в буровой бригаде.

— Какое мне дело до того, кем вы будете? Инженер, в бригаде… Подумаешь! Разве это дает вам право везде соваться?

— Я не знал, как вы… что вы рассердитесь!

— Тем хуже для вас, — уже спокойнее сказала Надя, потянув к себе полотенце, висевшее на гвозде возле низкой дверной притолоки.

Полотенце зацепилось, девушка потянула сильнее, и снова Ахмадша помог ей.

— Хорош, нечего сказать! — Она посмотрела на следы его пальцев. — Явился незваный, непрошеный, да еще весь в земле…

— Я с дороги, пропылился, а кувшин был мокрый, — кротко оправдывался Ахмадша, не двигаясь с места.

Она прижала к лицу чистый край полотенца, взгляд ее смягчился усмешкой:

— Вы так выглядите, будто вас отхлестали грязной тряпкой.

У Ахмадши отлегло на сердце:

— Это, наверно, потому, что я под дождь попал.

— Надо было привести себя в порядок, а потом набиваться на знакомства, — сказала она почти примирение; ей тоже показалось, что она встречала где-то этого чудаковатого парня.

— Но ведь мы знакомы, и давным-давно, — поспешил напомнить обрадованный Ахмадша. — Вы Надя Дронова…

— Да. А вы?.. Ахмадша Низамов? Андрюша!.. Так мы вас звали, когда были маленькие! — снова отстраняя его, погасила она нечаянно прорвавшуюся ласку во взгляде и голосе, вспомнив кстати слова Юлии о татарском иге. — Я тоже только что из Светлогорска. Попутчица пригласила сюда — умыться, прежде чем ехать на комбинат. Сейчас я отомщу вам. Тогда вы поймете, как мне неловко…

Легко ступая босыми ногами, Надя взбежала на крылечко и вскоре вернулась с полным кувшином воды.

— Берите мыло!

Ахмадша, не поняв приказа, стоял, опустив руки, и не отводил взгляда от лица девушки, со слегка покрасневшими после умывания веками. Тонкие ее волосы, быстро просыхая и свертываясь в крупные пушистые завитки, светло блестели.

— Ну что вы так воззрились? Я хочу помочь вам умыться.

— Можно ли! — почти испугался он.

— Зато будем квиты! Когда мы раньше играли вместе, вы были тихим, серьезным мальчиком, но мне удавалось командовать вами. А теперь не слушаетесь? — Надя окатила водой его покорно склоненную голову и засмеялась, глядя, как стекают на землю сразу почерневшие струйки. — Я приехала тоже вся в пыли.

Герани на окошке тем временем словно ожили: кивали красными шапочками, между плотными, замшево-теплыми их листьями светились чьи-то глаза. Надя, озоруя, подмигнула любопытным девчатам, посмотрела на Ахмадшу, успевшего вытереться ее полотенцем, и притихла: совсем другой человек стоял перед нею, хотя многое напоминало Андрюшу из их трудной, но незабываемой юности. Вместе переживали войну, нянчили его сестренку, крошку Хаят, работали на колхозных огородах, собирали колоски в полях, самоотверженно рылись во всяком хламе в поисках утильсырья. Однажды Надя упала, разорвала железякой совсем новое пальтишко и очень плакала то ли от испуга, то ли от ушиба, да и обновку было жалко, а Андрюша-Ахмадша заботливо отряхивал ее и говорил:

— Что же ты плачешь? Представь себе, на заводе из этой болванки сделают пулемет. Значит, ты сейчас стреляешь по фашистам! — Она засмеялась сквозь слезы.

Потом строился город в степи, а они, подростки, часто встречались на субботниках и воскресниках. У Андрюши смешно ломался голос, плечи и руки налились силой, но он отчего-то стал еще сдержаннее, застенчивее. А сейчас его светло-серые глаза смотрят так, что у нее сердце вдруг заколотилось. Как он, однако, переменился!

Вот когда ей по-настоящему сделалось неловко, но уже из-за собственной вольности, оттого, что она стояла перед ним босая, непричесанная, в промокшей майке. Стараясь скрыть смущение, она сказала резко:

— Счастливого пути. Поговорили. Ну и все!

16

Дронов встал рано. Прежде чем уйти из дома, или, как громко ее называл, дачи, просто-напросто барака из двух маленьких срубов на сваях с закрытой верандой, прилепившихся в ряд под крутым берегом Камы, он еще раз проверил, как уборщица приготовила для Нади угол за ширмой в проходной комнате. Узкая кровать у самого окна, столик-тумба с букетом полевых цветов, подвесной шкафчик, шифоньер для белья и платья даже с зеркалом, а на веранде качалка — понежиться в ясную погоду. Самому Дронову рассиживать и нежиться было некогда. Он очень любил дочь, но до сих пор смотрел на нее, как на ребенка, словно и не заметил, сколько лет пронеслось с тех пор, когда она впервые сказала ему «папа».

Не годы запоминались, а все, что сделано за это время. Но уже надоело ему, имея семью, жить бобылем, да и Дина Ивановна устала от постоянной разлуки. Видимо, возраст у обоих начал сказываться: потянуло к спокойному семейному очагу. Строительство в Камске оказалось счастливым выходом из положения: тут они будут почти рядом. Вот только бы поскорее проложили асфальтовую дорогу! А если и Надя переберется сюда, то лучшего не придумаешь.

«Нефть — основа экономики», — часто слышала она от матери.

«Из нефти и газа можно сделать все», — говорил Дронов еще в те времена, когда Надя бегала в одних трусиках, с бантом на кудрявой голове.

С некоторых пор он считает, что самое почетное звание на земле — это химик, а самый интересный раздел химии — переработка нефти и газа, поэтому и не чает, как бы поскорее дорваться до выпуска продукции в новешеньких своих цехах.

Вот он стоит в спальне на «дикой» даче, бывшей лодочной станции, и укладывает — втискивает — еще одну папку в битком набитый портфель. Письменный стол, занявший жилплощадь наравне с кроватью, завален книгами и чертежами (квартиры в городе у директора будущего химкомбината еще нет), и даже плита с духовкой в проходной, теперь Надиной, комнате тоже напоминает о канцелярии: застлана листом цветного картона и затерялась под наплывом ватманов, калек, деловых бумаг, распирающих скоросшиватели; газеты и журналы — прямо на полу стопами.

Плита — на случай холодной погоды. Но весна нынче теплая, а дел у директора столько, что ему не хватает ни дня, ни ночи: захлестывают и в дни отдыха.

Зато кругом красота! Если посмотришь в окошко хоть из домика, хоть с застекленной веранды, то увидишь, как широким разливом идет река, и впечатление такое, будто находишься на пароходе. Сбежишь по трапу с открытой террасы, тоже на сваях, пристроенной к веранде вплотную под отвесом береговой кручи, зашуршат под ногами белый плитняк и ноздреватые куски известняка, и сразу — вода. Купание — прелесть!

«Наде тоже здесь понравится», — подумал Дроков и пошел к машине.

Купальщики из здешнего дома отдыха, веселые туристы, колхозницы у открытых прилавков, торгующие возле пристани всякой снедью, с любопытством посматривали на высокого сухопарого человека в узких серых брюках, с бородой, лежавшей веером над отворотами светло-синего пиджака.

— Американец, надо быть.

— Пижон, стиляга. Для моды, а не бедности ради напялил брюки от другого костюма.

— Фасон давит! Теперь так полагается.

— Да это наш главный! С комбинату, — солидно осведомлял новичков курносенький веснушчатый Витька, сын киномеханика из дома отдыха, что проглядывал нарядными корпусами из густой дубравы над обрывами берега.

Витька, целый день проводивший у реки с удочками, чувствовал, что главный, как и он, влюблен в здешние угодья и тоже не прочь поваляться на песке, порыбачить и покататься на лодке, но дела его заели. И значит, очень важные дела, если взрослый, вроде ни от кого не зависимый человек даже в выходной день не может посидеть у костра или на охоту съездить, как другие береговые жители. Уже за одно то, что главный облюбовал под жилье бывшую лодочную станцию, Витька уважал его. Уважал и сочувствовал.

Кама-то вот она, серебристо-голубая под утренним небом: течет себе, чуть морщась от прохладного ветерка. До чего же хорошо!

Однако и в этот ранний час свидания с Камой, радуясь приезду дочери, Дронов не забывал о проектах и сметах, о подрядчиках, инженерах, сварщиках, монтажниках и такелажниках. Скорее бы унялась истрепавшая всех лихорадка строительства, скорее бы войти в готовые цехи!

«А Надюша застряла в Скворцах, даже не позвонила вчера. Совсем это на нее не похоже».

И Дронов тоже повел себя необычно: велел шоферу ехать за Надей в Скворцы, а сам вернулся обратно, к даче.

— Что это тебя надоумило? — скорее по привычке сетовать на любые помехи, чем с досадой, проворчал Витька, поглядывая с мостков на подходившего главного. — Купаться вздумал? А мне из-за тебя на другое место прикажешь перебираться? Ясно: будешь тут бултыхаться да рыбу пугать!

Дронов уже шел по мосткам в одних трусах; забавно топорщилась над голой грудью окладистая борода. Ребра — пересчитать можно, но здоровенные, точно кованые обручи. Мальчик все-таки не ушел с облюбованного места, только подвинулся на край: неплохо, пожалуй, завести знакомство с главным на короткую ногу. Витька не подхалим, но человеческие слабости ему вовсе не чужды, а у товарища машина есть, моторка большая, и даже катер двухкаютный частенько бывает в его распоряжении.

Однако вступать в разговоры, когда Дронов останавливается рядом, маленький рыбак не спешит, соблюдает этикет, да и опять же рыба «давится», прожорливые с утра окуни и подлещики клюют вовсю.

Понаблюдав за клевом, Дронов улучает минуту, когда рыбак меняет наживку, и сам, точно щука, врезается в медленно идущую, темную на глубине воду.

Мальчишка, разиня рот, глядит на то место, где исчез пловец. Нет и нет его: забило, поди, нос и глотку бородой, задохнулся главный и царапает теперь дно где-нибудь за пристанью… Но тревога на лице Витьки сменяется радостной усмешкой: темная голова (словно шапку во рту держит) наконец-то вынырнула. Далеко проскочил! У Витьки хватает силенок домахать саженками туда и обратно почти до середины Камы, однако нырять так он еще не наловчился.

…Чьи-то руки сжали локти парнишки. Он обернулся, задирая облупленный от загара нос. Из дома отдыха, что ли? В белом платье, кудрявые волосы, как солнце, светятся. На шее ниточка красных, мелких, тесно нанизанных бус.

— Кто такая?..

— Надя. А ты?

— Я киномехаников сын. Витька.

Он высвободил локоть и, отодвинувшись — не любил «барышень», начал деловито наживлять удочку червяком.

Надя села на мостки, обхватив колени бронзово-загорелыми руками, зорко всмотрелась в голубой простор реки.

Мальчик недовольно косился на нее серым в белых ресничках глазом: ходят тут, только рыбу пугают!

У него выгоревший до седины чуб, под засученными выше колен штанами сухие, как у зайца, почти черные ноги с торчащими лодыжками, а лицо ничего — кругленькое, миловидное.

— Не сердись! — со сразу возникшей симпатией сказала Надя, почувствовав его недовольство. — Здесь места много, всем хватит. Замечательную площадку выбрали для новостройки: лес, река такая и дом отдыха, да еще остров…

— На что вам остров? Мы там сено косим.

— Кто это вы?

— Мой папанька… и другие тоже. Через Каму на лодке возим. Здорово это — лежать наверху на сене. Лодки не видать, будто копна сама плывет и весла откуда-то мах-мах… Аж страшно. Особливо когда на волну попадешь.

Помолчали. Потом Надя сказала шутливо-задумчиво:

— Мой папанька тоже вон там, на острове…

— Это главный-то? Зачем он бороду отрастил? Вроде пират морской. — Витька посмотрел: не обиделась ли? Нет, ничего, улыбается.

«Красивенькая!» — отметил про себя и начал насвистывать с независимым видом.

То ли привлеченный этим свистом, то ли выполняя долг службы — пора уже, выспался, — на мостки пожаловал крупный белый щенок на высоких лапах. Помахивая длиннющим хвостом, он ткнулся холодным носом в руку Нади, подошел к Витьке и остановился выжидающе, щуря глаза; между губой и ноздрями у него рыжела бородавка.

— Каштан, — отрекомендовал его Витька, по-хозяйски потрепав гладкую шею собачонки. — Он еще совсем глупый. Старший брат на цепи сидит. Никого к дому не подпустит. А когда сорвется, то… ничего, веселый, играет вместе с Каштанчиком.

— Почему ты назвал его Каштаном? Ведь он белый, — спросила Надя, наслаждаясь теплотой утра и ласковой прохладой, веявшей с реки.

— Да так уж назвали. — Витька опять посуровел, усмотрев в ее поведении возможность захвата освоенной им береговой позиции. Она уже и туфли сняла, готова сидеть тут хоть до самого вечера! — Ты бы лучше шла себе, покупалась бы. Сейчас самый клев, а тут разговоры… Рыба пугается.

— Ишь ты, какой серьезный! — Надя не стала дольше испытывать Витькин характер, сняла платье, положила его рядом с костюмом отца, придавив обломком известняка, и почти без плеска нырнула в воду.

17

Юрка Тризна сложил руки рупором и закричал что было мочи:

— Надя! Надя-а-а!

Далеко-далеко разбежалось, раскатилось, затихая: «А-а!»

На островах, лежавших в огромной заводи за мысом, мычали коровы, где-то там тарахтела моторка: не то рыбаки выплывали, не то колхозники с островных пастбищ, доставлявшие каждое утро бидоны парного молока в дом отдыха. Но никто не отозвался на призыв Юрия.

— На той стороне твоя Надя, — ворчливо сообщил Витька, выводя к мосткам большого окуня, упруго рулившего хвостом.

— Ты бы его сачком подцепил! — сочувственно посоветовал Юрка.

— Без тебя знаю. Да нету его, сачка-то… — бросил мальчик, со страхом следивший за усилиями рыбы сорваться с тонкой напряженной лесы. — Ведь на чем держится! Крючок — только цыплят водить. Ушел! И леску оборвал!

Каштан, развалившийся на нагретых солнцем мостках, услышав громкие возгласы хозяина, вскочил, готовый принять участие в любых затеях.

— Иди ты-ы! — с жгучей досадой в голосе сказал ему Витька, достал из воды кукан с нанизанной рыбешкой и, подхватив удочки, пошел на берег.

— Почему ты уходишь? Клюет ведь!

— Клюет! Он теперь с этой леской мотает знаешь где? Другие за ним брызнули.

— Ты разве видел, как они брызнули?

— Видеть нечего! Так известно.

И Витька поплелся среди развалов известняка к береговому уступу, где стояло несколько домиков, окруженных липами и могучими дубами, подпиравшими верхние ярусы леса, росшего по всей крутизне мыса, который гляделся в воду, точно неприступный темный замок. Каштан тоже с явной неохотой, вихляясь, взбирался следом за мальчиком, тычась ему под колени.

Куда исчезла Надя? Юрка со школьной скамьи был влюблен в нее и очень много огорчений пережил из-за ее равнодушия. Ведь они оба, по его искреннему убеждению, были уже не молоды. Другие в их годы детей растят, а у них отношения ну никак не налаживаются! Мама Танечка не раз предлагала свое содействие в сватовстве, но только смущала и сердила Юрку.

— Не хватало еще такого унижения! Незачем тащить старые пережитки в сегодняшний день. Мы должны сами решить этот серьезный и деликатный вопрос.

Спокойно широкое течение Камы. Большой остров напротив дачи Дроновых совсем сливается с противоположным берегом. Под кудрявым ивняком на узкой кромке песка виднеются лодки и крошечные фигурки полураздетых людей. Кое-где у самой воды курятся сизые дымки: может быть, чайник кипит или уха в котелке.

Юрка устал кричать, сел на мостках и нетерпеливо ждет. Хотя бы удочка была — все-таки легче скоротать время.

А Надя то брассом, то саженками уже плыла обратно с той стороны. Неподалеку от нее разрезал волну, поднятую прошедшим катером, Дронов. Девушка собиралась поговорить с отцом о заводе, о работе, но вспомнилось другое, и движения ее замедлились.

Она опрокинулась на спину, чуть поводя в воде кистями рук, отдыхая, посмотрела в нежно-голубое утреннее небо. Крутая волна, набежавшая от встречного судна, приподняла ее, сильно качнула, хлестнув в лицо. Надя легко перевернулась и, стоя, вернее, повиснув столбиком в воде, громко сказала:

— Знаешь, папа, я познакомилась с одним человеком. Собственно говоря, мы знакомы с детства, играли вместе, потом встречались уже комсомольцами, но то почти забылось. И вот будто впервые встретились…

— Кто это? — живо полюбопытствовал Дронов. Он чувствовал себя в речном просторе, как рыба, и от души наслаждался ласковой свежестью воды, каждым своим движением, но слова дочери заставили его насторожиться. — С кем ты познакомилась?

— С Ахмадшой Низамовым.

— Сыном Яруллы? Я его давно что-то не видал, а Яруллу встречаю: то на пленумах, то на совещаниях. Замечательный человек: Герой Труда, депутат Верховного Совета. С достоинством носит золотую звездочку и орден Ленина.

— Как вы все мерите, папа! Ну герой, ну депутат, а дома-то он какой? Дома, может быть, вовсе и не замечательный?

— А это для тебя очень важно? — В голосе отца послышалась лукавая нотка.

— Да нет… Просто так.

Выбравшись на мостки, Надя весело поздоровалась с Юркой, отжала волосы и надела платье прямо на мокрый купальник.

— Ты знаешь, на кого будешь похожа, когда мы доедем до новостройки? — Юрка взглянул на облепившее ее платье. — Тут немыслимая пылища — так и хлещет волнами.

— Я успею переодеться. Мы с папой арендовали «виллу» под берегом, этот славный домичек у воды. Так что приглашаем тебя на чашку чая.

— Есть возможность взять Надю к нам в цех контрольно-измерительных приборов, — сказал Юрка Дронову, поднимаясь за ним по трапу на террасу дачи. — Как ты думаешь? — обратился он к Наде, уже разжигавшей примус на скамейке, служившей кухонным столом. — Опыт у тебя есть, и у нас очень интересно. Если захочешь, можешь поступить в заочную аспирантуру: мы связаны почти со всеми научно-исследовательскими институтами. Хотя я считаю, что эти диссертации — тормоз в развитии техники. — Мальчишески свежее лицо Юрки выразило самоуверенность работяги, все постигшего в жизни. — Инженеры должны на практике осуществлять свои идеи, а не погружаться в потоки бумаг, гонясь за учеными званиями.

18

Борис Барков тоже привык осуществлять свои идеи на практике и поэтому на предложение перебраться в Камск, о котором был наслышан, откликнулся немедленно.

— Я думаю, вы не пожалеете о переводе, — сказал Груздев, глядя на крупного человека с широким лицом и круглыми покатыми плечами, стоявшего перед ним с чемоданом в руке.

Явился он из грозового прошлого, хотя ничего похожего на бравого командира зенитной батареи не осталось в нем.

— Изменился, да? — И Барков, не ожидая ответа, вздохнул.

— Что же ты не отправил вещи с шофером? — сразу переходя на «ты», поинтересовался Груздев.

— Здесь чертежи и макеты моих очистительных установок. Я слышал, у вас тоже есть соображения. Давайте вместе обобщим кое-что.

— Отлично! — согласился Груздев, которому понравились решительность и доверчивое отношение нового работника.

Барков, словно перышко, поднял увесистый чемодан, поставил на стол, щелкнул замками, но вдруг замедлил.

— Вы сообщили в телеграмме, адресованной на мое имя, что рассчитываете назначить меня своим помощником, а главным инженером будете вы. Кто же директор завода?

— Я им и останусь. Не хочу быть только администратором, который увязывает вопросы, добывает да заседает. У меня душа тоскует по такой работе в цехах, чтобы перспектива роста была у заводского коллектива. Да ты садись, чувствуй себя как дома, раз уж всерьез нацелился перебраться к нам, и не считай меня узурпатором. Планы мы выполняем, но из-за научных проблем, которые внедряем в практику, иногда теряем те или иные показатели. Тебе это легко представить! Товарищи поругивают меня за беспокойную жизнь да за утрату премиальных, но, скажу без хвастовства, поддерживают крепко.

Видно, что Груздеву в самом деле не до хвастовства — так помрачнело его лицо.

— Конечно, обидно за все старания получать щелчки по лбу? Наш Камский завод несколько лет держал знамя Совета Министров и ВЦСПС, а нынче упустил его потому, что бился над разрешением новых проблем.

— Звучит парадоксально, но факт: кто меньше приносит пользы для будущего, тот и в чести. И сыт, и пьян, и нос в табаке, — заметил Барков примиренно, даже весело. — Мы премии получали каждый месяц. Планчик выполняли по всем показателям. Наш директор ладил и с коллективом и с начальством, потому что не хотел морочить себе голову. К сожалению, у меня появились кое-какие технические идеи, а с ними спокойно не проживешь. Вот и ушел с благополучного, можно сказать, завода.

Эти слова подтверждали правильность позиции, избранной Алексеем Груздевым: если бы он ограничился должностью главного инженера, то у него наверняка возник бы конфликт с директором, не желающим «морочить себе голову». А Алексей без такой «мороки» не мог жить.

— Оттого я и стремлюсь к единоначалию, при котором можно объединить административную власть и научное руководство новаторской работой, — прямо заявил он Баркову. — Дела нам здесь обоим хватит. В твоей инициативе я тебе буду всегда помогать, чтобы никто нам помех, хотя бы на заводе, не создавал. Договорились?

Барков энергично кивнул и поднял крышку своего заветного чемодана.

Только разложили чертежи на столе, как явился главный технолог Федченко, прослышавший о приезде нового инженера. Лицо и волосы у технолога рыжевато-бурые, точно его в нефть обмакнули, а усы сивые от седины, большие, плотные, на концах угрожающе закрученные. Вообще Федченко казался старомодным и по одежде и по манерам: давней выучки специалист, опытный, педантичный, но жаден до всякого новаторства — в этом он и сошелся с Груздевым.

Едва он вошел и представился знакомому понаслышке нефтянику, как сразу беззастенчиво стал приглядываться к его чертежам.

Просидели за ними не меньше двух часов, а потом, уже дружной компанией, отправились в машине на территорию завода.

— Вот уксусная кислота, наше любезное детище, — доверительно хвалился Федченко, почти касаясь острым усом лица Баркова. — Предложили мы метод куда выгоднее прежнего. Вместе с московским институтом работали над технологической схемой. — Федченко хвастался, а сам сердито посматривал на Груздева, сидевшего за рулем: не позволил тот пристроиться ему соавтором к новой схеме. А разве обойдется группа без главного технолога? Он, конечно, не остался из-за обиды в стороне: подбросил молодым ребятам кое-какие мысли, но это не дает покоя, будоражит досадой: уксусная кислота — громкое дело. Новокуйбышевцы и те ревнуют! Еще бы! Продукт для ацетатного парашютного шелка.

Барков отлично представляет значение уксусной кислоты, и ему не терпится осмотреть здешнюю установку.

А Груздев, изучив характер Федченко и понимая течение его мыслей, нарочно подзадоривает:

— Звонили вчера из Москвы: американцы просят продать им лицензию на наш новый метод.

Федченко завозился, хотел промолчать, однако не вытерпел — взорвался:

— Сейчас же подавай лицензию! Торопятся своих шпионов да десантников сбрасывать, холера им в ребро! По всему белому свету военные базы устроили.

«Злится!» — Груздев добродушно усмехнулся.

— Ты, Федот Тодосович, как главный технолог, гордиться должен своими учениками, а участие в их работе — твоя прямая обязанность. Вот полипропилен — другое дело: здесь ты в числе авторов неоспоримо.

Но Федченко уже завелся, ответил желчно, не стесняясь присутствия нового человека (все равно войдет в курс дела):

— Ты думаешь, Алексей Матвеевич, я хапуга? Я ратую за справедливость. Если верить «Вестнику изобретателя», то большинство изобретений единолично создаются. Оно так и есть: группа группой — для освоения, а изобретатель — индивидуальный талант, как писатель, художник, скульптор. И мы на производстве должны своих авторов выделять, не жертвуя ими коллегиальности ради, потому, что это настоящее творчество, обезличивать которое нельзя. Предложил ты метод по очистке дизельных топлив от парафина? Отчего стесняешься закрепить его за собой?

— Вообрази, что у нас научный институт, но наши диссертации — продукция горячего производства, а не корпение у письменного стола, — спокойно заговорил Груздев, так мастерски ведя машину, что она неслась по лабиринтам заводских дорог, словно живое разумное существо. Надо, чтобы и у людей была горячая заинтересованность, потому что подобную диссертацию в одиночку не защитишь! Зачем спорить, допустим, о том, кто из нас автор нового метода по полипропилену? Не лучше ли вместо того взять в нашу группу еще трех-четырех товарищей и решать вопрос сообща? Мы так и поступим. Как же иначе? Нам с тобой слава, а другим одно беспокойство и срыв премиальных? Таланта у изобретателя никто не отнимет, славу ему воздает сам коллектив, если сотрудничать дружно. Облагородили мы дизельное топливо, очистили его от парафинов. Теперь оно может служить при любых морозах, а заодно и работников завода сдружило, выходит, тоже облагородило! Теперь жидкие парафины требуют ввести их в дело. Опять создаем группу… А вот и наша общезаводская гордость — опытно-промышленная полипропиленовая установка! — Груздев остановил машину, широким жестом распахнул дверку, метнув взгляд на оживленное вниманием лицо Баркова. — Посмотрите! Оцените! Хотим доказать Госплану, что уже сейчас имеем запас сырья на десять тысяч тонн полипропилена. Но с госплановцами спорить трудно.

19

Баку — это лучшая в мире нефть. Баку сегодня — один из прекраснейших городов юга. Хороши пышные, мягко клубящиеся на ветру, темные кроны эльдарских сосен и плакучие ивы, стелющие по воздуху серебристые потоки ветвей в нагорных парках и на приморских бульварах! Дивно цветут весной в садах красные камелии, розы и олеандры. Сколько зелени появилось за последние годы под скупым на дождь, знойным бакинским небом! И море там то нежно-лазурное, то синее, гонящее к берегам белогривые волны. А вдали от берегов, среди просторов Каспия, знаменитые Нефтяные Камни, где выросли вышки на эстакадах, — промысел, о котором когда-то говорили как о фантастическом будущем. Поездки в Баку во время съездов и конференций стали праздником для нефтяников, но Груздев и сегодня не променял бы Татарию на свой родной город.

Что держит его здесь? Хорошие люди? Но есть ли народ более щедрый сердцем, более смелый и трудолюбивый, чем нефтяники Баку? Новаторство? Да, татарская нефть — сплошное новаторство. Но надо только представить себе морской нефтепромысел на сваях и романтику вечной борьбы с изменчивым Каспием!

Тогда, может быть, гордость первооткрывателя, беспокойство за судьбу своего детища держат здесь Груздева? Как бы то ни было, он счастлив тем, что не коснулась его министерская мода, не считаясь с интересами производства, выдвигать и передвигать отличившихся работников.

Стоило посмотреть на него, когда он подводил Баркова к полипропиленовой установке, примыкавшей к территории мощных, так и рвущихся в небо колонн газофракционной, откуда поступает сырье — фракция жидкого газа пропан-пропилена, и сразу можно было определить, какое место в его жизни занимал завод.

Пока еще ничего особенного не представляла установка: резервуары для приема сырья, блок очистки, дружненько выстроившиеся в ряд шесть приземистых колонн, номера которых круглосуточно склоняются на все лады дежурными вахт. В колоннах пропан «выпадает» из фракции при температуре минус сорок три градуса, которую называют «точкой росы охлаждения». А там похожий на огромный самовар реактор, где пропилен соединяется с катализатором в жидком прозрачном пропане. Затем все вместе передавливается в стоящий рядом смеситель, где новорожденный полипропилен отмывается и в виде белоснежного порошка уносится по пневмотранспорту в аппарат складирования, а из него, после осушки, в пятиэтажное здание — отделение грануляции.

Барков сразу заинтересовался чудо-установкой, а Федченко плелся за ним и Груздевым и раздраженно бурчал:

— Конечно, коллективно создали эти ценности, а похвастаться хочется каждому. Вон Маховкин. — Технолог кивнул на разбитного крепыша, бригадира такелажников, поднимавших тридцатиметровую колонну в соседнем цехе платформинга. — Орел в своем деле, а никогда не скажет: наша бригада. Обязательно: моя бригада, я поднял, я установил. А кой черт «я»? Десять молодцов да шесть тракторов даны им на подмогу. Но не отнимешь: интуиция у него богатейшая!

Груздев с невольно прорвавшейся досадой бросил:

— Интуиция, Федот Тодосович, годится только в жмурки играть, а здесь требуется точнейший расчет.

— Большой спрос на полипропилен? — спросил Барков, входя в отделение грануляции, где было чисто и светло, словно в операционной. — Много заявок вам делают?

Груздев посмотрел удивленно: дескать, какие могут быть разговоры, однако пояснил с большой охотой и даже с удовольствием:

— Со всех концов страны шлют письма. Как только узнали, что появился такой полимер, пишут и пишут, другие интересуются, просят поделиться опытом. Вот поговорите с заместителем начальника установки. — И он указал на Юрия Тризну, который вместе с оператором хлопотал возле грануляционной машины.

Что-то не получилось в процессе, и вместо готовой продукции — мелких гранул — с головки большой машины, напоминающей мясорубку, тянулась вязкая черная масса, похожая на загустевшую смолу.

— Щё це таке? — полушутя обратился Барков к усачу Федченко.

— Брак получился… отход, — невнятно ответил Юрка, огорченно следя за тем, как оператор перекручивал руками тягучий, но не липкий жгут, помогая ему выходить из отверстий в головке машины.

— Ничего, не расстраивайтесь, и на эту тянучку поступил запрос из Института резиновой промышленности, — подбодрил Груздев. — Они там проводят опыты по совмещению каучуков с пластиками. Но катализатор нам все-таки надо улучшить, свой создать. Все самим приходится, и поневоле превращаемся в натуральное хозяйство, — пожаловался Груздев Баркову. — Глядите, Федченко уже помчался к начальнику установки! Хотя у нас здесь начальница, Голохватова, действительно ухватистый, деловой товарищ.

Выбитый из колеи неподвластным ему сейчас ходом процесса, Юрка сказал виновато:

— Федченко теперь душу из нас вытрясет. А идею о собственном катализаторе, которую вы сейчас подали, тоже не упустит.

— Жадный? — Барков вспомнил разговор в машине.

— Нет, не жадный, — быстро, не успев вникнуть в суть вопроса, возразил Юрий. — У него своих детей трое да двух чужих вырастил. Недавно младший приемыш Павлик попал в аварию, остался без ног. Так Федот Тодосович ему инвалидную машину купил. Плакал он навзрыд, когда Павлику ноги отрезало. — Юрка придвинулся к Груздеву, порозовев от усилия казаться спокойным, — сказал с наигранной небрежностью: — Надя Дронова решила перевестись к нам из Новокуйбышева.

Груздев ответил почти в таком же тоне, с повышенным вниманием разглядывая штабель еще не вывезенных мешков с гранулами:

— Пожалуйста. Инженер она, наверное, толковый.

— Институт с отличием окончила…

Все вместе вошли в операторную.

Развеселившийся Юрий шагал чуть не вприпрыжку.

— Нынче привез я домой порошок полипропилена. Мама и Юлия думали, что это толченый мел. А когда узнали, что из него можно сделать не только любую ткань, но и детали для турбобура, то это даже на Юлию произвело впечатление. Насыпала себе в туалетный флакон, а я ее припугнул, говорю: если в помещении насытить воздух порошком из расчета шесть граммов на один кубометр воздуха, то может произойти взрыв.

— Шутка? — поинтересовался Барков, еще не имевший дела с новым полимером.

— Нет, в самом деле. Поэтому он транспортируется по пневмосистеме воздуходувками с помощью инертного газа — азота. — И уже без всякой дипломатии Юрка, забежав вперед, заглянул в лицо Груздева: — А где у нас будет работать Надя? Ей хотелось бы в цех контрольно-измерительных приборов.

— Зачислим дежурным инженером. Кроме того, пусть возьмет поручение по автоматизации теплиц.

По ответу Груздева можно было понять, что он уже задумывался над тем, куда определить девушку: теплицы являлись предметом его особых забот.

В операторной, похоже, произошло бурное объяснение между Федченко и начальником установки Голохватовой. Невысокая, но крепкая женщина, подбоченясь, стояла посреди помещения и смотрела на главного технолога сурово-цепкими, как у ястреба, глазами. Подкрашенные губы ее гневно кривились. На директора и незнакомого гостя она и внимания не обратила.

— Повоевали? Сразу видно, горячая была баталия! Ну, мы и не торопились, чтобы вам не мешать.

Голохватова обернулась к Груздеву, складка между ее бровями разгладилась.

— Мы с Федотом Тодосовичем сроду не ругивались! Как можно? Да я ему по гроб жизни обязана. Ведь это он, дорогой человек, выручал, когда вы, Алексей Матвеевич, меня в заместители начальника цеха сунули!

— Вот я же и виноват! — с веселым изумлением воскликнул Груздев. — Выходит, я вас против вашей воли в цех сунул?

— А то? Кем я была? Накрашенная молоденькая девчонка. А в цехе одни мужики. Да какие: закаленные мастера, операторы, сквозь огонь прошедшие. Они меня поначалу в грош не ставили! Что слез пролила, знает только подушка… И не пуховая, из ватника сложенная. Ведь день и ночь тогда при заводе мотались, новые цехи осваивали. Если бы не Федот Тодосович, сбежала бы. А вы говорите — баталия!

Федченко, не ожидавший подобного оборота, подумал, разглаживая усы:

«Сбежала одна такая!.. Химички не просто девчонки или женщины, а одержимая порода человеческая!»

20

Юрка, как и многие заводские работники, начинал исподволь подчиняться веянию моды, докатившейся наконец до отдаленных городов и поселков, хотя его длинные ноги казались совсем тонкими в узких брюках, а клетчатая блуза висела на широких плечах, словно на вешалке. Наде он все еще казался милым мальчишкой, но ей нравились его влюбленность в жизнь завода и почти восторженное отношение к Груздеву.

— Не выношу людей с психологией буржуазных забулдыг! — с раздражением сказал Юрка в летнем ресторане и, поставив на стол две бутылки крем-соды, вытер платком лицо.

Юлия и Надя в легких платьях сидели возле самого барьера и, как из ложи, смотрели сверху на парк, прорезанный аллеями, на Светлогорск, раскинувшийся по всей долине за блестящими зеркалами прудов.

Отсюда город, расположенный на склоне противоположного холма, казался сплошь застроенным высотными, многоэтажными домами, в окнах которых ослепительно светились тысячи золотых солнц. Над белыми стенами густо синело неправдоподобно яркое небо.

— Как на юге — сказочная синь! — задумчиво заметила Надя. — И название этого горного ресторанчика «Храм воздуха»… Но в самом деле он будто висит в воздухе. А почему ты, Юра, заговорил о забулдыгах?

— Сейчас один тип толкнул меня портфелем и не извинился. И еще накашлял на меня и тоже не извинился, хотя я сказал: «Неужели вы не можете прикрывать рот, когда кашляете?» Вон он топчется у прилавка буфета.

Юлия оглянулась и, приятно изумленная, почти пропела:

— Петр Георгиевич Карягин, наш почетный московский гость! Ты, Юрочка, опростоволосился! Он едет к вам в Камск вместе с Молочковым из Совнархоза и секретарем обкома. Папа водил их по городу, показывая достопримечательности, а Петр Георгиевич, наверное, отстал и потерялся. Папа так любит похвастаться нашими достижениями, что может совершенно закружить приезжего человека!.

Юлия торопливо встала, непривычно широкая в юбке, суетливой походкой направилась к заблудившемуся москвичу.

Сдерживая невольную улыбку, Надя посмотрела в лицо Юрки, тоже удивленного, но не примиренного (он не преклонялся перед вышестоящими, если они того не заслуживали). А Юлия уже разговаривала с безупречно одетым сухощавым человеком, у которого был такой интеллигентно-усталый вид, что сравнение с «базарным забулдыгой» к нему никак не подходило.

Когда он, отказываясь от приглашения Юлии, напропалую кокетничавшей с ним, внятно произнес: «мальчишеская несдержанность!», его впалые щеки и покатый, с большими залысинами лоб густо побагровели.

— Это он о тебе! — поддразнивая, шепнула Надя.

— Ну и пусть! Невежливость чиновника с периферии можно объяснить некультурностью, а у этого открытое пренебрежение к людям.

— Не очень ли скоропалительное суждение?

— Обыватель сразу распознается в общении с людьми. Воображаю такого пустоглазого на высоком посту! Избави бог, если он к нам с ревизией!

— Ты, оказывается, злющий!

— Нет. Дело не в том, что меня обидели. Ведь я не мальчик, претендующий на права совершеннолетнего. Просто чутье социальное заговорило. Индивидуализм является тем троянским конем, в котором чуждая идеология проникает в советское общество. Иначе откуда же берутся бюрократы и хулиганы?

Юрка явно важничал, произнося эти громкие слова, но серьезная, даже угрюмая его убежденность задела Надю.

— У нас такие достижения сейчас! — воскликнула она, забывая о смешном инциденте с московским гостем. — Физики учатся управлять термоядерными реакциями. Гигантские гидростанции повсюду строятся. Мы новые моря создаем. Спутники Земли запустили. Все это так светло, волнующе гордо, космически огромно, чем тут могут помешать отдельные жалкие индивидуалисты?

— Они не жалкие, скорее страшные. В прошлом году мы ездили во Францию. Нам тоже показывали там разные достопримечательности… — Юрка демонстративно повернулся спиной к Юлии и Карягину, но его большие руки, лежавшие на краю стола, выражали чуткое беспокойство. — Представь себе Лувр, где хранятся величайшие сокровища искусства, созданные художниками-гуманистами. Смотришь на них и хорошеешь от любви к людям. А потом мы были на выставке абстракционистов. Ошеломительно! Оскорбляет в тебе все лучшее. И думаешь: для чего рекламируется такой бред, искажающий понятие о природе и человеке? Кому нужно поощрять его? Но все стало понятно, когда мы узнали имена покровителей: крупнейшие капиталисты, вожди современного фашизма. Значит, старая погудка живет на новый лад: тот же реакционный идеализм. А почему в наше время он принял такие уродливые формы? Раньше молодежь интересовалась передовой философией, вступала в кружки, спорила. А сейчас в быт проникли буржуазные нравы: дикие танцы, дикая музыка, распущенность. И все это отразилось в искусстве полным отрицанием значения человеческой личности. — Юрий заглянул в глаза Нади, выражающие сосредоточенное внимание и сочувствие, и вспыхнул от радости. — Нам такое чуждо, но ведь некоторым нравится легкость жизни: делай что хочешь, ответственности никакой.

— Распускаешь павлиний хвост перед Наденькой? — грубо сказала брату Юлия, вернувшаяся к столику в дурном настроении. — Сам, как мальчишка, нахамил человеку, очень нужному для нас всех, да еще разводишь философию о морали!

— Пожалуйста, не попрекай меня «нужным человеком»! Заискивание перед «нужными» самая противная штука. Ты учти, Юля, у мальчишек и собак очень тонкое чутье на плохих людей.

— Где же наши шашлыки? — попыталась предотвратить ссору Надя.

Она приехала в Светлогорск, чтобы еще раз посоветоваться с матерью о своем переводе в Камск. Юрий ездил на завод к Мирошниченко. Перед возвращением решили немножко кутнуть, и вот неприятность.

— Мне бы тоже хотелось работать на полипропиленовой, — сказала Надя после того, как Юрий, напомнив официантке о шашлыках, вернулся к столику. — А вдруг опять ничего не выйдет с проектом комбинированной установки, которая должна обеспечить нас сырьем?

— Помилуй бог, как говорит Федот Тодосович! Но в качестве инженера по автоматике ты получишь возможность участвовать в работе любого цеха.

21

У Мустафы Айнетдинова круглое, молодое, а вернее, очень моложавое лицо: на заводе он слывет мастером экстра-класса — значит, уже в годах человек. Но сколько наивного, веселого добродушия светится в его узких глазах!

— Ты не из той колонии, которую показывали в картине «Путевка в жизнь»? — спросил его однажды Федченко.

Айнетдинов засмеялся, румяные щеки его совсем округлились, упруго залоснились, а зоркие глаза стали точно черные щелочки.

— Разве один Мустафа на белом свете? Того симпатичного беспризорника давно уже нет. Потому и песенку сложили: «Мустафа дорогу строил, а Жиган его убил». Нет, я всю жизнь нефтяник. В многодетной семье вырос, в большом коллективе работаю.

«И дело у меня в руках большое», — мог бы добавить Айнетдинов. Был он старшим механиком экспериментального цеха и являлся одним из авторов схемы получения полипропилена. Кроме этого изумительного по качествам полимера, в экспериментальном цехе находились уксусная установка, доставившая столько волнений главному технологу Федченко, и пятьдесят шестая по очистке парафинов — предмет особого попечения Груздева, там же числились другие объекты, о которых не принято говорить в печати.

— Если будете трудиться от души, то очень многое как инженер у нас приобретете, — сказал Айнетдинов Наде при первом знакомстве.

Наде только так и хотелось работать: по-настоящему, с огоньком. Она еще числилась в отпуске, но каждый день приходила на завод, присматривалась. Цех термического крекинга, гигантские «этажерки» каталитического крекинга, новый цех платформинга, другие цехи и сложнейшие установки, трудно даже просто осмотреть все.

— Ну, как решили? Какое поприще вы у нас облюбовали? — поинтересовался Айнетдинов, увидев Надю через несколько дней в главной операторной.

— Решила к вам на полипропилен, а дополнительно попрошу ввести меня в группу по автоматике. Я уже работала в цехе КИПа, хотя институт окончила как технолог.

Лицо Айнетдинова выразило искреннее сочувствие: Надя нравилась ему своей серьезностью, тем, что, будучи дочерью влиятельных в районе родителей, не зазнавалась, вела себя скромно.

— Инженер по автоматике — сатанинская должность, — почти с комической важностью изрек он и сразу наступательно-весело: — А что? Сатана здорово потрудился на этом свете, в частности агитатор он блестящий: немало людей сбил на свою злую дорожку. А нам надо двигать дело в обратную сторону, работать, как добрая сатана.

— Добрый сатана, — поправил Юрий Тризна, зашедший в операторную вместе с Надей.

— Ну, пусть добрый, — согласился Мустафа, но тоже не упустил случая поддеть товарища: — Я в русском иногда ошибаюсь, с ударениями не лажу, зато Пушкина читаю в подлиннике. А ты нашего Габдуллу Тукая читал?

— Читал. Только в русском переводе, конечно. — И Юрий с чувством продекламировал несколько строф из стихотворения Тукая.

Мустафа, склонив круглую голову, слушал с удовольствием, однако сказал не без ревности:

— А вот по-татарски не умеешь!

Юрий сожалеюще развел руками.

— Не умею. Если бы в Советском Союзе были только русские да татары, а то чуть ли не сто народностей. А раз немыслимо жить без общего языка, то приходится всем выбирать самый распространенный.

Надя молча подняла руку, как бы голосуя «за», и пошла по белому залу главной операторной. Чисто здесь. Светло. Удивительно спокойно. На верху центрального щита — схема технологического процесса, внизу круглые, недремлющие глаза манометров и пульты с ключами управления аппаратами в цехах и на установках. Надя хорошо представляла, что таится за этим внешним спокойствием: оператор всегда собран, словно пограничник на посту. Хорошо придуманы пульты. Даже красиво. На другой стене операторной схема заводских резервуаров, которыми тоже отсюда управляли дежурные инженеры, получая сигналы от автоматов по голубым трубкам, заполненным сжатым воздухом.

«Голубые трубки, заменяющие опасные здесь электропровода, тоже говорят нам: не будьте ротозеями; но людей на производстве становится все меньше», — подумала Надя с чувством смутного сожаления и, повернувшись, увидела Груздева, только что вошедшего в операторную.

Обычный обход завода, но вид у директора не обыденный: он в выходном костюме и в белоснежной рубашке, кудреватые густые пряди его черных до синевы волос, похожие на каслинское чугунное литье, плотно лежат в небрежном зачесе. Слабый ветерок не потревожит такую прическу. А самого Груздева разве только ураган стронет с места — могуч!

— Брюки надо отдать в мастерскую, Алексей Матвеевич, чтобы по моде их сделали — в дудочку, — посоветовал Айнетдинов, окидывая главного начальника взыскательным взглядом. — Почему хлопаете клешами, как матрос? Вот наш сосед, папаша Надежды Дмитриевны, соблюдает фасон, и делу это вовсе не помеха.

Груздев слушал рассеянно, всем существом устремленный к Наде, стоявшей в сторонке в синем платье и легко повязанной голубой косыночке. У него даже губы пересохли, когда он заговорил с ней:

— Нравится вам у нас?

— Да. Очень нравится. Но здесь появляются мысли… Расхолаживающие, что ли?

— Отчего же? В чем вы разочаровались?

Надя смущенно улыбнулась: знала, что главная операторная — гордость завода, показатель дерзаний и достижений его коллектива.

— Я не так выразилась! Все чудесно, но, понимаете, теряется героическая романтика нашего труда, сказочность перевоплощения материи. Автоматы выходят на первое место. Они даже «думать» научились… А что остается на долю рабочих, которых… становится все меньше и меньше? Нажимать кнопки да набирать «ключи».

— Э-э, товарищ Дронова, вы избрали себе профессию инженера по автоматике, а ратуете против нее! — Волнение Груздева точно рукой сняло: сейчас он видел перед собой только молодого специалиста, за которого ему придется отвечать, как за любого работника завода. — Романтика труда! — повторил он с доброй усмешкой. — Ну-ка покрутите всю смену маховики задвижек! Нет, только с помощью комплексной автоматизации человек станет владыкой процессов нефтехимии. Для того чтобы нажимать кнопки, надо, как говорится, собаку съесть в технологии. За каждой кнопкой колоссальные мощности скрыты и сложнейшие процессы… — Груздев посмотрел на Надю, и снова ее очарование сковало его, лишив на миг дара речи.

— Мы с Юрой советуем Надежде Дмитриевне пойти на полипропиленовую, — сказал Айнетдинов, воспользовавшись непонятным замешательством директора.

— Да, меня это очень интересует. Но я хотела бы получить задание уже сейчас, пока нахожусь в отпуске.

— Хотите войти в группу по автоматизации теплиц? — предложил Груздев. — В них мы выращиваем овощи без навоза и торфа. И даже без земли.

Надя засмеялась, приняв это за шутку.

— На чем же вы их выращиваете? На облаках?

— Растут на промытом речном гравии, а подкармливаем химическим путем. Растворяем в баке микроэлементы, необходимые для роста растений, и с помощью насоса подаем этот раствор в стеллажи. Идею предложила Полина Пучкова — наш агроном. Где-то промелькнуло сообщение о таком опыте за границей, вот Полина и загорелась. Теперь требует автоматику, чтобы рабочие не стояли на задвижках и вентилях круглые сутки. Раз уж вы решили, то не откладывайте, зайдите к ней сегодня.

— Порядок! — радостно сказал Юрий, но лицо его неожиданно поскучнело, и он в замешательстве покосился на Груздева.

— Что у тебя? — спросил тот, заметив резкую перемену в настроении молодого инженера.

— Вспомнил… Вам звонили из Светлогорска о том, что сюда едет начальство?

— «К нам едет ревизор»? Так, так! Может быть, комиссия? Пока не звонили. А кто должен приехать?

— Нужные люди, — угрюмо буркнул Юрий.

— Все-таки?..

— Секретарь обкома по промышленности Щелгунов, Молочков из Казанского совнархоза, а с ними представитель Госплана Федерации Карягин Петр Георгиевич. Довольно неприятная, даже противная личность!

— Зато я рад приезду Щелгунова! Но откуда ты узнал об этом?

— Вчера мы встретили Карягина в светлогорском «Храме воздуха»…

22

Полине Пучковой за сорок. Крепкая, как мастер спорта, плечистая, с лицом, уже изрезанным морщинами, она легкой походкой шла по теплице, ласково прикасалась к листьям растений, поправляя их вьющиеся плети.

Здесь действительно не видно ни крошки торфа или навозного перегноя, не было и земли.

— По-моему, самая интересная работа у агрономов, — говорила Пучкова Наде. — В наших условиях, когда зависимость от природы сведена на нет, она исключительно эффективна. Почти все здесь мы выстроили сами: не один воскресник отработали! Идея обогрева, предложенная Груздевым, одобрена на Пленуме ЦК. Ведь горячую воду из цехов надо охлаждать, прежде чем снова пустить в оборот. Это стоит дорого, а мы берем ее, как тепловые отходы, обогреваемся бесплатно и возвращаем на завод холодненькую. Экономия средств и взаимовыгода! У наших рабочих самые дешевые огурцы и помидоры в любое время года! Если вы наладите нам автоматику, то стоимость еще снизится.

— Наладим, — с неожиданной для себя уверенностью пообещала Надя. — Я уже была в КИПе, и мы придумали название: «мать-кормилица». Надо реле времени установить, чтобы прибор чувствовал, когда приходит пора выполнять задание. Пусть сам включает насосы, поднимает уровень питательной влаги в гравии и отключает.

Увлекшись, они уселись на скамью возле бетонного стеллажа-корыта, из которого поднималась к стеклянному потолку зеленая завеса из огуречных плетей. Пучкова слушала Надю с большим вниманием, взгляд ее повеселевших глаз был сосредоточен и остер.

— Сделать бы нам еще автоматическое проветривание теплиц, чтобы стекла открывались и закрывались тоже по приказу автомата.

— Отдыхаете? — спросил Алексей Груздев, вместе с новым главным инженером Барковым обходивший теплицы. — А как идут дела?

— Не подведем, Алексей Матвеевич! — задорно сказала Надя. — Обсуждаем, как лучше провести местную автоматику.

Мужчины, продолжая разговор, пошли дальше.

— Более чем странно! — громко говорил Груздев. — Щелгунов сообщил мне по телефону, что Карягина срочно вызвали на комиссию Совета Министров по текущим делам. Хитер Петр Георгиевич! Потом при случае похвалится: был в нефтяном районе, а что на завод не заехал, постарается забыть.

— Живет одной жизнью с коллективом, в любое время суток найдешь его в цехе, — сказала Пучкова, задумчиво глядя вслед директору. — Сколько женщин готовы разделить с ним и горе и радость, а он нефтехимией увлекся, как девушкой. — Лицо Полины порозовело, похорошело, и Надя поняла, что она любит Груздева, и смутное чувство не то ревности, не то досады шевельнулось в ее душе. — Он радуется, когда его товарищи по работе растут, — словно оправдывая свой порыв, продолжала Полина. — Вот я… Он заставил меня поступить в Тимирязевскую академию и все сделал для того, чтобы я ее окончила, — а потом вернулась сюда.

— И вы вернулись ради Алексея Матвеевича?..

— Нет. Не подумайте чего-нибудь! Впрочем, ради него я поехала бы даже в Антарктику. Он во мне такое горячее, сердечное участие принял, и я его обожаю. Да, именно обожаю! — с вызовом повторила Полина давно изгнанное из обихода словечко.

— Что же Алексей Матвеевич сделал для вас? — спросила Надя через несколько дней, снова обходя вместе с агрономом Полиной ее тропически влажные владения.

Вместо того чтобы валяться на песочке у реки, плавать и опять блаженно млеть на солнышке, она часами пропадала в мастерских цеха КИП, наблюдала за пультами в операторных: искала решение задачи своего проекта.

Пучкова оказалась заказчиком толковым, но нетерпеливым, критиковала, подсказывала, назначала сроки.

— Вы совсем не даете нам времени подумать! — упрекнула ее Надя.

— Нельзя ждать: детки мои требуют.

— Детки ваши совсем не плохо себя чувствуют, — заметила девушка, любуясь необыкновенно мощными огуречными листьями.

— Листья что! Главное — огурцы такие вкусные и душистые, будто растут в открытом грунте. — Полина потянула унизанную огурчиками плеть из мокрой гальки вместе с белыми, словно отмытыми корешками. — Ни порошинки земли! Посажу обратно, и растение даже ничего не почувствует. Или вот эти красавицы… — и так же легко Пучкова вытащила из гравия розу с густомахровыми полураскрытыми бутонами.

Надя ахнула от сожаления, а Полина улыбнулась и спокойно посадила куст обратно.

— Завтра распустится вовсю, но попробуйте-ка потревожить ее в грунте во время цветения!

Девушка потянулась к цветку — понюхать — и испуганно отшатнулась: в нежных лепестках барахталась пчела.

— На тридцатиметровые взрывоопасные «самовары» влезать не боишься, а пчелы испугалась! Клинский огурец требует опыления, поэтому здесь у нас пчелы. Ставим по одному улью на каждую теплицу. — Полина легонько тряхнула цветок, помогая пчеле выбраться. — Все-таки вялые они тут: сильно истощаются от нашего жаркого и влажного климата. Мы для них зеленые ветки приносим. Вон букеты в бочках с водой: орешник, береза, ива. Пчелы берут с них белковый корм для своей детки. Зимой голые метлы привозим; стоя в воде, они выкидывают листья, и пчелкам легче дышать.

23

Зачерпнув ладонью гравий из стеллажа и пропуская его меж пальцев, Надя вспомнила, что ничего не сказала Юлии о своей встрече с Ахмадшой в Скворцах. Отчего не сказала? Странно встревоженная, она присела на скамейку у прозрачной стены теплицы и, глядя на широкие, как лопухи, листья, снова требовательно, даже капризно, спросила:

— Так что же сделал для вас Алексей Матвеевич?

— Разговор не для рабочей обстановки, — возразила Пучкова, однако села рядом и задумалась, деловитая в косынке и халате-спецовке с подвернутыми рукавами и большими карманами, набитыми всякой всячиной: и ножницы оттуда выглядывали, и концы шпагатов, и какие-то бумажные пакетики.

На строгом лице ее с прямым носом и кругленьким подбородком блестели, как роса, капельки пота. Вероятно, в юности она выглядела очень хорошенькой.

— Я уже сказала вам, что училась в Тимирязевской… — нерешительно заговорила Полина, но вдруг круто повернулась и спросила: — Что вы думаете о любви? Какое у вас представление о ней?

Надины представления о любви были пока довольно смутны. Правда, она знала дружную жизнь своих и теперь еще влюбленных родителей, жизнь Семена Тризны с его Танечкой, а главное, помнила наставления матери: Дина Ивановна начала подготавливать дочку к вступлению в жизнь, едва она вышла из подростков.

— Истинная любовь бывает в жизни только раз, — говорила она ей, а позже в различных вариациях подтверждала вывод, сделанный из собственного опыта.

Но многое в окружающей среде свидетельствовало об ином… Стремление юного существа разобраться в сложной житейской путанице приводило к новым разговорам, и мать всему находила объяснение: пережитки в сознании людей, плохое воспитание.

До сих пор Надя никем по-настоящему не увлекалась, встреча с Ахмадшой впервые растревожила и взволновала ее. Может быть, сердце ждало именно его.

— Любовь, вероятно, самое красивое и сильное чувство, а в нашем обществе она должна быть еще прекрасней, потому что у нас нет узкого, личного счастья, — заговорила Надя, по-прежнему вглядываясь в зеленый сумрак, где желтели звездочки цветов и слышно было смутное жужжание пчел. — Советский человек находит радость в работе, и у него непременно должна возникнуть потребность разделить эту радость с дорогим существом. Не знаю, что лучше — труд по душе или взаимная любовь? Но если они сливаются, то, наверное, это и есть настоящее счастье.

Полина глянула искоса, нетерпеливым движением сжала руки.

— Но ведь и раньше говорилось: «Горе и радость — все пополам».

— То совсем другое. Я читала в журнале «Америка», как одна большая дружная семья открыла магазин, или о враче, который купил себе частную практику, или о разбогатевших фермерах. У них жены — помощницы мужей, и детей много. Будто бы хорошо, но все, все сосредоточено только на благополучии собственной семьи. Я не хотела бы такой ограниченной жизни. Ни за что! Даже во сне!

Полина невесело рассмеялась. Надя посмотрела на нее удивленно, но продолжала с горячностью:

— Вы сами спрашиваете! У меня нет своего опыта, и я говорю о том, что вижу у других, по книгам сужу. Мне, например, непонятен идеал счастья, который Гончаров увидел в союзе Ольги и Штольца. Я не верю в него. Мне кажется, Ольга была бы счастливее даже с безвольным ленивцем Обломовым. Тут она, по крайней мере, боролась бы за человека, чтобы он не опускался. А со Штольцем? Одни возвышенные разговоры!

— А для себя чего ты хочешь?

— Хочу любви такой, которая окрыляла бы меня и дома и в обществе. Но чтобы прежде всего я чувствовала себя духовно богатым человеком, а уж потом женой и матерью. Мне кажется, без этого нельзя сохранить сердечную привязанность и по-настоящему воспитать своих детей.

— Все совместить трудно. Есть масса мелочей, из которых складывается быт.

— Быт — да. Но его надо наладить силами коллектива, государства. А пока многое зависит от нас самих. У меня уже есть живой пример.

— Кто это? — насмешливо и ласково спросила Полина.

— Москвичка Мария Пушкарева. Помните, в «Огоньке» был снимок: коридор в квартире, вереница калош вдоль стены — от самых маленьких до больших, и мальчик, несущий на место свои калошки. Подпись: «Нас у мамы много». Полная квартира ребят (их около дюжины), но образцовый порядок. А мама моложавая, миловидная, работает инженером, как и ее муж, и нянек никогда не было. Я написала этой женщине и получила от нее письмо. Теперь знаю, в чем секрет.

— В чем же?

— В том, что Мария Пушкарева работает на производстве, в том, что она никогда не ссорится с мужем, и дети их уважают. Для счастья надо не только любить, но и гордиться любимым человеком. И конечно, любовь должна быть одна на всю жизнь!

— Раз и навсегда данная? Вроде нержавеющей стали? — Пучкова угрюмо усмехнулась, но сразу плотно сжала губы, и только в прищуре глаз затаилась едкая, болезненная усмешечка. — Вот так напичкают нашу сестру всякими ортодоксальными истинами, а потом мы столкнемся с действительностью — и ай-ай, как больно! Ну, а если попадется негодяй, ты тоже будешь любить его до могилы?

— Почему негодяй? — возмутилась Надя. — Я никогда не полюблю такого! — Ей представился Ахмадша, снова обретенный друг детства, и сердце ее радостно забилось. — Мне кажется, я не ошибусь в выборе.

— Дай бог! Но имей в виду: когда начинаешь строить семью только с розовыми надеждами, то очень трудно потом переживать разочарования. Иные и так смотрят: если чувство дается раз и навсегда, зачем его беречь? Никуда оно не денется. Значит, можно топтать его и о стенку бросать. Мое! Вечное! А глядь, и не осталось ничего. Я по-другому поступала: в хорошее верила, как и ты. Оно и было смолоду…

— Любовь?

— Да, безоглядная, чистая, радостная. — Машинально зацепив пальцами конец шпагата, свесившийся из кармана спецовки, Полина завязала на нем узелок, другой, третий; и потом все развязывала и завязывала их, подлаживаясь к темпу своего рассказа. — Мы в Воронеже жили. Отец заведовал пунктом «Заготзерно». Свой домик имели с садом и, конечно, с парадным. И «зало» и пианино: мы, пятеро девчонок, все бренчали понемножку. Куры, гуси, утки, амбар во дворе, словом, дом — полная чаша. Зажиточные обыватели нэповских времен. У матери гимназическое образование, большая амбиция и самодурство порядочное. Мне едва шестнадцать исполнилось, а она просватать меня норовила. Жених — правда, перестарок, вдовый бухгалтер бывшей городской управы — приезжал на извозчике, конфеты, букеты подносил. У него тоже свой дом. Мать уже обручение готовила. И в это время встретила я на катке парнишку. Звали его Вася. Рослый, кудрявый, будто баранчик, лицо чистое. Раз поговорили, другой… Я барышня, семилетку кончала, ходила в горжетке с муфтой, в ботинках высоких с меховой опушкой и собой была смазливенькая. — Пучкова быстро-быстро завязала с пяток узелков и тут же, развязывая их, исподлобья взглянула в напряженное лицо Нади. — Все проходит, а красота стирается так, что и мать родная не узнает. Одним словом, полюбили мы с Васей друг друга, в разлуке дышать не могли. На бухгалтера я глядеть не хотела. Пусть он каждый воскресный день в новом костюме, пусть с букетами оранжерейными, с шоколадами! Мне куда дороже, когда Вася принесет пакетик леденцов или сирени где-нибудь наломает. Все бы хорошо, да маменька узнала, навела справки — и на дыбы! Мать у Васи — прачка, отец — алкоголик. Избенка своя на окраине, и в ней хоть шаром покати: голый стол, куча соломы в углу. Ни одной табуретки. А сестер и братьев семь душ. Говорит мне мама, она верующая была: «Прокляну!» — «За что?» — спрашиваю. «С нищим, с голодранцем спуталась! За кудрями погналась! Ничего у него нет, кроме кудрей. И грамоты всего три класса». — «Он молодой, выучится». — «Поженитесь, дети пойдут, не до учения будет». — «Я ему помогу». — «Дура ты, дура! И ему не поможешь, и себя утопишь». — «Тонуть, так вместе». — «Зачем тебе тонуть? Порядочный человек сватается, с большим окладом, с хорошим домом. Как барыня жить будешь». — «Не хочу жить барыней! Дом мы с Васей сами и наживем, если захотим, а таких кудрей твоему бухгалтеру вовек не нажить».

Так с год тянулось. Зимой ходили мы с Васей на каток, на танцы в клуб, летом в городском саду гуляли. И носил он одну и ту же рубашку, и всегда она у него была влажная. Сколько раз я хотела спросить: «Что ты, Вася, потеешь так сильно? Почему у тебя рубашка сырая?» Но стеснялась, а когда привыкла к нему, все-таки спросила. И он мне сказал: «Это потому, Полечка, что у меня только одна рубашка. Я на вокзале грузчиком работаю. Прибегу домой, мама постирает мне ее, сразу утюгом погладит — посушит. Вот она и влажная».

Слезы заблестели на глазах Полины, но она сердито тряхнула головой и снова заговорила, так торопливо бросая слова, точно обжигалась ими.

— Вот какой был у меня ухажер! Любила я его безумно. Пришла к маме, попросила: «У тебя полные сундуки материй всяких… Сшей Васе рубашку, а то у него только одна, сменить нечем». Мать даже позеленела от злости. «Пусть, говорит, он сгниет в грязи вместе со своим родителем-алкоголиком! Он и сам алкоголиком сделается, и дети от него гнилые будут». Но все равно вышла я за Васю, и тогда мать меня из дому выгнала. Начали мы жить в страшной нужде. Да что нам было горевать, когда мы были вместе? Стал учиться Вася, и дети — двое — родились здоровенькие, и вещами мы обзавелись. Все преодолели, а любовь рухнула, выходит, не на всю жизнь нам ее отпустили. — И опять горькая усмешка тронула морщинки возле прижмуренных глаз Полины. — Как я ему помогала, когда он учился! Себя не щадила! Ведь я сильная, грамотная. За любую работу хваталась, чтобы концы с концами свести, детей одеть, накормить, дать мужу возможность спокойно сидеть за учебниками.

— Где же он работал потом? — тихо спросила Надя, потрясенная рассказом Полины.

— Здесь, на заводе. Инженером. Сыновья в школе учились, когда он бросил меня.

— Какая подлость!

— Почему подлость? Не обманывал: разлюбил и ушел. Не могла ведь я принудить его жить со мной!

— К другой ушел?..

— Да, работала тут одна… врачиха молодая. Вася с язвой желудка лежал в больнице, а она его лечила. Практиковалась! Когда ни приду, она около него, будто нет других больных. Лицом красивая, молодая, глаза синие, губы накрашенные, и все выворачивала их сердечком… Руки мягонькие, гладенькие. Каждый день она его раздевала, выслушивала, ощупывала этими мягонькими ручками. Ну, и закружила голову моему Василию. Так и увела. Ох, и тяжко мне было! Тоже верила, что у нас с ним навсегда… А оно вон как обернулось! Я только из-за детей старалась побороть горе, чтобы они учение закончили. Но может, и не сладила бы с ним, если бы не Алексей Матвеевич. Он меня тогда, точно брат и друг, поддержал, ободрил, на верный путь вывел. «Поезжай-ка, говорит, Полина; в Москву, в Тимирязевскую академию. Стипендией мы тебя обеспечим, детям поможем. Вернешься потом к нам, отработаешь». Вот я и вернулась, — просто закончила Пучкова. На лице ее не осталось и тени страдания. Твердо, смело, весело смотрели глаза, выражая гордую уверенность в себе. — Стараюсь. Отрабатываю. Хочу, чтобы у наших рабочих и у наших ребят в садиках и яслях в любое время года были самые лучшие, дешевые овощи, а на всех торжествах заводских красовались розы. Чем еще могу я отблагодарить свой коллектив?

24

Равиль, как и Ахмадша, был временно направлен в Камск в распоряжение местной буровой конторы.

— Проведете работу на площадке химкомбината — сразу перебросим вас обратно, — пообещал Джабар Самедов.

Он по-прежнему дружил с Яруллой: вместе гуляли на сабантуях, вместе ездили на бюро обкома.

— Трудновато придется твоим ребятам в Камске, — сказал Джабар бурмастеру после совещания в тресте. — С жильем там туго. Пусть по выходным дням в Светлогорск ездят. Могли бы мы обе бригады рейсовыми автобусами каждый день возить, да шоссе еще не готово.

— Ничего, пусть немного потерпят ради ударной стройки, — заявил Ярулла невозмутимо. — Мы, старшее поколение, вон сколько трудностей преодолели!

Семья временно раскололась. Наджия отнеслась к этому тоже спокойно, а Фатима всплакнула: не хотелось молодушке оставаться одной со своим первенцем.

— Почему бы ей не пойти на работу? — спросил Ахмадша старшего брата перед отъездом. — Все не так скучать будет.

— Смешной ты, право! У нас маленький ребенок.

Не в первый раз уклонился Равиль от вопроса о трудоустройстве жены, а ведь Фатима вместе с ним институт окончила, собиралась «воевать» за большую нефть. В Камске Равилю поручили интересное дело — бурить наклонные скважины в нефтяной пласт под площадкой строительства, и он с ходу принял от монтажников обустроенную точку.

Бригаде Ахмадши предстояло пробурить несколько скважин в приемистые нейтральные пласты для закачки грязной воды с будущего химкомбината. Задание молодому бурмастеру не понравилось, но он не привык возражать, а когда увидел красавицу Каму и прикинул, каким опасным соседом может стать для нее химический завод, то загорелся желанием как можно лучше и скорее провести свою работу.

Буровую вышку для его бригады должны были доставить с правого берега Камы. Узнав об этом, Ахмадша был озадачен, а потом рассердился, решив, что его разыгрывают, но прораб конторы подтвердил по телефону:

— Вышка едет с правого берега.

Нефтяники Татарии уже привыкли к тому, что буровая, закончив работу на одной точке, перекочевывает со всем подсобным хозяйством на другую, и никто из местных жителей не удивлялся, когда вышки, эти королевы татарских просторов, важно шествовали по полям и горам, окруженные свитой грохочущих тракторов. Но как переправится сорокаметровая махина, собранная из стальных блоков, через широкую реку?

На берег Камы Ахмадша выехал с чувством тревожно-радостного ожидания, и причиной этого была не только диковинная переправа.

Встретил ведь Ахмадша Надю в первый день своего приезда, так почему им не встретиться сегодня на причале, находившемся на левом, пойменном берегу, недалеко от Скворцов? А думал он о ней постоянно с того самого памятного дня.

Палило солнце. Влажные испарения поднимались от густых зарослей ветел и топольника, опутанных внизу колючей ежевикой. На расчищенной площадке над отлогим взвозом, где грудились под брезентами бочки, мешки и ящики, собралась большая толпа: всем интересно было увидеть, как вышка поплывет через Каму. А Нади нет!

Ахмадша со своими парнями толкался среди местных жителей, посматривал на катера и моторки, пролетавшие по глади реки, ждал, не мелькнет ли светлокудрая девушка. Но когда вышка, отчалив от правого берега на двух сплоченных баржах, показалась над водной ширью, Ахмадша забыл и о Наде. Вот это зрелище! Джабар Самедов теперь уже не прежний сорвиголова, а инженер высокой квалификации, и лишь его строгий и точный математический расчет помог этой махине сойти с высот крутого правобережья и послушно забраться на баржи.

Женщины, собравшиеся на берегу, кричали!

— Упадет! Упадет!

— Бултыхнется в воду!

— Опрокинет баржи и трактористов утопит!

— Страх-то какой!

Но вышка плыла да плыла к новому месту работы. Неторопливо сошла она на пойму левого берега и величаво двинулась мимо заросших ериков, мимо кряжистых ветел и тополевых рощ к плоскогорью, где между деревней Скворцы и заводской стройкой зеленели поля. Вместе с вышкой переправились голуби, жившие на ней; шумели тракторы, натягивая тросы, а птицы то кружились в вышине, то спокойно влетали в свои гнезда.

Ахмадша снова обернулся к реке и посмотрел вдаль, где на берегу, под темной лесистой кручей, белела пристань и виднелись маленькие постройки: там была Надя.

25

Почему до сих пор расходились их пути-дороги? Как могли они жить в разлуке, если дальнейшая жизнь в одиночку теперь казалась немыслимой.

Поздно вечером на вышке, установленной на буровой площадке, загорелись огни. Ахмадша стоял посреди помоста, задрав голову, следил за пробным движением талевого блока.

— Майна! Вира! — кричал он и громко свистел, вспоминая, что голос его тонет в шуме моторов.

Занятый делом, он не заметил появления Джабара Самедова, пока тот не тряхнул его, ударив по плечу в знак дружеского расположения.

— Нравится тебе наша красотка?

Ахмадша, не поняв, о ком речь, смутился.

— Тьфу ты! — рассердился Джабар Самедов. — Отец — герой, брат — орленок. Ты-то в кого уродился, девка красная? Нравится тебе буровая? Ведь с того берега ради тебя перетащили.

— Конечно, нравится.

— То-то, желанный! Ох, если бы тебе хоть малость моей былой прыти, настоящий сердцеед получился бы! — В избытке чувств Самедов еще раз ударил молодого бурмастера по плечу. — Действуй! А я сейчас еду на завод к Груздеву. Мне Дина Ивановна посылочку велела передать для дочки. Надюша-то Дронова здесь теперь работать будет. Хороша девка, да что-то долго невестится. — Он еще раз почти с осуждением оглядел Ахмадшу. — Эх вы-ы, молодежь! Будь моя воля, я вас с Надеждой давно бы сосватал и окрутил.

Он уже ушел с буровой, а потрясенный Ахмадша все не мог опомниться: угадает человек сказать такое — словно в лицо выстрелил!

«Почему он так странно смотрел на меня? — думал Ахмадша, в сотый раз перебирая слова Джабара Самедова. — Или слышал что-нибудь… Кто может помешать нашему счастью, если мы полюбили друг друга? Почему друг друга? Это я полюбил, а она? Я же ничего не знаю и могу опоздать. Надо встретиться и сказать ей, что я люблю ее. Вот даже Самедов говорит: долго невестится. Значит, раздумывает, выбирает…»

Джабар в это время с Груздевым, Барковым, Дроновым и Надей ходил по нефтеперерабатывающему заводу, который вместе с химическим комбинатом и общей ТЭЦ занимал около тысячи гектаров, не считая растущего города и очистных сооружений.

На скоростном лифте инженеры поднялись на «этажерку» только что смонтированной установки.

Отсюда, с высоты шестидесяти пяти метров, открывалась грандиозная, поистине фантастическая картина. Блестели, отливая краснотой, зеркальные разливы могучей Камы, излучина ее протоки Вилюги и озера, светлеющие в темных берегах. На западе небо размытой голубизны еще розовело по краю над черными хребтами береговых гор, а на гигантском мысу, с трех сторон окруженном рекою, сияла россыпь огней — строился город, целые созвездия мерцали внизу, на территории заводов. Глянув в эту светящуюся пропасть, Надя невольно отступила от края, крепче схватилась руками за железные перила. Прохладный ветер с верховьев дохнул ей в лицо, чистый, как ключевая вода, и тут же опахнуло дыханием разогретой нефти. На стройке химкомбината повсюду полыхали голубые вспышки электросварки.

— Величественное зрелище! — воскликнул Барков.

Джабар Самедов, прислонясь к поручням, с дерзкой радостью смотрел на землю: высота не кружила ему головы.

— Хочешь, по перилам пробегу? — шутливо спросил он Надю, заметив ее робость.

— Что вы! Зачем?

— Просто так. Видала — канатоходцы в цирке бегают?

— То цирк, а здесь завод. И высоко…

— Пожалуй, высоконько. — И Самедов повернулся к Груздеву. — Что ты в такой большой посудине варить будешь, Алексей Матвеевич?

— Это первая в стране опытно-промышленная установка по очистке парафинов. — Груздев кивнул дежурному инженеру, и тот принес плоский флакон с желтовато-прозрачным, в прожилочках студнем. — Вот красивый предмет стольких огорчений — жидкий парафин! Дизельное топливо, в котором он находился, застывало при минус девяти градусах, а теперь мы дизельку от него избавили, и она выдерживает до семидесяти градусов мороза. Что же касается самого жидкого парафина, то его из рук рвут металлурги. Он им нужен для смазки при непрерывном литье стали.

— Смотри, Дмитрий Степанович, как твой сосед развертывается! — подзадорил Джабар Самедов Дронова. — О нем повсюду молва гремит. Нынче в Казани заговорили о какой-то новой кислоте. Я послушал и говорю: «Знаю, где колокола отливают». И точно: мне Федченко сейчас все уши прожужжал об уксусной установке да ацетатном шелке. Я думаю, это происходит с товарищами от большого эгоизма. Им охота, чтобы все на них удивлялись, шумели бы о них на каждом шагу. — Самедов прямо-таки с наслаждением следил, как вытянулось, напряглось лицо Груздева. — А разве нет? Ну что ты на меня уставился, Алеша? Многие, кому ты не даешь покоя, единодушно так утверждают.

— Ты это серьезно? — Груздев вспомнил старую склонность Самедова к пустому зубоскальству. — Разве можно назвать эгоизмом стремление принести пользу народу? И кто будет думать о покое, когда новаторская работа зовет, торопит?

— Работы и без того у каждого невпроворот! Не гляди на меня, Алеша, так свирепо! Хоть я и тяжеленек, но боюсь: хватит у тебя силенки, чтобы меня с этой вышечки скинуть.

Груздев рассмеялся, сразу все превратив в шутку, а Надя по-прежнему стояла, придерживаясь рукой за перила, и задумчиво смотрела на разлив Камы возле устья Вилюги. Тихо и пустынно там, а здесь в любое время суток кипит работа.

Молчание Нади странно встревожило Груздева, заставило подойти к ней.

— Как вы находите, наш город не хуже Новокуйбышева будет?

— Наверное, — сказала Надя с таким безучастием, что Самедов неожиданно возмутился:

— Слушай, мы перед тобой великие горизонты открываем… Это все наше, кровное, выстраданное, а ты глядишь; точно сонная. Вот заезжал я сегодня к своим бригадам и видел, как Ахмадша Низамов принимал буровую. Хоть картину с него пиши! Пинжак (Самедов так и говорил по-прежнему: «пинжак») затерт, в мазуте, а в лице у человека вдохновение. Во-он его вышка светится. — Самедов показал на юго-восток, в даль темных полей, где блестела одинокая звездочка, взглянул на Надю и поразился: так дивно изменилась девушка, смотревшая теперь в ту сторону.

Море света разлилось внизу: и над Камой, вдоль леса, роились огни; и буровые на обоих берегах светились, точно рождественские елки, но не эта иллюминация, а одна-единственная звездочка заворожила Надежду Дронову.

«Шут их разберет, этих девок!» — подумал Самедов.

26

Чтобы отпраздновать приезд дочери, Дронов пригласил к себе всю честную компанию с Барковым в придачу: надо поближе познакомиться с новым инженером, да и ему не следует оставаться в одиночестве, пока не приехала семья. Тоскливый холодок пустых, еще не обжитых квартир Дронову более чем знаком.

Проезжая по району городской застройки, Дмитрий затормозил машину, обернувшись к Баркову, сказал:

— Смотрите, что у нас делается. Мы теперь как бы в сотворении мира участвуем: создаем здесь и свет и воду, даже горячую, рабочее место для человека, кров над его головой и всяческие увеселения. Господь бог в раю меньше о нем позаботился.

— Да, фантазия у господа бога была небогатая, — согласился Барков, с любопытством выглядывая из машины. — Он даже представить себе не мог, на какие дерзания будет способен созданный им человек. Пустив его в мир голеньким и слабым, бог будто нечаянно вдохнул в него дух противоречия и вечное стремление к лучшему.

— На наше счастье, не было у боженьки таких советчиков, как Карягин. Этот все упростил бы до абсурда, и люди до сих пор находились бы в первобытном состоянии, — сердито пошутил Груздев.

— Не хуже, чем в Светлогорске, получится, — заметил Джабар Самедов, глядя на площадку строительства.

— Славный городок Светлогорск. Я просто влюблена в него, — с подъемом сказала Надя.

— Только ли в городок? — спросил Самедов, но, почувствовав, что перехватил, поправился: — Чем хуже Октябрьский или Салават в Башкирии, а наши татарские нефтяные центры Бугульма и Альметьевск? Да, все Поволжье преобразилось, и в этом первую роль сыграли мы, нефтяники.

А Надя и не заметила оговорки старого друга дома, сосредоточенная на своем: снова и снова до мельчайших подробностей вспоминала встречу в Скворцах, и все сильнее разгоралось в ней странное волнение, охватившее ее, когда она стояла, смешно растрепанная, перед человеком, которого вдруг так выделила и приблизила к сердцу.

«Ну, а дальше? Какой он, этот Ахмадша, теперь? Ведь я не могу, как Юлия, захотеть, чтобы меня просто взяли в полон! Ей безразлично, что у человека за душой, были бы только плечи да брови». Надя встречала девушек, которые даже и от таких требований отказывались, ища мужей с положением в обществе и приличным окладом, но сама она не примирилась бы с отказом от идеальных представлений о своем будущем избраннике.

— Ты постарел, Алексей! — сказал Джабар Самедов, когда электрические лампочки на дроновской даче резко осветили лицо Груздева.

— Это он на нефтепереработке немножко поизносился, — заметил Дронов, расхаживая по низким для его роста комнаткам. — Процесс напряженный: сырье и целевые продукты взрывоопасны. Все время приходится быть начеку; у гидростроителей враг номер один — вода, у нас — огонь, хотя он и первый помощник. Каждый ночной звонок бьет по нервам.

Надя хозяйничала на застекленной веранде, накрывая стол для ужина, принесенного из дома отдыха; смотрела, как за окнами, дробя отражения огней на воде, почти рядом с дачей прошел теплоход и стал разворачиваться, чтобы пришвартоваться к ярко освещенной пристани.

— У вас здесь будто в плавучем ресторане, — говорил Джабар Самедов, расхаживая по домику походкой прирученного медведя, и нет-нет да поглядывал на ледянисто отсвечивавшие среди тарелок бокалы и рюмки.

Он женился перед самой войной, и не очень удачно: женщина попалась пустая, крикливая, вздорная. А тут еще Зарифа овдовела и, став «царицей транспорта», постоянно тревожила при встречах его горячее сердце. Может, оттого по-прежнему остался неровен характером, порою даже сварливым, «сын Старого Баку».

«Почему он заговорил о Низамове? — гадала Надя и с досадой обрывала себя: — Какое мне дело до этого парня? Займусь работой — и всю блажь как рукой снимет! Ведь Юлия тоже влюблена в Ахмадшу!..» Сразу ясно осознав, что творится с нею самою, Надя растерялась, выронила из рук головку сыра, с шумом покатившуюся по полу.

— Что случилось? — спросил отец, выходя из комнаты.

— Ничего особенного…

«Хочу татарского ига, — издеваясь над собственными переживаниями, добавила Надя мысленно. — Глупости! Никакого ига я не желаю. Словно ворона: разинула рот — и сыр уронила!»

Усаживаясь за стол, друзья продолжали обсуждать проект письма в Совет Министров Союза.

— Раз Петр Георгиевич сюда не заехал — значит, у него злые замыслы против нашего завода, хотя на иное он и не способен! Выходит, окопался на старой позиции, — мрачно насупясь, говорил Груздев. — Если бы он отправился на промыслы к Семену, чтобы вместе с Щелгуновым выступить перед рабочими, тогда понятно было бы. А то повернул на полдороге обратно в центр. Да еще Щелгунова, как высокий гость, утащил с собой.

Барков, сразу принявший к сердцу все огорчения Груздева, молча набрасывал на листке обращение к председателю Совета Министров. Дронов в качестве радушного хозяина взялся было разливать вино по рюмкам, но замедлил и сказал с доброй укоризной:

— Ты, Алеша, считаешь: сильнее кошки зверя нет. А на самом деле твой Петр Георгиевич ничтожество.

Груздев сердито мотнул головой.

— А ты большой оптимист, Дмитрий. Я просто поражаюсь, до чего светло ты до сих пор смотришь на жизнь! Дина, что ли, заражает тебя своим романтизмом? Я достаточно насмотрелся на шаблонщиков вроде Карягина и заместителя председателя Госплана Работникова. Это какая-то новая разновидность демагогов — убежденно-лживая и потому очень опасная. Когда такие люди выступают перед вышестоящими товарищами, прямо душа дрожит от возмущения. Ответственное положение обязывает к правдивости, к разумности, а он лезет напролом со своими пустыми шаблонами, будто считает всех глупее себя. И его слушают: он экономист. Будь он технолог, мы бы его разделали!

Джабар Самедов громко захохотал.

— Можно посочувствовать твоей будущей жене, если таковая объявится! Здорово испортила тебе характер комбинированная установка!

— Ничего смешного нет. — Барков сдвинул очки, взглянул исподлобья изучающе на Самедова. — У нас замечательный народ, и правительство — свое, родное, по-настоящему болеющее за все дела! Но развелись чинуши, охотники до хорошо оплачиваемых постов, И вот эти бюрократы громоздят да громоздят, как термиты, свои постройки, иногда совершенно изолированные от интересов государства. Допустим, существует какая-нибудь академия, у нас ведь их несколько, помимо главной Академии наук. Но каждая маленькая тщится быть не хуже большой и плодит вокруг себя научно-исследовательские институты. Сотня институтов — это ей уже мало. Две сотни — тоже не совсем солидно. Глядишь, уже до трехсот институтов в ее ведении. И в каждом диссертанты пасутся: запутывают научные проблемы. И будут пастись до тех пор, пока мы не доберемся до этих «храмов науки».

Джабар Самедов шумно вздохнул, дурашливо-сокрушенно покачал головой:

— Ну, Алексей, не зря говорится: рыбак рыбака видит издалека. Подобрал ты себе упряжку, теперь от вас никому покоя не будет.

27

Стыдно и тяжело было Семену Тризне, когда он вместе с секретарем горкома выступал на рабочих собраниях. Скрепина на промыслах знали как заслуженного фронтовика, уважали за вдумчивость и чуткое отношение к людям. Любили и Тризну. Но вот они говорят, что надо опять сократить добычу нефти, и, конечно, подыскивают красивые слова. Однако какие словесные узоры ни наводи, а горькой правды не скроешь.

Рабочие слушали своих руководителей скорее со смущением, чем с недовольством. На их лицах можно было прочесть: промысел наш, жизнь у нас хорошая, поэтому особенно роптать не станем, но за вас самих неловко.

— Несуразность получается. Ну, пусть откачка не справилась, пусть не успели сделать новый нефтепровод, а зачем, спрашивается, воодушевляли людей на перевыполнение плана к Первому мая? — сказал выступивший на собрании сын Зарифы Салих Магасумов. — Радовались мы, что задание перевыполнили, а теперь хоть обратно в землю нефть закачивай! Материальный ущерб для своего кармана стерпим, но впредь надо по-другому планировать. Слышали мы, приезжал сюда большой начальник из Госплана. Что же он не показался народу? Ведь их специально обучали на экономических факультетах, как хозяйственные планы составлять. Вот и разъяснил бы рабочему классу, отчего иногда по балансу концы с концами не сходятся?

Несмотря на молодость, Салих уже работал мастером в цехе капитального ремонта скважин и заслужил добрую рабочую славу. Не зря подружилась с ним своенравная Хаят Низамова. Пока еще не полюбила его, нет, Салих это чувствовал, но и тем был доволен, что пользовался ее доверием и уважением. Поэтому среди множества собравшихся людей сразу отыскал взглядом ее большеглазое лицо, издали заметил: смотрит на него тревожно, значит, волнуется.

— С откачкой нефти у нас трудности уже были. Они в конце года случались, но тоже из-за перевыполнения заданий, — продолжал Салих, который сам волновался, хотя виду не показывал. — Пусть Госплан учтет свои ошибки. Ведь не только с нефтью волынка! Почему газ с промыслов не принимают, а на Волге, у нас под боком, заводы синте-спирта и синте-каучука простаивают из-за того, что сырья — газа — нет?

Семен Тризна слушал. Лицо и уши его огнем горели: мальчишка критикует и во многом прав. Конечно, надо было привести на это собрание Карягина и Молочкова. Но Карягин получил какую-то срочную депешу от Работникова, вильнул хвостом и укатил, а Молочков и Щелгунов, проводив его на аэродром, выехали в Альметьевское нефтепромысловое управление. Придется им тоже краснеть там от стыда перед рабочим коллективом.

Из клуба Тризна вышел потный, словно в бане побывал.

— Пропесочили? — спросила его Дина Ивановна, стоявшая возле арки клубных ворот. Вместе с Зарифой, членом горкома партии, она только что выступала на нефтепромысле у операторов. — Нам тоже не очень весело было! Операторы за скважины боятся, чтобы не запарафинились во время остановки; больше об этом разговор вели, а не о зарплате, и оттого я еще сильнее расстроилась.

Зарифа, вызывающе подбоченясь, сердито сжав губы, слушала Дину, подогретая ее словами, вскипела:

— В самом деле безобразие. Давным-давно создали бы мы изобилие в стране, если бы нам не совали палки в колеса! Работаем не покладая рук, а какие-нибудь очковтиратели возьмут да и запутают все дела. Уж больно много либерализма развели! Вот тоже говорим о пропаганде, а так и наплывает к нам из-за границы буржуазная муть. Чего только не натащил оттуда наш Кинопрокат!

— Тю, бабы, вы что, сдурели? — невесело пошутил Семен. — Меня тоже проработали, но я же не набрасываюсь из-за этого на Кинопрокат!..

— Шутишь! Вон афиша: «Муки любви». — Зарифа брезгливо скривила губы. — «Детям до шестнадцати лет смотреть не разрешается». А сопляк лет двенадцати обязательно посмотрит, да еще плечами пожмет: «Ничего особенного». Спрашивается: что он там такое особенное ожидал увидеть? Значит, уже насмотрелся! Зачем же идеологическую дрянь к себе тащить! Как будто других развлечений нет.

— Давайте проведем собрания, а завтра съездим в Камск. Вот и развлечемся, — предложила Дина Ивановна, подумав о Наде и о своем «бедном Димке».

— Поедем, рыбку половим, — не раздумывая, согласилась Зарифа. — Я уж забыла, как она ловится, а у себя в деревне, когда была девчонкой, бегала на речку с удочкой. Один раз мать меня поймала, удилище изломала да этой же талинкой и выпорола.

28

Гневно говорил когда-то бабай Гайфуллин о бездушии городских людей и города боялся, как чумы, а вот приехал к Низамовым в Светлогорск и загостился: все ходил по улицам, присматривался, держась сухими руками за полы засаленного бешмета, вертел во все стороны белой козлиной бороденкой.

— Богато живете, артельно, — сказал он Зарифе, встретив ее на площади возле горкома, где распустились неслыханно крупные белые и красные цветы, удивленно-ласково прикоснулся жесткими пальцами к махровой шапке цветка. — Что за диво?

Зарифа улыбнулась, тронутая простодушным восхищением Гайфуллина.

— Это пионы, везде такие посадим.

— Правда, диво! — задумчиво повторил старик. — Да, земля все может, только не очень добрая она к нам — людям. С ней и артелью нелегко сладить, а вы тут славно устроились. Я думал, когда ты из деревни уезжала, пропадешь. А ничего, и хоть без мужа — вдова, — однако от людей уважение: начальником стала. — Гайфуллин посмотрел вокруг, будто застеснялся взглядов прохожих при ярком свете, скинул Старый бешмет, взял его под мышку. — Без хлопот живете: года дома, дров не надо — тепло само приходит по трубам. Газ в печке горит! Вот помру, может, встречу свою старуху, буду ей рассказывать.

И снова Гайфуллин, совсем осмелев, ходил по Светлогорску, то во Дворец культуры зайдет, посмотрит, как мальчишки, надувая щеки, гудят в серебряные и медные трубы, то заглянет в богатые, тихие залы, где парни и девушки и совсем пожилые люди читают книжки, изучают детали машин. И никому не мешает любопытство старого человека, наоборот, приглашают войти, предлагают книжку почитать. Но с грамотой он не в ладах.

Встречали его и на танцевальной площадке в парке. С иронической, доброй усмешкой смотрел он, как целая толпа людей ходила в обнимку, толкаясь и мешая друг другу. На деревенских вечеринках куда просторнее! Но удивляло его то, что в городе, где столько народу, все живут дружно и весело. Воскресали в памяти старый Челябинск, серый вокзал, клубы грязно-белого дыма, выталкиваемого из труб черными паровозами, ледяной ветер в каменных коридорах улиц, бегущие куда-то неприветливые горожане. И еще вспоминались ему тонкие, странно иссохшие ноги сына, неподвижно торчавшие из-под казенной простыни. Но Светлогорск словно заслонял эти тяжкие, надрывающие сердце картины.

— Хороший ваш город, — сказал Гайфуллин за обедом у Низамовых. — Может, потому здесь хорошо, что вы сами его построили? В таком городе и я бы пожил.

За столом промолчали: все-таки Гайфуллин дальний родственник, а семья и без него большая.

— Один я, изба покосилась. Зачем мне новую строить? — заговорил он в другой раз, когда дело уже шло к тому, что пора уезжать.

— Женись, — пошутил Равиль, но, посмотрев на Гайфуллина, умолк: на глазах старика сверкнули слезы.

— Разве можно шутить над старостью? — строго сказал Ярулла сыну, что-то обдумывая. — Тебе, я вижу, в самом деле здорово здесь понравилось? — обратился он к Гайфуллину, радуясь, что старик побежден в давнишнем споре. — Оставайся у нас. Если Ахмадша женится и тесно станет, комнатку тебе выхлопочем. Хочешь, устраивайся сторожем куда-нибудь, а то и возле нас проживешь.

Однако Гайфуллин не привык к даровому хлебу.

Вскоре Зарифа получила от него заявление с просьбой принять на работу, помеченное вместо подписи крестиком; прочитав, спросила:

— Почему же домой не едешь?

— Теперь в деревне без меня обойдутся, в поле я уже не работник. На пенсию тоже не могу: колхоз сам бедный.

Так дедушка Гайфуллин попал в сторожа на транспортный склад, где стояли бензобаки. Одна мысль, что он может быть своим, к тому же полезным человеком в таком прекрасном городе, наполняла его чувством гордости.

В этот тревожный для всех день он вел разговор с подростком из команды, тренировавшейся на спортплощадке посреди большого озелененного двора.

Занятая своими невеселыми мыслями, Зарифа прошла мимо них, но, услышав звонкий голос Хаят, оглянулась. Да, это была она, в трусах и майке, в тапочках на босу ногу.

— Ты уже не маленькая, слава аллаху, скоро станешь женой какого-нибудь доброго человека, — степенно выговаривал ей бабай Гайфуллин. — Матерью будешь. А как ты себя ведешь? Я думал, мальчишка озорник бегает без штанов, а это, оказывается, ты. Отец — почтенный человек, увидит — со стыда сгорит и Наджия-апа со стыда сгорит, и я тоже готов сквозь землю провалиться.

Хаят молчала, только нетерпеливо морщилась: в семье и ее приучили относиться к старшим с почтением. Однако все выражение ее лица говорило: а не мешало бы тебе и в самом деле провалиться куда-нибудь.

— Здравствуй, товарищ Гайфуллин! — без церемонии оборвала Зарифа наставления бабая. — Здравствуй, Хаят!

Девушка посмотрела обрадованно: очень кстати появилась Зарифа-апа! Не раз Хаят говорила Салиху:

— Красивая у тебя мать.

— А чем я хуже?

— Ты совсем другое.

Салих грустнел, но не сдавался:

— Зато на работе — огонь.

— Не знаю, — поддразнивала девушка, — огонь у нас на промыслах — плохой работник.

Зарифа… Хаят очень хотела бы походить на нее, хотя не могла понять, отчего такая женщина живет без мужа: не шло к ней горькое слово «вдова».

— Как у вас дела, девочка?

— Ахмадша и Равиль уехали в Камск. Отец дни и ночи на Исмагилове: хочет опять какое-то новаторство провести. Без Ахмадши дома неинтересно стало, скучно: я с ним больше дружу. Минсулу у нас тоже славная, но с ней не разговоришься. Работает лаборанткой, а по вечерам вышивает полотенца да салфетки и молчит. Для чего она их вышивает? Ведь замуж все равно не пойдет.

— Отчего же Минсулу не выйти замуж?

— Оттого, что мямля. Вот отчего! — Хаят взяла Зарифу под локоть и оглянулась на Гайфуллина, с интересом наблюдавшего за маленьким мальчиком, ехавшим на трехколесном велосипеде. — Она влюбилась… А наш ати запретил… Любить-то он не смог запретить, она и сейчас того человека любит, но выйти замуж за него отец ей не разрешил. Сказал, что этот парень — шалопай, непутевый.

Зарифа слушала, все больше хмурясь и даже как-то сразу постарев.

— Что же Минсулу?

— Плакала. И сейчас плачет иногда, однако встречаться с тем парнем перестала. Я… — Хаят порозовела, — я носила записочки… Ведь жалко! А потом он уехал куда-то. После того ани говорила о других женихах, но уж тут сестра уперлась.

— Ну хоть в этом молодец! Страшное дело — выйти замуж без любви: нельзя, чтобы отцом твоих детей стал человек нелюбимый, а то и ненавистный. Нет ничего хуже на свете! Как же Ярулла Низамович! — почти жалобно вырвалось у Зарифы. — Одно дело по молодости, по темноте, по въевшейся рабской привычке… Но теперь?..

— А что в молодости? — Хаят заглянула в глаза Зарифы. — Вы сами без любви вышли?

Они почти одного роста — юная девушка и умудренная жизнью женщина. Говоря о самом задушевном, они тоже были равны, поэтому Зарифа сказала с горестной откровенностью:

— Да, меня помолвили, не спрашивая моего согласия. Я никогда не испытала того счастья, ради которого влюбленные тянутся друг к другу даже под угрозой смерти. То, что происходило у нас с Магасумовым, только оскорбляло меня.

— Я не выйду замуж без любви! — сказала Хаят, потрясенная словами и непривычным выражением печали на всегда веселом лице Зарифы-апы. — Пусть будет кто угодно, лишь бы он нравился мне.

— Если выскочишь за кого придется, мой Салих будет очень несчастен. Ты, наверное, догадалась, что он тебя любит?

— Знаю. Он уже подговаривался, но я пока ничего к нему не чувствую.

— Тогда не спеши! — Зарифа рассмеялась, порывисто обняла и прижала к себе девушку. — Жалко Минсулу! Но как это похоже…

— На кого?

— На молодого Яруллу Низамовича.

29

Дома Хаят сразу прошла в ванную, сняла платье, торопливо, пока не увидела мать, скинула спортивные трусики и майку. Бюстгальтера она еще не носила: крошечные грудки любопытно уставились в зеркало.

«Будешь матерью!» — сказал бабай Гайфуллин.

Смешно! Как можно кормить ребенка этой маленькой грудью? То ли дело, когда жена брата, Фатима, кормит своего крикливого Рустема!

Хаят завидует дородству Фатимы.

«Мне бы такой быть! — думает она, пытаясь сжать ладонями груди, чтобы между ними получилась тесная складочка. — Нет. И, наверно, никогда так не будет! И лицо у меня сверху широкое, книзу заостренное, словно яичко, а у Фатимы щеки пухлые и до чего же славный второй подбородочек».

В первые месяцы замужества Фатима высохла, словно щепка, глаза ввалились, зато после родов откуда что взялось!

Подружки Хаят болтали по этому поводу разные разности, но ведь то лишь догадки девичьи!

Она повернула кран в загудевшей газовой колонке и, радостно поеживаясь, вошла под веселый ливень еще прохладного душа.

После брачной ночи полагается омываться водой с макушки до пят, и раньше бегали с кумганами в сени или плескались на кухне за печкой, а теперь можно пойти в ванную комнату с большим зеркалом, со стенами, облицованными глянцево блестящим кафелем. Нацеловаться до полусмерти, а потом встать под ласковый дождик, звонко льющийся в молочно-белую ванну.

Девушка сделала серьезное лицо, представив себя новобрачной, окруженной завесой прозрачной дождевой фаты. Но в тоненьком большеглазом подростке еще много детского, и она начинает шалить: взбрыкивает, как теленок, ногами, ловит воду ртом, шлепает себя легкими ладонями по бедрам.

— Прелесть! Прелесть! — весело бормочет она, крутясь и пританцовывая.

— Что ты там устраиваешь? — спрашивает мать, подойдя к закрытой двери.

— Купаюсь. Я ведь прямо со смены, — отвечает Хаят, заранее ограждая себя от обвинений бабая Гайфуллина: возьмет да и расскажет, как она играла в волейбол (иногда, по ее мнению, ради сохранения мира в семье не мешает отпереться от правды).

Все-таки она до сих пор побаивается матери. Наджия была кротка с детьми, пока они не выходили из младенческого возраста, зато потом держала их в строгом повиновении.

— Почему так долго сегодня? — спросила она, когда Хаят в свежевыглаженном ситцевом халатике села за стол.

У каждого свои интересы и развлечения, даже у Рустема, которому недавно исполнилось полгода. Вот он сидит на высоком стульчике, крепкий, беленький, что-то бормочет, грызет беззубыми деснами игрушку. Ему нравится стучать кулачонками по столу, нравится обращать на себя общее внимание. Только у мамы Наджии нет никаких развлечений, наверно, ни разу не занимала ее мысль о гимнастике и спорте, о красоте рук и лица, о модах, театрах.

Однажды Ярулла, возвратясь из Москвы, куда ездил на сессию Верховного Совета, привез ей шубу из коричневого колонка. Она долго любовалась подарком, гладила мягкий ворс ладонями, шершавыми от кухонной работы, осторожно трогала шелковую подкладку, а налюбовавшись вдоволь, положила в сундук, засыпав нафталином, и даже по праздникам не надевала, а ходила в заношенном пальто, не слушая никаких уговоров.

Она посвятила всю свою жизнь обслуживанию семьи, чтобы детям и мужу жилось сытно и спокойно, чтобы дома было тепло и чисто, а на кухне не переводились продукты. Бывали трудные времена… шла война, муж уехал на фронт, но и тогда Наджия не падала духом: стирала, гладила белье для госпиталя, размещенного в селе, вместе с детишками выращивала картофель, варила им постную лапшу. Старшему, Равилю, едва исполнилось девять лет, а Хаят не было и шести месяцев, она еще и сидеть-то не умела. Но все обошлось. Отец вернулся и снова занял место хозяина в доме, общее уважение и восхищение — только ему, а мама — опять незаменимое, но незаметное, серенькое существо.

Хаят съела суп, потом кусок курицы, нафаршированной яичными желтками; ела, как голодный волчонок, и думала о том, что мать, наверное, представить себе не может, какие трудности встали перед операторами на промыслах. Хорошо, что отца и братьев это почти не коснется: они будут бурить, выполняя свои планы по-прежнему, и бюджет семьи за два-три месяца пострадает мало. Хаят, как и Зарифа, любила блюда только «мощные»: домашнюю птицу, говядину, разные пироги с фаршем из жирного мяса и сырого картофеля.

— Супы есть вредно, — заметил Семен Семенович Тризна, заглянув недавно в гости к ее отцу, и рассказал о статье, прочитанной им в журнале «Здоровье», о полезности творога и кефира.

Выслушав его, бабай Гайфуллин возразил с доброй усмешкой:

— Плохо жить грамотному человеку! Вот я ничего не читал, ем без разбора, и мне все полезно.

Над этим много смеялись, но Хаят, узнав, что Гайфуллин совершенно неграмотен, ужаснулась и решила обучать его. С того дня начались их обоюдные мучения: Гайфуллин был самолюбив и не желал учиться у девчонки, а ей упрямства тоже не занимать.

— Опять, бабай, не брал в руки книжки? — ворчливо спрашивала она, покосившись на букварь и тетрадки своего ученика, затисканные между цветочными горшками.

— Что ты прицепилась, как репей, к старому человеку? — упрекнула мать.

Хаят не уступила:

— Позор, что в семье Героя Труда, депутата Верховного Совета живет неграмотный гражданин!

Ярулла тоже считал это позором и поддерживал дочь, тем более что речь шла не о трудном арабском, а о русском алфавите, которым теперь охотно пользовались татары.

Гайфуллин кряхтел, с усилием запоминая буквы. Коротенькие слова, вроде ати (папа), или апа (тетя), или ани (мама), давались легче, а собрать и осмыслить несколько слогов в длинном слове было подлинным терзанием для его семидесятилетней головы.

Теперь в свободное от работы время его мучили понемножку все: и Ярулла, и Равиль, и Ахмадша, и Фатима. Даже Наджия, заразившись общим энтузиазмом, напоминала ему об уроках (она сама легко читала печатные тексты, подписать свою фамилию тоже умела). Единственный в семье, кого Гайфуллин не опасался, был маленький Рустем.

Однако в последнее время Хаят заметила, что старик стал заниматься охотнее: постепенно и его подчинило общее стремление стать грамотным. Вчера он впервые самостоятельно прочитал несколько слов и долго с тихой улыбкой повторял их вслух.

— А ты, мама, любила отца, когда выходила за него замуж? — неожиданно спросила Хаят, собирая со стола посуду.

Наджия изумленно остановилась посреди комнаты. Эта дерзость застала ее врасплох.

— Вы по любви поженились? — повторила Хаят свой неприличный вопрос.

Наджия сердито махнула на дочь полотенцем.

— Я серьезно спрашиваю. Вы — родители и должны учить нас, как надо жить.

— Вот придет пора…

— Ну да! Придет, и вы выберете мне жениха, как для Минсулу. Но уж если она не пошла за нелюбимого, то я и подавно не соглашусь!

Мать смотрела на нее, приподняв и без того высокие, все еще бархатно-черные брови.

— Приневоливать тебя никто не станет. Однако я думаю, ты сама не захочешь выйти за ненадежного человека.

— Что значит ненадежного? Если у любимого есть недостатки, его перевоспитать можно, — с важностью сказала Хаят, садясь на лавку и обнимая руками худенькие колени.

— Есть хорошая поговорка: горбатого могила исправит. Тот, кто смолоду лентяй и грубиян, к старости еще хуже станет. Зачем потребовалось Минсулу портить свою жизнь?

— Она могла бы повлиять на мужа в лучшую сторону, — самоуверенно возразила Хаят.

— Как можно повлиять на того, кто плюет в душу народа?

— Плюет в душу народа? Вы преувеличиваете! Это, наверно, отец так сказал? Я его уважаю, и мне будет трудно спорить с ним.

— О чем ты собираешься спорить с отцом?

Наджия присела возле дочери, машинально пощупала веселый ситчик ее халата, спросила почти боязливо:

— Неужели у тебя уже есть кто-нибудь на примете?

— Пока нет, но, когда найдется, я не подчинюсь, как Минсулу.

— Она еще будет благодарить нас.

— Вряд ли, особенно если останется старой девой!

— Все обойдется, — с деланным спокойствием промолвила Наджия. — А как у вас на работе?

Хаят поморщилась, почувствовав, что мать хочет уклониться от интимного разговора на щекотливую тему, но производственные дела ее тоже волновали.

— Директор пластмассового завода Мирошниченко сказал, что скоро наши специалисты начнут делать трубы, покрытые изнутри стеклом, тогда парафин оседать на них не будет. Это для нас, операторов, было бы огромным облегчением.

— Стоящий человек, раз он заботится о других. — Наджия вытерла и без того чистую клеенку на столе, пытливо взглянула на дочь. — А что, этот Мирошниченко молодой?

Хаят повела плечом, не то досадуя, не то недоумевая.

— Пожалуй, еще не совсем старый.

— И красивый?

Хаят представила себе косматые волосы директора, его красное, уже морщинистое лицо и густые светло-рыжие брови.

— Не очень, но смеется хорошо.

— Хм! Хорошо смеется! Где же ты с ним смеялась?

— Не я с ним, а он с нами. Лекции в вечернем университете читает. — Хаят вдруг рассердилась. — А если бы это был не Мирошниченко, а какой-нибудь Батыев, тогда можно смеяться?

Стукнув дверью, вошла Минсулу. Темное платье, туфли на низком каблучке, за плечами тяжелая черная коса, в руках книги. На улице теплынь, но в лице у девушки ни кровинки, губы и те бледные, будто она в подвале сидела и вся застыла.

Хаят вскочила навстречу сестре, взяла у нее книги.

— «Честь» Баширова? Ты ведь уже читала этот роман!

— Хочу еще раз перечитать. Замечательные у него женщины, особенно Нафисэ, и такая любовь… А вот роман осетинской писательницы Уруймаговой «Навстречу жизни». «Навстречу жизни», — повторила Минсулу задумчиво.

30

Надя сидела прямо на полу террасы в пестром платье, босая, с небрежно заколотыми после купания волосами: снова исправляла деталь чертежа, над которой ломала голову второй день.

Дмитрий Дронов, стройный и в домашней пижаме, вышел на террасу, оперся руками на перила и посмотрел в хмурое небо: над верховьем реки собирался дождь.

— Нефтепровод будут укладывать по дну Камы, большая работа предстоит. — Он взглянул на лист ватмана, наколотый Надей на фанерную доску. — Как успехи?

— Пока не ладится с реле времени, но общими усилиями добьемся толку.

— Это хорошо — добьемся! — Дронов нежно провел ладонью по голове дочери. — Зачем ты чертежи по полу возишь?

— Мне так удобно. Если бы еще мама была с нами! Все здесь как будто для нее создано! Ты знаешь, она до сих пор стихи пишет.

— Знаю. Только жизнь-то пролетела, Надюша! — В голосе Дронова послышалась грусть.

Надя подумала о себе: ведь и ей уже двадцать четвертый! Если судить на прежний лад, то она перестарок — невеста, засидевшаяся в девках.

— Ты все время на заводе у Груздева проводишь? — спросил отец после короткого молчания.

— Да, в цехе контрольно-измерительных приборов. Выполняем задание Полины Пучковой по автоматизации теплиц. — Надя притронулась к доске, заменяющей ей чертежный стол.

«Если сейчас Алексей дает на тепловых отходах прибыль до десяти миллионов в год, то после реконструкции получит куда больше, — подумал Дронов. — Всех потребителей обеспечит в здешних местах. Чего доброго, под Камой проложит теплоцентраль, и рыбы будут ложиться на спячку возле труб…»

— Чему ты улыбаешься? — поинтересовалась Надя.

— Вспомнил Витькиного братишку. Принесли громадного осетра: дескать, случайно напоролся на якорь, а, наверно, ударили острогой. Мальчонка подошел, посмотрел и сказал: «Это не рыба. Это крокодил». А осетр и впрямь со своей острой хребтиной и длинной мордой на крокодила похож. Хорош парень у механика! И братишка Вовка тоже орел. Мне бы таких мальчишек!

— У тебя есть я.

— Ну ты, конечно! Но часто ли я тебя вижу? И ты уже взрослая, вот-вот улетишь.

— Я вас с мамой тоже по целым суткам не видела, когда была маленькая, и хотя скучала, даже обижалась, но ни разу мне не хотелось иметь других родителей. Да и сейчас не хочу…

— Это что, упрек дочерней ревности? Но иногда так славно, радостно повозиться с ребятишками!

— Не просто же ради забавы, — не уступала Надя. — Вот погоди, заведу тебе внуков… — Пошутила — и смутилась, ниже склонила кудри над чертежом.

Почему мысль о возможности стать матерью не обжигала раньше лица таким жарким румянцем?

— Ты знал мужа Пучковой?

— Знал, — нехотя сказал Дронов.

— Какой он?

— Серьезный товарищ, симпатяга и работяга, но вот бросил Полину… Дети у них. Мы это дело нигде не обсуждали — Полина не захотела.

— Тебе понравилось, что она отпустила его без шума?

— Честно говоря — да.

— Почему «честно говоря»? Разве можно говорить нечестно? Ты мог бы уйти от мамы к другой женщине? Приятнее жить с молоденькой? Да?

— Ты что-то дерзишь мне, дочь! А ты меня осудила бы за развод?

— Осудила. Это разбило бы жизнь мамы, а я не встречала женщины лучше, чище, трудолюбивее. Кого бы ты взял взамен? Старше ее не взял бы, правда? Значит, фитюльку-шоколадницу, как Пучков? Ужасно! Миллионы людей погибли в боях за революцию, за будущее, а мы всякую дрянь начнем тащить обратно? Ну почему эта девчонка польстилась на пожилого — мужа Полины? И так навязывалась больному человеку гадко, некрасиво, используя свое положение врача. Полина все мне рассказала, и я чуть не заболела от возмущения. Мы обязаны быть самыми честными людьми, самыми неподкупными. А Пучков об этом забыл.

Дронов расхаживал по чисто вымытым половицам, внимательно поглядывая на разгоряченную дочь.

— Строгий ты судья, оказывается! Конечно, молодежи свойственна прямолинейность и требовательность, особенно по отношению к нам, людям старшего поколения. Это потому, что вы присваиваете только себе право на счастье и ошибки — одним словом, на жизнь сердца. На нас же смотрите порой как на ветошь. Знаком тебе вот такой чертежик? — Дронов присел на корточки рядом с дочерью, небрежно начертил на краю фанерной доски два одинаковых равнобедренных треугольника, наложенных друг на друга.

— Что это обозначает? — спросила Надя, прочитав чертежик как римское двадцать.

— Один большой писатель начертил в своем дневнике и написал… Не помню точно, но смысл таков: родился человек, и основание треугольника — это его физические жизненные возможности. Но годы бегут, меньше, уже становятся эти возможности, пока на вершине не сходят к нулю. Вершина же второго треугольника, лежащая на основании первого, — душевные способности человека, которые при его рождении равняются нулю. Но с возрастом все шире и больше становится то, что мы называем душой, все глубже и обширнее познания, все яростнее жажда жить. И когда телесные силы приходят к нулю, душевные иногда настолько велики, что просто до слез обидно, что нельзя их хотя бы передать другому.

— Поразительно, что величайшую трагедию человеческой жизни можно уложить в простую схему. Но это бьет именно по таким, как муж Пучковой: Полина была в расцвете душевных и физических сил…

— Поэтому-то она и смогла понять и простить.

— Нет, она не простила. Поняла… Может быть! Конечно, поняла низость человека, которому отдала свою молодость.

— С которым была счастлива в молодости, — поправил Дронов.

— Ты нарочно сердишь меня сегодня! Я на месте Полины тоже казнила бы этого человека презрением. Разлюбила бы и тебя, если бы ты променял маму на какую-нибудь бессовестную женщину!

— Я так не поступлю потому, что люблю нашу маму, но если бы разлюбил ее, то не побоялся бы даже твоего осуждения.

Надя гневно посмотрела на отца.

— Да, да, — подтвердил он весело. — В тебе говорит юный эгоизм, а ведь тебя тоже ждут сердечные волнения. Я знаю: мама подготовила тебя… Но, милая дочь, буря ломает гордые дубы, а для гибкой талинки не страшны никакие ураганы.

— Значит, плохо быть твердой в своих убеждениях?!

— Наоборот! Нельзя подходить к жизни только с категорическими требованиями. Иногда нужна гибкость, то бишь чуткость, умение быть снисходительным, не унижая себя и не оскорбляя другого.

— Не признаю снисходительности.

— Прекрасно. Однако это накладывает большие обязательства и на тебя. Нелегко остаться на уровне собственных высоких требований, когда дело коснется тебя самой. Я ведь не призываю к уступкам в вопросах морали, к поблажкам ради соблюдения внешнего приличия. Лицемером никогда не был и стать не собираюсь. Просто меня беспокоит твоя излишняя самонадеянность — плохой союзник в житейских потрясениях. Уверенность — другое дело. — Дронов кивнул на чертеж Надиного проекта. — Вот что создает ее — стремление к творчеству, желание все строить своими руками. Надобно сказать, вы, молодые, это умеете!

— Мы хотим не только работать, но жить по-коммунистически.

— А мы, старики, разве не хотим того же! Но может ли приблизиться к коммунизму семья, построенная на принуждении? Полина Пучкова правильно поступила, без шума разрубив безнадежно затянувшийся узел. Молодец она!

Надя промолчала, словно устав от спора. Была ли она такой уж самонадеянной особой? Может быть, наоборот, в ней уже проснулась смутная боязнь утраты? Отчего так властно захватил ее воображение этот ярко-черноволосый, широкоплечий, юношески стройный Ахмадша? Разве не встречала она до сих пор красивых молодых людей? Но именно он, с его немножко не русским, чуть горбоносым лицом, с доброй, даже застенчивой улыбкой в светло-серых глазах, смело окрыленных размашистыми бровями, только он, с детства знакомый и вновь найденный, сразу заполонил собою ее мысли и чувства. Не просто красивый юноша, а человек близкий, дорогой, понятный представлялся ей, когда она задумывалась о нем. Кто виноват, если тоже никем еще не потревоженная душа Ахмадши глянула удивленно-радостно из его глаз и, как в свой дом родной, вошла в ее сердце! Попробуй теперь избавься от этой милой напасти! Но почему он до сих пор после встречи в Скворцах не побывал на их даче?

По Каме плыли погруженные в воду бело-розовые облака, а где-то в Закамье шел дождь и погромыхивало там. Дронов стоял у перил террасы, ветер шевелил его широкую бороду, заносил ее вбок. Сильный, напористый, известный в стране, и все-таки Наде стало жаль отца: значит, он уже начинает думать о старости, о той вершине треугольника, на которой жизненные возможности сходят на нет? И девушка снова заговорила о том, что ее волновало.

— Почему надо готовиться к разочарованию в жизни? Вы нас учите только хорошему, в книгах и газетах пишут тоже о хорошем. Да… Вчера в клубе была лекция на тему о любви и дружбе. Лектор утверждал, что любить можно только раз в жизни (я, между прочим, уверена в этом). А кто-то из ребят крикнул: «Сами-то вы женаты уже в третий раз!»

— Что же он ответил? — с веселым интересом спросил Дронов.

— Он сказал: «Иногда обстоятельства бывают сильнее человека». А когда нас такое объяснение не устроило, то признался, что очень уважал двух последних жен, но любил только первую.

— Ну?

Надя недоуменно повела плечом.

— Мы ушли с двойственным впечатлением, долго спорили. Он может и десять раз жениться! Ведь мы не слепые! Как ему верить? Если мы в самом деле хороши, то нам надо сразу идти в коммунизм и не нужно никаких бригад коммунистического труда. А раз они возникли и идет соревнование за право быть в них — значит, мы должны еще от многого очиститься. Столько еще плохого в нашей жизни!

— Нельзя отрывать борьбу за нового человека от борьбы за создание условий, которые обеспечат расцвет его личности. Об этом сейчас хорошо говорится на пленумах и съездах партии. Ты сказала: от многого надо очиститься. Так ведь я тебе об этом и толковал. — Заметив удивление дочери, Дронов пояснил: — Вот я занял неугодную тебе позицию по отношению к драме Пучковых, и ты сразу набросилась на меня с обвинениями. Почему? Потому что уже сейчас не терпишь противоречий. Учти: там, где подавляется свобода мнения, обязательно плодятся лицемеры… Вроде вашего лектора, который громче всех будет судить Пучкова, лишь бы отвести общественное мнение от собственных делишек.

31

Поспорив, они, оба упрямые, остались каждый при своем мнении. Дронов выпил стакан молока, закусил холодной ватрушкой, походил по веранде, тихонько насвистывая, и вызвал машину.

— Поеду в цех синтеза каучука. Там монтируются контактные печи и что-то не ладится с компрессором. А оттуда — на заседание райкома.

Надя еще посидела у чертежной доски, потом прибрала кое-что в своем углу, распахнула окна на Каму. Еще одно окно в комнате родителей выходит на восток, из него можно увидеть развалы известняка, край леса и зеркальную заводь с зелеными островами: вдали, над зарослями поймы, — поля и крыши избушек в Скворцах, а совсем рядом стоит на круче маяк на высокой треноге, с дощатым белым щитом впереди.

Домик под маяком! Надя, как и Дронов, влюблена в свою «дикую» дачу. Утром с постели — в реку. Вечером из реки в постель. Славно здесь и в ненастную тишь, когда дождь стучит по крыше, шепчет в береговых камнях, дробит стеклянную гладь воды, а в плите уютно потрескивает огонь, разнося над мокрым берегом вкусно пахнущий древесный дымок. Чем не Робинзоны! Но неподалеку гигант завод, кипение новостроек, и «дачник» Дронов мгновенно превращается в директора-заказчика.

Сегодняшний его разговор с дочерью — так, между прочим: столкнулись лбами, и все. Рассуждать и спорить о жизни им некогда. Горький осадок остался у Нади после этого случайного разговора, но она подумала: «Нет, хорошо, что я твердая, и буду такой, несмотря ни на что».

Она рассеянно допила молоко, села опять возле чертежной доски и еще раз как бы со стороны посмотрела на себя. Сидит одна в чудный летний вечер. Мать обещала приехать, но, видимо, занята, а отец ждет ее, скучает, тревожится. Другой на его месте давно бы предъявил жене ультиматум или поступил, как Пучков. Что это он так защищал Пучкова? С детства Наде казалось: отец непогрешим, а сегодня она впервые думает о нем придирчиво.

Склонив набок голову, она всматривается в свой чертеж. На чертеже диск, разбитый на двадцать четыре части (двадцать четыре часа).

Вот тут будут загораться сигналы, два ряда крошечных линз: красные — «закрыто», зеленые — «открыто». Пучкова хочет получить датчик питания, который настраивался бы на неделю, даже на месяц.

Снова вспомнилось то, что возмутило и продолжало возмущать Надю в семейной драме Полины: неужели самые благородные, самые святые чувства бессильны перед соблазном? Рабочее настроение опять сникло: сделанное показалось примитивным, захотелось все перечеркнуть.

«Сбежать от стыда впору!» — подумала Надя, хмуро поправляя чертеж.

— Здравствуйте! — сказал кто-то подошедший к домику со стороны маяка.

Она быстро обернулась, рука, стиснувшая в пальцах карандаш, опустилась.

— Здравствуйте! Это я, Ахмадша Низамов.

Он остановился так близко у террасы, что стоило ему протянуть руку, и он коснулся бы босых ног Нади, и, словно испугавшись такой возможности, она прикрыла их подолом пестрой юбки.

— Я давно хотел разыскать вас, но, знаете, начал нулевку… — Ахмадша умолк, боясь насмешки, но молчать оказалось невозможно. — Это очень ответственно, когда начинается бурение новой скважины. Ну, и я… я не мог уйти, ни на один вечер нельзя было вырваться.

«А зачем вы хотели разыскать меня? Чтобы рассказать, как проводили нулевку?» — могла бы спросить Надя.

Но ее интересовало все, чем занимался Ахмадша, и, конечно, прежде всего то, почему он не пришел раньше. Он обязательно должен был прийти, потому что еще никто не заставлял ее так ждать и волноваться. Неужели он сейчас распрощается и уйдет? Как задержать его? Надя давно привыкла считать себя взрослой, но вдруг оказалась беспомощной, точно девчонка.

— Почему вы невеселы? Или работа не ладится? — спросила она с непривычным смущением.

— Нет, что вы! — И он без приглашения, легко подтянувшись, сел на край террасы.

Не было в нем лоска, не чувствовалось и модной среди части молодежи небрежно-нагловатой развязности. Хорошая, крепкая рабочая рука легла рядом с рукой Нади, и так радостно стало смотреть на солнце, уже садившееся в низовьях реки и стелившее по водному зеркалу ослепительно золотую дорожку, на небо, где в непрестанном борении цветов и оттенков таяли последние облака.

— Кого я вижу! — крикнула неизвестно откуда взявшаяся Юлия. — У вас тут поэзия, рай земной, а мы, пока ехали, задохнулись от жары и пыли.

Надя с рассеянной улыбкой, будто издалека, взглянула на подружку.

— Это Ахмадша. Ты не ожидала?

— Еще бы! Чего вы тут киснете? — Юлия, сделав над собой усилие, тоже улыбнулась. — Марш в лодку! Поехали кататься, такая красота кругом, от одних соловьев с ума сойти можно!

Поздно вечером, проводив Ахмадшу, девушки долго сидели на террасе, зябко прижавшись друг к другу, и… молчали. От реки веяло свежестью. Буксиры тянули по стрежню баржи и плоты; пассажирские пароходы причаливали к пристани, качая на черной воде отблески огней.

— Как он втрескался в тебя! — с неожиданной грубостью громко сказала Юлия.

Надя вздрогнула, пугливо оглянулась на темную дверь: отец, наверно, уже спал и огонь погасил, чтобы в домик не налетела мошкара.

— Тебе он тоже нравится? — по-прежнему резко спросила Юлия. — Впрочем, зачем спрашивать — и так видно!

Ночью Наде не спалось. Сидя в кровати и опираясь локтями на подоконник, она смотрела на реку и черную кайму острова. Впервые она видела рассвет над Камой; река, молочно-жемчужная в пелене тумана, тускло светилась под низко плывущими облаками, и в этой светящейся мгле разворачивался кормой к берегу крутобокий лебедь — пароход. Белые тугие валы бежали за ним, тянулись полосами. Чуть моросило, и не верилось, что всего несколько часов назад золотисто-розовое вино заката тепло и ярко окрашивало воздух, небо и землю.

На веранде, на раскладушке, беспокойно спала Юлия, громко вздыхала, вертелась, бормотала спросонья.

А утром погода опять разгулялась.

Дронов уехал рано. Девушки купались в желтоватой камской воде, заплывали на далекие глубины, потом вскипятили на примусе чай, напекли сдобных поджаристых оладий из пресного теста. Но только собрались сесть за стол, как явились Юрий и Ахмадша.

Юрий был весел, он думал, что привез Ахмадшу для Юлии (ведь она так часто говорила о нем в Светлогорске!), но, присмотревшись к тому, как вели себя его друзья, быстро погрустнел.

Однако он не отказался от поездки всей компанией на остров и стал собирать удочки.

Сборы неожиданно были прерваны приездом Груздева, Дины Ивановны и Зарифы.

— Это Ахмадша, мама.

Дина Ивановна пытливо посмотрела в лицо дочери.

— Я его хорошо знаю! Мы с Яруллой Низамовичем старую дружбу бережем.

Немножко стесненная приездом матери, Надя вела себя сдержанно, но чем ровнее звучал ее голос, тем ярче светились глаза. Даже подоспевший Витька поддался ее очарованию и не знал, чем услужить.

— Все влюблены! — капризно сказала Юлия, насторожив своим тоном Груздева, и с досады пнула босой ногой подвернувшегося Каштанчика.

— Ты с ним потише! — посоветовал Витька. — А то он не посмотрит, что ты накрашенная, так тяпнет, только держись!

— Убирайся отсюда, — вспылила Юлия. — Сам крутится, да еще паршивую собачонку с бородавкой привел. Может, это у нее злокачественное…

«Сама ты злокачественная», — хотел сказать Витька, но воздержался — такая многолюдность и суетня здесь неспроста: видно, затевается поездка по реке…

— Сейчас достану моторный ботик. И тебя возьмем с Каштанчиком. Ничего, что с бородавкой. В жизни всякое бывает, — сказал Груздев обрадованному Витьке.

32

Груздев сел за штурвал, рядом уселись Зарифа и Юрий. Витька с Каштанчиком пристроились на широкой корме, за Юлией, Ахмадшой и Надей.

Словно белые крылья, взметнулись по обе стороны катера вспененные волны; сдвинулся с места домик с верандой, на которой стояла Дина Ивановна в ярком платье, побежал лес над каменистым мысом и заводью. Небо вдали сливалось с серебристой голубизной воды, а все вокруг, подернутое легчайшей утренней дымкой, было пронизано светом солнца.

Круча правого берега за рукавом протоки отвесно спускалась в реку, дальше — изумрудная лощина, посреди которой полоса особенно густой и зеленой травы выделяла путь родника. Там золотые колонны сосен подпирали хвойную крышу, там — дремучая еловая чаща, прошитая кое-где белыми стежками берез. А вот — оползень; оторвалась и опрокинулась громадная краюха берега, образовав нагромождение земли, древесных стволов и узловатых корней. На узкой береговой кайме — лодки, костры, палатки; женщины в сарафанах, полуголые дети и рыбаки: веселый праздничный набег на природу.

— И сюда докатилась большая вода Куйбышевского моря, — сказала Зарифа, глядя на тополя, видневшиеся вдоль всего побережья.

Они умирали, стоя в реке; вершины их уже пожелтели, и тонкий аромат увядания, напоминавший запах скошенной травы, смешивался с речной свежестью.

Не поворачивая головы, Ахмадша видел смирно лежавшие руки Нади, а легкий край цветастого платья, развеваясь по ветру, забрасывался на его колени.

И еще он видел возле своего лица прядку прихотливо вьющихся ее волос — так близко сидела она.

Груздев вел катер, мастерски управляя на крутых волнах, поднимаемых встречными судами. Витька, привязав Каштанчика к спасательному кругу на корме, умудрился пролезть к рулю и, засматривая вперед через широкое стекло, защищавшее пассажиров от ветра, спросил директора завода:

— Ты, наверно, и пароход сможешь вести?

— Конечно. Только подучиться немножко — и поведу.

— А самолет?

— Самолет не смогу: кабина летчика для меня тесновата.

— Да, ты там, наверно, не уместился бы, — согласился Витька, почтительно оглядывая крутое плечо Груздева и его большие руки, в которых колесо штурвала казалось игрушечным. — Чего ты такой хмуристый? Сегодня выходной! Смотри, на берегу даже пляшут спозаранку.

— Хмуристый я, сынок, от заботу.

— Плюнь на нее, легче будет. Мой папанька, когда на рыбалку едет, всегда так говорит.

Груздев рассеянно улыбнулся. Надя тихонько запела:

Волга-реченька широка

бьет волною в берега…

Мальчик, угадывая его желание послушать песню, обернулся:

— Пуще пой!

Надя вопросительно-ласково взглянула на Ахмадшу и запела громче, но не в полную силу: о своем голосе она была не очень высокого мнения.

Песню подхватила Зарифа; приятным баритоном поддержал окончательно расстроенный Юрий. Ну, хорошо: ревновать не имеет права, но ведь не слепой он! Юлия тоже нервничала: забыв развязные ухватки, точно девочка-школьница, теребила концы косынки.

Пробежав еще километров десять, катер стал разворачиваться в обратный путь. Солнце поднялось уже высоко и теперь сияло над левым берегом, поэтому деревья, повернутые к реке теневой стороной, казались черными в сизоватой дымке. Зато на правобережье все ярко золотело: и стены новых домиков, и стволы сосен, и скалы, и берег, усыпанный народом.

— Какая дивная прогулка! Какая красавица наша Кама! Спасибо вам, Алексей Матвеевич, — сказала Надя, тоже светясь от солнца и счастья.

Он кивнул не оборачиваясь, боясь прочесть по выражению ее лица, что она влюблена в Ахмадшу, но это даже в ее ликующем голосе чувствовалось. Конечно, им хорошо, чудесно, что и говорить!

На берегу залаяла собака. Каштан вскочил, вывернув голову из ремешка и приподняв вислые уши, а тут суденышко качнуло волной от баржи-самоходки, и щенок ухнул в пенистый бурун под бортом.

Груздев убавил ход, сделал один круг, другой, но Каштанчика не было видно.

— Нырнул прямо на дно! — сказала Юлия с нервным смешком.

Витька, поводя отсыревшими глазами, крепился, однако губы его предательски вздрагивали и кривились: вот-вот даст реву!

— Вон твой Каштанчик! — обрадованно закричал Груздев, увидев голову вынырнувшего щенка, подрулил, и все облегченно вздохнули, когда Юрий, которого Ахмадша держал за ноги, выловил и втащил на катер мокрую собачонку.

33

Протока за островом не зря звалась Вилюгой: она то и дело виляла из стороны в сторону, окаймленная таким густым затопленным ивняком, что пристать к берегу было невозможно.

— Отмели уже залило, а когда построят Нижнекамскую ГЭС, то вся пойма будет затоплена, — сказал Груздев.

— Жалко! — от души вырвалось у Нади. — Вся красота, созданная природой, исчезнет, и эти берега, и пастбища, и сенокосы.

— Наденька соловьев жалеет, — недобро усмехнувшись, заметила Юлия.

— Еще бы! Просто до слез! — Надя посмотрела на Ахмадшу, не сводившего с нее взгляда, и от тревожно-радостного волнения на ее глаза и впрямь навернулись слезы.

— На сушу! — потребовала Зарифа. — Хочу хоть на минуточку почувствовать себя Робинзоном на необитаемом острове.

Но остров оказался обитаемым. Вдали, на привольной его равнине, паслись лошади, а в кустах возле большого озера, берега которого захватили рыболовы, курились серебряные дымки костров.

В воздухе звенело пение птиц, цветущие майские травы, казалось, изнемогали от собственного благоухания.

Груздев принес из катера корзину, помог Наде и Зарифе расстелить ковер и скатерть. Юрий с Витькой уже натаскали сушняку, развели огонь и прилаживали над ним чайник с водой. Только Юлия сидела праздно, обвив гибкими руками колени так, что ее остренький подбородок почти лежал на них, да Ахмадша, задумавшись, стоял в стороне — смотрел на дальнюю левобережную гору с чуть видневшейся у ее подножия деревней Скворцы. Странное впечатление производил этот высящийся над поймой одинокий холм, с восточной стороны заросший мелким леском, а на западе точно срезанный ударом гигантской лопаты. Через весь срез тянулись две полосы: светло-серая сверху — известняки, и красная снизу — глина; так складывались породы и там, где бурились скважины.

Но не о работе думал Ахмадша, глядя на эту гору, похожую на богатую юрту. Ветер, с шелковым шелестом тянувший по цветущему разнотравью, доносил запах костров, ржание стреноженных коней, бряцавших боталами, и Ахмадше представились кочевые орды, которые лавиной катились когда-то с востока, вплавь брали водные препятствия, поднимая своей громадой уровень рек и озер. Может быть, среди них были и предки Ахмадши, сметавшие с лица земли встречные села и городища. Целые народы уничтожались огнем и мечом, а потом набегали новые полчища и уничтожали победителей. Кто только не побывал здесь: скифы, половцы, булгары, печенеги, мордва, татары, башкиры, русские!.. Сколько бессмысленных жестокостей, сколько крови видела древняя земля, истерзанная вечной враждой!

— О чем задумался? — спросил Груздев.

— Думаю о… прошлом. — В глазах Ахмадши, обведенных черной каймой ресниц («Погибель девушкам, а не глаза!» — отметил Груздев), засветилась застенчивая улыбка.

— Здесь всегда были войны! А если бы люди не враждовали, то и нефть нашли бы, наверное, раньше.

— Несомненно. Каждая война отбрасывает людей назад со ступеней истории. Хотя повседневные помехи в мирное время тоже тормозят развитие общества. — Ахмадша слушал серьезно, но видеть, как Надя смотрела на него, было уже невмоготу Груздеву, и он обернулся к Зарифе. — Помнишь наших противников, когда мы искали нефть в Башкирии? Как они честили Губкина, называя его сумасшедшим и диким фантазером! Даже нас с Иваном Наумовичем в сомнение вводили. Теперь это кажется невозможным, но факт — мы впадали в уныние и начинали сомневаться. А с каким блеском оправдались научные прогнозы Губкина: и нефть нашли в Башкирии и Поволжье, и руду под Курском, и даже алмазы в Сибири! Жаль только, что сам он не дожил до наших дней.

— Зато родился город Губкин на «Курской Магнитке»!

— Да, Зарифа, город Губкин есть. А Безродному и тому же Карягину мы городов не построим, хотя они и умудрились получить звания академиков. Говорили, что не очень хорошо вел себя Безродный и в тридцать седьмом году. На меня он тоже наклепал, и я имел из-за этого неприятности.

Мрачные воспоминания Груздева вскоре рассеялись, и пикник удался на славу.

Домой вернулись уже в сумерках. На даче Дроновых было шумно и людно, но Юрий и Ахмадша не могли остаться дольше: торопились на работу.

Юлия и Надя проводили их до края леса, где начиналась черта города, но там ребята решили проводить девушек обратно; потом снова все вместе по тропинке, то петлявшей среди береговых глыб известняка, где звенели родниковые ручейки, то бежавшей по опушке темной рощи, дошли до плоскогорья.

— Так и будем провожаться до утра! — пошутила Надя.

Ахмадша промолчал — на душе у него было тесно от кипения чувств и невысказанных слов. Юрий и Юлия, словно мстя за тревожно проведенный день, не отступали от него и Нади ни на шаг.

34

На веранде еще сидели за столом Дроновы, Груздев, Зарифа, усатый Федченко, Голохватова — начальник полипропиленовой установки, и Анна Воинова, у которой строительство первой очереди цеха синтез-спирта близилось к концу.

— Шла бы ко мне, красуля! — произнесла глуховатым, грудным голосом Анна, поворачиваясь к Наде. — Почему ты облюбовала полипропилен? Да этот усатый дьявол, — она без церемоний кивнула на Федченко, — этот жадюга тебя загоняет. Запрягут в разработку какого-нибудь нового метода — патенты они точно блины пекут! Застрянешь — и прости-прощай молодость. А у нас процесс отлаженный, красота-а! — Воинова широко повела рукой, в сухощавых пальцах, украшенных дорогими кольцами, дымилась папироса. — Новаторская работа тоже будет, но в меру, по-человечески.

Вдова фронтовика, Анна жила вместе с матерью и сыном Михаилом, только что окончившим десятилетку. Влюбленная в свое производство, преданная семье, она и о себе не забывала.

Вид нарядной женщины, больше похожей на артистку, чем на начальника большого предприятия, встревожил Надю. «Не потому ли отец оправдывал Пучкова? Ведь она одинокая и еще совсем молодая… Может быть, приглянулась ему?»

Но Надя сразу устыдилась этой мысли: мать, глядя на ощетиненного Федченко, смеялась, как беззаботная девчонка, лицо ее так и дышало счастьем. Протиснувшись к ней, Надя легонько сжала в ладонях ее голову, запрокинула назад и поцеловала.

— Подойди ко мне, солнышко! — сказала Голохватова и усадила девушку рядом с собой. — Не слушай смутителей: раз решила к нам, передумывать нечего. Спирт — промежуточное звено, а мы полипропилен будем давать.

— Почему же меня никто не приглашает? — с ревнивой досадой спросила Юлия. — Разве вам строители не нужны?

— Строители везде нужны, но хватит о полимерах и катализаторах, — скомандовала Зарифа. — Дина еще начнет о пластовом давлении и режиме скважин, я разворошу заботы о тракторном парке… А слушать кто будет?

Она была навеселе и казалась полнее в пестром сарафане и легкой шерстяной кофточке нараспашку.

— Хочу музыки, веселого безделья, а то уже засушила мозги со своими заботами-работами. Все-таки как хорошо ничего не делать! Хотя бы один такой день в неделю устраивать — свидание с природой, а то ведь раз в году, от отпуска и до отпуска. Вот приехала сюда и сразу распустилась, разленилась. Битый час на озере с удочкой — аж в глазах зарябило. Но отдохнула замечательно. — Зарифа посмотрела на девушек. — Цветете, невесты? Мальчики бегают? Я смотрю: даже Ахмадша Низамов к вам стал заглядывать. Он хороший парень, но мать у него суровой свекровушкой будет и с предрассудками: она против смешанных браков.

— Чепуха! — сказала Воинова. — Пусть выходят хоть за самого султана турецкого!

— И я бы за султана-то. Да что-то сватов не шлет! — Зарифа захохотала, и все расхохотались, не устояв перед заразительностью ее веселья.

— Давно пора вас, ведьмочек, повыдавать замуж! — с ласковой усмешкой посочувствовал Федченко. — Только не вздумайте уезжать далеко. В Турцию, наперед заявляю, не пустим! Вы у нас работники золотые. Так что лучше у себя дома устраивайтесь.

— Счастливая наша молодежь. Какая замечательная жизнь идет ей навстречу! — перестав смеяться, заметила Зарифа.

— Вечно нам говорят: «Счастливые вы, молодые, все у вас впереди». Ну, а что там, впереди? — бросила Юлия, вызывающе прищурясь. — Я уже архитектор, но не замечаю, чтобы стала счастливее: работа столько сил берет, а мне лично не дает ничегошеньки!

— Вот это завернула! — пылко возмутилась Зарифа. — Сразу силы свои пожалела. Можно ли сделать что-нибудь, не тратя сил? Нет, ты сначала отдай народу то, что получила от него, а уж потом предъявляй претензии.

— А что я получила? — почти высокомерно спросила Юлия. — Выполняю чужие решения, как прораб, все однообразно, гладко, скучно. Кому это нужно, чтобы люди и здания, в которых они живут, до тошноты походили друг на друга?

— Неправда, мы все разные! — запротестовала Дина Ивановна. — Что же касается зданий…

— Разработай хороший проект, кто тебе мешает? — перебила Зарифа, туго запахивая кофточку и сама подбираясь. — Устрой, чтобы в доме красиво было и удобно. Придумай хотя бы духовку электрическую, вроде стенного шкафчика, — белье сушить, особенно пеленки детские. Через несколько лет у нас электроэнергию во все дела запрягут. Не зря мы речные поймы уничтожаем!

— У тебя есть конкретные предложения? — спросил Федченко.

— Конкретные? — Юлия неожиданно смутилась, даже скупо покраснела. — Я говорю, что мне приходится работать, как прорабу. А личное во мне задавлено.

— Ну, милушка моя, ты сначала создай что-нибудь да переболей за это дело, тогда и говори. Вон братец твой до чего упорный в работе и от молодежных дел не отстает. А? — Федот Тодосович хитренько покосился на Надю, он был убежден в том, что его молодой приятель имеет у нее успех. — Юрий не жалуется на то, что мы его как личность подавили. Да его ни один черт не задавит! И нас тоже. Вот уж как Алексея Матвеевича ели, а он все свое. Хотя, правду говоря, его съесть трудно, вон какой большой! Глазное — жилка творческая в человеке бьется. Тем он и силен.

Часть третья

1

Несмотря на явную склонность Нади к Ахмадше, Юрий не мог сразу признать себя побежденным. Наоборот, у него возникла досада на ту нерешительность, которая помешала ему вовремя объясниться с девушкой, а ревнивое беспокойство заставило искать новых встреч и возможностей для задушевных разговоров. Поэтому, пользуясь правами старой дружбы, он предложил Наде прокатиться с ним в Скворцы, посмотреть сейсмическую разведку.

— Это очень интересная и красивая работа.

Выйдя из конторы заводоуправления, Груздев увидел Юрия возле мотоцикла, в коляске которого сидела пассажирка, повязанная голубой косыночкой. Груздев сразу угадал: Надя!

«Все-таки Тризна очень деликатный молодой человек: другой на его месте запросто предложил бы девушке трястись на багажнике», — подумал Груздев, вспоминая, как Юрий на днях хлопотал хотя бы о временном обмене своей «холостяцкой» машины без прицепа.

Молодой нефтяник уселся на нового конька, мотор взревел и… нет никого: умчались в зеленые просторы. Груздев поглядел в ту сторону и вздохнул, поймав себя на мысли о том, что поездка девушки с молодым Тризной мало его волнует, иное дело, если бы вместо Юры оказался Ахмадша.

Надя любила ездить в прицепной коляске — сощуришь глаза, чтобы не видеть ни мотоцикла, ни водителя, и кажется, несешься по воздуху, как ракета. Кто знает, может быть, еще придется летать и в космосе! Девушка посматривала по сторонам, улыбалась от удовольствия солнцу, быстрому ветру и — конечно — буровым вышкам, разбросанным по холмистому нагорью, — ведь на одной из них работает Ахмадша.

Видя веселое лицо своей пассажирки, Юрий тоже радовался поездке, впервые после прогулки по Каме у него отлегло от сердца.

Оставив мотоцикл на меже возле дороги, они прошли по тропинке, проложенной по зеленой пшенице, и как раз подоспели, чтобы увидеть, как бригада подрывников спускала в узкую, только что пробуренную скважину взрывчатку, похожую на куски мыла, нанизанные на шнур. Потом все отошли подальше.

— Огонь! — скомандовал в полевой телефон оператор, сидевший на прогалинке, устланной стеблями затоптанных злаков.

Взрывник нажал рукоятку машинки, и мгновенно, сильным толчком колыхнув почву под ногами, взлетел в голубизну неба черный столб земли и дыма.

— Эффектнее зрелище, правда, Надя? Взрывная волна дошла до купола структуры и, отраженная ею, сразу уловлена сейсмографами разведки. Едва стихнет первый толчок, возникает второй, и, пока хватит энергии взрыва, будут накатывать эти волны от новых отражающих горизонтов. И все они начертятся зигзагами на ленте записывающего прибора. Вот тебе еще одно достижение современной науки. — Юрий понаблюдал за разведчиками, которые снова пошли на свои рабочие точки, обернулся к Наде и взял ее под руку.

— Ты совсем не думаешь обо мне?

— Нет, я очень часто и хорошо думаю о тебе, — ответила она спокойно.

— Но не любишь! — упавшим голосом с трудом произнес он. Смутился и попробовал пошутить: — Как ты относишься к факту моего существования?

— Только по-дружески.

Ей не хотелось видеть его огорченным, но играть с ним она не могла: отрезала — и все.

Однако не так-то просто убить юношеские мечты: хотя и глубоко опечаленный, Юрий смотрел на нее влюбленно.

— Мне кажется, что я и родился с любовью к тебе, — так давно живет во мне это чувство. Ты не даешь никаких надежд, а оно разгорается еще сильнее. Ничего не поделаешь. Об одном прошу: пусть все останется, как было. Я даже жалею, что вызвал тебя на откровенность. Просто немножко разволновался и решил выяснить…

— Ясность всегда лучше, — с невольной жестокостью сказала Надя.

Неожиданно позади них раздался громкий заносчивый голос:

— Мы работаем, а они и в будни гуляют.

Черномазенькая, похожая на татарку Дуня и цветущая, словно маков цвет, Ленка перетаскивали на новое место тяжелую связку проводов, волоча ее прямо по покорно ложившейся пшенице.

— Что же вы зря хлеб портите? — укорила их Надя.

— Невелика беда, нефтяники заплатят колхозу за потраву! — ответила Дуня.

Ленка дополнила беззаботный ответ подруги:

— Трудно ведь сматывать, да и невозможно переносить все сразу. Разгуливать только не тяжко, да и то вы пешочком не ходите, в коляске прикатили.

— Мы тоже работаем…

— Видно вашу работу! Не зря он тебя за локотки держал!

— А что из этого следует? — небрежно бросила Надя, встревоженная, однако, новым для нее чувством ответственности перед Ахмадшой: неизвестно, как он отнесся бы к ее прогулке с Юрием. И девчонки тут подвернулись. Еще сплетни разнесут! — Поедем, Юра! Меня Пучкова ждет.

Юрий помедлил, на лице его так и было написано: «Может быть, Ахмадша?» Но разве мог он задавать такие вопросы!

— Есть, товарищ начальник, поехали!

И сразу последовало дерзкое:

— Чувствуешь, как она им командует!

2

Алексей Груздев любил смотреть на льющийся из кубов бушующий битум — черный поток, нагретый до двухсот пятидесяти градусов, — который, клокоча и взрываясь фонтанами брызг от прикосновения с водою луж, идет по канавам в открытые карты — пруды.

— Оступись нечаянно — и смерть, — пробормотал Алексей задумчиво.

— Боюсь смерти, — признался Федченко, шедший рядом с ним. — Что за безобразие, право! Делами своими перешагнули грань фантастики, а телом как были, так и остаемся утлы и немощны: в страданиях рождаемся, в болезнях живем и с муками умираем. Паршиво! Негодно! — Он фыркнул, кончики усов его угрожающе ощетинились. — Вот старость тоже, на кой пес она мне нужна: умом-то, кажется, все бы освоил, а на деле то радикулит тебя прижмет, то ревматизм схватит. Кабы можно было омолодиться, то, перекрестясь, прыгнул бы я в эту адскую смолу, как Иванушка-дурачок.

Груздев густо покраснел: он и сам подумывал о том, но сказал деловито, даже холодно:

— Не советую. Лучше подождать — биохимия избавит нас от многих неприятностей.

— Эликсир вечной молодости?

— Нет, но жить человек должен без болезней. Поэтому за дым на битумной установке нас с тобой, Федот Тодосович, следовало бы повесить. Надо придумать какие-то уловители, чтоб не отравлять воздух над Камой.

Федченко повел носом:

— Кислятиной воняет здорово, этим битумные установки всегда отличались. Но если поразмыслить… может, мы из дыма научимся шубы шить!

Жадность новатора глянула было из его глаз, но сразу сменилась откровенным, простодушным любопытством: Барков, выбравшись из машины на заводской магистрали, бежал им наперерез.

Груздев, привычно настороженный в обстановке завода, поспешил к нему навстречу.

— Ну, не зря все-таки вызывали нас в обком! — Барков с ходу остановился, задыхаясь от волнения и одышки, мучившей его в последние годы. — Есть решение ЦК профсоюза создать общественную экспертизу по нашему заводу. В комиссию войдет двадцать девять человек из Москвы, Грозного и Куйбышева.

— Хм! Двадцать девять? Отчего же не тридцать? — пошутил Федченко.

Груздев молча взял бумагу из рук Баркова, прочитал ее, потом сказал, правда, не совсем уверенно:

— Может быть, теперь решится судьба комбинированной установки. Химики, технологи, экономисты видные, мы к ним в придачу, да Беляков со своим проектным институтом подключится. Неужели все вместе не сломим Петра Георгиевича и его шаблонщиков?

— Народ подобрался действительно стоящий. — Барков нетерпеливо переступил с ноги на ногу. — Щелгунов звонил, велел срочно готовить материалы. Эксперты будут их рассматривать в Москве. Потом к нам сюда приедут проверять наличие сырья. А в заключение дело передадут на комиссию по текущим делам в Совет Министров Федерации, чтобы решить, есть ли необходимость создавать у нас комбинированную установку.

Федченко истово перекрестился:

— Дай-то бог, чтоб прочистили кое-кому мозги!

— Дай бог, чтобы вопрос решался не у Работникова в Госплане РСФСР, а в Госплане Союза, — так же истово сказал Груздев. — Платонический деятель этот Работников! Ничего не решает, хотя и заместитель председателя, зато великий мастер волокиты.

— С общественной экспертизой он шутить не посмеет! — заверил Барков.

3

Поручив Баркову срочно созвать на совещание нужных людей, Груздев вместе с Федченко отправился на полипропиленовую установку.

Подъезжая к ней, они увидели Голохватову, которая с истинным страданием на лице следила за тем, как возился на ее территории трактор — один из тех, что были даны в помощь бригаде такелажников: в соседнем цехе поднимали еще одну колонну в сто тонн весом, и трактор держал конец троса, пропущенного понизу. Точно струны, натянулись в голубом воздухе канаты, идущие с блоков высоченных стрел, между которыми медленно-медленно вставал стальной колосс.

Выходя из машины, Груздев снова думал о проекте комбинированной установки, о том, как заседали в Москве три года назад.

Сколько было надежд и горестных разочарований! Когда он уходил после заключительного заседания, у него просто ноги подламывались: еще немного — и хватил бы инфаркт.

«Ну зачем так бесноваться? Отвлечения нужны, всякая там психопрофилактика. Вон Анна Воинова в свободное время иностранные языки изучает. Федченко шахматами увлекается. А я? Не завести ли аквариум с рыбками? Теперь это модно!»

— Будто в моем сердце эти тракторы ворочаются! — громко пожаловалась Голохватова. — У нас ведь тут подземное хозяйство, трубы… Того и гляди, аварию устроят или пожар от искры…

Груздев рассеянно, но понимающе улыбнулся: у всех начальников цехов хлопот полон рот.

— Крепко вцепилась в заводское дело. — Федченко оглянулся на свою бывшую подопечную. — В цехе удержаться ей сыновья помогли: все домашние хлопоты мальчишки взяли на себя. Нынче мы с Юрой заходили к ней, так они у порога нас разули и заставили по коврикам в носках ходить. Уж так она их пробирала: невежливо, дескать, обошлись.

Груздев знал обоих мальчиков Голохватовой. Правильно сделали, заставив нефтяников снять грязную обувь у порога: сами полы моют, потому и чистоту в доме оберегают. Есть у них еще забота — бегать в детский садик за сестренкой. Учатся отлично и спортсмены: зимой — лыжи, летом — футбол.

Однажды, возвращаясь из Светлогорска, Груздев подвез Голохватову вместе с купленной ею стиральной машиной. С каким торжеством мальчики выгрузили и втащили в квартиру тяжелую покупку и как тепло благодарила его начальница заводской установки!

«Сколько доброй силы в душе женщины-труженицы! Она и опора семьи — хозяин дома, и мама нежная, и в цехе твердая рука», — подумал Груздев. Но вдруг он все забыл: Голохватову с ее стиральной машиной, работающих в цехе такелажников, и даже предстоящую общественную экспертизу: у дверей катализаторной возникла странная фигура в асбестовом балахоне и в глухой маске тоже из асбестового полотна. Под этой защитной одеждой Груздев сразу узнал Надю, и у него сердце забилось до звона в ушах.

«Вот до чего увлекся, никаких резонов для тебя нет! — подумал он о себе с укоризной. — Этак и запсиховать недолго!»

— Старательная девушка, технологический процесс ведет четко, — будто издалека донесся голос Федченко.

Голохватова легко догнала их, на ходу бросила:

— Машины, добытые вами, для грануляций полипропилена не годятся. Они для полистирола предназначены.

— Приспособить надо, — с несвойственной ему флегматичностью возразил Федченко.

— Мы тоже так решили. Юра и эта новенькая — сменный инженер Дронова — взялись переделать кое-что. Айнетдинов с ними…

— Ну, значит, будет толк, — хитро улыбаясь, заявил Федченко.

— Должен быть, иначе нам зарез. Всю продукцию надо в гранулах выдавать, а то заказчики ругаются: порошок увлажняется, слеживается, в бункеры заводских прессов его засыпать трудно. — И Голохватова вопросительно взглянула на Груздева: с чем, дескать, пожаловали?

— Поднимите все документы по установке, — сказал он, уже крепко озабоченный. — Возьмите данные по выходу сырья с термического крекинга, договоритесь с начальником газофракционирующей. Мы должны доказать, что располагаем сырьем для выработки десяти тысяч тонн полипропилена. А как стиральная машина работает? — спросил Груздев неожиданно озорновато.

— Стиральная? — Голохватова, недоумевая, покосилась острым глазом и рассмеялась. — Ну, еще бы! Парни мои предовольны: стирают вовсю и рапорт отцу по этому поводу представили.

Муж Голохватовой был летчиком полярной авиации, уезжал надолго, и тогда все домашние переговоры с ним велись по почте.

4

Пробурив наклонную скважину в Камске, Равиль вышел на первое место в тресте. Его успехи давно уже по-хорошему будоражили многих, в том числе Ахмадшу и самого Яруллу.

— Рекорд Низамова — всесоюзный рекорд, — сказал Джабар Самедов на совещании в Светлогорске, где Равилю и его товарищам по буровой бригаде вручили переходящее Красное знамя республики.

Ярулла сидел в президиуме и с гордостью смотрел на Равиля, стоявшего перед народом: его сын, им взращенный и воспитанный, начал набирать высоту, как молодой беркут. А следом так же стремительно поднимался Ахмадша, который вышел со своей бригадой на второе место.

«Ишь ты, „старый интеллигент“, „индивидуалист“! — с любовной усмешкой подумал Ярулла после сообщения Самедова, вспомнив недавний разговор с Ахмадшой. — Равиль огневой, но ты его все равно перегонишь: упорства больше, хотя по виду тихоня. А я от вас обоих отстал».

Тут-то и встревожился знатный мастер, и на лице его выразилась неуместная мрачность. Он не привык следить за собой, поэтому, глядя со стороны, легко можно было догадаться о его душевных переживаниях. В самом деле — отчего мог вдруг загрустить знатный бурмастер, когда так чествовали двух его любимых сыновей?!

Конечно, на Исмагилове, где он работал, были особые причины для отставания всей конторы бурения. А бригада Яруллы осваивала новый метод. Но все равно не легко утратить звание передовика, тем более что у Яруллы появилось, пока еще затаенное, сомнение в своих силах. Он бурил сейчас скважину не на глинистом растворе, а на чистой воде, все время увеличивая скорость проходки, так как малейшая задержка грозила обвалом пород. Другие буровики смотрели на него как на сумасшедшего, жалели, насмехались, негодовали, но он уперся, не слушая даже товарищеских окриков Самедова.

— Хорошее хочу ввести в практику.

— А если не сумеешь и завалишь все дело?

— Надо суметь, я не для того взялся, чтобы шуму наделать, как та птичка, которая собиралась море зажечь!

«Ну как вправду произойдет обвал в скважине да прихватит инструмент? — думал он, с беспокойством посматривая то на сыновей, то на Джабара Самедова сидевшего тоже в президиуме. — Фу-ты, какой важной фигурой стал Джабар! А я не успел поучиться, и теперь даже не знаю, чем кончится моя затея. Придется еще поговорить с Ахмадшой. — И Ярулла охнул так, что все соседи посмотрели на него. — Теперь буровые мастера почти сплошь инженеры: новые методы требуют и исполнителей новых, ученых». И опять Ярулла шумно вздохнул, словно усталый бык, не замечая, что обращает на себя внимание.

— Чего ты такой невеселый? — спросил его после собрания Джабар Самедов. — Козырем должен ходить. Сыны-то отличились, на всю республику прогремели!

— Сыны — да, только я против них, ученых, уже не гожусь.

Самедов взглянул на Яруллу сочувственно. Он хорошо понимал его состояние. Недаром сам в свое время яростно штурмовал науку. До сих пор снилось ему, что у него еще не сданы госэкзамены и надо защищать диплом; иногда он видел во сне, что проваливается на экзамене, и просыпался в страхе. Почему же Ярулла, давний его соперник, не захотел вместе с ним пройти через эти трудности? Чем утешить его теперь? Не умея дипломатничать, Джабар сказал с запинкой:

— Ничего… годы твои немалые, все равно скоро на пенсию.

Сказал — и неловко стало: так перекосилось лицо Яруллы.

— Тебе хорошо говорить, — тихо обронил мастер. — Тебя, понимаешь, на пенсию не пошлют, пока сам не пожелаешь.

— Моя работа физической силы, конечно, не требует, но здоровье тоже точит: очень хлопотливая и ответственная.

— Да ведь не силой превзошли меня сыновья, силенка у меня еще есть! Знаниями перешибли. Вот, понимаешь, бурю на чистой воде, а как удастся пройти нижние обвалистые горизонты? Начали было с Ахмадшой прикидывать, да ты его в Камск откомандировал. Тут вся загвоздка в том, чтобы пробиться через опасные породы, не загубив хорошее дело в самом начале. — Ярулла придвинулся к старому приятелю, сжал его руку в своей тяжелой ладони. — Давай вместе думать! Когда-нибудь надо же облегчить каторжные эти работы на глиномешалках! Пятнадцать лет назад я не пошел бы по такому пути: медленно тогда бурили. Теперь скорости другие, до двадцати тысяч метров проходку даем. Это, считай, десять скважин в год. Но, боюсь, в кыновских глинах увязну.

— Переходи на раствор, — отговорился Самедов, занятый мыслями о стремительно летящих годах, о своей несложившейся личной жизни.

— Нельзя шарахаться от каждого препятствия, точно овца. Помоги мне, подумай.

— Ладно, подумаю. Ахмадше все-таки скажи, у него голова посвежее. Да… — Тут на лице Самедова появилось выражение особенной сосредоточенности. — Вот что: пора тебе женить Ахмадшу. Помнишь, ты мне рассказывал о своем фронтовом побратиме Юсуфе Галиеве… Вы с ним загадывали породниться через детей. Учти, если уговор остается в силе, опоздать можешь — говорят, Ахмадша к Дроновым часто наведываться стал. Как ты на это смотришь? Будь моя воля, я бы, конечно, с радостью окрутил его с Надеждой.

Ярулла совсем помрачнел.

— Ты в сердечных делах ветрогон.

— Не отрицаю. Но все-таки постоянство в чувствах имею, хотя и не впрок пошло. Если бы, чертяка бестолковый, не стал на моем пути к Зарифе, был бы я самым счастливым человеком.

— Если бы я не стал на пути? — изумленно переспросил Ярулла.

Он давно знал о любви Джабара Самедова, который никогда и не пытался ее скрывать. Но как тот догадался о чувствах Зарифы?

— Ты полагаешь, что я слепой? — хмуро упрекнул Самедов. — Я все понял еще до той ночи, когда мы с тобой в будке схватились. Помнишь, в метель Зарифа пробилась к нам на буровую на тракторе? Я видел, чем она дышала, какая отчаянность в ней кипела. Завидовал тебе страшно и только диву давался, зачем ты и себя и ее мучил?

— О том никому знать не полагается. Тут с наскоку не разберешься.

— Да где уж нам!

— Не обижайся. Просто очень разные у нас характеры: то, что мне дорого, для тебя пустяк. Ты даже о том не горюешь, что детей не нажил. Вот насчет Ахмадши и дочери Дронова закинул. Тут я словом связан. И Наджия никогда не согласится на его брак с девушкой другой национальности. Этим, понимаешь, шутить нельзя.

— Я не шучу. А коли ты связан словом, так почему до сих пор тянул? Или, думаешь, у сына никаких жизненных запросов нет?

Ярулла еще круче свел брови: да, дети стали взрослыми, но дома они находились под крылом родителей, и очень расстроило и встревожило его предупреждение Джабара Самедова.

Было отчего расстроиться! Нынешней весной встретил он в Казани Усманова, заслуженного председателя колхоза из деревни Акташ. Тот рассказал ему, что его правнучка Энже, окончившая техникум в Саратове, живет и работает теперь в Акташе. Усманов напрямик напомнил Ярулле о его уговоре с фронтовым другом Юсуфом.

— Надо познакомить наших молодых людей, — сказал Усманов. — Пусть погуляют вместе, поговорят по душам. Ведь теперь не старое время, чтобы женить против воли.

Видимо, крепко надеялся старый Усманов на обаяние своей Энже, когда предложил Низамову поскорее устроить встречу ее с Ахмадшой. Однако Ярулла, занятый по горло работой, видя безмятежное спокойствие сына, не заметил, как снова упустил дорогое время. И вдруг на тебе: тихоня Ахмадша успел влюбиться!

Ярулла по себе знал: любовью не шутят. Но знал он и то, что если не любовью, так своим поведением, по крайней мере, управлять можно и должно. И надо же было Самедову послать на Каму бригаду Ахмадши, а тому сразу встретиться там с дочерью Дронова! Но именно оттого, что речь шла о дочери Дмитрия, старого доброго знакомого, вдруг и померещилось Ярулле: все обойдется проще, как бывает в родной семье.

«Если к тебе придет гость и начнет раскачиваться на стуле, ты ему ничего не скажешь. А близкого человека запросто одернешь: сломаешь, дескать, стул, дурень этакий! — думал Ярулла. — Но стул — пример пустяковый, а тут вопрос о самом важном: слово дано, семейная честь затронута».

Был на фронте сержант Юсуф Галиев. Плотный, приземистый, круглоголовый, слыл он силачом и храбрым солдатом, а особенно прославился тем, что, раненный, приволок однажды «языка» — матерого эсэсовского офицера.

— Словно волк барашка принес! — шутил Юсуф в медсанбате, хотя этот «барашек» оказался почти наполовину больше, чем раненый сержант. — Очень я рассердился, когда он во мне дырку сделал.

Ярулла не раз хаживал с Юсуфом по вражеским тылам, вместе уходили от смерти и так подружились, что стали настоящими побратимами. Можно ли забыть, как лежали они под пулеметным огнем в глубокой воронке на ничейной полосе? Когда особенно заболела душа, достал Ярулла фотокарточку: худенький, остроглазый Равиль, похожий на лисичку, Минсулу с двумя большими косами и Ахмадша с маленькой Хаят на руках. Юсуф долго рассматривал ребятишек. Особенно приглянулся ему круглолицый, серьезный Ахмадша. Видно, мальчик боялся уронить сестренку, да и охота была самому глянуть в объектив, поэтому держал он ее в охапке, словно сноп, наклонив в сторону и закусив от усердия нижнюю губу; вот и вышел таким, будто заглядывал в душу солдата.

Достал и Юсуф фотокарточку из кармана гимнастерки: молодая жена и крошка девочка — настоящая кукла. При виде милых сердцу немного успокоились бойцы, даже перестал их тревожить леденящий посвист пуль. Ярулле тоже пришлась по душе дочурка Юсуфа; само собой вышло так, что поклялись солдаты в вечной дружбе. Условились: если один из них останется на поле боя, другой будет помогать семье погибшего, а позднее сосватает Ахмадшу и Энже. Только дети должны подружиться, прежде чем зайдет речь об их свадьбе.

В той необычной обстановке подобное решение, порожденное мечтой о милой, простой, мирной жизни, было естественным, и то, что Юсуф через несколько дней умер на руках у Яруллы, еще прочнее скрепило их неписаный договор.

Но, вернувшись с фронта, Ярулла Низамов никому, кроме жены, не рассказал об этом, хотя обещание соблюдал свято: писал письма вдове товарища, аккуратно посылал деньги, а Наджия отправляла посылки с гостинцами для маленькой Энже. Только встретиться все не доводилось: вечно занятый работой да семейными хлопотами, упустил Ярулла возможность познакомить детей, и даже после напоминания старого Усмана сплоховал — не собрался в Акташ. А вот теперь извольте радоваться: у Ахмадши симпатия появилась. Как теперь сказать ему об Энже?

Волнует Низамова и Минсулу: увлеклась приезжим пустозвоном и ни о ком другом слышать не хочет. Ну, красивый, ну, танцевать умеет, ну, может, и сам увлекся немножко. Но что из этого? Увез бы ее в Казань, а там бросил бы, встретив другую красотку. Однажды Ярулла видел, с каким пренебрежением отнесся он к бедняге Гайфуллину; чуть не сбил старика с ног и «виноват» не сказал. Конечно, Надя — совсем иное дело. Даже сравнивать нельзя, но слово, данное погибшему другу, было для Яруллы священным, тем более что ему очень хотелось иметь сноху татарку…

— Пойду домой, — сказал он, торопясь поговорить с сыном, пока тот не уехал в Камск.

— Подожди. — Джабар Самедов с необычной для его грузного тела легкостью догнал Яруллу. — Почетом отметили твоих сыновей. Надо же отпраздновать это дело. Даже правоверный мусульманин посчитал бы своим долгом выпить с друзьями по случаю такого события, а ты хоть бы пол-литра поставил за мои сопереживания!

— Верно, выпить полагается. — Ярулла не удержался от грустной усмешки. — Трестом управляешь, а все, как бывало, о поллитровках толкуешь! Ну-ну, не вскипай! Пойдем. Наджия по случаю встречи с сыновьями йочпечмаки с утятиной хотела испечь.

5

Сыновей дома не оказалось: Фатима с Равилем пошли в гости к родным, а Ахмадша сразу после совещания уехал в Камск.

— Новый костюм захватил и убежал на автобус, — обиженно сообщила Наджия. — Поговорить с ним не успела. Даже с сестрами не повидался! И Равиль торопился: прямо от родни поедет на Каму.

Ярулла слушал и все больше мрачнел: встревожившая его догадка Самедова становилась явью.

Минсулу и Хаят дома тоже не было.

Наджия подала на стол. Сели. Молчком выпили.

Нехотя закусывая йочпечмаком — треугольным пирогом с мясом и ломтиками картофеля, капая жиром на тарелку, Ярулла сказал:

— Давай потолкуем о моей работе; может, посоветуешь что дельное, и поеду-ка я в Камск. Надо сегодня же поговорить с Ахмадшой.

Но Джабар был не расположен толковать о делах.

— Вместе поедем на моей машине. Раз оба именинника отбыли на новое местожительство, кутнем с ними по-холостяцки там.

Но в Камске кутнуть опять не удалось: хозяйка избы, где Ахмадша с братом сникали квартиру, сообщила:

— Вымылся, начистился и укатил на мотоцикле. — Заметив, что отец гневается, она добавила: — Мог бы и в старом костюме поехать: все равно запылит.

Ярулла махнул рукой:

— Костюм — шут с ним!

Долго, не снимая плаща, сидел он у стола, подперев ладонью голову, вспоминал маленького Ахмадшу, милого, тихого мальчика. Такой видный парень вымахал: и собой хорош, и с образованием, и на работе положение отличное. Даже на собственном мотоцикле гоняет, о чем и не снилось отцу в молодые годы. Костюм не костюм. Любая вещь к его услугам — пожалуйста! А вопрос семейной жизни может обернуться плохо: вдруг Надежда окажется гордячкой и захочет мужа под каблучком держать? Теперь каблук тоже не каблук — шпилька вострая, и сама эта девушка штучка тонкая, избалованная, наверно, интеллигентными родителями. Почему так нескладно получается? И Самедов куда-то исчез. Неужели по прежней привычке за какой-нибудь женщиной увязался?

Громко стукнула калитка, во дворе послышались быстрые мужские шаги; Самедов так никогда не ходил — все вразвалочку. Ярулла, волнуясь, потянулся к окну, заставленному простенькими живучими деревенскими цветами, однако вовремя спохватился, застыл на месте, как и подобало родителю.

Но вместо Ахмадши вошел Равиль и остановился изумленный: каким образом отец раньше него очутился в Камске?

— Случилось что-нибудь?

— Куда уехал Ахмадша?

Молодой нефтяник сделал вид, что не знает, где проводит брат свободные вечера; тонкое, подвижное лицо его было сейчас непроницаемо. О влюбленности Ахмадши он, конечно, догадывался; стоило хоть раз увидеть парня в состоянии рассеянной задумчивости, уставившегося сияющим взглядом неведомо куда, и все становилось понятно. Но кто его любимая, Равиль не знал: не произошло еще у братьев разговора по душам. Слышал он о встречах с Юлией и Надей Дроновой, и еще две хорошенькие девушки — Дуня и Ленка с сейсмической разведки — частенько похаживали, обнявшись, мимо избы, где жили буровики, звонко смеялись, пели. Как относился к ним Ахмадша? С которой из них встречался? Однажды Равиль застал у ворот Дуню и Ленку, когда они приглашали Ахмадшу на танцы; но в тот вечер он уезжал на базу.

— Плохо смотришь за младшим братом! — сердито упрекнул отец.

Заслышав тяжелые шаги Самедова, он достал из сумки две поллитровки, полкилограмма колбасы и банку консервов.

Джабар ввалился, как ухарь-купец, держа под мышкой буханку хлеба, с торжеством поставил на стол бидон с солеными огурцами.

— Всю деревню обегал. Время такое: ни малосольных, ни прошлогоднего засола, а вот явилась прихоть — и достал.

— Шофера бы послал, чем самому ходить по дворам, — глухо отозвался Ярулла.

— Это хуже. Сам-то я — шутя, а шофер при случае нажалуется: эксплуатирует, дескать, меня управляющий трестом, использует не по специальности. Буханку купил просто из амбиции. — Джабар сел на лавку, вытер платком разгоряченное смуглое лицо, уже утратившее из-за полноты резкость очертаний. — Взяли меня ребята в оборот у ларька. Хлеб, мол, привозят черствый, а то и с плесенью. Неделями свежевыпеченного нет. Вот что значит прощупать жизнь собственными руками!

Равиль понял: старые друзья решили запросто, как в прежние времена, отпраздновать сегодняшние события. Но почему они приехали сюда?

Молодой мастер торопился на новую буровую точку, прием которой нельзя было откладывать, и не мог принять участия в домашнем застолье.

Он уже получил по меньшей мере сто выговоров от Фатимы за поспешный выезд на работу, и лишний выговор от стариков его не страшил. С женой расставаться было трудно. Всю неделю она забрасывала его письмами: и скучно, и Рустем беспокойный. Желая придать ей бодрости, Равиль сослался на пример своей матери, которая никогда не сетовала на скуку и вообще ни на что не жаловалась, но на Фатиму это не произвело впечатления, ведь она из интеллигентной семьи, образованная, диплом имеет, и постоянно сидеть дома в обществе свекрови ей тоскливо. О жене Равиль много думал и тревожился. Другое дело — Ахмадша: он не маленький мальчик, а брат не нянька ему. Однако семья есть семья, и отец имел право упрекать.

Равиль уже выходил из калитки, ведя мотоцикл, когда увидел неспешно шествовавших мимо Дуню и Ленку.

— Девчата, вы не видели моего братишку? — без церемонии спросил он.

— Покатил на пристань. Там у него зазноба завелась. — Ленка обидчиво скривила полные губы. — Надежда Дронова, дочка директора химкомбината. Конечно, не нам чета!

— Сегодня с Ахмадшахом, а завтра с заводским инженером гуляет в обнимочку! — съязвила Дуня.

— С Ахмадшой она только по выходным, а заводской всегда под боком… — добавила Ленка, ревниво вспыхнув.

Насплетничали и пошли себе.

Мы на лодочке катались,

золотистый, золото-ой!

Не гребли, а целовались… —

голосисто завела смешливая Дуня, обняв подружку за плечи.

«Дочка директора химкомбината? Значит, брат с Надей встречается!» Бурмастер оглянулся на окна избы: отец стоял у распахнутой створки и провожал девчат угрюмым взглядом.

Нефтяник торопливо сел на мотоцикл: при всей пылкости характера он не переносил домашних свар, с детства привыкнув к согласной жизни родителей.

— Начинает вольничать сынок, к бабам потянуло? — спросил Самедов, сохранивший былую грубость речи. — Ничего, не горюй: парень взрослый, не мальчишка шестнадцати лет.

— Мой сын распутничать не станет, — убежденно возразил Ярулла. — Не тому я их учил.

— Если ты уверен, что внушил детям твердое понятие о морали, тогда чего же боишься?

— Не успел обещание выполнить насчет Ахмадши. Ты же говоришь, он за дочерью Дронова погнался? И здесь, в деревне, об этом уже известно! Слышал, как девушки отозвались о Надежде Дмитриевне? Не того я хотел бы для своего сына.

Самедов удивленно свистнул.

— Скажи на милость! Он бы не того хотел. Мало ли болтают из зависти! Надя, пожалуй, даже слишком серьезная. Инженером работает и наружностью хороша.

— Хороша она, слов нет, а только, понимаешь, совсем не то, что нужно.

— Черт знает, чего тебе нужно! — рассердился Самедов. — Персидскую княжну метишь заполучить в невестки? Ну, сговаривались с Юсуфом… Дело прошлое. Теперь уже все равно не поправишь!

— Не хочешь поправить, не вмешивайся! — отрезал Ярулла и так сильно наклонил поллитровку, что водка плеснулась через край стакана.

Впервые в этот вечер он пил, не уступая Джабару, но, почувствовав, что опьянел, потребовал немедленно вернуться в Светлогорск.

— Под крылышко супруги потянуло?

— Обязательно, — жена надежный щит, да и внучонок ждет.

А на самом деле не хотел Ярулла сейчас разговаривать с сыном: боялся наговорить лишнего, да и не мог показаться ему на глаза в нетрезвом виде — берег родительский авторитет.

6

Дронов ни в чем не стеснял дочь. Ахмадша ему нравился, и к Ярулле Низамову он относился с большой симпатией, поэтому выбор Нади его не тревожил.

Но когда она в клетчатой короткой юбке и беленькой кофточке сбегала с террасы, то показалась ему совсем еще девочкой; и вдруг жаль стало ее, устремленную к чужому человеку, который, все ускоряя шаги, подходил к даче.

Однако встретились они внешне сдержанно, только взялись за руки и, не зайдя к отцу, сидевшему на веранде, как в стеклянном аквариуме, и, конечно, видному издали, медленно пошли к лодке, привязанной у мостков.

Не обижаться же на них! Дронов вышел на террасу.

— Здравствуй, Ахмадша! А ты, Надек, взяла бы жакет. К вечеру на реке будет прохладно.

Низамов словно очнулся, побежал поздороваться с Дмитрием Степановичем и взять жакет. А Надя? Она неотрывно смотрела на избранника своего и улыбалась, в лице ее светились радость и гордость.

У Дронова больно дрогнуло сердце.

«Будь счастлива, моя дорогая девочка! У всех есть эта возможность, но далеко не все умеют быть счастливыми».

Теплоход прошел и остановился у пристани, длинные волны покатились от него, с плеском начали биться о берег, о сваи мостков.

Ахмадша, не обращая внимания на летевшие брызги, спрыгнул в лодку и, подогнав ее ближе, помог Наде сесть. И опять Дронова странно тронуло то, что его дочь, спортсменка и альпинистка, принимает ухаживания этого светлоглазого смуглого юноши как нечто должное, будто она сама не могла так же лихо спрыгнуть с мостков в качающуюся лодку.

— Смотрите, Ахмадша, пассажиры всегда сразу спешат к роднику. Раньше его называли Святой ключ. Вода в нем прозрачная, как стекло, и такая холодная, будто течет с ледника. Я слышала, здесь в поселке над мысом когда-то жила красивая девушка… А к местному купцу, гнавшему хлеб из глубинки, приезжали торговцы с Поволжья. Один из них полюбил красавицу, а потом бросил. Она не пережила горя, которое тогда было еще и страшным позором. — Губы Нади дрогнули от жалостного сочувствия. — Конечно, в те времена у девушки, от которой все отвернулись, был один путь — в омут головой. И, однако, сразу видна слабость характера.

— Отец рассказывал нам эту историю. Я понимаю, он хотел предостеречь нас от легкомысленного отношения к жизни, он прав… Зачем же? — Ахмадша покраснел, плавными взмахами весел гоня лодку, отбросил назад косо свалившуюся до самых бровей прядь черных волос. — Ведь самое прекрасное на свете — дружная семья. Как хорошо поговорить по душам со своим отцом! Я за очень многое благодарен ему. Раньше я любил его больше всех на свете.

— А сейчас?

— Так же люблю. Нет, еще сильнее: он дал мне жизнь и вот… возможность встретиться с вами. — Ахмадша опустил весла, подался вперед в страстном порыве. — Я теперь не могу без вас, Надя!

Она не ответила, сосредоточенно следя за движением воды у борта лодки. Сердце ее сильно билось.

— Надя! — боязливо и настойчиво окликнул он.

Девушка выпрямилась, посмотрела в его побледневшее лицо.

— Да. Я тоже… Я все время думаю о тебе.

Они причалили к острову у взвоза бакенщика и вышли на пойму. Недавно тут шумели покосы и над Камой веяло ароматом вянущих трав, а сейчас везде стояли светло-серые стога.

Шагая по ковру отавы, молодые люди приблизились к озеру, где среди настила плававших листьев ярко белели кувшинки, а вдоль берега пылали метелки малиновых цветов, похожие на старинные канделябры. За озером зеленело поле ровно и густо вымахавших болотных трав, они тоже цвели. Особенно хорош был хрупкий стрелолист с торчащими, словно клювы цапель, молодыми листьями. Светлая кашка прозрачной дымкой стелилась над тучными зарослями этих не тронутых косой трав, за которыми тоже стояли стога недавно накошенного сена, особенно четко рисовавшиеся на фоне синих обрывистых гор правобережья Камы, подступавших к самому острову.

Надя и Ахмадша шли и не могли наговориться. Так легко и весело стало им после взаимного признания. Иногда они останавливались и смотрели, как солнце, садясь за горы, золотило заросли ивняка и тростник в верховьях озера. Кувшинки, готовясь к ночи, закрывали свои цветы, а их круглые коричневатые листья, точно охрана, плавали кругом, переплетаясь длинными прочными стеблями.

Ахмадша сел в рыбацкую плоскодонку, выдернул из воды несколько кувшинок, связал пучок гибким стеблем, и Надя, как бесценный дар, приняла влажный букет.

— Скоро начнутся птичьи разговоры: перед зарей среди птиц всегда большое оживление, — сказал Ахмадша.

И правда, засуетились камышовые воробьи, утки, еще не пуганные охотниками, начали звонко рассекать воздух, вырываясь с азартным кряканьем из частых зарослей рогозы и камыша. Другие, возвратясь с дневной кормежки, перед тем как забиться в гнезда, купались, споласкивая запыленные в полях перья, ныряли, встряхиваясь, плескали крыльями по воде, подзывали свои бойкие выводки. Стрижи с писком и разбойным свистом стремительно носились в воздухе. На тысячи ладов запели хоры в береговых кустах. Только зоркий ястреб, не поддаваясь очарованию летнего вечера, хищно парил над землей, упорно высматривая добычу, но и его могучее парение говорило о красоте и неповторимости жизни.

Робея и радуясь, Ахмадша обнял Надю, притянул к себе. Она, не сопротивляясь, положила ладони на его плечи, привстала на цыпочки, и губы их встретились.

* * *

Ночью ей приснилась кувшинка, похожая на сказочную ладью. Сверкая белизной, она плыла по глади реки, а плотное, в полнеба вставшее красное облако косым парусом вздувалось над нею. Все было пронизано необычным ослепительным светом, и казалось, он исходил из громадной чаши цветка, несущего, как солнце, свою золотую сердцевину.

Гудок парохода разорвал сон. Утро еще не наступило. А Кама… При каждой встрече она иная. Вот сейчас бледно-серая, жемчужные отблески бродят по ней, беглые и смутные, как обрывки сновидений.

Возле террасы, где поздно вернувшийся отец оставил машину, послышалась странная возня. Надя приподнялась в кровати, опираясь на подоконник, выглянула наружу.

Каштанчик и Грозный рыли яму под автомобилем, выгребая черную землю, привезенную для клумбы, но притоптанную прохожими. Вернее, рыл Грозный, а Каштанчик прыгал кругом, хватал брата за уши, за хвост, но вымазались до глаз оба. Устав от «работы», кинулись к реке, стали как медвежата носиться взапуски по мелководью вдоль берега. Пучок кувшинок, привязанный у мостков, заколыхался на волнах, поднятых прошедшим катером, и щенята, зайдя глубже, принялись трепать букет.

Пришлось накинуть халат и бежать на берег, спасать дар Ахмадши. Одна кувшинка поплыла. Но это было иначе, чем во сне: цветок плыл, перевернувшись чашечкой вниз. Забредя наискось по течению, Надя поймала его и, держа на ладони сжатые в щепоть темно-зеленые поломанные створки, приоткрывшие мертвую белизну лепестков, подумала с сожалением: «Как хороши были цветы там, на озере, и во что превратились!»

Она сердито посмотрела на собак. Каштан разлегся на животе, вытянув задние лапы так, что их черные подушечки вывернулись кверху, и весело шевелил хвостом. Сердиться на него было невозможно. Девушка пошла по берегу, по прохладным камням, кое-где поросшим шершавым лишайником и крохотными цветущими травками-заморышами, шла и всем существом впивала свежесть раннего утра. Справа, в полях, блеснула бледная звездочка далекой вышки, такая же светит над буровой Ахмадши. Подумав снова о нем, Надя поняла: как бы ни сложилась в дальнейшем ее жизнь, а прежний покой утрачен навсегда. Но сожаления об этом покое не было.

7

Быстро промчалось время с тех пор, как Зарифа окончила заочное отделение Саратовского института. Много женщин — трактористок и шоферов — училось там вместе с ней, и никого это не удивляло, будто так повелось спокон веку, но сама Зарифа, размышляя о своей судьбе, поражалась тому, что она, босоногая деревенская девочка-башкирка, стала ответственным работником. Сейчас она стояла на дворе автобазы, наблюдая за выходом на линию бортовых грузовиков, автобусов и громоздких спецмашин. В настежь распахнутую дверь диспетчерской, то и дело сшибаясь плечами, протискивались шоферы: туда — с талоном механика, разрешающим выезд, обратно — с путевкой.

Сизые голуби реяли над нетерпеливо дрожащими машинами, присаживались на паровые колодцы посреди двора.

«Что творится с Яруллой?» — гадала Зарифа, находившаяся под впечатлением сбивчивого рассказа Хаят о том, что отец вместе с Джабаром Самедовым ездил вчера в Камск, вернулся пьяный и его — непривычного к выпивкам — едва втащили в квартиру.

Конечно, иной человек, проиграв в соревновании с собственными сыновьями, мог бы напиться с досады, но для Яруллы это было исключено. Зарифа слишком хорошо знала его, чтобы допустить такую возможность. В чем же дело?

Вместе с начальником гаража и старшим инженером транспортной конторы она прошла в профилакторий, который был ее гордостью и вызывал зависть всех соседей. Цех капитального ремонта тракторов у нее не хуже, чем в буртресте у Джабара Самедова, механическая мастерская — чудо. Около двухсот спецмашин и вахтовых автобусов в ее укрупненном хозяйстве, почти сто бортовых грузовиков да мощных тракторов полсотни. Подумать только: когда-то пределом ее дерзаний был единственный на разведке старенький «фордзон». Но, однако, недовольна Зарифа: волнуют ее неполадки в работе.

«Спихнули все на одни руки! — сердилась она. — Разве можно справиться с такой махиной? Ремонт — чистое горе! Хоть и не хочется одалживаться, а придется звонить Самедову (будь он неладен, напоил зачем-то допьяна Яруллу!), надо просить ходовые части. А в обмен?.. Что я им дам в обмен? Хоть бы уж скорее налаживали производство деталей из пластмасс, обеспечили бы нужды водителей!»

— Вы что тут собрались? — спрашивает она шоферов, рассевшихся на скамейках у стола в углу профилактория.

— У нас чепе, Зарифа Насибулловна! — сообщает откуда-то вдруг появившийся Фарих, шофер Самедова. — Председатель товарищеского суда попал в вытрезвитель. — И под общий смех самедовский шофер поясняет: — Выпили они с дружком, потом проголосовали на дороге, а только сели — стали ругаться, драку затеяли. Их этой же машиной и доставили в вытрезвитель.

Зарифа слушает без улыбки, строгая, в темном костюме и хромовых сапожках. Еще бы красную косынку — и хоть на плакат: женорганизатор тридцатых годов. Очень огорчило ее такое ЧП.

— А ты почему?.. — Она хотела спросить Фариха, почему он околачивается в чужом гараже, но, увидев хорошенькую Глендем, осеклась: Груздев в Светлогорске и прислал машину заменить какую-нибудь мелкую деталь, а Фарих, узнав об этом, заскочил сюда, чтобы встретить свою симпатию. — Ну-ка, на минуточку, товарищ дорогой!

8

С Фарихом у Зарифы давняя дружба, она его и Самедову рекомендовала; поэтому, отойдя с ним в сторону, спросила прямо без обиняков:

Что там наши старики начудили вчера в Камске? Ничего особенного! Хотели вместе с сыновьями Яруллы Низамовича выпить за победу, а пришлось пить вдвоем, вот каждому и перепало лишнего. Где же были сыновья? Равиль на буровую торопился, а Ахмадша — к любушке уехал. На беду, подошли девчата из Скворцов, начали глупости болтать. — Фарих замялся, но он привык разговаривать с Зарифой откровенно. — Называли дочку Дронова. Сказали, что она не только с Ахмадшой, а еще с кем-то гуляет. Как Ярулла Низамович отнесся к этим разговорчикам?

— Всю дорогу, когда ехали обратно, ругал моего хозяина. «Ты, говорит, ничего не понимаешь, ну и молчи! Плохо, говорит, что я недосмотрел за Ахмадшой, теперь трудно будет выправлять дело.

Зарифа подумала негодующе: «Ничему его жизнь не научила, откуда в нем самодурство появилось! Решил, как крыловский медведь, на свой лад дуги гнуть! Мало ему того, что Минсулу несчастной сделал! Хочет и сыну запретить жениться по любви». Она вспомнила день, проведенный на Каме, сияющие глаза Нади и Ахмадши, сокрушенно вздохнула:

— Девчата, конечно, от зависти сплетничали…

После короткого совещания в профилакторий зашел Илья Климов, начальник цеха капитального ремонта скважин. Когда-то, работая верховым, он не мог и двух страничек прочесть без того, чтобы его не бросило в сон, а тоже стал инженером!

— Как живем, Зарифа Насибулловна?

— С кадрами своими не слажу!

— Я к тебе как раз по этому вопросу, — осторожно начал Климов. — Выдели, пожалуйста, для нашего цеха четырех шоферов со специальным автообразованием. Ведь мы на промыслах — главное звено, нам и основное внимание должно уделяться.

— Все вы главные! — с досадой бросила Зарифа.

Но в цехе Климова работал ее сын Салих, к которому она относилась с затаенно-виноватой нежностью, до сих пор он не знает, что Зарифа не любила его отца. И конечно, боевой это цех — ничего не скажешь!

— Ладно, подберу тебе хорошую бригаду, — пообещала она Климову, выйдя с ним на улицу и усаживаясь за руль «газика»-вездехода. — Но нужно всем шоферам спецмашин освоить работу по ремонту скважин: требования на производстве с каждым годом растут.

И ей представилось, как тяжело Ярулле уступать дорогу молодежи.

«Что же поделаешь, — мысленно обратилась она к нему, — новое время — новые песни, а кто на старый лад сбивается, того по лбу бьют».

9

Приехав на тракторную базу, Зарифа направилась в мастерскую, но на полпути ее перехватила бойкая женщина-диспетчер.

— У телефона Климов, просит, срочно пять бульдозеров и трактор-подъемник.

— Что у них стряслось? Я только сейчас с ним разговаривала.

— В Исмагилове открытый фонтан…

— На чьей буровой? — уже на бегу в диспетчерскую крикнула Зарифа.

— У Яруллы Низамова…

Зарифу так и обожгло: «Сразу станет известно: выпивал вчера, на вышке не был, а без него бригада запорола скважину. Ведь на чистой воде бурили! Из-за дурацкого, упрямого своего характера все готов поставить на карту!»

Захлестнутая наплывом самых противоречивых чувств, Зарифа рывком подняла телефонную трубку.

— Ненадолго мы с тобой расстались! — с удивительным, раздражающим ее сейчас спокойствием сказал Климов. — Сразу две аварии на Исмагилове: у Низамова обвал скважины, инструмент на забое прихватило, а на соседней буровой фонтан. Срочно гони технику!

— Гоню!

Зарифа дала задание диспетчеру и заведующему базой, прислушиваясь к тому, как затопали по коридору десятки ног, до боли в ладонях стиснула маленькие кулаки: «Ох, Ярулла Низамович, и угораздило тебя связаться с Джабаром!» Однако мысль о сыне вытеснила все остальное. Сегодня Салих на вахте, значит, ликвидация фонтана — одна из опаснейших работ — на его плечи ляжет…

Трудные условия работы на Исмагилове были широко известны. Эту площадь готовили как показательную, но проект обустройства ее, из-за которого Семен Тризна и Джабар Самедов шумели на каждом совещании, до сих пор не готов. Отбора нефти из пробуренных скважин не производили, а закачка воды на соседних участках шла своим чередом, поэтому давление в пласте все усиливалось, затрудняя проходку.

Буровики, жалуясь на осложнения, осаждали Самедова. Тот теребил Семена Тризну, требуя или прекратить закачку воды, или начать отбор нефти на Исмагилове. Семен обращался в Совнархоз, прося разрешения устроить хотя бы времянки для добычи нефти, не давал покоя сотрудникам проектного института, а нефтяной пласт, находившийся на глубине двух тысяч метров, чуткий и послушный при правильном режиме, не желал считаться со всей этой волокитой.

Он бунтовал, жестоко мстя за то, что его зря растревожили. Спать так спать — и нефть непробудно спала миллионы лет. Сейчас ее расшевелили, подперли водой и снизу и с боков, и она, гневно пыжась под землей, рвалась на волю, а по земле ходил Джабар Самедов и грозился перевести своих буровиков на другие объекты. Вот этого-то уж никак не могли допустить ни Семен Тризна, ни Совнархоз, ни проектный институт.

Однако Тризна понимал, что рост пластового давления все равно разгонит буровиков, поэтому, нарушая правила, начал прокладывать на Исмагилове временные нефтепроводы и вводить в действие пробуренные скважины.

10

— Раньше операторы обслуживали только две-три точки, а теперь, когда поставили автоматы АДУ, я успеваю следить за шестью скважинами, — рассказывала с гордостью Хаят.

Но недавно она явилась домой в слезах:

— Мне предложили пойти на пошивочную фабрику. У нас сокращение. Эти паршивые автоматические установки начинают вытеснять рабочих.

— Молоденькой девушке куда лучше работать на швейной фабрике, чем днем и ночью в любую погоду ходить по безлюдным местам, — сказала Наджия.

— Правильно, не о чем слезы лить, — поддержал жену Ярулла. — Тебя ведь не увольняют, а переводят на другую работу. Ты ругаешь АДУ… А легко ли было оператору несколько раз за смену вручную спускать, а потом поднимать из скважины тысячи метров проволоки со скребком? Руки-то небось гудели! Теперь так не будет. Не хочешь на швейную, другая работа найдется. Сейчас завод пластмасс строят…

— Вот и иди туда, когда тебя сократят в буровом тресте, — в сердцах сказала разобиженная Хаят.

— Нам еще много площадей разбуривать надо, — не сразу ответил Ярулла, больно ушибленный дерзостью дочери.

А Хаят? Вы думаете, она пошла на швейную фабрику? Как бы не так! Она бегала в партком, в местком, к Семену Семеновичу Тризне, и теперь ездит в Исмагилово: получила должность оператора на скважинах, подключенных к времянкам.

В эту ночь она, как обычно, дежурила на своем участке. Может быть, мать права? Большая нужна смелость, чтобы в темноте пробираться по нерасчищенным лесным просекам!.. Остро пахнут ветки кустарников, растерзанных гусеницами тракторов. Повсюду торчат мелкие пни, ободранные корни деревьев, расползлись по земле, хватают за ноги. Высоко над лесом, над исмагиловскими горами таинственно мерцают звезды. Так они светились и миллионы лет назад, отражаясь в гулявших здесь морских волнах. Море дышало, шумело, напластовывало отложения, в которых родилась нефть, а небо спокойно всматривалось в него миллиардами маленьких глаз. Наверно, старше всего на свете эти звезды! И что им до храброй Хаят, которая одиноко шагает там, где раньше бушевали волны! Она для них пылинка. Это большое небо как будто говорит: «У вас на земле ничего постоянного, а я буду всегда такое».

— Нет! Ты тоже изменилось, — вслух заявляет Хаят, — вдоль и поперек исчертили тебя самолеты. Да мы еще спутники Земли запустили. Летают! По точному расписанию появляются над разными городами мира. Нефть и газ помогли родиться и реактивной авиации. Вот мы какие!

Гордится Хаят, но все-таки страшновато ей одной в исмагиловских трущобах: частый лес, заросшие овраги, в черной глубине которых таятся неведомые и днем-то мало приметные тропинки. Кто их наследил? Медведей тут нет, а волки водятся. Что, если зажгутся в кустах глаза-угли?..

Как хорошо было на промысле, где Хаят работала до Исмагилова! Открытая долина, шоссе, по которому машины беспрерывно катят волны света, да еще факелы пылают всюду. Там и во время весенней распутицы, и даже зимой, в буран, не так страшно ходить. А вот пришлось уйти: при сокращении в первую очередь увольняли членов семей. Все эти АДУ! Как поначалу обрадовались операторы: машина сама включалась в назначенное ей время, сама опускала проволоку со скребком и даже ухитрялась сообщать на далекий диспетчерский пункт о возникающих у нее затруднениях. Потом и в баки — мерники — поместили приборы, которые тоже самостоятельно стали регулировать откачку нефти. Замечательные помощники! На них смотрели с умилением.

На том промысле все сверкало чистотой; Хаят и ее сменщики покрасили серебрянкой фонтанные елки, трапы, мерники и даже собственную рабочую обувь. Они выпололи сорную траву, сделали дорожки, посыпали их песком, огородили побеленными кирпичиками — словом, трудились, не жалея сил и времени. Хотелось навести порядок возле друзей-автоматов. Но новые друзья, захватив надежно позиции, заявили операторам: а мы чудесно обойдемся и без вас.

Примириться с этим было нелегко.

«Нет, я не сдамся! — рассуждала Хаят, продираясь через поломанный осинничек, тревожно лопотавший в темноте бессонными листьями. — Поработаю здесь — и получу право остаться на будущем чудо-промысле. Не желаю шить белье, хочу своим трудом участвовать в покорении природы».

Вдруг где-то впереди послышался надсадный хриплый вой.

«Наверно, собаки… Тут деревни кругом». Но несмотря на эти ободряющие мысли, словно ледяной ветер дохнул меж худеньких плеч, и Хаят, мигом проскочив вдоль черной опушки, выбежала на свет факела.

Нет, что ни говорите, хорошо, когда возле скважины горит факел!

И тут ноги девушки точно свинцом налились, а сердце застучало под самым горлом: два огненных глаза смотрели на нее из помятых овсов. Они медленно двигались, перемещались то вверх, то вниз: видимо, зверь, припадая к земле, готовился к нападению. Хаят не смогла даже крикнуть. Отчаянно взмахнула руками, кинулась в сторону, споткнулась о какую-то палку, схватила ее и, только тогда почувствовав себя сильнее, закричала:

— Пошел отсюда, поганая морда!

Что-то огромное вздыбилось стеной над овсами, стукнуло о камень подкованное копыто.

— Лошадь! Ах, чтоб ты пропала!

Не расставаясь с подвернувшейся дубинкой, Хаят отерла ладонью холодный пот с лица и отяжелевшей походкой пошла к скважине, а лошадь, глаза которой, отразив свет факела, так напугали девушку, стала пастись, громко хрупая овсяными стеблями.

Юный оператор поднялась на рабочую площадку скважины, с трудом ослабила ключом поджимную гайку на сальнике, потом прошла в темную будочку — электричества здесь пока не было — и почти вслепую начала спускать скребок, пока не почувствовала, что он задевает за парафин, выпавший на стенки труб. Неожиданно проволока перестала скользить вперед и свободно повисла над полом: спуск совсем прекратился.

Неужели запарафинилась скважина? Спаси аллах! — как говорят мать и дед Гайфуллин. Вытянув руками несколько метров проволоки, Хаят резко бросила скребок вниз; слышно, как он ударился о парафиновую пробку, но не прошел. Надев рукавицы, она тащит его вверх и снова бросает. Да, это не то что автомат. Теперь уже горячим потом орошается лицо и плечи девушки, но надо долбить! Недогляди — и скважина забьется наглухо. Тогда беда: придется делать подземный ремонт.

11

Солнце уже поднялось, когда Хаят, отработав смену, шла к вахтовому автобусу. До чего же хорошо в лесу ранним утром! Легкокрылые туманы вьются вдали над горными лощинами, розовеют пронизанные солнечными лучами. А как нежно звенит в голубой вышине серебряное горлышко жаворонка! Откуда такая сила голоса у крошечной птички, песня которой, звуча в поднебесье, слышится в зеленых рощах и на лугах, испещренных цветами. Ничего страшного, не то что в ночной темноте, когда можно старую кобылу принять за хищного волка. Хаят покраснела, стыдясь своего испуга и даже того, что бросилась на этого «волка», ну, точь-в-точь как мышонок, однажды до полусмерти замученный низамовской кошкой.

Все-таки здорово получилось, когда он после очередного броска вдруг поднялся на дыбки и, взъерошенный, замусоленный, выпятив грудь, с мужеством отчаяния замахнулся лапой на кошку.

— Гляди, убьет! — сказал с усмешкой Ярулла, тоже наблюдавший эту драматическую сцену.

Хаят подскочила к храброму мышонку, схватила его и, увернувшись от материнского тумака, унесла на улицу.

А сегодня ночью сама, как тот мышонок… Хорошо, что никто этого не видел. Зато теперь она достанет «пугач». И спички с собой брать надо: если нападет волк, зажечь хотя бы платок и сунуть в зубастую морду.

На шоссе девушка увидела быстро мчавшиеся со стороны Светлогорска промывочные агрегаты, а рядом, по проселку, катили бульдозеры и трактор-подъемник. Этими машинами обычно пользовались рабочие цеха капитального ремонта скважин. Да, вон и лицо Салиха Магасумова, сидевшего рядом с шофером, мелькнуло за стеклом кабины.

Салих, конечно, узнал Хаят, но машина не остановилась. Значит, произошла большая авария. Не мог же он рассердиться на то, что дочь Низамова идет по дороге босая и простоволосая. Только свекор или муж могли бы рассердиться за это, а Салих не имеет никакого права командовать ею, к тому же он осуждает законы шариата, которые столько ограничений накладывали на женщину-татарку.

«С мужчинами не разговаривай, сюда не ступи, туда не гляди, никаких прав, а работы небось всегда наваливали, как на коня», — подумала Хаят и побежала вслед за машинами, скрывшимися за крутым поворотом; сапоги, связанные ушками и перекинутые через плечо, больно колотили ее в спину и по бокам.

Едва она обогнула лесистый выступ, как увидела людей, бегущих на предгорье мимо построек молочной фермы, мимо ягодно-фруктовых садов и знаменитых в Татарии мичуринских виноградников, принадлежащих колхозу «Заря». Машины, петляя по проселку, шли туда же.

Неужели ударил фонтан? Можно исколесить все промыслы и нигде не увидеть «черного золота», разве что в амбаре, оставшемся у скважины после бурения, или в мернике — через верхнее окошечко. Заглядывая в него, Хаят иногда не могла глаз оторвать от загадочной, темной и радужной маслянистой жидкости. Даже запах ее казался девушке чудесным.

— Сумасбродная! Далась тебе эта нефть! — ворчала мать.

— Не зря я умыл ее нефтью из первых скважин, — смеясь, говорил Ярулла.

Открытые фонтаны бывали в Татарии редко. Такое теперь считалось аварией и строго наказывалось: нельзя создавать возможность ураганных пожаров в густонаселенных районах. Поэтому и взволновалась Хаят, когда услышала глухой рев вырвавшегося на волю подземного потока.

Белое облако не то тумана, не то оседавшего газа окутывало лощину за полем пшеницы. А там, где стояла вышка, колыхался черный фонтан, обрушивая на землю нефтяной ливень.

Люди так же, как Хаят, бежали туда, несмотря на то, что это грозило смертельной опасностью. Пожарники уже оцепили место аварии, но что бы они противопоставили взрыву, который в любую минуту мог потрясти окрестность?

12

Ускользнув от дружинника, отгонявшего ротозеев, Хаят залезла на пожарную машину и увидела, как рабочие суетились около фонтана, что-то тащили, то и дело скрываясь за нефтяной завесой. В воздухе остро пахло газом.

Бульдозеристы, устраивая пруды-ловушки, загораживали земляными валами лощины, ведущие к виноградникам, к ферме и ручью Черного Жеребенка, вдоль которого привольно раскинулись избы колхоза «Заря». Первая ловушка была уже полна, и нефть, пенясь, торопливо, словно опара из квашни, переползала через земляную преграду. Во что превратится «Заря», если эти потоки зальют ее огороды и улицы? А колхозные сады и виноградники, покрытые росными гроздьями зеленых, еще не зрелых ягод? Все выращенное с таким трудом погибнет: на замазученной земле даже сорная трава не растет. И веселая речка — деревенская отрада — перебирающая гальку светлыми струями, превратится в грязную канаву.

Народу все прибывало. Из высокой, но уже помятой пшеницы вырвался Салих вместе с рабочими своей бригады и побежал к фонтану. Его сильная фигура, полная энергии, и словно распахнувшиеся глаза, в которых светились беззаветная отвага и решительность, поразили девушку.

Спрыгнув с машины, она поспешила за ним и остановилась у самого фонтана, завороженная чудовищным разгулом стихии. Нефть ручьями текла повсюду, и теперь уже сотни людей спешно рыли канавы для отвода ее из ловушек.

Кто-то схватил Хаят за локоть, потянул назад, — рядом с ней оказалась бледная Зарифа.

— Зачем ты здесь? Люди работают, им иначе нельзя, а ты уходи! — Она говорила с девушкой, а взглядом искала сына.

Его нельзя было различить среди других рабочих: они буквально купались в нефти, пытаясь закрыть скважину.

Буровая установка, лишенная тока, бездействовала, и на помощь людям с великими предосторожностями, чтобы не высечь искру, подбирался к вышке трактор-подъемник.

Колхозники подтаскивали бидоны с молоком — отпаивать нефтяников, возившихся у скважины и сменявшихся через каждые десять минут. Хаят, до сознания которой не дошли слова Зарифы, тоже схватилась за ручку бидона.

— Милая моя, я чувствовал, что ты здесь!

Салих Магасумов, блеснув зубами на масляно-черном лице, взял у нее кружку, с жадностью отпил.

Не ласку, а ту же неукротимую решимость и готовность к действию выражал его взгляд, когда он сказал:

— Ты побереглась бы: иди домой — я буду спокойнее. Все равно мы скоро будем вместе.

Побежал, не оглядываясь, и снова нырнул в ревущий колеблющийся сумрак. Мелкий дождь нефтяных брызг падал и на Хаят.

Она знала, что теперь Салих будет работать с особой удалью, гордилась им и… впервые боялась за него.

Строгий окрик Тризны заставил ее отойти от вышки, но домой она не ушла, а вместе с другими взялась рыть канаву: бросала землю и жалела о том, что не сумела сказать ничего хорошего парню, которого знала столько лет и который сегодня сразу покорил ее.

«Все равно мы скоро будем вместе!» «Будем вместе! Вот тогда я и скажу ему то, что не успела сейчас».

13

— Не закончили еще прострел пласта — сразу сильный выброс, и пошло, поехало… — говорил Джабар Самедов, который, как командир, следил за полем битвы.

Семен Тризна, тоже успевавший везде, где возникали заминки, болезненно поморщился: аварии на буровых действовали на него удручающе.

— Я распорядился, чтобы усилили добычу нефти и прекратили закачку воды на соседних площадях.

— Не сразу это скажется здесь.

— Задали вы нам задачку! — выкрикнул подошедший Климов. — Справимся, конечно, если взрыва не будет… — добавил он, увидев среди начальства секретаря обкома Дениса Щелгунова и председателя Совнархоза Ивана Наумовича Сошкина (нашли время нагрянуть!), и вполголоса со злостью Тризне. — Темное дело, эта ваша комплексная автоматика! Чую: угробите вы здесь меня и Самедова. Вот и у Яруллы авария…

— А что случилось у Низамова? — заинтересовался Сошкин, не знавший о попытке Яруллы перейти к бурению на воде.

— Да там заело… инструмент, — неохотно ответил Джабар, которому теперь жалко было отказываться от рискованной затеи Яруллы.

— Это полбеды! Достанете. Что же касается Исмагилова, так вы сами вынесли решение сделать его показательным участком. Новаторы, ну, и гордитесь…

— У нас новаторства и без того хоть отбавляй, а в Исмагилове только синяки да шишки себе набили! — грубовато перебил председателя Совнархоза Джабар Самедов. — Все ты, Сеня, — обрушился он на Тризну. — Зачем напрашивался? Могли бы такой участок организовать в другом нефтеуправлении.

Денис Щелгунов, взбудораженный чрезвычайным происшествием, осуждающе качнул головой, в характерных, резко вылепленных чертах его лица заиграла насмешка.

— Выходит: что полегче — сами освоим, а трудное соседу подбросим?

— Никогда мы не гнались за легкими лаврами! — хмуро возразил Тризна, вставая на сторону Самедова. — Но дьявольски трудно! Приходится, на зиму глядя, времянки устраивать в этих джунглях, а настанут холода — отложения парафина замучают: трубы-то поверху кладем!

— Не надо было соваться, — по-прежнему непримиримо напирал Самедов. — Мы знаем: ты, Сеня, вроде Груздева, за все новое хватаешься. Но учти, здесь ты нас на колени поставил: программу не выполнили. Буровики волнуются. Вышкомонтажная контора на дыбы встает. Крыли меня недавно — пух и перья летели! Мы у них уже пять вышек задержали на недобуренных скважинах в этом чертовом Исмагилове.

Самедов собирался еще что-то ввернуть, но неожиданно, будто поперхнувшись словом, умолк: подошли Дина Ивановна и Зарифа.

Распоряжения были даны, силы расставлены, и теперь руководители словно полководцы наблюдали с ближнего пригорка за ходом сражения. Маленькая среди рослых мужчин, Зарифа стояла молча, но именно ее присутствие удержало Самедова от очередной резкости.

— Все против меня оборачивается! — вырвалось у него с обидой.

Зарифа легким кивком головы позвала его, и он пошел за ней.

— Слушай! — по привычке обращаясь на «ты», заговорила она, отведя его от начальства. — Скажи на милость: почему это вы с Яруллой вдруг напились вчера до потери сознания?

— Я сознания никогда не теряю. А Ярулла с непривычки охмелел. У него огорчение: собственные сыновья обогнали в работе.

— Из-за этого Низамов не напьется!

Джабар криво улыбнулся.

— Тебе виднее! Впрочем, есть еще причина. — И он, то и дело поглядывая по сторонам, рассказал об Энже.

Зарифа растерялась: она знала, какую силу до сих пор имело в народе клятвенно данное слово о помолвке детей.

— Может, Ярулла просто боится, как бы Надежда, русская, не стала помыкать его сыном, татарином, — добавил Самедов, довольный произведенным впечатлением: пусть знает Зарифа, по какому самодуру сохнет до сих пор! — Мало ли что можно пообещать в горячую минуту! Не все обязательно выполнять.

— Если он начнет действовать сплеча, я на него управу найду! — пригрозила Зарифа.

— Обойдется. На днях я переведу Ахмадшу обратно в Исмагилово. Пусть для этих шайтанов из института пробурит скважины по контуру участка. Пусть поможет отцу дойти до забоя на чистой воде — не бросать же такое дело после первой неудачи! А тем временем он и Надя проверят, точно ли им друг без друга не житье. И Ярулла поостынет, привыкнет к мысли, что иначе нельзя.

— Привыкнет! Жди! Если он упрется на своем, его не переубедишь!

14

— Завтра в Камск двинемся, а сейчас к Низамову, — предложил Сошкин, когда фонтан удалось утихомирить и все свободно вздохнули. — Помните, как Ярулла впервые явился к нам в Черновцы? «Зачем, понимаешь, ликвидация, товарищ начальник?» — так похоже передразнил Иван Наумович, что старые друзья засмеялись.

— Может быть, лучше заглянем к нему, когда вы вернетесь из Камска? — неуверенно закинул удочку Джабар Самедов, все еще не решив, утаить неудачу Яруллы или рассказать о ней.

— Не сумели помочь мастеру, товарищи инженеры? — напрямик спросил Щелгунов, успевший на пленуме обкома выведать у Яруллы о его намерениях и сразу разгадавший нехитрую дипломатию Самедова.

— Давление же! — мрачно изрек Джабар.

— При чем тут давление, если он до нефтяного пласта еще не добурил? Едем, едем! Что у него там приключилось?

Старый бурмастер, конечно, уже прослышал о фонтане, но, как ни странно, это известие принесло ему невольное облегчение. Он не злорадствовал, нет, а просто испытывал известное удовлетворение человека, который, упав в лужу, увидел, что другого постигла та же участь. Недаром говорится: на миру и смерть красна.

Кроме того, Низамов надеялся, что, может быть, начальство, занятое ликвидацией фонтана, не сразу обратит внимание на то, что случилось у него. Ничего себе, отличились исмагиловцы! Однако за двенадцать рабочих часов выправить положение не удалось: инструмент заклинило намертво. Напрасно Ярулла и два сменных бурильщика трудились у лебедки: все их старания, и мощь моторов, и гигантская сила талевого блока ничего не дали. Мастер пробовал даже идти на риск — стал дергать рывками стальную «нитку» с турбобуром, уходившую на глубину больше тысячи метров, но чрезмерная натяжка грозила разрывом труб, при котором и вышку опрокинуть можно.

«Вот всегда так: где одна беда пасется, туда другая спешит! — думал огорченный Ярулла. — Надо же было мне уехать в Камск, да еще напиться! Стыд и позор! Поставил новый опыт, а сорвался, как последний шалопай. Повесить тебя мало, старого дурака!»

В эту тяжелую минуту и подкатила управленческая машина. У Низамова похолодело в груди. Стараясь не выдать своего волнения, он кивнул бурильщику: не робей, дескать, и нарочито развалистой, неторопливой походкой пошел навстречу начальству.

— Ну, как фонтан? Играет? — спросил он почти спокойно, но не только Самедов, проникнутый его переживаниями, а и все остальные, сразу оценившие обстановку на буровой, отлично поняли, каких усилий стоило ему это спокойствие.

— Фонтан ликвидировали! — Щелгунов крепко, по-дружески тряхнул руку Яруллы, но, заметив на его лице жалкую растерянность, недоумевая приподнял брови.

— Виноват я, товарищи! Такие, понимаешь, обстоятельства — не выдержал марку, — срываясь с наигранного тона, упавшим голосом сказал Ярулла.

— Что же, и на старуху бывает проруха! — пошутил Щелгунов, хорошо знавший, что редко новый метод входит в практику без сучка, без задоринки.

Но Ярулла шутки не принял. Слишком уж мутило его оттого, что он, запоров скважину и уронив свою трудовую славу, бросил тень на новый почин в работе.

— Наложите любое взыскание, только дайте еще раз попытаться. Чувствую, ладно пойдет бурение без раствора, тогда еще большими скоростями овладеем. Нельзя ставить крест на такое дело!

— Хоронить твое начинание мы и не думали. Наоборот, надо обсудить, как лучше провести его в жизнь, — сказал Денис Щелгунов.

Дело оборачивалось неплохо: о вчерашней пьянке, по-видимому, никто, кроме Самедова, не знал, но Ярулла все равно не мог утаить причину своей неудачи.

— Наверно, не произошло бы ничего, если бы я сам стоял на вахте, — сгорая от стыда, сказал он. — Уехал, понимаешь, и нарезался. А когда такое новаторство, надо мастеру находиться на буровой круглосуточно и каждую минуту быть начеку, как мать возле грудного ребенка…

— Сразу видно, что зажимом самокритики не страдаешь, — полушутя перебил Сошкин, вспомнив поговорку о повинной голове, которую меч не сечет. — Хотя трудно представить, чтобы ты «нарезался». Ведь непьющий! Но обвал скважины мог случиться и в твое дежурство.

— Не мог случиться…

— Вот чудак! Общее мнение за то, что работу следует продолжать, об этом и толковать надо! — сказал Самедов, выведенный из терпения, а про себя подумал: «Прямо набивается на выговор!»

Гурьбой двинулись на затихшую буровую. Молчали в дизельном сарае натруженные двигатели, виновато вытянувшись, стояли на «подсвечнике» оставшиеся «свечи»-трубы. Рабочие без обычного оживления, вызываемого приездом начальства, толпились вокруг застывшего ротора.

— Вы верите, что можно бурить на чистой воде, без глинистого раствора? — спросил одного из них Щелгунов.

— Кто его знает!

— Как это «кто его знает»? Вот Ярулла Низамов…

— Он-то, конечно… Собаку съел на этом деле!

— Собаку я не ел, а скважину мы съели — точно! Первым долгом теперь надо отвернуть и вытащить трубы, а потом зацементировать все и заново бурить другой ствол.

Откровенно покаявшись перед руководителями, Низамов совсем не собирался ронять свой авторитет в глазах бригады и здесь уже не брал вину на одного себя.

«Пожалуй, прав старик!» — подумал Щелгунов.

— А как добуривать думаете? — спросила Дина Ивановна.

— На глинистом растворе придется: второй ствол пойдет почти вплотную, и на воде боязно.

— Вернется из Камска Ахмадша, вместе будут решать новую задачу, — сказал Самедов, который не хотел связывать почин рабочих своим вмешательством.

15

Еще никогда до этого жаркого соловьиного лета Ахмадша не был так счастлив. Откуда только бралась в нем энергия! Почти круглосуточно он был в движении, спал урывками, но и во сне видел себя то на буровой, то на Каме.

Дмитрий Дронов говорил жене:

— Хороший парень! Чувствуется в нем духовное богатство, которое от природы заложено в трудящемся человеке, этого образованием не достигнешь.

Дине Ивановне Ахмадша тоже нравился, но она очень дружила с Тризнами и хотела бы породниться с ними.

Встретиться в домашней обстановке с семьей Яруллы Низамова им было некогда: оба они, и директор будущего химкомбината, и главный светлогорский геолог, сверх меры загружены работой; да и неудобно начинать разговор о свадьбе, пока молодые помалкивают, может быть, еще не выяснив окончательно свои отношения.

Возвращаясь из Исмагилова в Светлогорск, Дина Ивановна рассказывала Сошкину о наболевшем у нее деле:

— Если овладеем раздельной закачкой воды, разработка месторождений будет действительно продуманной, а то сплошь да рядом действуем на авось. Сейчас ведем исследование с помощью изотопов, в какие пласты идет вода и в какие — нет.

— Вы над идеей Яруллы подумайте. Надо помочь мастеру, — посоветовал Щелгунов, у которого не выходила из головы мысль об аварии на буровой и неожиданном объяснении с Низамовым: странно все-таки вел он себя!

Семен Тризна тоже слушал рассеянно, но вдруг оживился, погрозил кулаком идущей позади машине Джабара Самедова.

— Без конца привередничает, а вот же — едет вышка! Значит, есть резерв у вышкомонтажников!

Действительно, одна из вышек будто плыла по склону. Ее везли на лафетах: впереди и сзади шли тракторы, натягивая тросы крепления, которые поддерживали «королеву». Она двигалась вместе со своими пристройками, и нельзя было равнодушно смотреть на это торжественное шествие.

Сошкин сразу повеселел:

— А помните, с каким грохотом мы обрушивали в тридцатых годах деревянные вышки? Чтобы целиком перетаскивать их на новые точки — нам и не снилось!

У конторы управления Дронову перехватил дежурный диспетчер:

— Опять неприятность на Исмагилове: в том же ряду мощный выброс нефти из другой скважины…

Только на следующее утро Дина Ивановна вернулась домой, распахнула тяжелые драпировки, впустив свет и тепло в застоявшуюся прохладу спальни. Расхаживая по комнатам с таким ощущением, будто пол зыбился под ее ногами, она вспомнила о том, как работал на авариях Салих Магасумов. Что движет парнем, готовым, кажется, горы своротить? Наверное, любовь к младшей дочке Низамовых. (Во время работ у фонтана Дина Ивановна увидела их вместе.) Она знала высокую цену этого чувства, но знала и то, что иных любовь толкает не на подвиг, а на самосохранение.

«Значит, прежде всего сказывается отношение человека к труду и товарищам по коллективу. Хотела бы я, чтобы Ахмадша походил на Магасумова!»

Нервное перенапряжение взвинтило ее и ко сну не клонило, поэтому, достав блокнот, стала чертить разрез ствола скважины. Около двух километров глубины… Вот оно где, сокровище Татарии — девонская нефть! С какими еще сюрпризами столкнется бригада Яруллы Низамова на следующей буровой?

Талантливый геолог Дронова довольно ясно представляла себе, что творится в недрах земли, но понять движения души человеческой ей не всегда удавалось. Не догадалась она, что мучило Яруллу Низамова и отчего он, часто искавший ее совета, даже не подошел к ней сегодня. В срыве буровых работ он винит случайную для него пьянку, но прав Сошкин — эта авария могла произойти и при неусыпном присмотре мастера.

Дина Ивановна вдруг почувствовала отчаянную усталость, однако встать, пройти через две комнаты, постелить постель и раздеться показалось ей совершенно непосильным делом. Пристроившись поудобнее в кресле, она подсунула руки под голову и почти мгновенно уснула, уронив чертеж скважины, которую предстояло бурить отцу Ахмадши.

16

Из старых друзей к Семену чаще всех наведывался Джабар Самедов. Через несколько дней после аварий в Исмагилове нагрянул и Груздев. Он был так подтянут и деловит, что Самедов, зашедший по привычке на огонек в гостеприимный дом Тризны, сразу сообразил:

— В Москву собрался, Алеша?

— Угадал. Везу материалы для общественной экспертизы. Спасибо Щелгунову, что поставил вопрос в ЦК профсоюзов, иначе бюрократов из Госплана не прошибешь. Есть все основания для постановки вопроса и в Совете Министров.

— О чем вы толкуете? — поинтересовалась Танечка, ставя на стол еще один прибор.

Джабар Самедов ответил многозначительно:

— Алеша опять поднимает шум из-за комбинированной установки.

— Очень своевременно, — одобрила Танечка. — После съезда партии все стали интересоваться химией.

— В том числе мой министр домашних дел, — с ласковой насмешкой сказал Семен. — Хотя бы ради предметов быта.

— А что? — не отступила Танечка. — Октановое число — это ваше дело, но синтетика — область, всех волнующая.

— То-то и оно! — невпопад отозвался Груздев, беспокойно прохаживаясь по комнате.

Нервозность, не свойственную ему, заметил даже Джабар Самедов.

— Тебе, Алексей, жениться надо, — сказал он доброжелательно, — тогда у тебя жизнь войдет в норму.

— Где уж нам, старикам?

— У молодых тоже осечки бывают. Дружок-то наш Ярулла не позволит, пожалуй, Ахмадше жениться на Наденьке.

Алексей резко остановился, так и полоснув Джабара сверкнувшим взглядом.

— Что ты сказал?

Самедов покосился на дверь (Семен и Танечка вышли на кухню), понизив голос, пояснил:

— Связал себя Низамов обещанием женить Ахмадшу на дочери фронтового дружка и теперь, конечно, все усилия приложит к тому, чтобы сдержать слово.

Какое-то мгновение Груздев сверлил глазами лицо старого озорника, скорее пораженный, чем обрадованный известием; с трудом вымолвил:

— Вряд ли удастся Ярулле поставить на своем!

Каждая встреча с Москвой вызывала у Груздева радостное удивление. Крутясь на такси от разворота к развороту в поисках дома Белякова на одном из проспектов Юго-Запада столицы, он по-детски любовался ансамблем гигантских зданий, зеркальными витринами и зелеными полями газонов.

«Вольготно построились! И ветерком продувает, как на „правительственной“ улице в Светлогорске! А номера на домах хоть в лупу рассматривай! Ежели понадобится „скорая помощь“ или пожарная команда, тоже будут ко всем подъездам соваться!»

— Что ж так долго? — упрекнул Беляков, директор проектного института, которому он предварительно звонил с вокзала. — Я уж и на балкон выходил несколько раз.

— Заявили бы в райсовет насчет номерных знаков, ведь номер — название дома. Хоть бы ради пожарников постарались.

— Пожарники по дыму найдут, — отшутился Беляков.

И сразу оба взялись просматривать привезенные Груздевым материалы, потом ужинали и снова допоздна шуршали кальками и бумагами.

— Работники автозавода имени Лихачева очень интересуются нашим вопросом, — сообщил Беляков. — Они для нас верные союзники в борьбе за высокое октановое число: уже лет тридцать проводят испытания, составляют отчеты и бомбят письмами все организации. Горьковчане — автозаводцы тоже. Массовый выпуск высокооктанового бензина дал бы возможность реконструировать моторостроение и перейти на выпуск экономичных облегченных двигателей, при которых расход металла уменьшится на сорок процентов.

— Черт знает что! — ругнулся Груздев. — Сколько мы теряем из-за своей неповоротливости! Великое счастье, что мы у себя на заводе уже добились кое-чего в этой области — цех реформинга набирает мощность.

Утром он приехал в научно-техническое общество, где должна была проходить экспертиза, передал документы, познакомился с экспертами. Народ собрался деловой, опытный, по-настоящему заинтересованный, и у Алексея Груздева впервые за последнее время отлегло от сердца.

«Приятно иметь дело с людьми, которые сами работают на производстве! Не то что с Карягиным и его помощниками по волоките».

Позднее приехал Беляков, привез документы к проекту, находившиеся в институте. Начало работы экспертной комиссии обнадежило и его.

Празднично оживленный, элегантный в светлом костюме, он сел рядом с Груздевым и стал шепотом рассказывать о каждом эксперте: ему приходилось много разъезжать, и ведущих химиков страны он знал так, как болельщик футбола знает игроков своей команды.

Первые впечатления Груздева вполне совпали с подробными характеристиками Белякова.

— Общественность и гласность — два сильнейших рычага в Советском государстве, дорогой Алексей Матвеевич, — почти торжественно заключил Беляков.

17

На другой день их принял заместитель председателя Госплана РСФСР Работников.

— Фамилия серьезная! — пробормотал Беляков, когда они с Груздевым проходили через монументально обставленную приемную.

Алексей промолчал, не в силах побороть угрюмости: осаждали воспоминания о прежних разговорах с Работниковым.

У стола секретаря их приветствовал ожидавший Карягин. Сегодня он был улыбчив, водянистые глаза его светились, на впалых щеках тлел румянец, но Алексей уже хорошо изучил своего «милого друга» Петра Георгиевича.

«Играет, играет, как шампанское, того и гляди, пеной обдаст! — неприязненно подумал он, пожимая цепкую ладонь Карягина. — Видно, опять спелись тут, голубчики! Верно говорят: не так страшен сам, как вреден зам!»

Работников, крупный мужчина средних лет, с оплывшим, почти квадратным лицом и массивной челюстью бульдога, принял их радушно. Твердо ступая, отчего подрагивали его широкие бедра, он вышел навстречу Белякову и Груздеву, пожал им руки (Алексея даже потрепал по локтю) и сказал Карягину:

— Распорядитесь, дорогой, насчет чайку, да покрепче.

А когда Петр Георгиевич готовно исчез из кабинета, Работников широким жестом пригласил посетителей присесть, спросил с добродушным упреком:

— Зачем вам экспертиза вдруг потребовалась? Столько деловых людей подняли с мест! Мы же не отрицали и не отрицаем ценности вашего предложения, но приходится считаться с экономическим балансом страны.

Алексей смотрел на заместителя председателя с прежней угрюмостью: он не умел выжимать улыбочки по заказу, да и обстановка не располагала к тому.

Находясь на своем трудовом посту, легко бранить работников Госплана. Другое, когда сталкиваешься с государственным деятелем в его кабинете. Тут уже властвуют иные точки зрения: никакой поблажки местническим интересам — если речь идет об экономическом балансе, так это баланс всей страны.

— Мне кажется, я не обижаю Россию, — серьезно сказал кому-то Работников, подняв трубку одного из телефонов, черневших сомкнутым строем возле него на отдельном столике.

«А ведь он действительно имеет право так выражаться», — подумал Груздев, и померкла засиявшая вчера в его воображении комбинированная установка, и то, что в Камске было делом первостепенной важности, сейчас показалось неосуществимым.

Погрустнел и Беляков. Всю душу вкладывал в свою работу директор Московского проектного института и с достоинством держался среди людей — таких же, как и он, тружеников, а здесь, в громадном кабинете, вдруг почувствовал себя вроде лишним. А ведь еще ничего неприятного не сказал Работников, наоборот: радушен, улыбается и проект установки одобряет.

Беспокойно ловя ускользающую уверенность в успехе, Груздев понял, что его подавляет не только снисходительное отношение Работникова, его, можно сказать, чиновная мощь, а и в точности повторяющаяся ситуация. Ведь три года назад также льдисто блестел глазами, улыбался и краснел Карягин, потирая зябкие руки, и так же барственно радушен был Работников. Значит, здесь ничто не изменилось.

— Итак, вы утверждаете, что у вас есть сырье на десять тысяч тонн полипропилена? — спросил Работников спокойно. — А Петр Георгиевич говорит, что он ничего не обнаружил.

— Он не был у нас на заводе, — сразу закипел от возмущения Груздев.

— Как не был? Он специально ездил в нефтяной район.

— В район, точно, но к нам не заглянул.

— Да разве ты не был у них, Петр Георгиевич? — спросил Работников Карягина, с невинным видом вошедшего в кабинет вслед за официанткой, которая несла поднос со стаканами чая.

— Ну как же не был! Камский завод я прекрасно знаю.

— В последний приезд вы на него даже не заглянули.

— Разве ты не заезжал к ним на завод, Петр Георгиевич?

Карягин скользнул пустым взглядом по лицу своего шефа, словно удивляясь его настойчивости, и сказал безмятежно:

— Я на газо-бензиновый заезжал.

— Ах, на газо-бензиновый! Значит, я перепутал… — И Работников почти с облегчением отвалился от стола, оставив на нем только белые кулаки.

«Не ты перепутал, а он путает и врет. Он и на газо-бензиновом наверняка не был», — хотелось крикнуть Груздеву, но он вспомнил об участниках общественной экспертизы и успокоился, даже с любопытством посмотрел на Карягина, который с улыбочкой присаживался в кресло.

— Сырье у них есть, Аркадий Петрович, и в достаточном количестве, — сказал Беляков, не выдержав проволочки с деловым разговором.

Но Работников, будто не расслышав, заговорил о другом, постукивая в лад своим словам указательным пальцем так, словно капал на мозги посетителей.

— Нам тоже хочется перейти с бензинов дореволюционного качества на высшие марки. Было бы, безусловно, экономичнее, меньше сжигалось бы топлива. Но невыгодно вкладывать большие капиталы, долго не получая отдачи. Если мы займемся переоборудованием нефтезаводов, это потребует колоссальных средств.

— Надо же когда-то начинать! — прорвался Груздев, почти с ненавистью глядя на указующий перст начальника. — Нельзя без конца откладывать такое важное дело! Все расходы окупятся исключительно быстро. Особенно на транспорте…

— На транспорте да, но вы забываете о топливном балансе, — оборвал Работников, опять напирая на стол локтями, внушительной грудью и животом. — Нефти у нас сейчас — море. Запасы ее поистине грандиозны, и бензина мы получаем более чем достаточно. Нам сейчас нужнее керосин для воздушного транспорта; он при наших гигантских пространствах приобретает все большее значение. Сколько вы можете дать бензина из тонны нефти?

— За счет углубления переработки можем количество его значительно увеличить, — мрачно ответил Груздев.

— А керосина?

— Не больше того процента, что содержится в тонне сырой нефти.

— Значит, нам надо выбирать керосин и основное внимание уделять керосину.

— По всему видно, вы опять откажетесь поддержать наше предложение насчет комбинированной установки? — напрямик спросил Груздев, потеряв терпение.

— Мы бы охотно поддержали, — высунулся из-за его плеча Карягин, на этот раз без улыбки. — Но ведь не мы отпускаем средства. Предположим, мы выскажемся за целесообразность вашего предложения, но банк под это дело денег все равно не даст.

— А если экспертиза выскажется «за»?

— Тогда и обсуждать будем.

18

Первоочередные объекты химического комбината принимали законченный вид, хотя посторонний наблюдатель увидел бы здесь лишь непонятное нагромождение «этажерок», колонн и емкостей, оплетенных трубами. Дронов же одним взглядом охватывал все хозяйство.

Сейчас его совершенно увлекла перспектива дальнейшей работы в Камске.

— Давай пройдемся немного, — сказал он Груздеву, выходя из райкома после заседания бюро. — Смотри, вечер-то какой славный! Скоро лето пройдет, а твоей канители с Госпланом и конца не видно. Сначала ты в Москву ездил, теперь эксперты сюда приедут, а потом Карягин опять все завалит.

— Нет, у нас с Беляковым появились серьезные надежды, хотя приоритет мы уже утратили.

— Много общего в американском проекте?

Груздев помолчал, подавляя всколыхнувшееся возмущение, однако пересилить его не смог — заговорил желчно:

— Нынче мы узнали, что Петр Георгиевич работает и в Комитете по координации научных работ. Воображаю, как он там координирует! Утрясаем, согласовываем… Потом проверенные предложения, необходимые для промышленности, ждут внедрения годами, пока не устареют. Бывает и так, что вырвут за границей из-под рук наше изобретение, и мы за свое же кровное, выстраданное платим валютой.

— Бывает. Нет того пороха, которого бы не смог выдумать смекалистый и работящий русский человек! И нет злее зла, чем равнодушие и волокита. — Дронов неожиданно тепло улыбнулся и сказал с гордостью: — Надюша-то моя тоже в изобретатели глядит, просто бредит теплицами, ну, и Полиной Пучковой, конечно. Мы даже поспорили с ней как-то из-за бывшего мужа Полины. Она его осудила сурово.

Друзья шли вдоль шоссе. Шоферы медленно вели машины позади, не напоминая о себе гудками: не так-то уж часто удается начальникам прогуляться пешком.

— Что же говорила Надя? — почти робко спросил сразу преобразившийся, по-молодому оживленный Груздев.

— Надя уверена в собственной непогрешимости, и потому непримирима к чужим слабостям. Запросы у нее высокие! Может быть, это хорошо, а может, и плохо. Раньше я удивлялся, что она занята только учебой да общественными делами, не увлекается ни танцульками, ни платьями, ни мальчишками. Наконец в прошлом году начала упоминать в письмах об одном инженере. Мы с Диной решили: проснулась наша Наденька. И вдруг катастрофа: «Он проговорился, что не знает, кто такой Флобер». Все: полный невежда, и дружбе конец. Дина это одобрила: «Правильно, зачем ей ограниченный тупица?» Знаешь, как женщины судят иногда… А я сказал Надюше: «Если он имел мужество признаться — значит, хороший человек. Мог и забыть, мог и в самом деле не читать книг Флобера. А ты подскажи, помоги. Люди формируются в общении с добрыми друзьями».

Груздев слушал, весь — внимание. Дина Ивановна заявила однажды, что Надя сущий ребенок в сердечных делах. Тогда Алексей воспринял это с легкой иронией (матери любят изображать своих детей невинными ангелочками), а сейчас с жадностью ловил каждое слово о полюбившейся ему девушке.

«Если Дмитрий не заговорит об Ахмадше, значит, у Нади нет серьезного намерения выйти замуж», — загадал он.

И как раз в эту минуту Дронов сказал:

— Присмотрелся я к Ахмадше Низамову. Звезд с неба пока не хватает, но у него еще все впереди. Главное — честный, добрый и работу свою любит, на нефтяном поприще может далеко пойти. И чувствуется, что Наденька вряд ли станет устраивать ему экзамен по литературе. По-видимому, мы с матерью тоже должны вспомнить поговорку: только и свету, что в окошке.

«О чем он? — в смятении думал Груздев. — Разве Надя решила выйти за Ахмадшу? Но ведь Джабар Самедов говорил… Значит, наболтал Самедов!»

Груздев забылся только под утро, но спал недолго: так щемило на сердце; встал, по привычке быстро оделся. Квартира находилась на втором этаже нового корпуса, выстроенного на опушке соснового бора, и свежее дыхание леса заполняло комнату. За открытыми окнами могучие сосны в светлом сумраке. Луна — над бором, но теней не видно: наступал рассвет. Не завтракая, Груздев отправился на завод.

Автобусы еще не ходили, и в заселенных кварталах стояла тишина, которую нарушало лишь пение петухов. Гуси прошлепали по асфальту, на ходу подергали травку газона (новоселы упорно обзаводились живностью, и, чтобы дома не обрастали сарайчиками, в полуподвальных этажах устраивались кладовушки, а в глубине дворов — голубятни и птичники).

Улица-шоссе вела к заводу через бывшую деревню, уже поглощенную городом; только несколько хат держалось в сторонке, сумрачно глядя на многооконные здания.

— Вот, мол, жили тихонько, а вы тут явились с балконами, с газонами, фонтаны затеяли…

Некоторые жители, промышлявшие на реке и на своих огородиках, упорно не желали переходить в новые дома и воевали за право жить в черте города с собственным хозяйством: козами, коровами, свиньями. Но трухлявым избушкам пришел конец: появлялись экскаваторы, бульдозеры, и не успевала осесть пыль на месте порушенного жилья, как уже начинали рыть котлованы для больших фундаментов.

За бывшей околицей посеян для подкормки овес. Взглянув назад, Груздев заметил, что овсяное поле казалось голубовато-сизым, матовым, а когда пошел дальше, снова радостно заблестели перед ним ярко-зеленые перья злаков, просвеченные встающим солнцем.

«Так и человек светится от радости. Ну, а если на его долю, на мою к примеру, не хватило ее? Тогда как?»

Вблизи завода он остановился, полюбовался воздушными и величественными очертаниями цехов, зданием еще не законченной ТЭЦ, грандиозной панорамой строившегося химкомбината. Вот он, комплекс будущей нефтехимии, неотступная мечта Алексея Груздева!

«Тут весь смысл и радость моей жизни. Скучной ее не назовешь!»

Блеск стеклянных тепличных крыш напомнил Груздеву разговор с Дроновым о семье Пучковых, о Наде.

«Запросы у нее высокие? А разве она не достойна самого большого счастья? Вечной любви? Обязательно и только вечной?»

Взгрустнулось, и странно слилось это щемящее чувство грусти с видом покрытого росой сизого овсяного поля.

19

В свободное время Надя заглядывала на химкомбинат к отцу, наблюдала за сборкой оборудования, знакомилась с монтажниками-верхолазами, заходила к Анне Воиновой.

Воинова встречала девушку дружественно, рассказывала о своем сыне, десятикласснике Михае, весело выпытывала о сердечных делах. Погасив недокуренную папиросу (по раз и навсегда укоренившейся привычке не курить на заводской территории), она брала Надю под руку и тащила на пусковые объекты, хвалилась будущим производством этилового спирта с дальнейшей выработкой полиэтилена, бутиловым спиртом.

— Объем моего завода очень велик, — важно говорила Воинова. — Об этом можно судить по тому, что, используя в качестве сырья газ, мы сбережем стране до сорока миллионов пудов зерна ежегодно. Не всякая область сдает столько хлеба. Вот какие у нас планы, девочка! Только бы не подвели тылы химии — наши сырьевые базы. Это у нас, черт его знает почему, самое слабое звено в химической промышленности!

Надя слушала Анну с увлечением и в то же время старалась понять, чем еще, кроме работы, дышит эта миловидная, моложавая женщина.

Иногда они вместе делали налет на Дронова. Дмитрий Степанович просто бредил морозостойким изопреновым каучуком.

— Все каучуки получаются из полимеров: полимеризация — сегодня самая актуальная проблема, — заявлял он. — Сам процесс — сказка. Вопрос ставится уже о беспрерывном методе.

К Воиновой Дронов относился с уважением, дорожа ею как энергичным и опытным товарищем по работе.

На строящемся заводе синте-каучука тоже всем управляла женщина. Думая об этом, Надя старалась представить себе свою будущую деятельность. Да, хорошо быть волевой, знающей, смелой, занимать ответственный пост и в то же время не терять женственности! Ведь Анна Воинова, такая властная у себя на стройке, очень обаятельна в быту, владеет несколькими языками, хорошо поет. Но одинока.

— По-моему, она влюблена в Груздева, — сказала однажды Голохватова. — Но он ее не выделяет. А зря!

«Правда, зря!» — подумала Надя, наблюдая за Анной в кабинете отца.

Дронов собирался путем полимеризации изобутилена выпускать на комбинате также бутиловый каучук.

— Настаивал наш Совнархоз на постройке шинного завода в Челнах, где у нас строительные базы, чтобы иметь законченный товарный цикл, но отказали, и конечным продуктом у нас пока будет полуфабрикат, но какой! — Дронов полез в стол, достал образцы: эластичные пленки, тонкие и толстые, похожие на свиную кожу, — помял их, понюхал. — Вот еще синтетическое волокно будет, тоже замечательное дело. Из тонны жидкого газа, помимо всего прочего, можно получить около пяти тысяч пар женских чулок.

— Вот я и перейду потом на синте-волокно, — заявила Надя. — А лет через десять буду тоже хвастаться своей продукцией.

— Почему не раньше? — Воинова была так оживлена, что девушка снова с невольной ревностью посмотрела на отца.

Но Дронов держался спокойно и просто.

И Надя сказала, повеселев:

— Раньше я не успею стать директором завода.

20

Она возвращалась домой в переполненном автобусе и с радостной тревогой думала о скорой перемене в своей жизни. В одном из новых домов, поближе к лесу, получат квартиру молодожены Надя Дронова и Ахмадша Низамов. Хорошо у них будет, потому что любовь и дружба поселятся вместе с ними, и это душевное тепло ощутит каждый, кто зайдет к ним на огонек.

Соседи по автобусу, тоже возвращавшиеся с работы, с интересом посматривали на хорошенькую девушку, которая то тихо улыбалась своим сокровенным мыслям, то, гася беглую улыбку, задумчиво глядела в окно.

Давно ли здесь были карты посевов, перелески да грязные колеистые дороги, а сейчас свободно и уютно раскинулись кварталы юного города. Тут все радует: просторные дворы с массой затей для детишек, широкие улицы с коврами газонов посередине. Вон по такой зеленой полосе, по травке-муравке с разбросанными грядками недавно высаженных цветов, похаживают девчонки-босоножки с лейками в руках. Ветер раздувает легкие платья, и волосы подростков разлетаются как хрустальные струйки воды, сверкая, льются на черную мягкую землю, на рассаду, покрытую бутонами. Праздничная, сказочная картина.

Вчера Ахмадша и Надя гуляли по этим улицам; без слов понимая друг друга, присматривались к новым домам с большими балконами и зеркально светящимися широкими окнами. Гуляли до темноты.

— Смотри, луна лежит на крыше гостиницы! — радостно удивился Ахмадша. — Ты только подумай! Года три назад здесь ничего не было, и вдруг гостиница, даже для луны — событие!

И, опять не сговариваясь, они взбежали на просторную террасу, обошли кругом этот дом, наполненный светом и музыкой (за прозрачной стеной ресторана танцевали, конечно, влюбленные пары), и перешагнули порог вестибюля.

— Лифт! — Ахмадша и Надя сразу заметили удивительное новшество и, пройдя мимо солидной вахтерши, вошли в кабину.

— Всего три этажа, и лифт! — Сказал он вслух. — Милая, ведь тут было чистое поле. — Это у самого уха прошелестело, и губы только на миг успели прижаться к губам — двери распахнулись.

«Тут было чистое поле!» — так и пропело в душе Нади, и она закрыла глаза, снова ощутив жар и нежность того божественного поцелуя.

Могла ли она представить, что в это время Ахмадша сидел с отцом за воротами деревенской избы в Скворцах совершенно подавленный и растерянный. Неожиданно возникший разговор ошеломил его.

— Ты же знаешь, Надя замечательная девушка! — с горячим укором говорил он. — В любой семье сочли бы за счастье иметь такую невестку!

Ярулла слушал внимательно, но лицо его с резкими морщинами между бровями и в углах крупного рта не выражало сочувствия.

Он понимал, что, круто вмешиваясь в сердечные дела сына, мог потерять его дружбу, очень страшился этого и потому действовал с осторожностью.

— Да, я знаю: дочь Дмитрия Дронова — девушка хорошая. Всякий будет рад назвать ее своей женою, но почему ты даже не посоветовался со мной? — сказал он, стараясь не показать волнения, чтобы вернее воздействовать на Ахмадшу, убедить его в законности отцовского права вмешиваться в жизнь детей. — Я не настаиваю, чтобы ты отказался от нее, но нужно проверить, точно ли вам друг без друга не житье. Посуди сам: ты — мое дитя, а я ничего не знаю о том, как ты хочешь решить свою судьбу. Дроновы — люди, можно сказать, высокоинтеллигентные, мы с твоей матерью — народ простой. Может, Надя даже стыдиться будет родства с нами.

Произнося все эти слова, Ярулла почувствовал, что они не находят пути к сердцу сына, и, уже не следя за собой, заволновался от сознания собственного бессилия. Но именно волнение, придавшее задушевные интонации его голосу, тронуло Ахмадшу: глаза его, неподвижно устремленные на придорожные серые от пыли бурьяны, оживились, потеплели. Тогда обрадованный Ярулла положил руку на плечи сына, и тот, как в детстве, доверчиво прислонился к нему.

— Надя очень добрая и тоже простая, — прошептал Ахмадша, загораясь надеждой на согласие отца.

— Девушки все добрые, а откуда берутся злые жены? Подожди немного. Проверь чувство и характер той, которую собираешься взять в жены. Шаг в жизни не шуточный, зачем спешить?

Тут Ярулла впервые сообразил, что договорился с погибшим Юсуфом, совсем не зная, какою вырастет его дочь, но ведь тогда и время и обстановка были иными. На поле боя мог остаться Ярулла, и Юсуф тоже посчитал бы своим долгом заменить его Ахмадше.

Только не поворачивается язык сказать сейчас об этом сговоре. Ведь если невеста не понравится Ахмадше, то ни о каком принуждении не может быть и речи. А как уговорить его съездить посмотреть Энже? Разве он согласится поехать, когда ему полюбилась другая!

Хорошо, что он ни о чем не догадывается. Давний разговор о женихе и невесте, случайно возникший по неосторожности Наджии, был принят детьми за шутку и быстро забылся. Знали, что погиб на фронте побратим отца и оказывается помощь семье погибшего, но это настраивало всех только на добрый лад.

— Напиши Наде, что я прошу вас обоих повременить. В конце концов, я ставлю условием, чтобы ты хотя месяца два не встречался с нею. Вот и проверишь, насколько она добра и проста. Не зафыркает, не вспыхнет большой гордыней — значит, будет хорошей женой, и мы с матерью на старости лет не останемся одинокими. Ведь за каждого из вас душа болит; и, если ты порвешь отношения с нами, мать ослепнет от слез.

— Вы никогда не почувствуете горя одиночества. Но зачем нас-то обрекать на него?! Я люблю Надю. Не могу теперь жить без нее, и если вы разлучите нас — умру от тоски.

— Ты совсем разучился владеть собой. Но тот, кто не может справиться со своими желаниями, идет по легкой дорожке. Он боится душевных страданий — значит, трус. Такой не вынесет и физической боли и при первом испытании может стать предателем.

— Если бы ты знал, отец, как мы любим!..

— Вот ты даже не слушаешь, что я тебе говорю! Выдержите хотя бы малое испытание, и никто не помешает вам любить друг друга.

Произнося эти слова, Ярулла чувствовал себя нехорошо: впервые ему приходилось хитрить и унижаться, а он привык к беспрекословному послушанию своих детей. Бунт Ахмадши огорчал и раздражал его. Он не мог уступить сыну в том, что считал священным, поэтому сказал со всей непреклонностью:

— Ты волен решать. Но имей в виду: мы не можем поддерживать родственные отношения с человеком, который сам отделяет себя от родной семьи.

— Но как такое оскорбление переживет Надя?

— Если она любит тебя, то все поймет. Чтобы ты мог немножко отвлечься, поедем сейчас со мной в Акташ — машину мне дают, а шофера нету. — Ахмадша не ответил, и тогда Ярулла с отчаянностью человека, падающего с обрыва и цепляющегося за любой выступ, добавил: — Там был пожар, у жены побратима сгорела изба. Надо помочь.

И неторопливо, давая юноше время подумать, пошел в избу.

Ахмадша остался на месте, придавленный тяжестью объяснения. Слишком крепкие нити связывали его с отцом, чтобы можно было отмахнуться от сыновних обязанностей. Но не меньшими были и обязательства перед любимой девушкой, которые он с такой радостью принял вместе с первым ее поцелуем.

21

Надя рассеянно перелистывала книгу о происхождении нефти, вышедшую под редакцией профессора Безродного.

— Присосался и тут! — презрительно сказал Дмитрий Дронов.

— Кто присосался, папа?

— Безродный. Хвастается, что под его непосредственным руководством защищены сотни две диссертаций. Воображаю! Если его собственные выеденного яйца не стоят, то какие темы он мог подсказать ученикам!

Сколько раз слышала Надя об этом Безродном от родителей, от Алексея Груздева и Семена Тризны! Всегда они осуждали его.

— Книга интересная.

— Я знаю, что интересная. Но Безродный-то здесь при чем? Всюду проникает, как плесень!

Прощаясь, Дронов поцеловал Надю, посмотрел ей в глаза.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Нет, папа. — Кровь горячо прилила к ее щекам, даже слезы навернулись. — У нас все хорошо, но… — Она прижалась пылающим лицом к отцовскому плечу, и голос ее прозвучал невнятно: — Мы еще ничего толком не решили, хотя все само собой разумеется… Ты ведь понимаешь… Ты не против?

— Конечно, нет. Только бы вы были счастливы.

— Мы будем счастливы, — убежденно сказала она, провожая его сияющим взглядом.

В синем распахнутом макинтоше, без шляпы, с чемоданчиком в руке Дронов сел в машину и укатил на аэродром: отправился «выколачивать» оборудование.

В этот вечер Надя долго ждала Ахмадшу. То увлеченно читала, то, облокотясь на перила террасы, смотрела на Каму, прислушивалась к шагам прохожих (рыбаков, купальщиков, пассажиров, спешивших на пристань по береговой дорожке); с трепетом отзывалась на плеск весел и долго ловила слухом затихающий вдали скрип уключин и гомон голосов.

Вот и заря отполыхала, а Ахмадши все нет. Не пришел. Неужели у него авария? Надя гордилась тем, что он работает буровым мастером, ей нравилось то, что его большие руки были в ссадинах.

— Я люблю тебя все сильнее. Мне от этого даже страшно становится, — сказала ему Надя накануне, когда они возвращались с прогулки по городу.

— Отчего же страшно? Я, наоборот, счастлив до глупости: чувствую себя гением, потому что внушил тебе любовь.

Они не только понимали друг друга с полуслова, но даже на расстоянии как будто непрерывно общались между собой. Стоило ей напряженно подумать о нем, и он обязательно приезжал или разыскивал ее по телефону, где бы она ни находилась. А сейчас почему-то не слышит ее сердечного призыва. Ночь наступила, а он так и не пришел, не позвонил.

Могла ли Надя подумать год назад, что прижаться к груди какого-то Ахмадши станет для нее счастьем? Теперь уже не «какого-то» Ахмадши, а единственного на свете человека, который сделался для нее ближе, роднее, нужнее отца и матери.

— Почему же ты молчишь? — Надя остановилась перед черной коробкой телефона, взяла трубку, тревожно слушала тишину на проводе, а глаза неподвижно смотрели в одну точку. — Ну, скажи хоть что-нибудь.

— Пятнадцатый! — громко произнесла телефонистка.

Надя еще постояла у телефона, глядя на пальцы своих босых ног. Голова клонилась все ниже. Хотелось плакать. Тихо, пусто было в маленьком доме. Только слышались пароходные гудки на Каме, шорох набегавших близко волн, да с шелестом бились о стекло ночные бабочки, летевшие на свет из глубины ночи.

Девушка в ситцевом сарафане, скрестив руки, неслышно ходит по комнате. Первая горечь сомнений закралась в сердце. Но вспоминаются ласковые слова, обожающий взгляд. Где еще есть такие глаза, глядя в которые забываешь обо всем на свете? В самом деле — даже страшно становится. И в то же время радостно. А прикосновения его рук? Нет, только ради встречи с ним стоило родиться на свет! Не пришел — значит, не мог, и сам теперь терзается вынужденной разлукой.

У входа, возле вешалки, висит зеркало; здесь Ахмадша оставлял плащ и кепку и, стесняясь посмотреть на себя, на ходу приглаживал блестящие черные волосы. Он приходил в любую погоду, а сегодня что-нибудь серьезное случилось на буровой.

— Это я? — вслух спросила Надя у зеркала и как бы взглядом Ахмадши окинула свое отражение. — Да, это ты! Я люблю тебя больше собственной жизни… Плохо мне без тебя!

Недавно вымытые половицы прохладны, по ним приятно ступать. Надя приподнялась на цыпочки, смеясь, поцеловала девушку в зеркале, весело потянувшуюся ей навстречу.

22

На буровой шел очередной подъем труб, Ахмадша наблюдал за тем, как ставили на место отвернутые «свечи». Вертлюг со своим хоботом-шлангом отдыхал на «квадрате», опущенном в шурф рядом со скважиной; рабочий, взобравшись на эту слоновую голову, лил в нее из ведра через большую воронку смазочное масло.

Все шло, как обычно, но Ахмадша почернел и опал лицом за одни сутки, даже щеки втянуло. Пожилой бурильщик спросил сочувственно:

— Лихоманка тебя трясет, что ли?

— Вроде того, — нервно хмурясь, ответил буровой мастер. — А сегодня надо ехать в деревню. Отец сам машину не водит, у Равиля нолевка начинается, ну и придется мне сесть за руль. Дня на три уеду. Не упустите скважину без меня.

— Разве можно! Вдвойне следить будем.

В смежном с вышкой дизельном сарае доморощенный механик хлопотал возле гулких машин.

— За станцией хорошенечко ухаживай, Федя! — крикнул ему Ахмадша сквозь рев моторов. — Если что, вызывай Равиля.

— Ладно, сам управлюсь. Чтобы не капризничала, буду гладить ее по головушке. Поезжай, ничего не случится.

Дизелист Федя — молодой, веселый, расторопный парень, а станция, стоявшая на полозьях позади буровой, старая-престарая с трактора С-80.

Недавно привезли новую, но она сразу вышла из строя, а эта работала только потому, что Федя умел «гладить ее по головушке». Электроэнергия была слабым местом на камских буровых; вот закончат заводскую ТЭЦ, тогда…

Из дизельного Ахмадша направился в культбудку. Ненарядно выглядел он на буровой: промасленные брюки, выцветшая майка, потрепанный пиджак тоже в глине и масле, и шел как-то чудно: ссутулясь, засунув ладони под мышки, будто свело его от непомерной боли в груди.

С нолевки трудно бурилась эта скважина. Но мастер был весел, собран, ловок, и рабочие поневоле подтягивались, глядя на него.

— Начало плохое — конец будет хороший! — шутил он, ободряя их, а сейчас на себя не похож.

Прошел в крохотную конторку за перегородкой, машинально взял трубку рации.

— Бизон-семь! Я Бизон-семь! — заговорил он таким глухим голосом, что буровики, сидевшие за столом по ту сторону перегородки, сразу навострили уши: видно, что-то стряслось с их «Бизоном» похуже малярии, и уж, во всяком случае, не горе вдовы его сокрушает. Дом у нее сгорел — поставят в два счета новый, корова сгинула — другую во двор приведут. О чем же затужил мастер?

Голос у него, будто рядом покойник. Вот он сидит, Ахмадша, подперев кулаком щеку. За окном будки пасмурное небо, у самого стекла покачивается ветка полыни, бывшей владычицы полей; сейчас повывели татарские колхозники сорняки с посевов.

Худую траву с поля вон. Так-то — сорная трава! А почему требует отец, чтобы Ахмадша свою любовь выкинул из сердца, точно сорную траву? Что же останется? Одна мучительная боль.

Думая о Наде, Ахмадша не переставал удивляться, как это он, зная ее раньше, мог спокойно жить вдали от нее? В детстве дружили очень, делились каждым куском, особенно в трудное военное время. Став подростком, он начал робеть в ее присутствии: привлекая общее внимание своей расцветающей миловидностью, она связывала его чувством неловкости. И вдруг этот потрясающий взрыв — настоящее жизненное открытие.

Везде теперь она — и во сне и наяву. Вот бровки у нее светлые. Другая давно бы покрасила их. Ходит по земле быстро, легко, не замечая, какая это радость для всех. А как смеется! Даже эта серая ветка повеселела бы под ее взглядом, потому что Надя любит запах полыни. На прогулке она часто срывала серебристые резные листья, мяла их, нюхала и приказывала Ахмадше:

— Понюхай! Прелесть как хорошо!

Он с готовностью наклонялся и, даже не прикасаясь, ощущал нежную теплоту ее ладони.

«Почему я должен слушаться отца? Не может быть, чтобы Надя стала высокомерно обращаться с моей матерью только потому, что та простая женщина».

«Кому нужна какая-то проверка чувств? Разве можно этим шутить? Скорее тут кроются чисто национальные расчеты. Ведь такое еще водится у татар. Вдруг Надя так обидится, что разлюбит меня?.. Ты пожертвовал любовью к Зарифе ради нас, — мысленно обращался Ахмадша к отцу. — Но почему я должен следовать твоему примеру? Ведь я не связан с другой!»

Женщины прошли мимо будки с ведрами, полными спелой синевато-сизой ежевики, набранной в береговых зарослях, весело смеялись, поддразнивая, заигрывали с бурильщиками. Одна запела:

Мой миленок дорогой

на бурилу учится.

Не бурила, а дурила

из него получится.

В пойме, слышно, постреливают: охота уже разрешена. Доносятся выстрелы и с большого острова: охотники бьют уток на озере, где Ахмадша рвал лилии для Нади. Жизнь идет своим чередом, и никому нет дела до его горя.

Перед отъездом в Светлогорск, откуда шло шоссе на Акташ, он снова попытался говорить с отцом, потом написал на листке из школьной тетради:

«Моя дорогая! Прости, что я не пришел сегодня и еще некоторое время не смогу прийти. Сейчас сказать желанное „да“ мы не можем: я должен убедить отца в том, что мы с тобой созданы друг для друга. В конце концов он поймет! Он хороший. А я никогда не примирюсь с тем, что нам не суждено быть вместе, не допускаю мысли об этом. Только не изменяй ничего, подожди. Ведь для себя „да“ мы давно сказали. Верь мне: все у нас будет хорошо. Я люблю тебя, но люблю и родителей. Помоги мне сохранить их и нашу любовь».

23

Раннее утро. Нагорное плато, прорезанное глубокими лесистыми оврагами. Повсюду стога сена; стада коров на зеленой отаве двигаются вдали, как букашки.

— В Акташе вся деревенская контрреволюция сидела, — сказал Ярулла, показывая на раскинувшееся в долине большое село с далеко видным минаретом деревянной мечети. — Слишком рано еще, чтобы нагрянуть в гости. Останови машину! Гляди, тут неплохо жили, не то что в нашем Урмане: наделы по шесть десятин на душу, места красивые. Когда в Мензелинске началось восстание против продразверстки и стали убивать коммунистов, здесь контра сразу вскинулась. Но ее скрутили быстро. Вот тогда-то и ушла от богача Баттала Саидова младшая его жена Хакима вместе с дочерью Альфией. Почему ушла, никому неизвестно, но вернулась она сюда, в Акташ, к отцу, простому шорнику, Усману Усманову, и не посмел Баттал требовать ее обратно. Усмановы — они из татар-нагайбаков, высланных на Урал при Иване Грозном. Несколько семей перебрались потом сюда и на всю Татарию прославились как мастера шорного дела. Богатства никто из них не нажил, потому что были они настоящие умельцы-художники, а при такой работе не разбогатеешь.

Усман-абый правильный человек. Поэтому он и Хакиму с ребенком без укоров принял, когда она ушла от Баттала Саидова, и не дал сестрам и своим женам заклевать их. Выросла Альфия у деда-шорника, замуж вышла, но мужа ее, Юсуфа, моего побратима, убили на фронте. Теперь она тоже у старого Усмана живет вместе с дочкой Энже.

Ярулла рассказывал с увлечением, но, судя по тому, как беспокойно двигались его тяжелые, натруженные руки, как нервно подергивались набрякшие от бессонницы веки — он ночью глаз не сомкнул, — видно было сразу, что тревога на его душе все нарастала.

— А откуда вы Усмана-абыя знаете? — вежливо, но равнодушно осведомился Ахмадша, угнетенный разлукой с Надей и тоже измученный бессонной ночью за рулем.

— Встречал в Казани…

Нежно курились в ущельях белые туманы, уже розоватые на горах. Вот-вот выкатится проснувшееся солнце, и тогда можно будет направиться ко двору Усмановых. Но прежде надо объяснить, что никакого пожара не было у вдовы Юсуфа, что просто понадобилось Ярулле повидаться со старым Усмановым и кое с кем познакомить сына…

Ахмадша слушал отцовские рассказы в пол-уха. Какое ему дело до чужих родословных и семейных преданий!

— Усманов восьмой десяток давно разменял, но все еще работает. Шорное дело, конечно, бросил: нет теперь смысла вколачивать свою жизнь в конскую сбрую. Председателем колхоза Усманов, а Энже, правнучка его, на колхозной ферме зоотехником.

Последнее сообщение опять прошло мимо ушей Ахмадши: все Надя ему представлялась, как ждала его, как смотрела на Каму, на береговую дорожку. Вот получит письмо… не поймет, конечно, рассердится, заплачет.

«Милая! — думал он в отчаянной тоске и жгучем раскаянии. — Это не я, а какой-то сумасшедший отправил тебе эту записку! Можно ли так оскорбить любимую девушку, унизить и ее и себя? Ведь она теперь трусом меня считает!»

Почему он согласился на поездку? Отец сам бросил работу и его сорвал и погнал в далекое село Актант. Разве ему не дали бы шофера, чтобы навестить человека, у которого что-то стряслось? И все говорит, говорит… но слова его не задевают Ахмадшу. Недоступен сейчас Ахмадша: только он и Надя, Надя и он.

Солнце победно поднималось, заливая золотистым светом нагорье и долину, где избы за высокими заборами тонули в зелени. «Победа» снова запылила по ухабистому проселку среди сжатого поля.

— Посмотри-ка! — сказал Ярулла.

В стерне у самой дороги неподвижно, словно камень, лежал заяц, сжавшись комочком, заложив за спину каемчатые уши и выпучив ярко-черные глаза. Другой прыгал вокруг, поднимался на дыбки, стоял столбиком, потирал передними лапами мордочку, будто умывался, и снова прыгал, потешно выгибая спину.

Ахмадша мельком взглянул на зверьков, потом отчужденно на отца. В редкие свободные минуты Ярулла, бывало, любил поиграть с детьми; вот и сейчас, забыв о тяжкой ране, нанесенной сыну, смотрит на зайцев и забавляется, как малое дитя.

Боясь нагрубить ему, Ахмадша остановил машину и громко стукнул дверкой.

— Вот чудаки! — раздраженно сказал он.

Но зайцы и после того не задали стрекача. Тот, что прятался, осторожно стал красться по стерне, тихонько подскакивая и прижимая уши, а веселый все шалил: поднимался на задние лапы, стриг ушами, смешно оглядывался.

— Рано мы приехали! Выключи мотор! Подождем еще немножко.

— А где тут был пожар?

— Посмотрим… Может, напутали в телеграмме. Стоит себе Акташ, как сто лет назад стоял, — с несвойственной ему тупостью сказал Ярулла и закашлялся: нескладно выдуманная ложь застревала у него в горле. Потом он снова заговорил беспокойно, торопливо: — Я тебе еще расскажу о Баттале Саидове… Пастухом он был в молодости, потом ограбил русского купца и уехал в Сибирь, будто на золото, а сам два года служил приказчиком. После вернулся и занялся хлебной торговлей. В голодные годы ссуду давал крестьянам без процентов, но с условием: «Хлеб будешь продавать только мне». И развернулся: миллионером стал, собственные караваны по Каме и Волге пустил. Тогда он и женился на Хакиме, дочери Усманова. Ты слушай! — сердито крикнул Ярулла, заметив безучастность Ахмадши. — Я тебе не зря рассказываю. Пришла революция, и Саидов сказал: «Я бедный пастух был, а что нажил — отдаю советской власти». И отдал то, что все равно национализировали бы: мельницы, дома, элеватор. Потом пришли к нему из ГПУ: «Арестуем тебя». — «Пожалуйста, говорит. Да не за что, хоть сегодня опять пойду в пастухи». Не тронули. А ночью он переехал Каму, нанял тройку и укатил в Крым, а оттуда — в Турцию.

— Какое мне дело до Баттала Саидова?

— Большое дело!.. Я тебя сюда не зря привез. — Ярулла взглянул в лицо сына, заострившееся, окаменевшее, и умолк; не слушал его Ахмадша, все разговоры впустую.

24

— Я тебя не зря сюда привез, — снова повторил отец, когда машина, проскочив через ворота, катила мимо древнего кладбища, густо заросшего деревьями и высокой травой.

Добротные постройки животноводческой фермы, раскинутые на косогоре, привлекли его внимание. И он, повеселев, вспыхнул пятнами темного румянца.

Возле клуба мальчишки уже играли в футбол. В огородах, вдоль речонки, на берегах которой росли старые ветлы, дымили топившиеся по-белому баньки: завтра пятница — татарское воскресенье.

— Мы сюда не зря приехали, — продолжал твердить Ярулла, глядя, как девчонка в платье с оборкой по подолу, мотавшейся над босыми смуглыми ножками — ни дать ни взять маленькая Зарифа — бегом выгоняла теленка из придорожных бурьянов, мокрых от росы.

«Ну чего он тянет? — с досадой подумал Ахмадша. — Гнали сюда как сумасшедшие целую ночь, а потом битых два часа стояли за околицей».

Но слова отца о том, что они «не зря приехали» в это горное село в глубине Татарии, точно пробили брешь в сознании, и всплыло сказанное раньше: «Энже на колхозной ферме работает…»

Ахмадша резко затормозил, и машина, сделав рывок, чуть не сбив ведро с коромысла у проходившей девушки, остановилась.

— Ты что? — испуганно закричал Ярулла.

Ничего, цела девка! А вот Ахмадша… Сидит, исподлобья сверля отца гневным взглядом, губы вздрагивают, зубы оскалились, как у волка. Незнакомое, злое лицо человека, готового к защите.

— Говори, зачем меня привез!

— Подожди сердиться! — мягко сказал Ярулла, собираясь с мыслями. — Ну чего ты на меня смотришь, будто на врага лютого? Ведь не могу же я насильно женить тебя!

— А разве я соглашусь? Эх, отец! Неужели ты думаешь, что меня, советского человека, комсомольца, можно женить по старинке, как женили тебя тридцать лет назад?

Открытое, жесткое нападение было, и это сразило Яруллу: ведь он-то никогда не осуждал своего отца Низама Низамова, не видевшего никаких радостей в жизни и даже самой смертью обиженного, слезы навернулись на его глаза, и он опустил голову.

Гнев Ахмадши сразу остыл.

— Ты пойми, как мне тяжело, — глухо произнес он.

— Я понимаю, сынок, — так же тихо ответил Ярулла. — Но чтобы отвести молнию, делают громоотвод.

— И ты решил сделать громоотводом Энже? — Ахмадша хотел усмехнуться, но усмешки не получилось: пересохшие губы точно приклеились к зубам. — Нехорошо ты со мной поступил.

— Ну, раз уж мы приехали, нельзя не заглянуть в дом моего побратима, который умер у меня на руках. Я обещал ему перед смертью, что стану отцом его Энже. Познакомимся. Посмотришь.

— Ни за что! Я и тебя разлюблю, и себя перестану уважать. Какие могут быть сейчас смотрины?

Старый нефтяник осмотрелся, вконец расстроенный, с трудом соображая, что предпринять, и вдруг воскликнул с радостью:

— Да вот они сами идут: председатель Усманов и его правнучка Энже! Ох, сынок! Ведь это ее ты чуть не задавил машиной. Как же я, слепой петух, не узнал Энже!

И, едва не проговорившись о том, что приезжала от Усманова женщина на правах свахи и привозила портрет Энже, Ярулла вывалился из машины с такой торопливостью, словно боялся, что Ахмадша газанет сейчас и оставит перед Усмановым только облако пыли.

Он обнялся со стариком, поздоровался с Энже, а Ахмадша все еще сидел в машине.

«Вот упрямый мальчишка!» — И Ярулла на всякий случай встал перед радиатором и даже облокотился на него.

— Кто там с тобой? — не без лукавинки спросил бывший шорник, которому он сообщил о своем приезде по телефону.

— Мой младший сын Ахмадша. Инженер, — пояснил с гордостью буровой мастер.

— А это моя правнучка Энже, наш зоотехник, — в тон ему сказал Усманов, щуря на гостей острые глаза и посмеиваясь в седую бородку, похожую на клочок ваты, прилипший к его широкому лицу. — Правда, очень молодой зоотехник. Всего-то ей девятнадцать лет, но за год работы на ферме ни одного случая падежа. За каждого теленка, за каждую корову, словно солдаты, сражаются мои колхозницы. А что на вооружении? Кукуруза. Как мы раньше жили без нее, ума не приложу! Пастбища-то у нас — горе, только звание одно. Вот наша Энже и воюет. — Усманов снова с выжидательным любопытством взглянул на Ахмадшу, который, насупясь, сидел в машине. — Отчего он у тебя такой неповоротливый? Или укачало дорогой?

— Ну что вы, дедушка! — быстро шепнула Энже, уже успевшая рассмотреть гостя.

Будь Ахмадша повеселее, она решила бы, что он просто попугал ее, нарочно шумнув машиной: не мог ведь городской инженер оказаться растяпой за рулем! Но почему он не выходит?

Пользуясь правами хозяйки, Энже подошла сама, заглядывая в открытое окно, спросила приветливо:

— Разве вы не хотите посмотреть, как мы здесь живем? Конечно, вас, нефтяников, трудно чем-нибудь удивить, в деревне особенно. Зато у нас природа чудесная.

Звонкий девичий голос заставил Ахмадшу поднять голову.

Не таясь, с восхищением смотрели на него большие черные глаза. Их смелый взгляд из-под густых ресниц и резко очерченные брови странно не соответствовали доброму, даже кроткому выражению ярких губ. Черные до синевы волосы, собранные в тяжелую косу, пышно кудрявились над чистым лбом.

«Громоотвод!» — подумал Ахмадша, но насмешки не получилось: угрюмо, но и с интересом глядел он на девушку.

25

Прочитав письмо Ахмадши, врученное ей посыльным, Надя вскрикнула — невыносимая боль стиснула сердце.

— Да что это он? Просто с ума сойти надо! «Сейчас сказать друг другу „да“ мы не можем… Я должен убедить отца…» В чем убеждать его? Разве я совершила что-нибудь постыдное?

Она попыталась еще раз прочитать письмо, но строчки прыгали, сливались перед глазами. Не в силах справиться с лихорадочной дрожью, боясь, чтобы посторонние не увидели ее в этом жалком состоянии, девушка захлопнула дверь, бросилась на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, дала волю слезам. Еще никто никогда не наносил ей такого жестокого оскорбления.

Ни на минуту не усомнилась она в подлинности письма. Кто посмел бы так злобно пошутить? Нет, подозрение закралось еще в тот вечер, когда Ахмадша не пришел, не позвонил. Он не дал знать о себе и на другой день, и на третий, и вот — письмо.

— А со мной ты не боишься порвать? — гневно прошептала она. — Почему ты не пришел сам, чтобы сказать прямо, а, как жалкий трус, спрятался за родню?

Когда иссякли слезы и уже не было сил плакать, один вид этого письма снова причинил девушке боль. Куда девалась ее выдержка, светлая, гордая уверенность, с которой она смотрела в будущее! Если бы Дина Ивановна увидела ее в таком отчаянии, она не узнала бы дочери. Но мать поглощена делами в Светлогорске.

«И хорошо, что ее не было дома, когда мне принесли записку Ахмадши, унизительную для нас всех, — с тоской подумала Надя. — А отец…»

«Мы будем счастливы, папа!»

Некстати вспомнившиеся слова вызвали новый взрыв рыданий, заглушенных подушкой.

Ночь прошла, точно в бреду.

Рано утром задребезжал телефон, и у Нади сразу промелькнуло: «Ахмадша!» Она еще не решила, как будет говорить с ним, а уже сжимала трубку в руке.

— Да. Вас слушают…

— Надюха, это я! — с наигранной веселостью прозвучал голос Юлии. — Собираюсь сегодня нагрянуть к тебе, покупаться, позагорать, хоть часика два поваляться на пляже. Ведь лето уже кончается. Я думаю, вы с Ахмадшой не будете возражать, если я проведу денек в вашем милом обществе. А? Чего ты молчишь? Попала в татарский полон и совсем забыла друзей!

— Да нет, — с трудом вымолвила Надя и закашлялась.

— Что ты там бормочешь? Простудилась? Не надо, деточка, злоупотреблять лунными ваннами!

— Я… Видишь ли, я… — Надя помедлила, не зная, каким образом уклониться от несносного посещения. — Я уезжаю. Да, да! Собралась экскурсия. Хотим побывать в местах, где жил Шишкин, где он писал свои картины. Меня уже ждут на пристани.

Но от Юлии было не так-то просто избавиться.

— Черт с вами, поезжайте! — непринужденно ответила она. — Но ключ от дачи оставь у соседки. Мы с Юркой все равно явимся: завтра же выходной. Когда ты вернешься со своим Чингисханом, мы выпьем за ваше будущее семейное счастье.

Не ответив, Надя положила трубку и долго сидела, не шевелясь, понурив голову. Капли холодного пота проступили на ее лице.

«Нет, я в самом деле уйду куда-нибудь. Я не могу сейчас встречаться с ней!» — подумала она, порывисто вставая.

Старательно умылась, с чувством безотчетного страха перед чужими взглядами долго причесывалась перед зеркалом, отчужденно наблюдая за движениями бледненькой кудрявой девушки. Так неприятен был ей вид страдающей от любви девчонки, что даже жалости к ней она не испытала.

— Шумите о себе, говорите красивые слова, а при первом испытании раскисаете, — презрительно сказала она этой еще недавно такой самонадеянной особе. — Мальчик бросил? Ну что же, поделом вас наказали!

Сама того не замечая, она надела платье, которое особенно нравилось Ахмадше, — славное платье травяного цвета с белым узором и белым воротником.

— Куда собралась, жалкая ты моя? — спросила старуха соседка, древняя хатка которой прилепилась к горе у самой террасы Дроновых. — Ночью вроде плакала? — Не получив ответа, положила ключ в карман, пытливо всмотрелась в припухшие глаза девушки. — Никак с милым поссорилась? Ништо, не печалься, не порть глазыньки. Будет еще впереди того добра! Небось, дай-ка, сам вывернется, как лист перед травой…

Это было уже слишком! Если все начнут вмешиваться…

— Я не плакала! — сердито оборвала Надя старую бакенщицу. — Каштанчик ночью скулил под окном.

— То-то Каштанчик! — Соседка проводила ее недоверчивым взглядом. — Чего сердиться-то. Сама в девках была, сама гуливала.

26

Отдав ключ, Надя побежала вверх по берегу, по тропинке, вьющейся между глыб известняка, среди которых струились светлые ручейки. Весь берег здесь источал воду, точно оплакивал седую древность, которая ушла безвозвратно.

Задохнувшись от бега, девушка остановилась среди камней. Чуть внятно плескалась внизу сонная в этот час река. Теплый ветер дохнул в лицо, точно шепнул: «Куда спешишь, жалкая ты моя?»

Ласковое утро, манящие речные дали, камни, на которых она столько раз сидела с Ахмадшой, эти тропинки бесконечных провожаний — все било по натянутым нервам.

Боясь, что ее увидят в слезах, не смея даже подумать о том, чтобы ехать на завод, Надя пошла вдоль опушки леса над заливом. Здесь тропинка была сухая, утоптанная. Липы и дубы, толпами карабкавшиеся на кручу, плотно смыкали дремучие кроны. Заблудиться бы в пойме, поросшей цепкими плетями ежевичника, забиться в лесную чащу, забраться в копны, разбросанные по жнивью на полях, — только подальше от людей, от всех, кто может пожалеть, а может быть, и позлорадствовать.

Горячая мысль вдруг обожгла девушку. «Полно, стоит ли верить наспех набросанной записке? Почему вся жизнь должна омрачаться из-за клочка бумаги? Может ли Ахмадша по-настоящему, даже не объяснив ничего, сам заочно решить ее и свою судьбу? Отчего старый друг семьи Ярулла Низамов восстал против их брака? Что случилось? Может быть, недоразумение, клевета, вздор какой-нибудь? До чего я глупая! Надо встретиться, поговорить, выяснить, в чем дело. Ведь и он мучается. Нелегко же, непросто ему отказаться от меня! Да он и не отказывается, а только просит подождать, ничего не изменяя. Он любит меня!»

Решение еще не принято, а Надя уже идет в сторону буровых. Это неблизко, надо пройти поймой мимо ериков, заросших осокой да камышом, мимо болотистых перелесков, по колеистым проселкам, по сжатым полям нагорья, где пасутся сейчас пестрые стада коров.

Нужно обязательно увидеть Ахмадшу, потому что ждать, изнывая от неизвестности, невозможно. Дрофы, громадные степные птицы, отдыхая на перелете, кормятся на открытой равнине. Вожак стоит, как постовой, — его усатая голова на палке-шее далеко видна над стерней, над межой, заросшей полынью. Но кто-то спугнул птиц. Они быстро бегут на ветер, дующий с поймы. Таким неправдоподобно большим птицам, конечно, легче взлететь против ветра, и они взлетают, точно самолеты, раскидывая гигантские крылья, до трех метров в размахе.

Низко-низко, над самой головой девушки, проносятся они, нескладные, сказочные птицы, овевая ее взмахами тяжелых крыльев; длинные шеи вытянуты, клювы полураскрыты, беспомощно висят тонкие ноги. Надя провожает их взглядом и шагает дальше.

Из-за бугра выглянула верхушка первой буровой, и сразу в предчувствии беды и возможного унижения отчаянно забилось, заныло сердце. Как превозмочь эту боль? Кто выдумал такие душевные муки? Можно ли ради любви идти на унижение? Робость охватила всегда смелую девушку.

Что она скажет рабочим на этой вышке? Как найти буровую Ахмадши среди десятка других, разбросанных по нагорью под небом, омраченным выползающими отовсюду тучами?

Но нужно найти, а значит, преодолевая стыд, идти и расспрашивать. И Надя пошла от одной вышки к другой. Полтора километра… Еще полтора. Летом она не раз бывала здесь то с Ахмадшой, то с Юрием. Как легко было тогда на душе! Однажды они подъехали к буровой ночью и, оставив машину, подошли к мосткам. У бурильщиков был перерыв; проводился электрокаротаж. Негромко шумела лебедка, спускавшая на кабеле электроприбор. Вышка стояла тихо, одинокая среди простора полей, наполненная затененным снаружи светом (открыто, точно маяк, горел лишь огонь наверху).

— Я хочу подняться наверх! — сказала Надя Ахмадше.

Юрка надулся и остался внизу, а они вдвоем начали подниматься по деревянным лестницам к небу, усыпанному яркими звездами. От ощущения высоты, резкой свежести ветра, от скрипа и покачивания круто идущих лестниц замирало сердце. Голубь, вырвавшийся из-под блока на верхней площадке, испугал Надю, она споткнулась и вскрикнула, и тогда Ахмадша сильно, но бережно обнял ее. Она прижалась к нему, и несколько мгновений они стояли неподвижно, окруженные прозрачной синевой ночи и алмазным сиянием звезд.

«Что же ты сделал с нашей любовью!» — горестно подумала Надя.

27

— Ахмадша Низамов работает на соседней буровой, — сказал еще один незнакомый рабочий, с удивлением оглядев красивое, но скорбное лицо девушки и запачканные землей нарядные ее туфли, надетые на босу ногу. — Вам надо пойти вон туда. Перевалите через косогор, перейдете овражек, пашню, тогда и попадете на его буровую.

Надя спрыгнула с помоста и пошла по безлюдным полям, с трудом, точно во сне, переступая исцарапанными ногами. Собиралась гроза, тяжелые тучи, извергая громы и молнии, клубясь, надвигались на буровые вышки. Ударил дождь, крупный, но редкий, и перестал. Ветер промчался, колебля щетину стерни, раскачивая волны спелых хлебов, пробежал и тоже затих. Только в небе все продолжалась передвижка тучевых громад, сопровождаемая блеском сухо потрескивавших молний и оглушительными раскатами грома.

Надя прибавила шагу. Мысль о скорой встрече бросала ее то в жар, то в холод. Встретятся они, и все окажется пустяками. Мало ли что мог подумать отец! Мало ли что могло померещиться самому Ахмадше. Кто-нибудь наболтал, как тогда девчата из разведки, увидевшие ее вместе с Юрием, и в Ахмадше проснулась ревность, а сейчас он мучается, проклиная себя за отправленное письмо. Нет, за любовь надо бороться, отбрасывая ложную гордость и оскорбленное самолюбие, чтобы потом не пожалеть. Человек сам творец своего счастья. Могут быть глупости, ошибки, страдания, только подлости не должно быть.

И все обернулось по-иному…

К Наде точно вернулось недавнее прошлое, ее первые комсомольские годы, когда она чувствовала себя полновластной хозяйкой жизни. Все теперь принадлежало ей: и темнеющие на дальних увалах леса, и камские горы, и тучи, похожие на дым горящей нефти, черные, грозные, с сизыми разодранными краями, с синими отвесами падающих дождей. Уже хлещет ливень на западе и на востоке, в верховьях Камы, и с южной стороны, куда бегут дороги в Светлогорск. И вся эта круговая атака с бешеной скоростью, с оглушительным грохотом движется к вершине холма, к которой спешит Надя. Вот-вот столкнутся над этим пятачком земли громады дожденосных туч и обрушат море воды. Они уже сближаются краями, уже перекидывают огненные мосты через воздушные пропасти, заполненные клубящейся синей мглой. Еще никогда не видела Надя такой грозы.

Ветер надувает парусом плащ, стаскивает клетчатый капюшон, треплет крутые завитки волос. Дождь сечет ее тугими струями, но она идет вольно, стряхнув с себя недавний ужас утраты, почти счастливая встречей с разгулявшейся стихией и своим бесстрашием перед нею.

Гребень холма ощетинен бурно колыхающейся не скошенной еще пшеницей, а далеко впереди, за черным морем пахоты буровая Ахмадши.

Медлить нельзя, увязнешь в размокшем черноземе, обойти — далеко, и девушка бросается с высотки на черные волны пахоты; она точно плывет по ним под надутым, как парус, плащом, так спеша, что мокрая земля не успевает хватать ее за подошвы, а вокруг качается сплошная желто-сизая мгла.

Буровая все ближе, и вот она перед Надей.

Сразу спадает душевный подъем. Как встретит ее Ахмадша? Что скажет она ему? Как отнесется к ее внезапному появлению Ярулла Низамов, если он здесь? С минуту девушка стоит в раздумье, придерживая обеими руками полы плаща, и с мужеством обреченной поднимается на помост.

Буровые трубы стоят на «подсвечнике», а турбобур, омываемый дождем, качается над ротором, словно удавленник. Надя идет по скользким доскам помоста, но незнакомый мастер, следящий за манометром, делает протестующее движение рукой: он запрещает ей войти в открытое по-летнему помещение вышки. Этот жест неожиданно пугает ее, она останавливается.

Рабочие в промасленной мокрой одежде работают изо всех сил, не обращая внимания на опасную на вышке грозу: нефтяной пласт наполовину вскрыт, необходимо немедленно продолжать бурение, а турбобур и в самом деле удавленник: его забило разрушенной породой, и ему делают «искусственное дыхание» под высоким давлением. Продувка не действует: на ста пятидесяти атмосферах он «удавился» окончательно и теперь уже не раздышится.

Дождь ударил со всей силой, он хлещет будто из ведра, а Надя все стоит, не в силах двинуться с места. Рабочие, отчаявшись, сняли турбобур с талевого блока и поволокли его тяжкий труп, подсунув тележку в изножье, подталкивая ломами, оскользаясь на досках помоста, покрытых вязкой глиной, которую не могут смыть даже потоки дождевой воды.

Следом за мастером выходит из вышки Равиль Низамов.

Его вызвали в бригаду Ахмадши из-за той самой электростанции, которая часто капризничала и которую только дизелист Федя «умел гладить по головушке». На этот раз она закапризничала всерьез, и Равиль провел на буровой брата половину смены. А тут еще трагедия с турбобуром…

Надя сразу узнала Низамова.

Но он разглядывает на своей ладони породу, извлеченную из турбобура, и не смотрит на странную гостью. Почему? Неужели боится заговорить с нею?

— Здравствуйте! — голос ее еле слышен в шуме дождя.

Равиль смущенно улыбается.

— Здравствуйте, Надежда Дмитриевна.

— Где Ахмадша?

Равиль опускает глаза. Ему трудно смотреть в лицо подружки детства, которая, забыв о гордости, а может быть, именно из гордости пришла узнать, по какому праву с нею обошлись так жестоко. Ответить на ее простой вопрос еще труднее, и Равиль молчит. Он видит только исцарапанные ноги Нади, ее туфли, облепленные черноземной грязью, да край намокшего платья и плащ, с которого стекают струи дождя. Значит, пешком шла с Камы, не разбирая дороги.

«Неужели братишка переступил границы при встречах с этой славной девушкой? В каком надо быть отчаянии, чтобы прибежать сюда в такую погоду!»

Острая жалость заставляет Равиля поднять голову. Но строго сдвинутые брови и прямой взгляд Нади говорит о человеческом достоинстве, о сознании своего права требовать ответа, о смелости большой любви. Жалость ей не нужна. Теряясь, Равиль предлагает:

— Пойдемте в будку, там поговорим.

— Я никуда не пойду. Я так промокла, что мне все равно. Где Ахмадша?

Равиль знает, что отец увез его к Усмановым, чтобы познакомить с Энже. Никогда он не осуждал родителей: ни за одиночество Минсулу, ни за домоседство своей жены, а сейчас ему стало мучительно стыдно. «Говорим о новой жизни, о построении коммунизма, а коснется себя — на старинку тянем!»

— Отчего вы молчите? Что-нибудь случилось с Ахмадшой?!

— Ничего с ним не случилось. Отец… отец увез его…

— Увез?

— Да. Он хочет женить Ахмадшу на Энже Усмановой.

— Хочет женить? — Надя рассмеялась. Коротко, сухо, резко прозвучал ее смех и так же внезапно оборвался. — Интересно-о! А что же… Ахмадша?

— Кто их знает, чем эта история кончится! — с досадой вырвалось у Равиля: смех Нади, точно плетью, полоснул его.

— Желаю вам удачи! — Она быстро повернулась, поскользнулась, но, не успел молодой человек протянуть руки, справилась, спрыгнула на землю и пошла прочь от буровой.

Нефтяник с невольным облегчением смотрел ей вслед.

Зная тихий, но упорный характер брата, он не очень-то верил в успех отцовской затеи со сватовством к Энже, которую Ахмадша в глаза не видел (карточку, как и приезд свахи, родители сохранили в секрете). Но ведь и отец упрям…

Разговор об этом с Надей окончательно расстроил Равиля.

28

Пусто было на душе, совсем как в небе, с которого медленно сползали отбомбившие тучи. Холодно голубели кругом лужи, резко пахло мокрой землей и навозом: надсадно шумели машины, буксуя в тугой грязи. Шоферы, заигрывая, приветствовали девушку, которая шла по дороге, зябко запахнувшись в серый с клетчатым капюшоном плащ, но так отчужденно и странно смотрели на них темные под спутанными мокрыми кудрями глаза, что шутники сразу прикусывали языки.

Она шла и шла, не думая о том, куда несут ее ноги; поскользнувшись, упала, машинально поднялась и в состоянии полного безразличия ко всему села на обочине проселка. Казалось, ничто не могло вывести ее из этой прострации. На дороге, точно ведущей в преисподнюю, безлюдье, ничего живого рядом, ни кустика, ни былинки — сплошной распаханный и уже заборонованный чернозем.

Но что-то странное привлекло вдруг внимание девушки: какие-то красные искры светились на черноте поля. Она всмотрелась. Недавно здесь ходили сеялки, поднимая пыль до неба, но на днях перепали дожди, сегодня прошел сильный ливень, и по всему полю проклюнулись красные ростки всходов. Так уж вышло, что ни разу не доводилось Наде увидеть, как всходит хлеб… Она выдернула слабый стебелек с белым цепким корешком; ярко-розовый листик его походил на совочек.

Каждый такой листик, храня каплю влаги, горел крохотным факелом; на поле рождался завтрашний урожай. Это торжество жизни опять вызвало взрыв отчаяния в душе Нади; она закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

«Смотреть невесту уехал! Ужас какой! Какая страшная ложь! Но если он обманывал меня, даже если его можно насильно женить, значит, он только с виду казался настоящим человеком».

Подстегнутая возмущением, она торопливо вскочила и, громко всхлипывая, пошла неведомо куда — лишь бы не встретить знакомых. Шла вдоль перелесков на окраинах полей, по целине и проселкам будущей зеленой зоны, заросшей орешником и мелкими дубками, как дикая коза проскочила через шоссе, проложенное между заводами и городской новостройкой, и, сделав громадный крюк, вышла к бору, за которым строились очистные сооружения заводов.

Песчаная гладкая дорога стелилась меж высоких сосен в пышном обрамлении лиственного подлеска, который то напирал на наезженный машинами путь, то отступал, давая место белым мшистым полянам. Кое-где великаны сосны, может быть, видевшие конец Казанского царства при Иване Грозном, выступали над бором, взметнув в небо застывшие в своем величавом одиночестве колоссальные кроны.

«Куда же я иду?» — спохватилась Надя, устало шагая по дороге, бежавшей теперь по краю обрыва, под которым в просветах среди густой зелени блестела вода, — должно быть, протока левобережной поймы. Дорога вильнула под уклон, и вскоре девушка очутилась на берегу озера. В предвечерней тишине, свежей и зябкой, открылось перед нею какое-то сказочное царство-государство. Обветшалые избушки-клетушки до крыш спрятались в бурьянах, еле высматривая черными оконцами. Серые жерди городьбы тоже утопали в лебеде. Под корявым дубом зияло чело большой печи, покрытой навесом из липовой коры. Резные листья дерева четко рисовались на розовом вечернем небе.

Ни души. У берега лодка-плоскодонка и прибитые кольями плоты, почерневшие от времени. Круглые коричневые листья давно отцветших кувшинок образовали на воде сплошные настилы.

Невозможно было представить себе, что рядом, за лесом, работали заводы и строился город на двести тысяч жителей, такая мертвая, такая гнетущая стояла здесь тишина.

В довершение всего вынырнул из двери-норы беловолосый и белобородый старикан с усмешкой колдуна в темных глазах.

— Чего тее? Чего тут ходишь? — спросил он, пытливо всматриваясь в лицо девушки.

— А кто вы?

— Я-ту? Я Савватей. Вот он, под дубом, завод-ту, смолокурка. Тридцать лет я смолу гнал. Теперь отработал, шабаш! Сын тут живет со сношкой, тоже уж немолодые. По рыбку на Каму уехали. Озеро-ту промозгло ноне зимой. Бель сдохла. А бывалоча, лавливали богато. Щука, сорога, язь.

Старик говорил напевно, особенно ударяя на свое необычное «ту».

— Ты вот что, девка. Ночью-ту не шляйся. Обидеть могут. Тут у нас шинкарка промышлят. Народ-ту быват разный. Спекулянты-воришки скрываются. — Старик усмехнулся в лешачью бороду, переступил ногами, обутыми в лапти. — Догорат поселок-ту, доживат. «Грачи» ютятся, всякий сброд, словом. Иди-ка, девонька, покуда светло. Поспешай к дому. Кши-ка! — помахал он на нее рукой, словно она была птица или лесной зверек. — Угостил бы тея чем, да сам с утра не евши, сына жду.

Надя пошла обратно, но такая сиротливость была в ее понурых плечах, что Савватей сжалился.

— Стой, девка! Провожу тея до пристани — опять заплутать.

Молча шли они среди темного леса: усталая до полусмерти девушка и старик-лесовик. У перекрестка вывернулись навстречу два подвыпивших парня, за ними — грузовик-полуторка с женщинами, сидевшими на мешках. С торопкой покорностью парни уступили дорогу — тот, что был трезвее, оттаскивал дружка.

Пьяные орали вдогонку машине похабные ругательства, потом увидели Надю… Но тут Савватей распрямился и грозно рявкнул:

— Кши вы, поблуды!

И парни отстали.

— Догорат жизнь в поселке-ту, — бормотал Савватей над ухом Нади. — Народ ходит разный. Кто на завод, а кто в темный угол норовит: заработать налево, да на базар, да в шинок. Дадут лампочку-ту, и в лесу светлынь будет. Куда тогда этим «грачам» податься? На стройку пойдут. Вру-ут, пойду-ут! Я вот всю жизнь в мозолях… Силушки нету, а то бы…

Что «то бы», Савватей не досказал, да Надя и не слушала, о чем скорбел лесной колдун: своя тоска давила ее. Казалось, вот в такое же древнее, глухое, отжившее царство ушел ее Ахмадша, и радости больше никогда не будет.

— Слышь-ка ты? Теперь до пристани рукой подать. — Савватей остановился. — Иди. Никуда не свертай: прямо и прямо. А я обратно на смолокурку.

— Спасибо, дедушка!

— Не на чем, славная. Чайком-ту надо было тея напоить. Дрожишь вся — знать, озябла.

29

С высокого мыса снова открылись светлые просторы Камы. Все было, как прежде: и остров, и позолоченная закатом вода, и синевшие на той стороне горы, но какая пустота была в этом огромном мире!

Надя спускалась вниз по серым камням, и вдруг ей вспомнилась легенда о девушке, утопившейся в Каме из-за несчастной любви. Наверно, вот так же болело ее сердце, так же неотвязно ныло.

Теплоход, плеща волной, подваливал к дебаркадеру. На берегу суетился, шумел народ. Зачем все это? Куда стремятся люди?

Совсем обессиленная усталостью и душевными терзаниями, Надя опустилась на скамейку, даже не ощущая сырости своей промокшей под дождем одежды.

На пристани печально зазвенел женский голос:

Волга-реченька широка,

бьет волною в берега,

мил уехал, не простился,

знать, любовь недорога!

Словно обожженная, Надя вскинула голову: невыносимо звучала теперь для нее эта песня!

Что-то зашуршало рядом: Каштан, подбежавший к ней, размахивал длинным хвостом, улыбался, приплясывал от радости.

— Малыш! Глупый мой песик! — сказала Надя и умолкла: сверху, от бассейна-фонтана, донесся капризный говорок Юлии; она приближалась, окруженная, по-видимому, оравой кавалеров. Это была бы страшная встреча!

Не снимая плаща и тяжелых от грязи туфель, Надя стремительно, но не отдавая себе отчета в своих действиях, пошла к воде.

Каштан побежал следом, суетясь и подпрыгивая.

Когда она кинулась в реку, он прыгнул за ней. Место было омутистое, и девушка, которая плавала как рыба, ушла глубоко и вынырнула, когда Каштанчик, кружа в воде, начал повизгивать от нетерпения. Едва показавшись на поверхности, она, выдохнув воздух, снова нырнула, но еще быстрее выбросилась кверху. Могучее течение Камы подхватило ее и понесло к устью Вилюги. Она еще держалась на воде, которой никогда не боялась, молча слабо шевелила руками, уже не торопя смерть, но и не борясь с нею, — последние силы покидали ее.

Щенок, не отставая, плыл за ней по быстрине, пока тоже не выбился из сил. Игра могла кончиться плохо, и он, отчаянно заработав лапами, повернул обратно.

Витька, сидевший на мостках с удочками, услышал протяжный собачий вой. Взглянул в ту сторону и сразу вскочил на ноги: на берегу выл его Каштан. Мальчик всмотрелся в речное раздолье, прикрываясь щитком ладони от бивших в лицо лучей солнца, и увидел мелькающую на стремнине точку. Вот она исчезла, вот появилась снова…

— Тонет! Человек тонет! — заорал Витька и, бросив удочки, помчался к пристани.

Невдалеке от сходней он увидел выходившего из «легковушки» Груздева.

— Дяденька Алексей, там человек тонет! — закричал мальчик, ухватываясь за его пиджак.

Отвязать первую попавшуюся моторку было для Груздева делом одной минуты. Дежурный по пристани матрос прыгнул в лодку, и она понеслась, вздымая воду пенистыми валами.

Еще раз мелькнуло что-то в воде и скрылось, а в следующий момент, блеснув загорелым телом, с моторки нырнул матрос и надолго исчез. Груздев напряженно ждал, стоя в лодке, которая медленно развертывалась по течению. Неужели опоздали? Похоже, женщина это была: успели разглядеть в воде не то плащ, не то платье. Значит, в одежде свалилась в реку. Откуда? Почему? За матроса Груздев не беспокоился: видать, силен парнюга и только что, сдирая с себя рубашку, хвалился, что Каму по спору пять раз переплывал.

Вынырнул он намного ниже, гребя одной рукой, отфыркиваясь, тянул кого-то, как добрый буксир.

Груздев осторожно подогнал моторку. Потянулся принять утопленника — и сам чуть не опрокинулся через борт: сразу узнал прозрачно-белое, зацелованное водой лицо и размытые золотистые волосы…

Матрос, тяжело дыша, но так и расплываясь в самодовольной улыбке, командовал Груздевым, который, ужасаясь своей беспомощности, откачивал Надю.

— Не церемонься ты с ней, что ты ее держишь, будто куклу? Тряси, не бойся! Ниже голову ей опусти. Я одних этих чертей-ребятишек утопленных штук сто, поди-ка, спас. Медаль имею.

Вода лилась потоками из носа и рта Нади, а руки ее свисали безжизненно, как плети. Но вдруг она судорожно вздохнула и раз и другой; сначала потухший, а потом потеплевший взгляд остановился на лице Груздева…

30

Раньше считалось, что грамота девушкам ни к чему, довольно для них занятий в поле и на дому: пряли, ткали, вышивали. А Энже совсем другая доля выпала: окончила семь классов и техникум. По работе сразу выдвинулась и даже в республиканской газете о ней писали, да еще так красива, что слава о ее красоте далеко разнеслась по горным тропинкам Акташа, до самой Казани долетела. Легко понять, отчего ей завидуют.

Но для любого человека найдутся свои неприятности.

В самом лучшем платье сидит она на корточках возле теленка, растянувшегося на соломе, и ждет, что покажет градусник.

Вчера бегал сосунок ясноглазый, с влажным носом, пил, как большой, из ведерка, весело поддавал его мордой, а сегодня… Только успели старый и молодой гости выйти из машины, только успел дедушка Усман похвалиться перед ними, что у Энже не было ни одного случая падежа, — и вот вам, пожалуйста!

Какой славный этот Ахмадша Низамов! Увидела его Энже, и сразу он понравился ей, да так, что хоть все время смотрела бы на него. Но они и десяти слов не сказали друг другу, как прибежала телятница с фермы… Надо же!

— Миленький ты мой, ну что с тобой?

Энже еще раз попыталась припомнить все случаи в своей практике и вдруг обнаружила, что практики-то настоящей у нее и нет. Просто ей необыкновенно везло: самоотверженно работали доярки и телятницы, а она лишь разделяла добрую их славу. Падежа не произошло потому, что заболевания были пустяковые! А вот этот теленок лежит почти неподвижно, и оттого страшно Энже, даже голова кружится. Как посмотрели на нее, молодого зоотехника, друг покойного отца Ярулла Низамович и Ахмадша! Под их изучающими взглядами нелегко было выслушать тревожное известие с фермы. Это не то что нитку в иголку вдеть в присутствии дотошной свахи, которая успеет и косы невесты пощупать, и в рот ей заглянуть. Энже, конечно, сразу умчалась на ферму, вместе с телятницей перенесла теленка с зеленого загона в амбулаторию и только тогда спохватилась, что не надела халата. Такое нарядное платье, так ей идет, и вот измяла, запачкала.

Дома гости… Все соседские девчата сразу засуетились, защебетали, а тут несчастье.

Неужели пропадет теленок?

Молодой зоотехник роется в записях лекций, в справочниках, призывает на помощь небольшой накопленный опыт, а телятница тем временем лечит сосунка по-своему: сырым яйцом, крепким свежезаваренным чаем. Как помочь несмышленышу? Он ведь не скажет, что у него болит.

И невдомек Энже, что сильнее всех озабочен этим происшествием отец жениха, и не мудрено: Ахмадша порывается уехать, а невеста надолго исчезла.

Изба у Усмановых большая, пятистенная. В горнице буфет, шкаф с зеркалом, полки с рядами книг на татарском и русском языках, за цветными занавесками опрятно убранные постели. Светлая, чистая комната с массой зелени на окнах особенно мила бывшему деревенскому жителю Ярулле Низамову, но на душе у него ужасно неспокойно.

— Что же правнучка-то убежала? — спросил он наконец, нарушая старинный обычай.

Лицо Усмана осветилось доброй, горделивой улыбкой: так и залучились морщины возле прижмуренных, много повидавших глаз: не мог скрыть отцовски нежного чувства, хотя и неловко было ему за исчезновение Энже.

— Специалист молодой, ответственность большая, вот и старается.

Ярулла понимающе кивнул, но в нем росла, кипела желчная обида: сколько изворотливости пришлось проявить, какое унижение перенести от родного сына, и вот он, герой труда, заслуженный человек, оставив важную работу, сидит здесь как на иголках в ожидании какой-нибудь новой выходки непокорного жениха.

Хозяина тоже несколько раз отрывали от гостей, но его недолгие отлучки не вызывали протеста у Яруллы: шла уборка хлеба — святое дело, и всякому известно, что свадьбы в колхозах, как и в старой деревне, играются не в это горячее время, а главным образом зимой, когда все уже убрано, подсчитано и распределено.

«Может, и не вовремя приехали, но иначе невозможно!» — сумрачно размышлял Ярулла, с опаской поглядывая на сына и прикидывая, сколько еще времени может провести на ферме не в меру старательный зоотехник. О свадьбе Ярулла и не загадывал. Хотя бы познакомить как следует молодых людей, дать им возможность получше узнать друг друга.

Энже в это время гнала верхом в районный центр. Ветеринар, нужный ей для срочной консультации и помощи, готовился к докладу на исполкоме — о мероприятиях в местном зверосовхозе. Возбужденная Энже ворвалась в его кабинет как вихрь, и никакие отговорки не помогли ему — пришлось ехать.

Конечно, разведение соболей, норок и серебристых лис — дело важное: пушнина — валюта. Татария этим тоже славится. Как знать, может, и Энже доведется когда-нибудь надеть норковую шубу, но пока мысли о нарядах не очень ее занимают: ей и так прохода нет от парней. Даже солидные мужчины заглядываются на нее. Вот этот сорокалетний, старый, по ее мнению, ветеринар, покачиваясь на райсоветовском иноходце, тоже «заводит разговорчики».

— Вы на лошади выглядите настоящей аристократкой, — говорит он, заискивающе улыбаясь. — Недаром вас зовут Энже, что значит «Жемчужина».

— Вы бы лучше о телятах думали, — сухо обрывает девушка.

Он задел ее больную струнку: по деду Батталу Саидову «происхождение» у нее буржуазное. Немало попреков за это выслушала в свое время Альфия, и Энже очень волновалась на собрании, когда ее принимали в комсомол, а один парень выступил с отводом.

Какое ей дело до того, кем был ее дед, тем более что бабка и мать давным-давно порвали с ним.

«Аристократка!» — передразнивает Энже, но теперь уже сама оглядывается на ветеринара.

После того как она оборвала его, он любезничать больше не станет, а поговорить с ним о деле интересно.

— Белые норки хорошо у вас освоились? — спрашивает она.

— Да. Раньше они простужались, гибли от воспаления легких, а теперь мы устроили для них хорошие помещения. — Заговорив о работе, ветеринар сразу становится простым и славным человеком. — Характерный зверек! Может вцепиться мертвой хваткой, тогда только одно средство: нужно дунуть в нос, и моментально отскочит. У них бывает странная болезнь — начинают грызть свои лапы, хвост, живот проедают.

— Фу, какой ужас! — Энже удивлена и даже испугана. — Что это они, будто японские самураи, которые делают себе харакири?

— Рефлекс самоистребления, — с философским видом изрекает ветеринар. — Разное у них бывает: дети родителей загрызают, родители — детей. Но ведь и люди грызутся! Конечно, не в смысле физического уничтожения, особенно если речь идет о мирном времени, а морально уничтожая… И тоже не считаются с родством.

«Мы, татары, всегда уважаем родителей», — хотела возразить Энже, но ей вспомнилось, каким странно-мрачным взглядом поводил Ахмадша Низамов на своего отца. Альфия уже намекнула дочери, что старики прочат ей в мужья этого привлекательного молодого человека. Если действительно так, то они ничего лучше не могли придумать!

Только очень тревожила Энже угрюмая задумчивость Ахмадши. Отчего он такой? Несмотря на свою молодость, Энже не долго затруднялась в поисках ответа. Ларчик открывается просто: если Ахмадшу не радует общество красивой девушки (а Энже не без основания считала себя красивой), то, значит, у него есть другая.

Но отсюда совсем не следует, что его нужно сразу, без сопротивления, даже без попытки понравиться ему, уступить неведомой сопернице.

31

Лопоухий негодник, доставивший Энже столько хлопот и огорчений, к вечеру отдышался и встретил лекарей, твердо стоя на ножках.

— Вот видите, все благополучно, а вы оторвали меня от весьма важного дела, — сказал не на шутку рассердившийся ветеринар.

— Ну, разве можно сердиться, если все обошлось благополучно? Мы полдня возились с ним сами и только потом решили обратиться к вам.

— В другой раз будьте выдержаннее и больше доверяйте собственным знаниям, — назидательно сказал отвергнутый поклонник, смягчаясь под сияющим взглядом повеселевшей девушки.

Энже чуть ли не бегом пустилась домой, издали высматривая, стоит ли у двора машина Низамовых. Вдруг уехали, не дождавшись ее!

Дневная жара спала, наступил прохладный вечер. Почти у каждых ворот белели присмиревшие гусиные стаи. Татары любят пышные постели и всюду держат гусей, а в Акташе, где речка течет среди больших ветел вдоль села, для этой птицы раздолье.

Сельские красавицы в нарядных платьях и белых передниках с оборками уже идут на гулянье. В горячую пору уборочной председатель колхоза Усманов не разрешает кино и танцы в клубе, но молодежь всегда найдет время и место потанцевать: недоспят, не отдохнут, а все-таки повеселятся.

Девушки хором здороваются с Энже, а потом, притихнув, смотрят ей вслед.

— Счастливая! Какого жениха нашел для нее Усман-абый!

Машина стоит во дворе, и Энже, увидев ее сквозь щели забора, облегченно вздыхает. Гуси загораживают дорогу к калитке — одни уже плотно улеглись, другие похаживают около, нехотя покусывают травку, негромко гогоча, будто обсуждая события минувшего дня. Не кормят летом гусей в деревнях: птицы сами пасутся в лугах, наведываются в поля, по речке плавают, а на ночь домой — подальше от волка, от зубастой лисы. Однако мать Энже, загоняя иногда своих во двор, говорит:

— Что вы, бедняги, зря трудитесь, каждую ночь домой ходите?

Альфия в девичестве славилась рукоделием: пряла и ткала, вышивала, вязала кружева, сама запасла себе на свадьбу целый сундук полотенец и скатертей, но еще не успели пойти в ход все добротные рушники, когда ее муж Юсуф погиб на фронте.

Она в молодости носила домотканое, а Энже даже сатиновые платья не хочет носить: одевается по-городскому. И другие девчата тянутся друг перед дружкой, однако полотенца, платки, скатерти все равно запасают: иначе нельзя — обычай.

Два сундука с этим добром есть и у Энже, только все из магазина, покупное: русские салфеточные и вафельные полотенца, китайские махровые, с нарисованными цветами и птицами, скатерти с вышивками из сурового полотна и льняные белоснежные. Иногда, перебирая приданое, Энже пыталась представить себе будущего жениха, но образ складывался смутный.

А он такой красивый да симпатичный оказался, и к тому же сын фронтового друга отца, который столько помогал семье, когда Энже была маленькой. Что Ахмадша жених, она теперь не сомневалась. Проходя через застекленные сени на кухню, все успела приметить: гости не только не уехали, но и в баню успели сходить, и мать в приподнятом настроении стряпала для них оладьи.

— Ох, Энже! Как долго ты нас ждать заставила! — крикнула она девушке, всплескивая выбеленными мукой руками.

Значит, и Альфие пришелся по душе Ахмадша.

— Беги, доченька, в баню. Я тебе все чистое приготовила, — она матерински заботливо всмотрелась в лицо дочери: не похудела ли, не подурнела ли? — Целый день, наверно, ты не ела, не пила? Сядь сначала да поешь.

Но Энже не до еды: метнув взгляд на закрытую дверь в горницу, откуда смутно доносился мужской разговор, она, вся пылая румянцем, прошла за цветную ширму в сенях, где устроена девичья летняя спальня. Стучат на стене ходики, стучит тревожно сердце Энже: в самом деле, целый день заставила себя ждать, конечно, не из-за пустяков, не каприза ради, но все равно нехорошо: дорогие гости могли обидеться. Спасибо, что бабушка Хакима Альфия-ани и двоюродная сестра Рамиле хлопочут по дому и можно не беспокоиться о стряпне.

Взяв белье, Энже спешит по утоптанной тропинке вдоль огородной межи к бане, стоящей на зеленом берегу речки. Баня у Усмановых не черная, закоптелая, а топится по-настоящему, пахнет в ней березовым листом, протертый песком пол светится восковой белизной. Полуприкрытая рассыпавшимися волосами, девушка входит из предбанника в мыльню. Что за удовольствие помыться в хорошо натопленной и уже выстоявшейся баньке после дневной жары и скачки по пыльной дороге! Сегодня здесь мылся Ахмадша Низамов… Задумавшись, Энже, как ребенок, отжимает воду из мочалки на свои маленькие ноги. Мокрые пряди черных волос, огибая твердые белые грудки, падают на колени, льнут к нежно округленным бедрам. Неужели она скоро придет сюда не одна и ласковые руки Ахмадши будут расплетать ее тяжелые косы?

32

Все смотрят на Энже, входящую в горницу с подносом, уставленным праздничными угощениями. Высоко держа красивую голову, отягощенную тугими, еще влажными косами, она поставила кушанья на стол, улыбнулась, большие ресницы опустились не стыдливо, а с достоинством, будто гордясь своей шелковой густотой.

— Царевна — не колхозница, а как поет — заслушаешься! — хвастливо сказал охмелевший Усман, забыв о сдержанности, обычной в татарских семьях.

«Да, хороша ты! — сказал ей и взгляд молодого Низамова, смягчившийся, но по-прежнему невеселый. — Всем взяла, но у меня есть другая».

Энже снова подошла к столу, и он почувствовал легкий запах ее духов.

«Нет!» — сказал мысленно жених поневоле.

Ставя на стол блюдо, она протянула обнаженные до локтей руки.

«Нет! — упрямо повторил он. — Нет и нет!»

Из уважения к обычаям девушка не присела к столу, а старики не пригласили ее: достаточно того, что товар, можно сказать, показан лицом, но когда зазвучала гармошка, в комнату вошли все женщины. Значит, в доме давно укоренились новые порядки, и Усманов скорее играл в старинку, чем следовал ей. Ярулла был доволен и этим, лишь бы Энже пришлась по душе сыну (он считал, что у него дома законы шариата соблюдала только Наджия).

— Очень заботливая она у вас, — сказал он Усману, кивая на Энже.

Ахмадша удивился: отец еще не осмотрелся здесь толком, а, кажется, способен даже попросить девушку спеть, не боясь прослыть полным отступником от татарских обычаев, — лишь бы раскрыть сыну все достоинства желанной невесты.

— Пусть молодые пойдут на гулянье, повеселятся, познакомятся поближе, — предложил Усманов, отлично понимая общее настроение, но не замечая отчужденности Ахмадши: мог ли он допустить мысль, что найдется чудак, способный отказаться от его прелестной «Жемчужины»?

— Хорошо ли отдохнули у нас? — спросила Ахмадшу Энже, идя под руку со своей беленькой, розовощекой сестрицей.

На гулянье за околицу никому, даже Рамиле, не хотелось, поэтому, не сговариваясь, они свернули в усмановский садик, где в широких кронах яблонь заманчиво румянились яблоки, а у дорожки буйно цвели георгины.

Возле родничка-колодца стояла скамейка, на которую молодые и сели рядком, как смирные голуби.

— Энже замечательно играет на мандолине, — сообщила Рамиле, заметив, что разговор у нареченных не клеится. — Сейчас я принесу инструмент, и тогда вы оцените таланты, процветающие в деревне.

Она побежала в избу по дорожке, вымощенной плитняком, а Энже сказала:

— Сестра, конечно, преувеличивает, но я, правда, немного играю и даже пою. У себя в клубе мы сами и артистки и певицы. В городских театрах редко случается бывать. Очень люблю книги, ведь весь мир открывается. Вы любите читать?

Не получив ответа, она взглянула на Ахмадшу.

— Почему вы не разговариваете со мной? Неужели мы кажемся вам скучными только потому, что живем в деревне? — почти испуганно, но и с упреком спросила она. — Отчего вы такой невеселый? У вас неприятности?

— Больше того: у меня горе!

Энже быстро повернула голову и вдруг поняла: сейчас произойдет непоправимое, сейчас он скажет такое, что все внезапно и ярко вспыхнувшее в ее душе подернется мраком.

— Я люблю другую девушку и никогда ей не изменю, — тихо, но страстно, обрадованный возможностью наконец-то излить наболевшее, сказал Ахмадша. — Я без нее задыхаюсь так, будто мне нечем дышать, а отец слышать не хочет. Он, конечно, не может запретить мне жениться на ней, но если я женюсь без его согласия, он отвернется от меня, а я очень привязан… очень дорожу его отношением.

Несколько мгновений Энже сидела неподвижно, точно оглушенная. Слова Ахмадши причинили ей такую боль, что она удивилась. Ничего похожего до сих пор она не испытывала: то необычайное волнение и радость, то столь же сильное огорчение. Чувства вдруг обострились до крайности.

Искренность Ахмадши ее еще и обескуражила, и она растерялась, не зная, что делать. Неужели самой отказаться от него, когда сердце так и рвется к нему?

— Я не могу повлиять на вашего отца!..

— Не можете, но я хочу, чтобы вы все знали и сделались моей союзницей. Если наши родные решили, что мы должны стать мужем и женой, то это ужасная ошибка. Я хотел сразу сбежать, но потом остался, чтобы объясниться с вами, как товарищ с товарищем. Мы с детства знаем о вашей семье. Но одно дело — дружба, добрые человеческие отношения, а сейчас речь идет о гораздо большем. — Ведь вы тоже не пойдете за нелюбимого человека?

— Конечно, не пойду! — прямо, даже с вызовом сказала она, нервно теребя поясок платья. Губы ее пересохли от волнения, но глаза смотрели смело. — Вчера я еще не думала об этом, а сегодня будто проснулась. Да вот не на радость проснулась!

Неторопливо, совсем не так, как уходила, вернулась вострушка Рамиле.

— Сыграй, милая сестричка, и спой, только потихоньку, а то, — она лукаво покосилась на гостя, — какой-нибудь ловкий джигит подслушает и украдет тебя.

Энже, не отвечая на шутку, взяла мандолину и стала играть и петь, в самом деле, тихонько. Она, разумеется, не боялась, что ее украдут, такое теперь делалось только по обоюдному согласию жениха и невесты, но ей было тяжело, и оттого голос звучал приглушенно.

Я уеду далеко, расстанемся мы;

когда скучно будет тебе,

будешь смотреть в ту сторону,

куда я уехал.

В песне девушки звучала горестная нежность едва пробудившегося и уже отвергнутого чувства. Однако Энже еще не представляла всей глубины своего несчастья и оттого смотрела вдаль с мечтательной полуулыбкой. Лицо ее разгорелось, глаза искрились, все в ней дышало молодостью и чистотой, а проникновенный голос так и бередил сердечную рану Ахмадши.

Но он видел перед собой только Надю, и ему казалось, что к ней от его имени обращалась певица.

Чувство стыда и досады, мутившее юношу целый день, сменилось благодарностью к Энже, которая, безусловно, будет его союзницей в сопротивлении воле родителей.

— Не понимаю, что творится со мной! — трогая легонько мелодично звеневшие струны, сказала она в порыве внезапной доверчивости. — После вашей откровенности мне бы убежать куда глаза глядят, а я сижу с вами. И даже пою. Почему? Я на днях читала стихи. Там есть такие слова:

Малютку птичку манит взор змеи,

и вот взлетела птичка, расправляя

навстречу смерти крылышки свои.

Это она навстречу змее летит!

— Энже у нас смелая! — стремясь нарушить наступившее грустное молчание, невпопад заговорила Рамиле, ошеломленная неожиданным поворотом событий: там, в избе, идет сговор, а здесь явный разлад. — Энже у нас передовая. Мы с ней сейчас взялись по-новому цыплят выращивать. Вы знаете, отчего перелетные птицы отправляются весной на север?

— Понятия не имею, — сказал Ахмадша, не на шутку расстроенный словами Энже: не хватало еще того, чтобы она увлеклась им.

— И никто до сих пор не знал, хотя ученые во всем мире старались это объяснить. Ну в самом деле: зачем и маленькие стрижи, и красавцы лебеди летят на север?

Обняв поникшую Энже, Рамиле с укоризной, даже сердито посмотрела на городского гостя. Вот, мол, хоть ты и инженер с производства, а мы простые колхозные девчата, но знаем такое, о чем ты и слыхом не слыхал. Значит, и гордиться тебе перед нами нечего.

— Ну, так зачем же они летят? И откуда вам это известно? — всерьез спросил Ахмадша, признательно глядя на смышленую беляночку, вовремя сменившую тему разговора.

— Конечно, не навстречу смерти, как та бедная пташка, о которой вспомнила Энже. Наоборот, навстречу жизни они летят на север. На живую воду.

— Сказки я тоже слушал, когда был маленький.

— Тут совсем не сказки! — Энже неожиданно тепло улыбнулась, представив себе Ахмадшу маленьким мальчиком возле материнской юбки: «Наверно, прехорошенький он был тогда!» — Рамиле правду говорит. Мы прочитали статью в ленинградском журнале «Звезда», в которой ученый Артемий Константинович Гуман писал о талой воде. У нее молекулы, как у льда, с острым углом в шестьдесят градусов. Такое же строение имеют клетки растущего организма. Если птенцы пьют талую воду и едят траву и мошек, выросших тоже на талой воде, то растут очень быстро и без болезней. Ведь много перелетных птиц гибнет в пути, но все-таки они упорно летят на север с незапамятных времен. А не вымерли до сих пор потому, что там выращивают потомство без потерь.

— Значит, вы собираетесь специально разводить мошек для своих цыплят? — Ахмадша засмеялся, по-дружески поглядывая на милых девушек.

Но девчата насупились.

— Цыплята вырастут и без мошек, — с досадой заявила Рамиле. — Достаточно, чтобы они пили талую воду, и тогда к двум месяцам при одинаковом содержании они будут на сорок процентов больше контрольных. А снег и лед у нас в погребах в любое время найдутся.

— Мы уже попробовали, — задумчиво сказала Энже. — Контрольные пили обычную воду, да еще с марганцовкой, как требуется по инструкции, а опытные — только талую и росли, как на дрожжах. Когда им исполнился месяц, они уже были точно белые гладкие голубочки — полностью оперились. Контрольные же против них выглядели жалкими заморышами, покрытыми пушком, и только кое-где, будто плесень, чуточные перышки. Никакого сравнения, а к двум месяцам вовсе. Ни один из тех, что пил талую воду, не сдох, не отстал в росте. Просто великаны в общей цыплячьей стае и, как один, покрыты гладким, плотным пером. Гуман объясняет разницу в развитии тем, что молекула обыкновенной воды имеет тупой угол, и, прежде чем усвоить, маленькое слабое существо должно перестраивать ее. Очень большая работа!

— Значит, теперь везде будет введено поение цыплят талой водой?

— Как бы не так! — возразила Энже с внезапной запальчивостью. — А инструкция? Наши бедные куры, как только вылупятся из яйца и до самой смерти, пьют эту марганцовку. Спасаем их от всякой заразы, а они то и дело заболевают раками да лейкозами. Отчего же, хотели бы мы знать?!

33

— Все еще сердишься? — осторожно спросил Ярулла, когда они с Ахмадшой ложились спать в горнице на пышных постелях.

Из уважения к дорогим гостям вся семья Усмановых перебралась на ночь в чистую клеть и на сеновал, откуда по всему двору разливался запах свежего сена. Ахмадше не хотелось спать в натопленной стряпухами избе, да еще на пуховиках, он охотнее лег бы на сене. Но действовали законы гостеприимства: сначала накормили до отвала (позор, если гость встанет из-за стола голодным), теперь уложили на перины, такие жаркие, что самый изнеженный байбак измучился, извертелся бы от удушья. А может быть, удушье Ахмадши от тоски?

Отец спрашивает: «Сердишься ли?» Не те слова и не то чувство. Не кривя душой, Ахмадша ответил:

— Вовсе я не сержусь.

— Тогда что с тобой?

— Вы сами знаете.

Дальнейший разговор чреват опасными поворотами, поэтому Ярулла замолкает.

Темная предосенняя ночь за чужими окнами в чужом селе. Но те же звезды, что над Светлогорском и Камой, смотрят сквозь тюлевые занавески и путаницу цветочных стеблей листьев в открытые оконные створки.

Не спит Ахмадша. Ну зачем познакомили его с этой славной девушкой? Жила себе, радовала людей миловидностью и добрым, веселым нравом, играла на клубной сцене, увлекалась романами да стихами, трудилась, «Остроугольная молекула талой воды сразу усваивается растущим организмом…» Не дохнут цыплята и не болеют. Так раскрываются старые народные сказки! Живая вода! Ахмадша вспоминает веселые родники на берегу Камы, и опять перед ним — Надя Дронова.

Не спится ему, но не спит и Ярулла. Хотя старается он не замечать вздохов сына, а сердце тревожится, болит. Немало передумал он, глядя на то, как сохнет в девках Минсулу. Давно бы уже родить успела. Расцвела бы! Бегали бы вокруг деда с бабкой внучата, маленькие, теплые, с цепкими мягкими ручонками. А сейчас дочка похожа на дерево с подточенными корнями: желтеет, чахнет. И вот новые огорчения: Ахмадша и Надя…

«Конечно, завидная девушка. И собой хороша, и умница, инженером работает. Но не пропадет же она без Ахмадши! Забудет. Успокоится. Еще спасибо скажет старому буровому мастеру. Весь белый свет для нее открыт настежь. Войдет в более интеллигентную семью, будет чувствовать себя вольнее».

Правильные как будто рассуждения. Однако не спится Ярулле Низамову. Сын в другом углу избы ворочается на кровати. Был у него разговор с Энже… А чем он кончился? Отчего такой печальной выглядела девушка вечером: ни смеха, ни резвости?

— Что ты сказал Энже? — не вытерпел Ярулла, и, пока ждал ответа, у него в горле пересохло.

— То, что сказал бы каждый честный человек, — внятно, хотя и негромко, проговорил Ахмадша, глядя на черные крестовины оконных рам, вписанные в бледное предрассветное небо. Как в тюрьме, и тяжесть на душе железная.

— Все-таки о чем шел разговор? — уже с нетерпением переспросил отец.

— Я сказал ей, что люблю другую. — Ахмадша порывисто сел в постели, отыскал взглядом смутно выделявшееся в сумраке лицо Яруллы. — Вы можете отказаться от меня: несчастнее, чем сейчас, я не буду. Но сделать несчастной и Энже ни за что не соглашусь. Она незаурядная девушка, достойная самого лучшего в жизни, и я не могу жениться на ней без любви.

— Значит, она понравилась тебе! — заметил Ярулла, пропуская мимо ушей все, кроме похвал Энже. — Иначе, конечно, не могло быть. А насчет женитьбы подождем. Вы еще молоды оба, и времени впереди много.

34

В квартире Груздева пахло яблоками, хорошим табаком, немножко одеколоном — хозяин брился дома на скорую руку. Во всех комнатах чувствовались пустота и холодок холостяцкого жилья.

Груздев, Барков и технолог Федченко, проводив участников общественной экспертизы, засели в кабинете. «Опять маракуют!» — сообщала посетителям и соседям приходящая уборщица.

— Взглянули товарищи на дело объективно и заключение дали серьезное, — радовался Груздев, еще раз просматривая копию акта, составленного экспертами. — Теперь каждому ясно, что есть у нас основания настаивать на строительстве промышленной установки. Не понимаю, в толк не возьму, как может лгать этот Карягин! На что он надеется?

— На то, что жалобы на него вернутся к нему же, а он отпишется либо отмолчится, — сказал Федченко, ревниво следя за рукой Баркова, набело переписывавшего новое заявление в Совет Министров Союза. — Не дошло еще дело до промышленности, внимание на сельском хозяйстве сосредоточено. Но и до нас дойдет черед. Надо почаще общественному глазу во все углы заглядывать, чтобы консерваторов и злостных волокитчиков за ушко да на солнышко. Сейчас реабилитируют тех, кто невинно в тюрьмах сидели. Восстанавливают забытые имена героев Отечественной войны. Хорошо! Но наряду с этим рассказать бы правду о злоключениях некоторых наших изобретателей. Чтобы впредь ничего подобного не повторялось. Чтобы каждого настоящего новатора беречь как зеницу ока.

— Это верно, талантливых людей ценить надо. Они золотой фонд страны! Мы не бог весть какие новаторы, а и то сколько внимания нам оказано! — Груздев взял проект реконструкции по цеху термического крекинга, одобренный экспертами, и подал Баркову. — Гляди, инженер, как общественность круто за наше дело взялась!

На другой день Груздев уже был в обкоме партии у Щелгунова.

— Начал я сдавать. Одышка, шут ее побери! Значит, сердце шалит, — с досадой пожаловался ему Сошкин.

Глаза председателя Совнархоза действительно смотрели устало, на лице появилась одутловатость. Но едва Груздев достал из портфеля документы, составленные экспертизой, как Сошкин мгновенно преобразился.

— Звонил я на днях в Москву нашему союзнику Белякову. — Он придвинулся к Груздеву и начал тихо, но оживленно рассказывать ему что-то о своих переговорах с директором проектного института. Чего ты там бунчишь, Иван Наумович? О чем вы? — поинтересовался Щелгунов.

— Да о том же — о нефтехимии. Видишь, Денис, правы были наши камцы: все подтвердилось.

Щелгунов подсел поближе, сказал осторожно:

— Подтвердилось точно, только не очень-то обольщайтесь надеждами: не исключен встречный ход Карягина. Как-никак крепко задели его амбицию.

— Мы не в шахматы играем, чтобы ждать встречного хода! Или тебе уже известно что-нибудь? — с невольной резкостью бросил Груздев.

Щелгунов хмуро усмехнулся:

— Идет мышиная возня… Нефтяной отдел Госплана собирается опротестовать назначение экспертизы.

— Каким образом опротестовать, если она уже выполнила поручение?

— Карягин сумеет, ему не впервой, — сказал Сошкин, тоже не на шутку встревоженный.

— Тогда надо немедленно действовать! — Груздеву вспомнилась гипсовая статуэтка с отломанной головой в руках Карягина. — Бог знает что! Почти тридцать человек единодушно высказались.

— Он на этом и сыграет! Мнение ведомственной комиссии, допустим, из четырех человек, для него было бы весомее.

— Ну, знаешь!.. — Груздев, не скрывая раздражения, тяжело опустил на стол кулак. — А я уже собирался просить вас, чтобы вы облегчили нам внедрение новых методов и новой техники.

Щелгунов согласно кивнул: он отлично представлял себе все трудности желанной реконструкции на заводе, но пока что камцев ожидала лишь очередная трепка нервов и новые мытарства по ведомствам.

— Опять начнется сказка про белого бычка, — сказал он. — Придется повременить, пока Карягин от общих слов не перейдет к активным действиям. Тогда и мы прибегнем к контрмерам.

Груздев подскочил с неожиданной легкостью, протестующе взмахнул руками:

— Если бы речь шла о моем личном деле, я бы давно отступился. Но здесь нельзя идти на попятную и ждать нельзя: доколе будем бросать на ветер миллиарды, распылять драгоценные дары природы? Потом хватимся, да поздно будет: понастроим заводы-гиганты по производству синте-каучука и пластмасс, а сырье-то тю-тю — спалили на факелах.

— Семен Тризна жаловался сегодня. Вернулся, говорит, нынче наш секретарь горкома и взыскание мне привез по партийной линии, — неожиданно вспомнил Сошкин, на самом деле хотевший хоть немного отвлечься от разговора, который вызывал у него настоящую изжогу.

— Скрепин и сам получил взыскание. — Щелгунов рассмеялся, вспоминая проделку светлогорцев. — Неужели не знаешь, Алеша? У них в районе поп возвестил, будто святая вода в деревне объявилась. А Семен с Джабаром Самедовым взяли бочку нефти да ночью в источник опрокинули. Сканда-ал бы-ыл! Пришлось инструкторов обкома специально посылать, и выговор объявили товарищам за такую «активную» антирелигиозную пропаганду.

Груздев нехотя улыбнулся, услышав о мальчишеской затее своих уже немолодых дружков.

— Больно вы круто с ними поступили. Можно бы заявить: дескать, природное нефтепроявление.

— В том-то и дело, что подкараулили наших затейников с этой дурацкой бочкой — отличный родник загрязнили! — Щелгунов сурово свел щетинистые брови, но в глазах его играли смешливые искорки. — Расплодили мы богомолов на свою голову! Сектантов развелось — гибель! Ведь это борьба за души людские: мы людей к коммунизму зовем, а те назад тянут.

— Какие бы палки ни совали нам в колеса, мы двигаемся вперед, — сказал Сошкин. — Ездил я вчера на один из заводов в Ленинском районе. Город будущего вырос на пустырях под Казанью, не хуже московского Юго-Запада! Даже теплее, уютнее.

— А меховой комбинат в Татарской слободе? — напомнил Щелгунов. — Какие там люди! И продукция!.. Детские шубки цигейковые — залюбуешься! С капюшоном, цветными аппликациями, оторочками…

— Ты своим ребятишкам заказал? — спросил Груздев придирчиво.

— Если бы у нас один или двое — заказал бы, а то почти дюжина. Нет, просто радуешься, глядя на заводскую продукцию. Наши меховщики в Лейпцигской выставке участвовали. Большой успех имели. Но я заметил: беспокоит их появление синтетики. Вроде ревнуют. Попросил показать образцы мехов. Принесли. Гляжу: натуральные — великолепны, а из лавсана подобрали плохонькие, какие-то линялые. И в глазах у мастеров презрение к ним. Главный инженер прямо сказал: «Зачем нам эрзацы из газа и нефти?» — «Нет, говорю, товарищи, скоро синтетические изделия при своей красоте и дешевизне станут серьезными конкурентами натуральным мехам, и сырья для этого у нас довольно. Поэтому будем форсировать производство и синте-каучука и синте-волокна».

Упоминание о синтетическом волокне по-иному задело Груздева: о нем недавно расспрашивала Надя. Похудевшая, ушедшая в себя, явилась она опять на работу. Ахмадша исчез из ее жизни, но Груздеву оттого легче не стало.

Внешне как будто ничего не изменилось, хотя все знали: тонула, а почему, почти никто не догадывался.

Снова Надя ездит на завод, работает на полипропиленовой установке, часто бывает в теплицах Пучковой, но прежнюю светлую ее жизнерадостность точно смыло камской волной.

Иногда Алексей Груздев просыпается среди ночи: вдруг приснится текучая в быстрых круговоротах вода, в которой мелькает тонущая, сбитая комом одежда и в ней еще шевелится что-то живое…

Если бы можно было все забыть!

35

В Светлогорск Груздев возвращался ночью вместе с Семеном Тризной и Скрепиным, которых вызывали на совещание в Совнархоз. Самолет летел на большой высоте: собиралась гроза. Далеко внизу мелькали огоньки, то редкие, то сплошными созвездиями, и мгновенно пропадали под бегущими тучами. Вскоре мрак сгустился, кругом начали полыхать молнии, и стало похоже на воздушный бой.

Семен Тризна, набегавшийся по магазинам по поручению жены, крепко спал, а Груздев глядел в окно и с чувством доброй зависти вспоминал шумное веселье в доме Щелгуновых и то, как Христина, отодвинув разложенные на столе ученические тетради (принимала переэкзаменовки), с милостивой улыбкой богатой и щедрой владычицы смотрела на суету, поднятую целой оравой детей и нагрянувшими громкоголосыми, рослыми мужчинами.

«Строителей коммунизма растит, среди которых не появится злейший его противник — равнодушный бюрократ. Настоящего человека с пеленок воспитывать надо. Вот в чем сила такой семьи! Не зря получила Христина орден „Материнская слава“».

Не забыл еще Груздев матерей прошлого, постоянно рожавших и хоронивших детишек.

— Земля велика — ее не уполнишь! — сказала ему однажды в Башкирии скорбная бабка в овчинном полушубке, которая, уминая снег широкими лаптями, везла на санках детский гробик.

Рожали и хоронили. Хоронили — и опять ходили со вздернутыми подолами.

«Земля велика — ее не уполнишь!»

Самолет пробивает грозовые тучи, встряхивается на воздушных ухабах. Большие руки Груздева смирно лежат на коленях. Седьмым он рос в семье. Выжили трое: Алешка, Серега и Петр. Когда Алешка лежал в люльке со жвачкой из черного хлеба в тряпке (вместо соски), матери и не снилось, что сын будет строить заводы, создавать грандиозные установки и выпускать продукцию из какого-то там подземного газа. Отец, Матвей Груздев, тоже не задумывался над тем, что будет завтра. Лишь бы день прожить.

Но странно: достигнув многого, не доволен Алексей Груздев ни результатами своей работы, ни личной жизнью.

Секретарь горкома Скрепин блаженно храпел, закинув на спинку кресла до блеска выбритую голову. Он все успевал делать: много ездил по колхозам и по нефтяным промыслам, читал лекции в вечернем народном университете, входил в интересы двух своих сыновей-первоклассников, но зато часто недосыпал. Поэтому ему сейчас и горя мало, что бушует гроза.

Иногда молния разрезала мрак над самым крылом самолета, тогда в мокрой плоскости зловеще отсвечивали и мгновенно исчезали бегущие тучи. Красивое, но грозное зрелище; хорошо, что без прицела играет своими смертоносными стрелами господь бог!

«А может, прицелится прямо в мудрую лысину секретаря горкома за то, что подбил Семена Тризну и Самедова вылить в новоявленный святой источник бочку нефти».

Груздев даже развеселился, вспомнив о «подвиге» товарищей на антирелигиозном фронте. То-то была бы потеха, если бы заставить самого Джабара выгребать грязь из колодца!

Вот и Светлогорский аэродром. Глендем в мокром плаще, сверкающем в отблесках горящих фар, асфальт, на котором пляшут струи ливня.

— Приятно возвратиться в свой родной удел! — сказал Скрепин, устраиваясь на заднем сиденье машины рядом с Груздевым и позевывая. — Здорово всхрапнул я в самолете? — И не ожидая ответа, полушутя: — Всю жизнь мучит меня этот храп проклятый… Другой раз привалился бы где, ан нет, торчи как гвоздь, вздремнуть — думать не смей.

Скрепин еще раз зевнул и сразу захрапел.

Прав он: приятно вернуться домой даже тогда, когда тебя никто не ждет. Вон факел опять мигает сквозь туман.

Горят нейлоновые шубки,

и день и ночь горят они.

«Может, и ни к чему мы такой фронт работ развернули, не справляясь с освоением найденных богатств? Этак для потомства ничего не оставим, и заклеймит оно нас, как хищников».

Завиднелся ярко освещенный корпус первой на промыслах ЭЛОУ — электрообезвоживающей установки по очистке нефти от примесей воды и солей. Семен Тризна страшно гордился этой установкой, но освоение ее долго тормозилось, пока инженеры Груздева не предложили промывать трубки теплообменников струей горячей воды под большим давлением. Народ думает, беспокоится, дерзает, и это кипение снимает даже тот нагар, что оседает в чиновно-бюрократических инстанциях.

«Почаще бы проводились съезды изобретателей!» — вспомнил Груздев сожаление Федченко и приказал Глендем следовать за машиной Тризны, свернувшей на ЭЛОУ. — На местах-то мы много внимания уделяем рабочей смекалке. И шуму у нас вокруг наших заводских рационализаторов достаточно. Но получается так, что ценнейшие предложения изобретателей-одиночек маринуются в комитете по изобретениям годами. И пожаловаться некуда: союз наш — ВОИР, вроде МОНРа, — миллионная организация: утонули в нем изобретатели!

Машина Тризны вдруг остановилась, сдала шина. Пока шофер топтался в зыбком сумраке возле багажника, выволакивая домкрат и запасное колесо, Семен Семенович пересел к Груздеву.

Проснувшийся Скрепин стал прикидывать вслух, что еще нужно сделать, чтобы закончить к весеннему паводку водозаборы. Перед войной он работал на Сахалине, на Охинских нефтепромыслах. Масштабы работ в Татарии поражали его, но до сих пор он любил хвалиться «своим» Дальним Востоком.

— У нас в Охе, — сказал он Тризне, — чтобы добыть тонну нефти, много труда надо вложить. Есть такие скважины, где в сутки добывают качалками не больше ста килограммов. Большей частью они неглубокие и очень густо расположены: кое-где до пяти метров.

«Ну, сел на своего конька», — подумал Груздев ласково: по душе ему были жизнерадостность Скрепина и его влюбленность в нефть.

36

Въехали в Светлогорск поздно ночью. Дождь лил как из ведра, и на залитых водой улицах, точно в реке, отражались огни фонарей и освещенные окна. Скрепин первым, спасая покупки под полой плаща, вышел у своего дома с полисадником, в котором блестели мокрые кусты сирени. Алексей Груздев мог бы переночевать в особняке для приезжих, но он торопился на завод, и непогода его не страшила. Однако мысль о встрече секретаря горкома с женой и сыновьями вызывала в воображении собственную квартиру в Камске. Никто не откроет дверь… Голые окна, учрежденческий диван под белым чехлом в столовой. Холодная в своей опрятности холостяцкая кровать. В кабинете письменный стол, заваленный бумагами: дела, дела, дела…

И вдруг Алексею не захотелось тащиться по дороге под ливнем, так хлеставшим по стеклам машины, что почти ничего не было видно.

Тризна, почувствовав настроение товарища, сказал:

— Переночуй у нас. Поужинаем, потолкуем о том, о сем, а утром быстро доедешь.

Груздев согласился с радостью, спугнувшей ощущение одиночества, не в первый раз подбиравшееся к нему.

Уже в передней квартиры Семена Тризны ощущалась зажиточность семьи — все забито вещами: большое зеркало с дорогими бра по обе стороны, затейливая, но удобная вешалка, яркая ковровая дорожка на полу, термометр, барометр и старинные часы на стене.

— Как у частного врача! — заметил Груздев не то с одобрением, не то снисходительно.

Вдобавок вкусно пахло домашним печеньем и почему-то клубникой, хотя время ягод давно прошло.

Танечка выкатилась из столовой в длинном голубом капоте, с белой шалью на плечах; увидев гостя, весело всплеснула руками, на полных щеках улыбчиво заиграли ямочки.

Вошли в столовую, по-кавказски убранную коврами, залитую ярчайшим светом лампы под оранжевым абажуром. В массивной вазе на пианино — букет астр. За стеклянными дверками буфета блеск фарфора и хрусталя, и стол сервирован, как для парадного ужина.

Светло, тепло, и странно думать, что на дворе бушует почти осенняя буря.

— Дом, как говорится, полная чаша. — Груздев сел на тахту, покрытую ковром, спадавшим со стены. — Неплохо живете, Татьяна Сидоровна. Все обрастаете.

— А что нам? — Танечка задорно остановилась у стола, переставила тарелку с поджаренным куском телятины. — Трое в семье работают, получают прилично, я только реализую. Все к тому идем.

— К чему? — придирчиво, со скрытым раздражением спросил Груздев.

— Ну… — Она хотела сказать «к коммунизму», однако тон Алексея насторожил ее. — К зажиточной жизни.

— Это несомненно! — Груздев окинул взглядом стол. — Вы еще не обедали?

— Что вы! Мы с Юриком и Юлией обедали. Я всегда говорю Сене: «Правильное, то есть вкусное и своевременное, питание — залог здоровья». А он на работе, как ребенок заигравшийся, забывает даже стакан чаю выпить вовремя. Вот сегодня… Надо же было: прямо с самолета ехать на какую-то установку!

— «На какую-то установку!» — с мягким укором повторил Груздев. — На ЭЛОУ мы заезжали, дорогая Татьяна. Когда-то вы были в курсе всех наших дел, а теперь отстаете.

— Так когда же мне? — Танечка еще что-то передвинула на столе и, обернувшись к двери, крикнула: — Маруся, давайте заливное! — И по тому, как она приняла из рук Маруси украшенное зеленью блюдо и начала устраивать его среди пышной сервировки, было видно, что еда в этом доме — дело священное.

«Вот вышла бы Надя за Юрия, то-то закормила бы ее свекровушка!» — подумал Груздев, взглянув на Семена, и ему стало обидно за него.

Когда заезжали на ЭЛОУ, там Семен Тризна был совсем другой: увлекал заразительным азартом и знанием дела, а дома походил на заплывшего жирком лавочника. Всем тут, конечно, верховодила Танечка, целиком погруженная в домашнее хозяйство и в своем самодовольстве уверенная, что идет к коммунизму.

Груздеву опять вспомнился дом Щелгунова, его дети, Христина… «Детей мы с малых лет приучили к самообслуживанию, — говорил Щелгунов. — Когда они не боятся физической работы, то во всем деловые получаются человечки. Любой быстро оденется, постель уберет, младшему поможет собраться в ясли или в садик. Такая самодисциплина хорошо сказывается и на занятиях в школе».

Десятеро детей у Щелгунова, а мать занята общественным трудом, и домработницы не держат. Какая завидная дружба в семье!

«То, что я всю жизнь работаю, вызывает уважение детей, — заявила Хатиря-Христина. — Они никогда не видят меня раздраженной или неряшливой. Ради счастья детей мы сами должны быть красивы, и я строго слежу за этим».

— Значит, и муж хорош, дай бог ему здоровья! — шутливо похвастался Щелгунов.

А к Танечке трудно предъявлять моральные требования: все от нее отскакивает, как от стенки горох.

— Юлька! Юрик! Идите ужинать! — звала она где-то в глубине квартиры. — Посмотрите, какой у нас гость!

— Почему ты Тризна? — Груздев опять критически поглядел на товарища. — Откуда в деревне появилась такая фамилия?

— Не знаю. Кличка дворового, возможно. Я родословную свою дальше деда не прослеживал.

— Алексей Матвеевич! — воскликнула Юлия и картинно остановилась в дверях в ярко-синих брюках и малиновой кофте навыпуск. — Здравствуйте, дорогой товарищ директор! — Развинченной походкой она прошла по комнате, пожала руку Груздева и села, развалясь, рядом с ним на тахту.

Зеленые глаза ее были подведены так, что углы их приподнимались к вискам, завешанным прядями прямых волос, крупный рот накрашен под цвет кофты, ногти тоже малиновые.

— Юлия, когда ты сбросишь с себя эту «дурочку»? — спросил Тризна, неодобрительно посмотрев на дочь. — Ты похожа на попугая, честное слово.

— Я тебе верю и без честного! Но мне скучно, когда все обыкновенно.

— Замуж тебе пора выйти. Тогда перестанешь дурить.

— Как сказать! Имейте в виду, что я выйду только за генерала или академика. За художника тоже могу, если он уже проявился.

— Любому из этих возможных претендентов инфаркт обеспечен, — предсказал Юрий, усаживаясь за стол.

— Не болтайте глупостей, неудобно! — попросила Танечка, поведя взглядом на Груздева, хотя сама никогда не стеснялась старого друга семьи.

— Что значит «неудобно»? Молодежь двадцатого века свободна от условностей. Я, во всяком случае, смотрю на жизнь реально, а не через розовые очки, как Надя Дронова, поэтому не кинусь в реку от разочарования, а тем более назло кому-нибудь: себе дороже обойдется! Алексей Матвеевич, что она говорила вам, когда вы ее вытащили из воды? Ведь она хотела утопиться, это факт! Помните, в каком состоянии вы доставили ее домой? Казалось, она совсем обезумела: лежала и молчала, уставясь в одну точку, целую ночь напролет, не смыкая глаз. И я промучилась до утра — пока не приехала Дина Ивановна, боялась, чтобы она не повторила свой номерок. А почему? — Юлия сердито вздернула брови. — Я не верю, что тут виноват Ахмадша: он, бедняжка, до глупости влюблен в нее. Она сама чем-то себя растравила, да так, что с ней заговаривать об этом невозможно. Все выдумывают, осложняют! А жить надо легко, просто. Я ничего ни от кого не требую, а чем я хуже других?

— Тем, что ты эгоистка. Думаешь только о себе, — заметил Юрий.

— А ты обо мне думаешь? Ты тоже заботишься только о себе, да еще о Наде Дроновой. Я всерьез заявляю, что с охотой вышла бы за старого человека с хорошим положением в обществе. Когда у интересной женщины старый муж, это, во-первых, всегда молодит ее и делает привлекательной в глазах мужчин. Во-вторых…

— Во-вторых, прикуси свой противный язык, слушать тошно! — не на шутку рассердился Семен Тризна и — к Груздеву: — Садись за стол, дружище. На воле разверзлись все хляби небесные, а тут благодать!

— Да, не то что там, где сейчас мокнут рабочие, — сдержанно сказал Груздев; его все больше раздражала обстановка в семье Тризны. — Я, конечно, не за уравниловку: не обязательно директору предприятия жить, как сторожу. Но жизнь каждого человека надо сделать лучше.

— К тому идем, — почти так же, как недавно Танечка, ответил Тризна. — В общем суммирую: довольно разговоров, давайте есть. Я ужасно проголодался, — он налил себе и Груздеву коньяку, а всем остальным сухого вина, полюбовался на свет золотистой влагой. — Ну, братцы-кролики! За успешное завершение наших начинаний, в первую очередь, водозаборных станций. Колоссально получается! За комплекс на Исмагилове! Ведь там нефть пойдет в товарные парки без потери легких фракций. Только бы решить проблему парафина, чтобы он не оседал в трубах. Сейчас изобретатели родили новую идею — создать двойные трубы для нефтепроводов: сверху металл, а внутри стекло.

Груздев задумался.

— Может быть, лучше пленку пластмассовую?

— Стекло хорошо бы. Парафин на него не осаждается. — Тризна выпил, закусил, сразу повеселел. — Вся трудность — придумать стыковку и как трубы из стекла заключить в сталь. Может быть, правда пластмассой покрывать металл?

— По уши влюблен в свое дело, — то ли с ревностью, то ли с завистью сказала Танечка.

— Когда-то вы тоже были влюблены в дело и столько тепла вносили в нашу трудную боевую жизнь, — напомнил Груздев.

37

Юрий и Юлия после ужина сразу ушли: им неинтересно стало в обществе «стариков», занявшихся воспоминаниями о днях давно минувшей молодости.

Груздев ел, пил, но в душе его росло беспокойство, вызванное словами Юлии.

Какие требования к жизни у Нади? Могла ли она принять программу, с таким беззастенчивым цинизмом изложенную Юлией, которая тоже занимается общественно полезным трудом, но не из потребности трудиться, а ради материального благополучия? В чем разница между новым поколением и поколением отцов? Вот Семен Семенович и Юрий. Оба инженеры. Оба беспокойные в работе. Но Семен уже покрылся жирком бытового благополучия, а Юра весь устремлен вперед.

— У нас все трудно было, — говорил Тризна, размышляя о том же, но вслух. — Нам и учеба давалась нелегко, и заводы мы строили на нетронутых местах, и война легла на плечи… но если сравнивать, то еще труднее досталось нашим отцам: голодные и холодные, они голыми руками дрались за советскую власть. Им приходилось начинать строительство в годы полной разрухи. Даже пути развития нового государства тогда были неясны для многих.

— Всем нелегко! — заключила Танечка, любившая поддерживать разговоры, особенно политические, ради чего она, полеживая после обеда на диване, каждый день просматривала газеты. — Современной молодежи тоже достается! То гидростанции строят, то целину осваивают! Едут бог знает куда…

— А ты хотела бы, чтобы они за печкой сидели? — добродушно укорил Тризна. — Сама-то не побоялась в глухие степи отправиться, в землянках жила — не плакалась, а Юльку отговорила ехать на Дальний Восток. Вцепилась в девчонку, как репей! Теперь бы она на Сахалине или в Магадане дома строила, а здесь что? Киснет в конструкторском бюро да разные фортели выкидывает.

— Ну уж! — беспомощно возразила Танечка.

Груздев задумчиво смотрел на них, в глазах его теплилась добрая и грустная улыбка.

— В большинстве наша молодежь настроена отлично — и отношение к жизни, и эстетические устремления у нее высокие, — сказал он убежденно. — В старое время понятие об эстетике было узким: поэзия, живопись, театр, то есть область искусства, доступная только избранным. А теперь весь народ стал творцом прекрасного: современных городов, изящной одежды, электропоездов, реактивных самолетов, спутников Земли, словом, того, что не только нужно для хорошей, красивой жизни, но содействует духовному росту людей, новизне понимания прекрасного: в искусстве, в природе и в отношении человека к человеку. Но это ко многому и обязывает: все сложнее техника и методы труда. Поэтому растет жадность к знаниям, отдача которых доставляет истинную радость. Конечно, не у всех так получается. — Груздев замялся, но словно кто дернул его за язык. — Вот вы, Таня, раньше были в коллективе, а сейчас… Ну почему вы так переменились?

— Я?.. Я детей воспитываю… Мужу создаю условия: он ведь работает! Вы думаете, просто быть заботливой женой, матерью, домохозяйкой? Когда заболеет кто, столько сил, столько души. — Танечка чуть не расплакалась… — Я тоже создаю красоту — в жизни, в нашей семье… Да ну вас, Алеша! По-вашему получается, что только молодежь и двигает дела.

— У нее требований больше.

Семен, осовев от вина и еды, махнул рукой.

— Какое больше! Послушать, что наша Юлька плетет, — уши вянут.

— Таких, как она, немного. Надо шире смотреть. У людей возникла духовная заинтересованность в работе. Поэтому стыдно не только плохо работать, но и плохо вести себя в быту. Отсюда движение бригад коммунистического труда.

— Бригады, конечно, — движение новое, — сказала Танечка, ободрясь. — А духовная заинтересованность всегда была. Вспомни, как работали во время войны колхозницы. На трудодень-то мало получали!

— Мало. За таким столом не сиживали, — согласился Груздев, покосившись на Тризну, который полез в буфет за новой бутылкой коньяку. — Но та работа для наших женщин являлась борьбой за советскую власть, за мужей и сыновей, стоявших насмерть на фронте. Радости труда, которая родилась сейчас, тогда, конечно, не было.

— Но почему ты приписываешь все молодому поколению? — сердито спросил Семен. — А мы? Разве не мы породили эту радость труда?

— То была запевка. А теперь развернулось народное движение за коммунизм. Но и трудностей много появилось: в науке тормозит консерватизм и просто подлость отдельных мерзавцев, в быту мешают человеческие слабости, вредное, разлагающее влияние Запада и Америки. Идет борьба за души людей.

— Ну вот, начал за здравие, а кончил за упокой, — шутейно огрызнулся Тризна: ему хотелось просто отдохнуть, «кутнуть маленечко», а Алешу потянуло на философию. — То красота, то гнилые влияния.

— Да ведь стоят друг против друга два мира, два противоположных лагеря. И если мы величием своих свершений завоевываем симпатии лучших людей на той стороне, то, наоборот, идущие оттуда тлетворные веяния находят поддержку среди худших из нас. Тратятся же на что-то миллионы долларов и усилия подрывных американских центров, растущих, как поганые грибы.

— Ты перегибаешь, старик, — уже серьезно заговорил Тризна. — Если мы должны оберегать молодежь от буржуазных влияний, то почему ты ставишь ее выше нас? Я, как отец, не могу смотреть на своих птенцов снизу вверх. Родительская амбиция не позволяет. Хотя Юра у меня хорош, лобастый! Не чета Юльке, которая не сегодня-завтра станет светской дамой, — и прости прощай ее трудовая квалификация! Юра идейный — и в работе, и в личной жизни. Однолюб, как и я. Меня никогда не прельщали мужские блудни; девочки и все такое прочее. Может, ты прав: отбилась моя Танюшка от общественных дел, обескрылена, но я ею дорожу. Я без нее — пропал. — Семен расчувствовался, даже слезинки сверкнули на больших ресницах, однако легкий нрав пересилил, заставил его неожиданно рассмеяться: — Ты не думай, это не потому, что путь к мужскому сердцу лежит через желудок… Чувствую, куда гнешь, милый друг! Просто люблю я Танюшку.

— Не знает, как выхвалиться! Ради того готов жену принизить. Обескрылена… — Танечка обидчиво поджала губы, но тут же добродушно махнула рукой и потянулась за куском сдобного пирога с яблоками. — Насчет Юрика верно: он в Наденьку давно влюблен и других девушек просто не замечает. Что у нее там произошло с Ахмадшой, не знаю, но кончилось благополучно, и слава богу! С Юрой она будет счастлива.

Груздев молчком взял от Семена полную чарку, подумал: «Быстро вы тут решили! Нет, у таких, как Надя, чувства легко не меняются».

38

Он вспомнил последнюю встречу с Надей в заводском цехе. Она стояла, записывая что-то в блокнот, бледная, пасмурная, как яблонька, нежно белеющая в саду в серебряный весенний денек, когда солнце просвечивает за облаками.

«Ничего, теперь можете за меня не бояться», — выражал ее отчужденный и все равно тревожащий взгляд. И по-новому, по-женски заколотые волосы над тонкой шеей, и движение руки, которым она опустила блокнот в карман спецовки, — все говорило: «Я молода, хороша, а горе пройдет».

«Надя! — мысленно обратился к ней Груздев. — Неужели они говорят правду, и ты уже переметнулась к Юре? Но что значит „переметнулась“? — оборвал он себя и, стремясь забыться, потянулся к рюмке. — Почему, когда желанная женщина оказывает внимание нам лично, мы никогда не обвиняем ее в легкомыслии?»

— Давай еще по одной, — предложил Тризна, и коньячная бутылка сделала новые поклоны.

— Сеня, завтра рабочий день, — предупредила Танечка, доставая из кармана кокетливого передника горсть орешков.

— Завтра мы будем на высоте, дорогая женушка: дела пошли хорошо. Откачка нефти опять без перебоев. Почти все, что нужно для строительства водозаборов, мы выпросили. За разработку метода внутриконтурного заводнения наших нефтяников выдвинули на Ленинскую премию. Среди них и Дина Ивановна.

— Молодец Дина — какой чести удостоилась! — Вылетевшее недавно у Тризны обидное словечко «обескрылела» снова царапнуло Танечку, и слезы навернулись у нее на глаза. — Все правда! Скатилась я под откос и только тем утешаю себя, что детей воспитала, уют создаю. Ничего я не создаю, — призналась она с откровенностью захмелевшего человека, — и никого не воспитывала: все шло самотеком. Пожертвовала для семьи работой, положением в обществе, и в награду — дочь мне вчера сказала: «Ничего ты не понимаешь, а везде суешься. Сидела бы да помалкивала». Вот как! Я ее денег совсем не трачу на хозяйство. Если попрошу, так только на обстановку, ведь для нее пойдет! Какое право она имеет грубить мне! — И Танечка заплакала, сразу став старой и некрасивой.

— А ты говоришь: молодежь! — потеряв нить разговора, с укором бросил Семен Груздеву.

Груздев промолчал и уже сам налил себе коньяку.

Потом он шел по пустынным улицам, прополосканным проливным дождем. Было удивительно тихо, свежо, даже холодно, повсюду в мелких впадинах на асфальте стояли лужи, отражая свет фонарей и мерцающие зарева факелов.

Одинокий человек шагал неведомо куда, отмеривая километры. На окраине домики, сараи, суматошный крик петухов. Ночь не отставала от Груздева, окутывала его мраком, пока он не очутился в роще, где рядом с мощными березами вздымались штабеля бревен и топорщились кусты мокрого подлеска, обдававшие его с ног до головы тяжелыми брызгами.

— Надя-а! — громко позвал Груздев, и ему, точно заблудившемуся ребенку, захотелось плакать. — На-дю-ша-а! — крикнул он громче и, уже не в силах замолчать, шел и кричал: — Надя! Надя-а!

— Черти тебя тут носят! — вдруг гаркнул ему кто-то из темноты громовым голосом. — Чего орешь, дубина ты стоеросовая? Держал бы за подол свою Надю, а то нализался и колобродишь, людям спать не даешь.

Вернувшись в Камск, Алексей Груздев все вспоминал об этом окрике и багровел от стыда и досады. Столько наговорил за столом у Тризны об эстетике, а потом напился, ходил по поселкам и орал…

Он пил редко и понемногу; тем более ему противно было, что он дошел до такого умопомрачения. Ни одна живая душа не догадывалась о его любви к дочери Дроновых, а он выкрикивал ее имя на всю округу. Хорошо еще, что темная ночь скрыла эти «подвиги» от людей. Вдруг услышала бы его Дина Ивановна, или увидел Ахмадша, или, страшно подумать, сама Надя…

39

Дина Ивановна сидела в культбудке бригады Яруллы Низамова. Эту точку дали ему за пределами Исмагиловской площади. Пластовое давление здесь было почти нормальным, но все равно при проходке начались неприятности.

— Как быстро шло бы бурение, если бы не обвалистые глины! — озабоченно говорил Ярулла, заметно осунувшийся и постаревший за последнее время.

И то ли из-за трудовых неудач стеснялся он смотреть в лицо Дроновой, то ли заботы о сыне замучили, или чувство вины перед старыми друзьями давало о себе знать, но только все отводил он взгляд куда-то в сторону.

А она? Материнская гордость не позволяла ей заговорить с ним о детях, тем более что она не знала о вмешательстве Яруллы в их отношения. Если Ахмадша и Наденька сами так крепко не поладили, то как могут родители примирить их? Теперь, когда Дина Ивановна не меньше Семена и Танечки Тризны обнадежила себя возможностью выдать Надю за Юрия, такое примирение было нежелательно.

Рабочие, свободные от вахты, сидели вокруг главного геолога и мастера: их очень волновала судьба новой скважины. Удастся добурить ее на воде — великое дело для всего бурового треста. Срыв — позорная неудача, а бригада дорожила своей рабочей славой больше, чем иная невестка добрым именем.

— Придется, старик, сыну поклониться, позвал бы ты сюда Ахмадшу, — дружески посоветовал Илья Климов, заглянувший мимоходом в бригаду узнать, как идут дела. — Вчера мы с ним разговаривали… Не зря ты учил его: свою работу тянет и о твоей думает.

— Мы с ним уже толковали. Родительская амбиция, понимаешь, ни при чем, когда общее дело решается.

— Что Ахмадша?.. — поинтересовалась Дина Ивановна и покраснела. Нет, не могла она спокойно говорить о человеке, из-за которого в семье чуть не произошло самое страшное несчастье!

— Он предлагает делать порционный цементаж нижних обвалистых слоев. Цемента пойдет немного, не канительно, а риску в проходке не будет.

— Это, пожалуй, верно! — одобрила Дронова.

— Хорошо, давайте возьмем Ахмадшу в консультанты, — сказал Ярулла, обращаясь к рабочим бригады, — пусть молодой инженер покажет, на что он способен.

— Ведь это опять целый переворот в бурении совершится! — сказал Климов Дине Ивановне, садясь в ее машину.

Дронова промолчала: ей самой не пришла мысль о порционном цементаже ствола скважины потому, что у нее других забот было предостаточно. Пусть уж здесь геологи бурового треста шевелят мозгами. Сейчас она думала: «Почему Надя — наша гордая, чистая девочка — не может поделиться со мной своими переживаниями? Значит, стыдится их! Значит, еще страдает, тоскует по нем!»

И такая обида и ревнивая досада охватила Дину Ивановну, что даже ненависть к Ахмадше зашевелилась в ее сердце.

Мощные железобетонные корпуса водозаборной станции серели на берегу речки среди тополей и поломанных дубов.

— Почти закончили… Но от «почти» до освоения ох как далеко! — Дина Ивановна высунулась из окна машины, влюбленным взглядом окинула строительство.

Зимой, когда вода подо льдом чистая, часть ее для закачки в нефтяное месторождение берут прямо из реки, а вот придет весенний паводок, зашумят талые воды, качая в мутных потоках голубое небо с белыми облаками, и главному геологу одни заботы. Только новые водозаборы помогут справиться с тревожным отставанием работы нагнетательных скважин.

Климов тоже смотрел на постройки с восхищением.

— Мы, работники цеха капитального ремонта скважин, знаем, что значит закачка грязной воды! Как только нет приемистости, сразу меня в оборот берут: гони бригаду для гидроразрыва! Спасибо геологам да геофизикам: следят за жизнью пласта. Законно вас на премию выдвинули.

— Будет вам — может, еще и не дадут, а разговоров!..

Дина Ивановна, конечно, была бы рада такой чести, но боялась поверить этому.

Вместе с Климовым они прошли в колоссальное здание, где уже был выведен ряд отсеков-фильтров с днищами, закрытыми сплошными настилами из труб.

— На эти водозаборы люди будут из-за границы ездить: смотреть, учиться, — сказал Климов.

А Дина добавила мысленно с горечью:

«Уж если к нам приезжают позаимствовать технический опыт, то в семейных отношениях мы подавно обязаны быть образцом».

40

Надя со старшим оператором установки загружала аппарат жидким катализатором. Трудная и опасная работа! Стоит чуточку зазеваться, и из трубки, которой соединяются контейнеры с аппаратом, вырвется огонь, а ожоги от этого взрывчатого вещества не заживают долго. Можно натворить и большие беды… Привычно сосредоточась, Надя осторожно и ловко соединяла схему контейнеров и баллона с инертным газом, с помощью которого передавливался катализатор.

В катализаторной душно — особенно на верхней площадке, где происходила загрузка, — а спецовка и фартук асбестовые, маска глухая, но, только закончив процедуру, девушка стащила все это и вытерла пот с разгоряченного лица, вышла на улицу. Прохладный ветер, дохнув на нее и распушив примятую прическу, напомнил, что лето уже миновало.

«И радость моей жизни исчезла безвозвратно», — подумала Надя. Она все еще не могла войти в нормальную колею, потрясенная пережитым… Вначале было стыдно, давила гнетущая печаль, а сейчас на душе пустота: то, что мучило раньше, и то, что будет завтра, стало безразлично, на все девушка смотрела с чувством полной отрешенности.

Дронов после происшествия на реке сразу хотел перебраться в городскую квартиру, но Надя запротестовала.

— Я буду очень осторожна теперь, — сказала она, не сумев сочинить правдоподобную историю о том, как очутилась на стрежне возле устья Вилюги.

Отец не настаивал на объяснениях, хотя тоже не мог понять, что произошло между его дочерью и Ахмадшой (поговорить с Низамовым она ему категорически запретила и только позволила увезти себя дней на десять в Москву, когда Дина Ивановна ездила в командировку). Но эта поездка совсем не рассеяла горя девушки.

Юрий работал в другой смене, и у Нади, дежурного инженера по установке, хлопот было предостаточно. В грануляторной, половина которой занята пятью этажами антресолей, не ладилась работа на быстроходном смесителе. Девушка поднялась на третьи антресоли, где уже возились слесари и механик. Общими усилиями неполадку устранили, и в это время раздался хриплый вой сирены: в соседнем цехе загорелась одна из печей новой конструкции.

Тут исход дела решали секунды, и люди бежали не от пожара, который мог превратить весь завод в бушующее море огня, а бросались в самое пекло: в этом была единственная возможность спасения. Рабочие останавливали насосы, отключали аппараты, стремясь изолировать аварийную печь. Среди других Надя увидела Груздева: он тоже крутил задвижки и тушил паром горящую нефть, успевая следить за тем, что творилось вокруг, и командовать людьми. Когда включили пар — продуть трубы, из печей в местах прогаров и там, где из стен вывалились керамические панели, с ураганным ревом выбросилась пылающая нефть. Казалось, пожар усиливался, но нефтяники не отступали: они знали, что паника страшнее огня.

Они открывали паропроводы, окутывая влажным облаком пара находившуюся под угрозой ближнюю установку, окатывали водой из шлангов колонны и аппараты цеха, чтобы не допустить взрывов, а печь пылала и рушилась, извергая шумные огневые вихри.

То, что загоралось на таких заводах, считалось неоспоримой добычей огня; спасали соседние объекты. Поэтому и на полипропиленовой установке тоже подготовились на тот случай, если пожар усилится. Голохватовой, как на грех, не было, но Надя уже не раз участвовала в борьбе с авариями и отдавала распоряжения, не теряясь.

Однако люди, работавшие на пожаре, вдруг удивили ее своим потрясающим самообладанием. Потом ее внимание привлекла мощная фигура Груздева, к которому она относилась теперь не только с симпатией, но и со стыдливой благодарностью. Он был похож на бога огня со своими сильными и стремительными движениями.

Что-то еще рухнуло внутри печи, длинные языки пламени метнулись в стороны; один из рабочих во вспыхнувшей одежде побежал, но его сразу сбили с ног. Надя сорвала со стены аптечку и бросилась к выходу: как все нефтепереработчики, она умела оказывать первую помощь при ожогах.

41

До сих пор девушка избегала подчеркивать свое знакомство с директором завода, а сейчас ей захотелось пройтись рядом с ним, поговорить дружески. На душе ее потеплело. Все обошлось сравнительно благополучно. Груздев отделался легкими ожогами, был внимателен и прост.

После работы они впервые уехали вместе на строительство химкомбината и вместе с Дроновым отправились на дачу.

Уборщица, как обычно, принесла обед. Накрывая стол, Надя внимательно слушала разговор обоих директоров.

Груздев вслух прикидывал, что нужно сделать, чтобы не повторилась авария на печах беспламенного горения.

— Прогар получился оттого, что в топливном газе оказался бензин.

Дронов одобрительно кивнул. Он тоже был заинтересован такой новинкой, как эти печи. А прогары? Они случались и на прежних печах.

Еще не остыв после пережитой на заводе нервной встряски, Надя подумала, что после родителей Груздев самый близкий для нее человек.

Алексей, будто проникнув в ее мысли, обернулся.

В простом домашнем платье и маленьком передничке она ходила по веранде, в открытую дверь и окна которой тянуло прохладой сентябрьского дня, приносила тарелки, стаканы, звякала вилками. Что может быть будничнее? Но ведь это ходила, хлопотала Надя, овевая все прелестью своей молодости. Дронов, поглядывая на дочь, тоже светлел; улыбалась, хотя и не без грустинки, Дина Ивановна, приехавшая переночевать на даче.

Теперь, считая, что с Ахмадшой покончено, и опять подумывая о браке Нади с Юрием, она будто забыла собственные слова о том, что любовь приходит к человеку только однажды.

Груздев, хотя и очень хорошо относился к молодому Тризне, не мог допустить мысли о реальности планов Дины Ивановны, больше того, они возмущали его своей преднамеренностью. Такая интеллигентная женщина, да еще с поэтической жилкой и вдруг эгоистически-расчетливое отношение к браку единственной дочери: лишь бы все спокойно обошлось. К Ахмадше Груздев ревновал, но принимал эту ревность как неизбежное, там любовь была! А Юрий? С Юрием можно не спешить: славный мальчик, но со стороны Нади даже легкого увлечения нет.

— Вот так и повоевали мы, Надюша, три года назад! — сказал Груздев, упомянув о борьбе за реконструкцию завода.

Странным показалось Дронову то, что ни досады, ни грусти даже не промелькнуло на лице приятеля при воспоминании об этом. Где же было догадаться Дмитрию о причинах такого благодушия?!

— Закончим строительство, и здесь закипит жизнь, — мечтательно сказал он.

— Скорее бы решить основные проблемы! — Дина Ивановна, кутаясь в пуховый шарф, подошла к сходням с террасы, посмотрела на речные дали (она разлюбила теперь Каму). — Мучаемся над подготовкой пуска водозаборной станции, а тут меня еще одолевают с бурением на воде.

Она чуть не проговорилась о предложении Ахмадши, взявшегося помогать отцу, но, однако, вовремя спохватилась, умолкла. Ей все время мерещилось, что Надя «навастривает ушки» при каждом упоминании о буровиках (не хватало еще того, чтобы она страдала от неразделенной любви).

— Вы и при тяжелом гнилистом растворе не можете справиться с пластовым давлением! — поддел Груздев.

— На Исмагилове — да! — согласилась Дина Ивановна и — ворчливо: — Заставил нас Самедов снизить план закачки воды на соседних площадях! Кто-нибудь иной раз так орет…

Не договорила, вдруг задумалась, а Груздев растерялся: «Что она имела в виду? Кто орет? Ведь это он орал пьяный ночью в Светлогорске: „Надя! Надя-а!“»

В глазах Дины Ивановны запрыгали веселые искорки: как совсем по-детски оскорбился Джабар Самедов, когда Зарифа в споре, возникшем после ликвидации аварии, обозвала его дуботолом, но он хоть и груб и не отесан, а душа человек! Алексей, приняв усмешку Дроновой на свой счет, огорченно подумал: «Вдруг и Надя узнает? Стыд и позор!»

42

Любовь без взаимности к молоденькой девушке поставила Груздева в очень трудное положение: ему приходилось следить за собой, чтобы не спугнуть ее доверчивое, порой даже нежное отношение. Она открыто выражала свою симпатию, но ведь это совсем не похоже на ее чувство к Ахмадше! И все-таки Груздев искал встреч и был мучительно счастлив одной возможностью посмотреть на нее.

Когда он уходил от Дроновых, Надя вышла проводить его.

Вверху, над кручей, звучала музыка (вальс «Амурские волны», неумирающая мелодия груздевской юности); на открытой танцверанде, прилепившейся к уступу, кружилась молодежь.

Надя и Груздев молча шагали по берегу, словно завороженные музыкой, прошли мимо машины, где дремал шофер, и стали бесцельно подниматься по крутым деревянным лестницам к дому отдыха.

В палисадничках старожилов белели звезды душистого табака, и от их теплого аромата смутной тоской сжималось сердце. Выскочил откуда-то Каштан, взлаял и, признав своих, заюлил под ногами, по-щенячьи повизгивая.

— Беги, гуляй, глупыш! — В голосе Нади прозвучала и ласка, и скрытая боль.

«Она ничего не забыла, если один вид этой собачонки задевает ее за живое», — подумал Груздев, тоже замедлив на лестничной площадке.

— Почему вы все вечера сидите дома?

— Вы знаете почему…

— Знаю. Тем более надо развлечься. Нельзя поддаваться… — Груздев не смог договорить, неловко пошутил: — Не годится хандрить автоматчику.

— Для души автомата нет, Алексей Матвеевич!

— Да, к сожалению, тут не выдумали никаких регулирующих приборов.

— Отчего «к сожалению»? Я не верю, чтобы вам хотелось подменить человеческие чувства автоматикой! Скучно иметь на все готовые ответы. Недавно нам читали лекцию о кибернетике, и лектор продекламировал стихи, написанные электронной машиной. Для поэта-декадента — находка! У меня просто мороз по коже пробегал, когда я слушала эти стихи: ведь в них образы есть почти осмысленные! Говоря об отношении человека к технике, машина пришла к такому заключению:

И за то ее ценит,

что, его заменяя, она

до конца никогда не заменит.

Тут машина рассуждала умнее многих людей, считающих себя незаменимыми. Ведь правда? Или это инженеры сами написали? — И Надя невесело рассмеялась; не разглядев в полутьме выражения Груздева, взяла его под руку. — Как вы думаете? Пусть у машины будет высшее образование, пусть она делает сложнейшие вычисления и овладеет переводом с иностранных языков, но только не подменяет человека в поэзии!

— Вы находите?.. — Груздев с трудом улавливал смысл ее слов: теперь, когда она впервые держалась с ним, как со своим сверстником, он боялся даже вздохнуть, неся на руке, точно величайшую драгоценность, ее легкую ладонь.

— Да, для этого надо чувствовать… любить, страдать, а машина, слава богу, на такие переживания не способна!

— И это говорите вы, человек, связавший жизнь с прогрессивным производством? — шутливо упрекнул Груздев, опять не уловив того, что ее волновало.

— Как работник я еще в будущем, а как человек хочу, чтобы машина не передразнивала мои чувства. Меня страшат автоматчики, приходящие в слепой восторг оттого, что их «умные» машины могут освободить от работы сразу тысячи человек. О людях-то надо помнить!

— Это не слепой восторг, а увлечение первооткрывателей, — мягко возразил Груздев, боясь, что вот сейчас ладонь Нади соскользнет с его локтя и оборвется ощущение возникшей близости. — Прогресс техники неизбежен и необходим, хотя за рубежом он обрекает на безработицу миллионы людей. Естественно, что вопрос автоматики стоит там остро.

— А у нас? — засматривая сбоку в лицо Груздева, Надя прижалась к его плечу.

Он шагал, не поворачивая головы, скованный, неловкий, почти счастливый.

— У нас рабочие тоже высвобождаются, но они сразу переходят на новые объекты. Наши возможности в этом отношении неисчерпаемы. Это позволяет нам стремиться к сокращению рабочего дня. Но, сокращая рабочий день, надо повышать производительность труда, и тут, как воздух, необходима та же автоматика.

— И жизнерадостные автоматчики? — Надя опять остановилась, резко отстранясь от Груздева. — Может быть, я теперь слишком мрачно смотрю на жизнь. Но вы знаете… во всяком случае, догадываетесь, отчего мне так тяжело! Вы, наверно, поняли все! Ну, скажите, как он мог? Ведь он любил меня, а поехал сватать другую. Что это такое, Алексей Матвеевич?

Она стояла перед Груздевым, требовательно ожидая ответа, на запрокинутом, белом в темноте лице чернели широко открытые глаза.

— Только не говорите о пережитках, о слабостях человеческих! Мы слишком часто и легко ссылаемся на них. Какие пережитки могут быть у Ахмадши, моего ровесника!

— А вы говорили с ним? — спросил Груздев, похолодев от того, что его иллюзии сразу развеялись.

— Он написал странное письмо с предложением расстаться на время, проверить наши чувства… Я не все поняла. Почему он так решил? Какие-то малодушные ссылки на отца! И я пошла на буровую. Хотела выяснить… И вдруг Равиль сказал, что отец увез его к невесте. Ахмадша ни разу не заикнулся мне о своей невесте, а она у него была! Значит, и ее обманывал! Приходил ко мне, планы строили, как жить будем, а она где-то ждала. Я в Каму бросилась вовсе не от тоски, не от любви. Любви уже не было. Неудачная оказалась. Ну и черт с ней! — с неожиданным озлоблением вырвалось у Нади. — Меня другое в воду толкнуло. Ведь я очень, очень много думала тогда и потом и сейчас все думаю… Отчего это у нас подлецы водятся, такие хорошие на вид подлецы! И я себе до ужаса противна стала из-за того, что самое лучшее, единственное — свою любовь — отдала бог знает кому! Человека в себе уронила. За это я и хотела наказать… казнить себя.

— И напрасно. Вы человека в себе только тогда уронили, когда в реку бросились, решив, что все в жизни для вас потеряно. Я свою Елену тоже любил. Чуть с ума не сошел, когда она умерла. Ходил, говорил, а работал, как автомат. Разве это не любовь была?

— Любовь, — тихо сказала Надя, откликаясь не столько на слова, сколько на печаль, звучавшую в его голосе.

— А теперь снова полюбил. Так полюбил, будто мне не пятьдесят лет, а двадцать. Разве можно говорить, что любовь только раз в жизни приходит? Кто это установил? Но тогда я молод и счастлив был, а сейчас… Да я и сейчас счастлив! — спохватился Груздев.

43

— Нефтяной отдел Госплана, не опротестовывая, по существу, решения экспертизы, опять подал встречную бумагу на пересмотр нашего заявления, — приехав на завод и едва успев поздороваться с Груздевым, сообщил Щелгунов.

— Эх, как ты вскинулся, Алеша! — встревоженно сказал Сошкин, приехавший с ним вместе. — Посмотрим еще, что предложит комиссия «на высоком уровне».

— Известно, что: драка опять предстоит серьезная. — Груздев, все-таки не ожидавший нынче такого упорного сопротивления со стороны нефтяного отдела Госплана, несколько минут ходил по кабинету, круто разворачивался на каблуках; поизрасходовав энергию, сказал сдержанно: — Имеем опыт: если не пробьем, нас снова на время в щель загонят. Что ж! Немножко передохнем и снова возобновим попытку. Капля и камень точит.

— Надо еще раз обсудить наши заявления и отправить их немедля в Совет Министров и в ЦК, — предложил Сошкин. — Противники, конечно, будут обвинять нас в защите местнических интересов, но мы этого не боимся, — сказал Сошкин.

— Привыкли они двигаться по инерции, — заметил с сокрушением Щелгунов, все-таки недоумевая перед выпадами Карягина. «То ли тупоумие, то ли подлость!» — А как у тебя Барков, главный твой? Тянет?

— Работает хорошо. Внес предложение по очистке нефти от серы. Пожалуй, очень эффективный будет метод.

— Только ты, единоначальник, не очень подавляй его.

— Какой там шут единоначальник! — с досадой огрызнулся Груздев. — Единоначалие у нас в загоне. Бесконечные контроля да комиссии. До сорока инстанций могут нас, директоров, проверять и наказывать. Они будто забыли, что мы на заводы партией поставлены! Ничего не могу у себя предпринять: ни денежное поощрение выдать хорошему работнику, ни переместить инженера с одной должности на другую, где он был бы наверняка полезнее. Даже приобрести что-нибудь не имею права. К примеру, нам позарез нужны два-три литьевых станочка для образцов продукции, а взять где? Выпрашивал у Мирошниченко — не дал.

— Ох, и нудный ты стал, Алексей! — полушутя вскричал Сошкин, сразу успокоившийся на принятом решении: пусть рассудят в ЦК — не убивать же заместителя председателя Госплана, не желавшего ни добровольно уйти с занимаемого поста, ни внять требовательным голосам с мест. — Мы к вам приехали на торжество — пуск первой очереди синтез-спирта. Празднично настроились, речи подготовили, а ты сразу с жалобами, с протестами.

— Да как же не протестовать! Если представитель контроля дело знает, то еще терпимо, а если он вроде Карягина! Или взять Работникова в Госплане. От жизни оторван, сидит в кресле прочно, тяжело. Ну, явишься к нему на совещание. Шаблонщики подготовят речи, и вот стоит такой на трибуне, рот открывается, закрывается, как чемодан, а оттуда — звуки. Своих мыслей нет, все содрано, списано. Смотришь на него, а у тебя аж зудит все: на заводе принимают очередной объект. Будто слушаешь, а думаешь о блоке оборотного водоснабжения, об установке инертного газа. Освободили бы директоров от лишней толкотни. Главное-то у нас — новая техника!

— Давай, давай! — подзадорил Щелгунов. — Ты не обижайся, что мы тебе ничего не обещаем: мотаем на ус.

— С планированием постоянные неувязки. Спустили бы нам твердые годовые планы, а мы здесь решили бы, как их выполнять по месяцам. На местах-то виднее! И в планирующих организациях не потребовалось бы столько путаников, как сейчас.

— Вот, чем дальше в лес, тем больше дров! — с серьезнейшим видом одобрил Щелгунов. — Похоже, ты уже подготовил развернутое решение по вопросам единоначалия и планирования.

— Смеешься? Молчать я не обязывался! Ты меня будто ножом полоснул сообщением о новой карягинской вылазке. На что Карягин рассчитывает? Кто его поддерживает? Скажи, Денис, напрямик: откуда ветер дует? Мы — народ простой, исходим не из соображений субординации, а из пользы дела. Мнение «наверху» создано, что ли?

Щелгунов возмущенно повел широким плечом — не ответил.

— В молчанку играть нам нечего. Мнение научными авторитетами создается по-разному, и если оно неправильное, надо ясность внести: дутые авторитеты развенчиваются фактами и смелостью, конечно. А как же?.. Мы тут за выполнение планов болеем, за строительство, за рабочий коллектив. А за что болеет Работников или Карягин? Они только своими креслами дорожат, правом пользоваться особой столовой, персональной машиной, дачей, поэтому и боятся всего нового: при старом-то, по наезженной колее, спокойнее.

— Нельзя так горячиться. Долго ли до инфаркта! Остынь немножко, — посоветовал Щелгунов, который признавал правоту товарища, но, поскольку положение обязывало, проявлял выдержку.

— Не хочу я остывать! Каких только кличек мы не получили, отстаивая строительство этих заводов на Каме! А волокита с комбинированной установкой? Хотя всем известно, что повышение октанового числа бензина — прибыль колоссальная, именно то, что нужно, для создания материальной базы коммунизма. Почти самовольно, почти крадучись, — как раньше рабочие свои землянки ставили, — начали, под видом реконструкций, цех реформинга строить. Сколько выговоров нахватали, пока не утвердили нам задним числом сделанные затраты! Платиновый катализатор со слезами выколачивал…

— Такие чудеса творились самостийно, а жалуешься на финансовый контроль, на отсутствие единоначалия! — поддел Алексея на слове Щелгунов, с доброй усмешкой косясь на него из-под щетинистого навеса бровей. — Ты на заводе царь и бог! Велика беда, если поругают. Тебе не привыкать, зато потом хвалят… Кто за продукцию реформинга знак качества получил?

— Смеешься? Такая похвала — одна изжога. Вспомни, как нас одергивали, когда мы нефть искали. Ну, тогда понятно было — засилие старых спецов. А почему теперь такая борьба против нефтехимии, против пластмасс? Я считаю, тут нам надо стоять, как солдаты на Волге стояли.

— Все придет в свое время, Алеша, — примирительно улыбаясь, заговорил Щелгунов.

— Да не имеем мы права откладывать! Что может быть важнее?

— Общегосударственные соображения.

Груздев посмотрел почти с ненавистью, потом спохватился, грустно рассмеялся:

— А мы какие высказываем? Собственнические, что ли?

44

Шли к цехам Анны Воиновой. Груздев, все еще взвинченный, оживленно разговаривал с Барковым, а Сошкин, осматриваясь по сторонам, молча вдыхал милые его сердцу запахи нефти и газа, плывшие со стороны нефтеперерабатывающего. Щелгунов, твердо шагая, сосредоточенно перебирал в памяти груздевские жалобы. Во многом они совпадали с жалобами других директоров. Особенно погоня за валом, будь он проклят! Конечно, нужны коренные изменения: предприятия должны гнаться за качеством продукции, а не за слепым выполнением плановых цифр.

Навстречу уже спешили именинница Анна Воинова и Дронов, празднично подтянутые, заметно взволнованные предстоящим событием.

Все вместе прошлись по гигантским цехам синтез-спирта, осмотрели компрессоры, насосы, сепараторы и прочее хозяйство, потом направились на площадку к смежному, еще не достроенному цеху синтез-каучука, где собралась большая толпа. Среди массы людей солнечным зайчиком мелькнула голова Нади. Еще не видя девушку, Груздев ощутил тепло ее присутствия, точно дохнула она на него, спутав мысли.

— Да что с тобой, Алексей? — с неудовольствием и даже с досадой спросил Щелгунов. — Чего ты распустился? Если ставить вопрос, так уж во всесоюзном масштабе…

— Я и так во всесоюзном! — упрямо буркнул Груздев и, вдруг развеселясь, схватил в охапку длинного Дронова, сделав вид, будто хочет швырнуть его оземь.

Дронов вывернулся.

— Дал же бог силу не по разуму!

— Женить тебя надо, Алексей! — сказал Сошкин, добродушно улыбаясь и одобрительно посматривая на Воинову.

На ней желтый шерстяной свитер под коричневым жакетом, узкая юбка и остроносые, но удобные туфли. Статная, пышноволосая, она подошла к Груздеву, обдавая его запахом духов.

— Ну, как вам нравится мое производство?

Анна Воинова всегда говорила: «моя стройка», «мои кадры», однако ее уважали за большие знания и любовь к делу. Груздев тоже относился к ней с уважением, но словно не замечал ее благосклонности, чем огорчал не только Анну, но и Дроновых, да и всем хотелось поженить их. Алексей, конечно, понимал «ситуацию», но не виноват же он в том, что его сердце спокойно в присутствии этой красивой женщины!

— Начнем митинг? — спросила она.

— Раз хозяйка предлагает, начнем. — Щелгунов тоже внимательно оглядел Воинову, очень миловидную в своем праздничном оживлении. — Удивительно, как труд украшает женщину. Но и производство, созданное женщиной, тоже должно быть красиво.

— Обязательно, — убежденно ответила Воинова. — После института я стала нефтепереработчиком, а последние шесть лет на синтезе спирта, и убедилась, что это самое интересное дело.

— То-то вы радуетесь, и даже с гвоздикой в петлице! — сказал Сошкин, хорошо знавший нефтяницу-технолога и ее печатные труды.

— Это не гвоздика, а петуния! — Воинова бережно потрогала ладонью чуть вялые лепестки. — Михай преподнес. Мой сынище. Специально утром отпросился с работы. Как же! На синтез-каучук поступил монтажником и готовится в вечерний институт. К себе я его не взяла, чтобы не плодить семейственности, — смеясь, добавила она.

Когда Щелгунов вместе с другими поднялся на трибуну и посмотрел сверху на собравшихся, его так и опалил озноб волнения.

«Подумать только: начинается великий прогресс химии! Такой гигант строим! — воскликнул он мысленно. — Если бы сейчас стоял здесь Владимир Ильич Ленин!.. Он, знавший всю беспросветную нищету и темноту дореволюционной Татарии, тоже, наверно, волновался бы! Да, есть еще у нас безродные, Карягины и пучковы (хороший семьянин Щелгунов ненавидел Пучкова не меньше, чем рутинера Безродного), но мы будем бороться против них, Владимир Ильич!..»

— …предоставляется слово секретарю обкома товарищу Щелгунову, — объявил Дронов.

— Слово мое будет коротким, друзья! — начал Щелгунов, подойдя к барьеру. — Я работал здесь, когда на площадке закладывался первый камень. Помню бараки, где людей натискивалось, как сельдей в бочку. Черствые буханки хлеба приходилось рубить топором. По время было послевоенное, и никто не жаловался. Наоборот, народ радовался тому, что в Татарии обнаружено сказочное богатство: нефть и газ, гордился тем, что создается гигантское предприятие на берегу красавицы Камы, столько лет катившей свои воды по землям, на которых вымирали от нужды и всяких болезней башкиры и татары, чуваши и марийцы…

«Верно говоришь! — подумал Ярулла, стоявший у трибуны среди почетных гостей. — Тяжело жилось народу!»

— Я помню, как разведчики искали нефть в Башкирии. Это было нелегко. Но мы не отступали перед трудностями, потому что знали: дар земли — нефть даст нам возможность переустроить народную жизнь.

Забыв о своем обещании говорить коротко, Щелгунов увлекся. В памяти его встало прошлое Татарии: гнилая солома крыш, ухабистые дороги. Казань с ее убогими слободами, где на одном из базаров возчик, приехавший из деревни, предлагал горожанам взять на воспитание беспризорного мальчика. Впоследствии этот мальчик — Габдулла Тукай — стал выдающимся поэтом Татарии, но, даже получив известность, не смог вырваться из тисков нищеты и совсем юным сгорел от туберкулеза. А скольких скосили холера, оспа и голод, душивший Поволжье из года в год!

— Что тут было раньше? — спрашивал Щелгунов. — Фабрика с сотней рабочих считалась огромным производством, однако народ здесь трудолюбивый, и недаром Ленин горячо выступил за создание Автономной Татарской Республики. Он верил, что при советской власти начнется расцвет этого края, а ведь тогда еще не знали о здешней нефти — могучем двигателе экономики. И вот помолодела, похорошела сегодня татарская земля. Неузнаваемо выросли люди. Возьмите такой факт, как нынешний весенний сабантуй в Светлогорске. Народу набралось тысяч двадцать. Весело, шумно было. Но ни одной драки. О чем это говорит? О том, что люди полюбили свои молодые города и берегут красоту нового быта. Это главное, что мы создали, товарищи!

— Верно! — крикнул из толпы Юрий Тризна и сконфузился — так резко прозвучал его голос.

— Верно! — кричал Ярулла, хлопая жесткими ладонями и весело поглядывая вокруг.

Неподалеку от него стояли празднично одетые Ахмадша и Равиль.

А Надя? Она исчезла. Напрасно Груздев поглядывал по сторонам: девушки нигде не было. Тогда он, рассеянно слушая выступавшего вслед за Щелгуновым Сошкина, всмотрелся в лицо Ахмадши. Нет, совсем на походил Низамов на счастливого молодожена и тоже все вертелся на месте, ища кого-то взглядом.

45

Предоставили слово Дронову, но он только теребил себя за бороду, глядя на теснившихся вокруг трибуны людей, потом, подстегнутый тревожным взглядом Дины Ивановны, произнес убийственно сухо:

— Товарищи, на нашем химическом комбинате будет семь таких производств, как синтез-спирта, примерно по десять цехов в каждом. Кто хочет остаться здесь после завершения строительства, должен помнить, что нам потребуются рабочие высоких квалификаций. На каждого инженера не больше шести рабочих, и все высшего разряда. Так что нажимайте на учебу, условия для этого мы создали. — Дронов еще постоял молча и отошел в глубь трибуны.

— Неречисто сказанул, — со смехом бросил ему Сошкин.

Дронов, столько раз участвовавший в пуске объектов, смущенно махнул рукой:

— Заело громкоговоритель!

Многие прочитали в этот день в «Советской Татарии» о «покорителе девона». Под крупным заголовком красовался портрет Дины Ивановны, дальше шло описание ее боевой работы на нефтяном фронте и сообщалось, что она выдвигается на Ленинскую премию. Это было очень радостное событие. Но конечно, не воспоминание о нем выбило из колеи Дмитрия Дронова, а появление Ахмадши Низамова, вынесенного волной народа к самой трибуне и спутавшего мысли бывалого оратора.

После митинга все двинулись к продуктопроводу, где был установлен смотровой фонарь и кран для отбора проб, чтобы увидеть, как пойдет готовый спирт с очистительной колонны. Большая толпа, нарушая правила, сгрудилась на площадке.

Вышло так, что Ярулла с сыновьями и Дмитрий Дронов оказались рядом. И опять Дронов, близко взглянув в твердо выточенное лицо Ахмадши, ощутил тошноватый холодок в груди.

— Ну, как поживаешь? Женился, говорят?..

У Ахмадши даже губы пересохли, а во взгляде появилось детски жалкое, растерянное выражение. Однако он и слова не успел вымолвить, вмешался Ярулла:

— Нет, еще не женился, а невеста есть. Очень хорошая девушка.

— Хороших девушек много на свете, — сдерживаясь, чтобы не вспылить и не наговорить отцу грубостей, сказал Ахмадша.

— Много — для пустого человека.

Дронов смотрел на них и все больше взвинчивался. Бог знает что он наговорил бы им, но подошла «покоритель девона», холодно кивнула Низамовым и, взяв мужа под руку, увлекла его к фонарю. Оборвалась старая дружба, и ни Дроновы, ни Ярулла — каждый по-своему уязвленный — не пожалели о ней в эту минуту.

— Неужели ты мог бы поссориться с ними? — упрекнула Дина Ивановна. — Для меня — и для Наденьки прежде всего — это было бы очень неприятно. И разговоры начались бы. Смотри… Смотри: спирт идет!

В фонаре светлой струей плеснулась бесцветная жидкость, но едва собравшиеся успели придвинуться к продуктопроводу, как уровень в нем поднялся до половины и сразу спирт пошел сплошным потоком.

— Гостям — первую пробу! — крикнул Алексей Груздев и подошел к крану с ведром в руке.

— Не разрешаю! — запротестовала Анна Воинова, не поняв шутки. — Предупреждаю: необходима очистка через активированный уголь! Хоть мы и химики, но от такой «пробы» можно ноги протянуть.

— Знаем. Не впервой! Это когда из хлеба гонят, можно пить прямо из-под крана.

— Спирт идет рекой, а даже лизнуть не дают! — притворно огорчился Денис Щелгунов. — По-нашенски: добрался — и рога в землю.

— Кто хочет бодать землю, приходите после концерта ко мне домой, — весело оглядываясь, громко сказала Воинова. — У нас сегодня еще одно событие: мой Михай отличился — сделал меня бабушкой.

— Когда же он успел жениться? — удивленно спросила Дина Ивановна.

— Целый год ухаживал. Мне в голову не приходило тревожиться. Но в один прекрасный день влетает он ко мне в страшном волнении, в испуге: «Мама, я должен жениться, у Люси будет ребенок!» И вот, пожалуйста, только-только восемнадцать лет исполнилось, а уже сына имеет и в восторге. Крупный мальчишка родился. — Анна нахмурилась, но добрая улыбка неудержимо пробивалась на ее славном лице. — Как вам это нравится?

«И у нас с Надей мог бы родиться ребенок!» — сказал себе Ахмадша, стоявший поблизости. Его, правда, покоробило оттого, что Анна Воинова высмеивала сына при посторонних (ни Ярулла, ни Наджия так не поступили бы!), но, отдавая должное своим родителям, Ахмадша подумал о них холодно; нежное чувство к ним погасло.

46

— Как ты не понимаешь, что я ее не люблю! — сказал он на днях матери, снова и снова заводившей речь об Энже, которую старики с непоколебимым упорством считали теперь его нареченной.

Но Наджия, ставившая всем в пример собственное замужество, не хотела ничего понимать: не любила ведь Яруллу, выходя за него замуж, а прожила с ним жизнь завидно для многих.

— Энже — хорошая девушка, — твердила она. — Скромная. Умница. Работящая и очень красивая. Чего еще требовать от будущей жены?

— Того, чтобы она была мне нужна, — резко сказал Ахмадша, выведенный из терпения.

Разговор о поспешной женитьбе Михая Воинова, совсем еще мальчика, вызвал в нем болезненные переживания.

«Михай поступил, как настоящий мужчина, — подумал он. — А я позволил себя скрутить. Довольно с меня этого позорного испытания! Для себя я уже выяснил окончательно: без Нади как будто инвалидом стал».

После возвращения из Акташа он с неделю пробыл на Исмагилове, но до того извелся, что стал заговариваться и в один прекрасный день сбежал в Камск. Никого из Дроновых он там не застал и, уже возвращаясь обратно, узнал от знакомого шофера, что Надя уехала с матерью в Москву.

Работая снова на Исмагиловской площади, Ахмадша целыми сутками пропадал на своей вышке, где проводилось испытание турбобура с деталями из полипропилена (такие турбобуры испытывались одновременно и в других районах страны). Кроме того, приходилось ездить на буровую отца: вместе с участковым геологом осваивали порционную заливку цемента при бурении на воде. Работа съедала все время, а трудности даже радовали, отвлекая от тяжелых мыслей.

В Светлогорск он наведывался редко, избегая нудных домашних разговоров о женитьбе, поэтому смутный слух о попытке дочери Дронова на самоубийство до него не дошел. Но когда заговорили о пуске первой очереди синтез-спирта, Ахмадша, к великой тревоге родителей, опять уехал на Каму.

И вот он ходил по асфальту среди колонн и стальных «этажерок», над которыми плыли низкие осенние тучи, шагал по изрытой земле, где монтировались рыжие от ржавчины новые «этажерки» и аппараты, все высматривал, искал, ждал встречи с Надей.

«Почему она не пришла на митинг? — тревожно гадал он. — Ведь это же завод ее отца. — Он знал, как Надя любила своих родителей, и вдруг остро позавидовал ее непорушенному чувству к ним. — Каким богатым я был весной, а сейчас!..»

Потом он подумал, что Надя, наверно, придет на концерт, и пошел в недавно отстроенный городской клуб.

Стоя у входа, он рассматривал нарядных, празднично настроенных камцев. Сколько тут было молодежи, сколько девушек, похожих на яркие цветы в легких, несмотря на прохладную погоду, платьях. На клубной террасе Ахмадша заметил Юрия Тризну: видно, тоже кого-то ждет… Неужели Надю? Вполне естественно: не обязана же она обрекать себя на одиночество из-за человека, который позволил другим распорядиться своей и ее судьбой!

Юрий выглядел парадно в светлом пиджаке и узких серых брюках, длинноногий, вихрастый. Он, конечно, заметил Ахмадшу, кивнул отчужденно и снова стал кружить на своем посту.

Но к нему подошла не Надя, а сухощавый седоусый старик в строгом, далеко не модном костюме.

— Красоток-то сколько, и все разоделись! А? — сказал Федченко, взяв под локоть юного приятеля. — Синтетика вошла в моду: капроны, нейлоны, лавсаны. Словно в облака заревые разнарядились девчата! Кто подумает, глядя на эти платья и чулочки, что они из газа выработаны?! И меха и костюмы… Совсем по-другому стал одеваться народ. Вот тебе и провинция!

Юрий слушал рассеянно, водя по сторонам погрустневшим взглядом. Присутствие Ахмадши нервировало и связывало его. Теперь уж нельзя уйти. Придет, не придет? Подойдет, не подойдет? А тут еще Федченко… Но, пожалуй, это даже к лучшему: стоят двое и разговаривают, прежде чем войти в клуб. Пусть бестолковый Низамов топчется один.

Ахмадша тоже смотрел на текущий мимо людской поток и ждал, но Нади не было.

Поехать к Дроновым? Они, наверно, все еще живут на своей дачке. Юноша вспомнил, как сурово посмотрел на него отец Нади, как презрительно отвернулась мать. Что ж, он и сам презирает себя за слабоволие. Но если они при Наде так же примут его, будет невыносимо тяжело.

И все равно он должен поговорить с нею, объясниться. Он не уедет, не повидав ее!

Мимо, весело переговариваясь, прошли молодожены. Отец нес толстощекого бутуза лет двух; видно, не с кем оставить дома. Детские комнаты теперь при клубах стали устраивать, чтобы всем было хорошо. Иначе что же делать молодым родителям, у которых нет бабушек и тетушек?

47

— Кого ты ждешь, красавчик?

Ахмадша обернулся. Перед ним стояла рослая девушка, пылающая румянцем, с зовущей затаенной улыбкой в серых глазах. Он забыл ее имя, но сразу припомнил, как она хаживала мимо избы в Скворцах со своей скуластенькой и черноволосой смешливой подружкой. Это была Ленка с сейсмической разведки.

— А Дуня умерла, — неловко от волнения сообщила она, в упор глядя на него.

— Отчего же она умерла? — рассеянно спросил он, отстраняясь.

— От смерти, — сказала Ленка уже с вызовом, задетая холодным равнодушием милого ей парня. — Рано по ней боженька соскучился и наслал двустороннюю крупозку. Стала выздоравливать, да возьми и выкупайся. Ну и снова! Исхудала — в гроб положить нечего.

Но даже это трагическое сообщение не привлекло как будто внимания Ахмадши, и тогда Ленка зло спросила:

— Почему же твоя-то краля топилась?

— Топилась?!

На лице его отразился такой ужас, что Ленка сразу присмирела, сказала почти печально:

— Разве ты не знаешь? Бросилась Надежда Дронова в Каму. Если бы не увидел мальчишка какой-то, унесло бы ее в Куйбышевское море.

Ахмадша продолжал глядеть на Ленку остановившимся взглядом. Было мгновение, когда ей показалось, что он падает, и она схватила его за локти, он машинально высвободился и, ничего не сказав, побежал прочь.

Говорят, что девушкам не нравятся тихони, что над верными влюбленными они смеются. «Знатоки» женского сердца приводят для подтверждения этих истин знаменитые пушкинские слова: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей…» Но ведь тоже можно сказать и о мужчинах: чем легкомысленнее, чем безжалостнее играют женщины их чувствами, тем крепче иногда привязывают к себе. Однако эта игра длится недолго, хотя успевает порой разрушить лучшее в душе человека: униженная любовь умирает, становясь позорным воспоминанием.

В Наде все теперь восстало против Ахмадши. Но образ его дробился в ее сознании, и то хитрым и жестоким он ей представлялся, достойным только презрения, то жалким слюнтяем, неспособным постоять за себя. Лишь изредка он являлся в воображении девушки таким, каким она полюбила его: смелым, нежным, чистым, и в эти минуты отчаянная тоска охватывала ее.

Сегодня, едва увидев издали гостей из Светлогорска, она поспешно сбежала с завода; знала: отец обидится, но возможность встретиться с Ахмадшой лицом к лицу привела ее в смятение.

— Ты все еще любишь его? — напрямик спросила Полина Пучкова, которая заметила исчезновение Нади и сразу после митинга заехала к ней.

— Нет, нет! Что вы! — воскликнула Надя и в страшном волнении стала ходить по веранде. — Все, что между нами возникло, смылось, утонуло там. — И она порывисто махнула рукой в сторону устья Вилюги, где широко разлились воды Камы.

— «Нет», а встречи боишься! Такая неуверенность опасна.

— Просто не хочу унижать себя — показаться смущенной или растерянной. Когда-то я считала его самым хорошим. Все мы так думаем, когда влюблены! — Надя горестно рассмеялась. Как угли, тлеющие под пеплом, обжигали разворошенные прежние чувства — о чем она не могла сказать даже близкому другу Полине Пучковой и оттого добавила с ненавистью: — Ахмадша Низамов для меня сейчас точно мохнатый червяк, который вдруг пополз по коже.

— Ох, Надюша! Смотри, девочка! — воскликнула Полина, пораженная ее горячностью.

Надя отвернулась, кутаясь в шерстяную кофту, подошла к столу.

— Лучше взгляни на чертеж нового проекта для твоих парников.

Пучкова продолжала пытливо вглядываться в ее лицо, все розовое, возможно от гарусной кофты. Вот так кружит дикая уточка на привязи, мечется, а взлететь не может, крепко держит бечевка за смятое крыло…

Полина вздохнула, молча стала читать чертеж. Она полюбила Надю и радовалась ее живому интересу к теплицам — зеленому цеху завода. «Мать-кормилица» действовала отлично. Приезжали экскурсии из Казани, потом из-за границы. Секретари обкома наведывались.

Теперь усовершенствуется отопление: автомат, получив от датчика нужные сведения, сам будет регулировать подачу горячей воды, поддерживая заданную температуру.

— Хорошо, — похвалила Полина. — Смотрю и думаю: ведь просто! А трудность в том и состоит, чтобы добиться простоты.

Надя не ответила, продолжая ходить по веранде. Глаза ее лихорадочно блестели. Даже похвала Пучковой не дошла до ее сознания. Вот розы цветут в теплице… Розы и любовь — они всегда вместе.

«А у меня ничего не будет. Работать для других?.. Что ж, это тоже радость, но радость неполная».

У открытого окна Надя замедлила, привлеченная буйными красками вечера, вспомнила туристские походы, вольный ветер горных высот. Нельзя распускаться! Глядя в даль, раскаленную пламенем заката, она повторила вслух то, что часто звучало в ее душе:

И над вершинами Кавказа

Изгнанник рая пролетал.

Под ним Казбек, как грань алмаза,

Снегами вечными сиял.

— Какие могучие стихи! До чего верно: «Как грань алмаза, снегами вечными сиял». Но откуда берется подлость в нашем прекрасном мире?

Полина молчала, проникнутая сочувствием к девичьему горю, до боли близкому ей. А под окном на скамье сидел Ахмадша, сраженный презрением, которое прозвучало в голосе любимой девушки. Пахло яблоками, свежим сеном, речной сыростью. Милые запахи осени говорили о полноте жизни, а душу Ахмадши разрывало отчаяние. Наконец он встал, провел ладонью по высокой тесовой завалинке — домик стоял на сваях — и торопливо, не таясь, пошел прочь.

Ни Полина, ни Надя не обратили внимания на звук его шагов: мало ли народу ходит по берегу!

48

«Мохнатый червяк!» — эти слова огнем жгли Ахмадшу, когда он спешил, почти бежал к автобусной остановке.

Что за концерт! До банкета ли? Все смешалось в голове парня. Домой! Куда же домой? В Светлогорск, к родителям? Но вся горечь пережитого обернулась неодолимой враждебностью к ним. Куда деваться? В лесные дебри на Исмагилове, где среди гор и лощин высятся змейки буровых вышек. К своим товарищам-буровикам.

Теперь, когда решили вопрос проходки обвалистых пород при бурении на воде, дело у отца пошло. Доволен Ярулла Низамов, радуются начальники в нефтеуправлении, а у Ахмадши, как и у Нади, удачно сделавшей новый проект, душевного подъема нет. Да и может ли быть душевный подъем у «мохнатого червяка»?

«Зачем вы растоптали нашу любовь? — мысленно кричал Ахмадша отцу. — В кого вы меня превратили?»

Строил планы! Чувствовал себя гордым и сильным. А кто он теперь?! Кому, если не Наде, знать, что он представляет собой? Ведь он сам избрал ее своим верховным судьей! Вот его разрубили пополам, он корчится от боли, а все ползет куда-то…

Нет, только не домой! Лучше на буровую в Исмагилове. В будке пахнет землей и дымом. Бачок с противно тепловатой водой. Засаленные нары, промазученные спецовки. Но сколько трудовой страсти у людей!

Мелькают за окнами автобуса огни поселков, всегда милая, но сейчас не трогающая душу панорама промыслов развертывается по обе стороны дороги.

Курица с красным гребнем и круглыми, словно башмачные пуговки, глазами появилась вдруг перед Ахмадшой. Она всполошенно кричала, Ахмадша отшатнулся от нее; что-то должно же было случиться, чтобы вывести его из тяжелого раздумья! Ребенок лет трех, прикорнувший на плече матери, широко открыл изумленные глазки, и детский радостный смех слился с сердитыми воплями курицы.

Сосед, «хвативший» перед посадкой, спал сном праведника, он-то и продавил во сне тяжелой рукой доверенную ему коробку с куриным гнездом.

Молодой нефтяник потормошил его, помог водворить птицу обратно и неожиданно встретился со взглядом отца: Ярулла сидел у самого входа, ласково смотрел на сына.

Отец? Нет, Ярулла Низамов не был сейчас отцом для Ахмадши. Прямо в сердце ударили слова Ленки: «Бросилась Надежда Дронова в Каму». Девушка, ради которой он не пожалел бы собственной жизни, топилась в реке: при всей своей любви довел ее до такой крайности!

«Нет, это ты, использовав мое сыновье чувство к тебе, толкал ее на погибель, — сказал он мысленно тому, кто сидел за его спиной. — Какой же ты отец мне после этого?»

И снова болезненно переживал Ахмадша те минуты, когда подходил сегодня к знакомому домику на берегу Камы. Ярко горела вечерняя заря, но сумерки уже опускались на землю, и маяк на высокой треноге призывно светился. Все напоминало о недавних счастливых встречах, и все говорило о неизжитой тяжелой драме. Когда и как это произошло? Может быть, отсюда, с мостков, Надя бросилась в Каму, может быть, с лодки, и некому было остановить девушку, — послав жалкое свое письмишко, он уехал, словно сбежал. Как теперь она встретит его? Чем ближе к заветному порогу, тем тяжелее становились его шаги, но он упорно шел, готовый принять упреки, насмешки, оскорбления, только бы увидеть ее, рассказать о своих страданиях и просить помилования. Сейчас он позовет: «Надя!» — и она подбежит, выглянет из окна, вытягивая тонкую шею. Нет, она не прогонит его. Она должна выслушать все… Выслушать хотя бы как последние слова приговоренного если не к смерти, то к пожизненной каторге одиночества.

«Пойми и прости, дорогая!» Потом он скажет ей: — «Я люблю тебя еще сильнее. Я измучился без тебя!» И она ответит, радуясь: «Теперь никто не сможет разлучить нас!»

Опять будут падать звезды из синих глубин неба, играя в реке, точно золотые рыбки, а Надя пойдет рядом с ним, и он будет слушать шелест ее платья, шум милых легких шагов. Но когда Ахмадша увидел Надю за ярко освещенными окнами веранды, то так разволновался, что сразу забыл все, что собирался сказать.

Каштан выскочил из-за камней, по-хозяйски залаял на него, однако, узнав, подбежал здороваться. Женщины на веранде не обратили внимания на лай собаки — значит, никого не ждали.

Ахмадша подходил, спотыкаясь, и неотрывно глядел на Надю. Она побледнела, похудела, но стала еще прекраснее. И то, как она присела к столу, опершись на кулачок подбородком, как говорила с гостьей, страдальчески кривя губы, как ходила, кутаясь в теплую кофту, — все свидетельствовало о том, что она нуждается в ласке, защите, жалости. Ахмадша уже готов был взбежать по трапу. Но не успел… Его остановил голос девушки, полный холодного презрения:

— Я никогда не прощу ему того, что он жалкий трус! Родные могли принудить его отказаться от меня, но ведь он должен был прийти и сказать об этом. Мне стыдно за то, что я приняла его за настоящего человека.

Пожилая женщина что-то возразила, но Надя качнула головой и сказала еще жестче:

— Все связанное с ним мне теперь противно.

И еще эти слова о «мерзком червяке»…

Вот тут Ахмадша и почувствовал, что значит, когда у человека подкашиваются ноги. Он еще не знал, сколь живуча любовь, насколько способна она прощать. Ведь и при самой жестокой обиде она жаждет примирения, потому что предназначено ей проходить через все испытания, потому что истинная любовь не мелкая лужа, а глубинный родник, и надобно ей истощить великий запас своей силы, чтобы сказать последнее «нет».

Не знал этого Ахмадша, оттого и подкосила его Надя жестокими в гневе словами. Она заранее ответила на все оправдания и отбросила его, как отбрасывают пинком ноги подкатившийся мяч.

Светлогорск набежал медово-желтым светом окон. Как радостно было раньше возвращаться в родной дом! Споры с Равилем, разговоры с сестрами, добрые заботы матери, приход сверстников и отец, который для каждого находил нужные слова одобрения и совета. На его суд выносили ребятишки свои детские тяжбы и жалобы, к нему обращались с просьбами в отрочестве, с ним начали советоваться в труде, когда поднялись «на крыло». Возле него хорошо было и детям и матери, он заслуженно гордился общей любовью.

«А теперь?» — спрашивал себя Ахмадша и не находил ответа.

Однажды он вместе с Минсулу смотрел гастрольный спектакль «Перед заходом солнца». Сестра тихо плакала. Он тоже остро переживал тяжелую драму затравленного героя. Но то была семья капиталистического общества, разъеденная ржавчиной чистогана. Корысть сожрала там все человеческие чувства. Возвратясь домой, Ахмадша с особенной радостью ощутил тепло родного очага. А теперь в его трудовой семье лопнул крепкий обруч дружбы, и милый сердцу круг родных людей рассыпался: Минсулу замкнулась, Равиль с Фатимой тоже обособились. Одна Хаят еще прыгает возле родителей, словно шаловливый козленок.

49

— Жизнь очень коротка, мама: все проходит так быстро! — рассудительно говорила Хаят, собираясь в клуб на танцы. — Я хочу работать оператором, но для этого мне надо окончить специальные курсы, чтобы меня не сократили, когда и на Исмагилове будет автоматизация. — Хаят задумчиво посмотрела в лицо снисходительно улыбавшейся матери. — Салих говорит: общественный труд — самое важное для человека!

— Ты что-то очень подружилась с Салихом, — мягко упрекнула Наджия. — Все с ним да с ним!

Она, конечно, давно поняла, почему ее взбалмошная дочка часто встречается с Магасумовым, и в глубине души одобряла этот выбор, которым Ярулла тоже был доволен. Но по опыту мать знала: нельзя поддакивать маленькой упрямице.

«Стану я хвалить Салиха, она сейчас же начнет искать в нем недостатки. Ох, дети милые! Если бы вы побольше слушались родителей и не перечили нам зря! Вот Минсулу… Ну что она чахнет из-за парня, которого унесло неведомо куда?! И Ахмадша…» При мысли о разладе между мужем и сыном у Наджии так начинало болеть сердце, что слезы навертывались на глаза.

«Почему Ахмадша отказался от дочери Юсуфа — девушки, лучше которой не найти во всей Татарии? Понравилась ему Надя Дронова? Но человек должен делать выбор не только для себя, а и для своих родителей, если хочет жить одной семьей с ними. Можно ли не полюбить Энже?» Недавно тайком от Ахмадши она побывала в Светлогорске у Низамовых и сразу завоевала материнское сердце Наджии. Еще бы! Образованная, с трибуны выступала в Казани на совещании животноводов, портрет ее в газете напечатан, а тут робела, краснела и вздрагивала при каждом стуке. Видно, крепко полюбила Ахмадшу. И потому еще Энже привлекала Наджию больше, чем Надя, что, вечно занятая канительными домашними делами, так и не удосужилась мать Ахмадши овладеть русским языком, объяснялась на нем с грехом пополам и очень стеснялась этого. Как же будет она разговаривать с русской невесткой о разных разностях, о тысячах женских мелочей? И станет ли та уважать ее, как уважает дочь Юсуфа?

Наджия просила Энже снова приехать в Светлогорск.

«Не может быть, чтобы Ахмадша тоже не полюбил ее!» — думала она, стряпая и следя за тем, как охорашивалась Хаят у большого зеркала в столовой. Вот сначала взбила кудрявый чуб, поправила бретельки на крепких плечиках, повернулась кругом…

— Я встречаюсь с Салихом потому, что изучаю его. Хочу выйти за него замуж.

От такого внезапного оборота, от вызывающе неприличного тона и слов Хаят размышления матери разлетелись, словно осколки разбитой чашки.

Не так вел себя даже непоседа и торопыга Равиль. Во время студенческих каникул приезжал вместе с Фатимой, чтобы познакомить ее с родителями. Свадьбы настоящей, правда, не было. Расписались в загсе в том городе, где учились, и все, но прежде, как полагается, спросили согласия отца и матери, а тут младшая дочка заявляет: хочу замуж. Ну хотя бы для вида обратилась за советом. Нет, покорность позором считает! Мало того, говорит «Изучаю его». Это еще что за новость?

Наджия перестала лепить перемячи и, большая, грузная, с руками, выпачканными мукой, подошла к дочери.

Хаят, как задорный петушишко, стояла на одной ноге, на другую, маленькую и смуглую, осторожно натягивала тонкий чулок и исподлобья весело посматривала на мать.

— Вот так ловко! А мы с отцом и не знаем ничего, — сказала Наджия, неожиданно теряясь перед ее наступательной самоуверенностью.

— Я боюсь, вы опять что-нибудь придумаете и помешаете мне выйти замуж, как помешали Минсулу, — ответила Хаят, очень похожая на Зарифу, какой та была в молодости.

— У Минсулу совсем другое. А Салих — человек серьезный, и мы с отцом не стали бы противиться.

— Так в чем же дело? Главное — то, что он мне самой нравится. — И Хаят натянула второй чулок, безбоязненно стоя в той же опасной позе перед рассерженной матерью.

Наджии хотелось для порядка оттаскать дочь за космы, но она побоялась, ввязавшись, испортить отношения с желанным женихом, да и стоило ли поднимать шум из-за глупых слов девчонки?

Без дерзости, но так же решительно поговорила девушка с отцом, вернувшимся из Камска. Ярулла на этот раз был покладист и уступчив и свадьбу предложил сыграть дома. Не только Хаят, но и его развлекала мысль о предстоящем торжестве и свадебных подарках.

50

— А ты что мне подаришь? — спросила Хаят Ахмадшу на другой день.

— Подарю настоящий столовый сервиз, белый, с золотыми каемками, — пообещал Ахмадша.

Измученный тяжелыми душевными переживаниями, он все-таки сразу вспомнил, как года три назад подарил Хаят в день ее рождения посуду для кукол.

— Конечно, настоящий! Теперь мне все нужно настоящее. Но почему ты такой невеселый?

Губы его дрогнули. Бывало, в детстве делились огорчениями… Но ведь Хаят и сейчас почти девочка, к тому же счастливая. Нет, нельзя омрачать ее молодое счастье.

— Голова болит.

Сервиз, облюбованный им еще тогда, когда он встречался с Надей, по-прежнему стоял на полке в магазине. А может быть, это был другой, такой же. Продавщица, восторгаясь и втайне завидуя сестренке Низамова, бережно завертывала суповые миски, тарелки, нарядные солонки и горчичницы.

— Хороша-то хороша, да больно дорога! — сказал Гайфуллин, сопровождавший Ахмадшу, чтобы помочь отнести покупку домой.

Старик подержал в костлявых руках блюдо с выпуклыми узорами и густо позолоченным краем, посмотрелся в него, как в зеркало, задевая козлиной бороденкой: смутно отразилось в белом глянце темное, морщинистое лицо. Вздохнув, он осторожно поставил красивую посудину на прилавок.

— Мы такого раньше и не видывали!

Ахмадша промолчал, что-то уж слишком пристально рассматривая белую с золотом вазу для цветов, тоже входившую в состав сервиза.

Одна мысль билась в уме: пути к примирению отрезаны.

— Покупаешь чудную посуду, а сам хмурый, как день ненастный! — С этими словами подошедшая Зарифа положила на прилавок свои пакеты, оглядела, потрогала еще не завернутые вещи. — Начинаешь хозяйством обзаводиться?

По лицу юноши пошли бело-красные пятна, выдавая горячий стыд и приступ сердечной боли.

— Это… для Хаят…

— Замечательный сервиз! Я на него тоже зарилась… Очень веселый.

— Еще бы не веселый. Корову, двух коров за такие деньги купить можно, — сказал Гайфуллин, хвастая щедростью и состоятельностью родственника. — Наш Ахмадша не обеднеет, хотя на Исмагилове премию не заработаешь.

— Не говорите так, дедушка! Там будет самый передовой промысел. Я горжусь своей работой.

— И отец твой гордится своей работой. — Гайфуллин взял один из свертков в серой плотной бумаге, не доверяя шпагату, прижал к груди. — Я теперь понял, нефтяники особый народ: чем больше у них неприятностей в работе, тем крепче они за нее держатся.

— Да, нефтяники — народ особенный, — согласилась Зарифа и — глядя вслед старику: — Слушай, Ахмадша, а когда мы будем гулять на твоей свадьбе? Говорят, ты скоро женишься?

— Нет, я, наверно, никогда не женюсь.

Она внимательно посмотрела на него. (Значит не зря толковали о том, что Надя Дронова бросилась в Каму!) Но Зарифа видела Ахмадшу и Надю вместе, с первого взгляда поняла, что они влюблены, и не поверила сплетне: не могла она допустить мысли о черствости, а тем более подлости Ахмадши, как не могла поверить тому, что Надя, смелая и сильная советская девушка, дошла до такого отчаяния. Если даже Ярулла вмешался, если он действительно воспротивился их браку, как утверждал Самедов, то и тогда повода для самоубийства не было.

— Не то время! — сердито отмахнулась Зарифа, услышав навет на дочь Дронова. — Сейчас кончают с собою только горькие пьяницы.

Она рассуждала просто: если у Нади и Ахмадши большая любовь, то разве найдется сила, способная их разлучить? Отцовской власти тоже есть предел. Поэтому, не веря в возможность трагедии в семьях друзей и не принадлежа к ревнивым матерям, которые обливают слезами свадебную рубашку сына, Зарифа весело готовилась к свадьбе Салиха. Пусть женится. Радостнее будет в доме с приходом Хаят, потом ребенок появится, запищит. Зарифа не собиралась его нянчить все время, но как славно в свободный час поиграть с малюткой!

— Я слышала, тебя познакомили с Энже Усмановой? — спросила она, пользуясь тем, что народу в магазине было мало и никто не мешал разговору.

— Она ненавидит меня! Ругает…

— Энже?

— Нет, Надя Дронова. Энже я не люблю.

Только тут Зарифа заметила, что творится с Ахмадшой, казалось, дрожала каждая клеточка его тела; в прижмуренных, будто от сильного света, глазах пряталась боль, кривились обметанные внутренним жаром губы. Хорош! Нечего сказать! Если Надя была в таком же состоянии и это проглядели близкие ей люди, то, пожалуй, и в реку сунуться не мудрено. Тяжелый стыд позднего раскаяния охватил Зарифу. Почему она, получив тревожные сигналы, вовремя не поговорила с Яруллой? Если он, серьезный человек, поступил словно купец-самодур, то как назвать ее поведение?

— Ругает — значит, любит, — попыталась она успокоить юношу, беря примером горький опыт своей несчастной любви.

— Если бы Надя отчитала меня в лицо — другое дело. Нет, она сказала обо мне такое, что я просто убит был наповал. После этого не хватило ни сил, ни мужества подойти к ней.

— Не будешь растяпой! — взорвалась Зарифа. — Я бы на твоем месте не пошла ни на какие уступки родителям! Мало ли что они могли придумать! Хватит, покомандовали!

Пакеты с покупками, о которых Зарифа сейчас забыла, лежали рядом с нею на прилавке: все подарки этому самому Ярулле и его жене — будущим сватам; подбоченясь, она уничтожающим взглядом смотрела на Ахмадшу, хотя жалость к нему снова одолевала ее.

— Если все порушено и девушка уже перестрадала, не тревожь ее попусту и себя зря не расстраивай. Ругает, сердится — это хорошая примета: не остыла любовь. Но как поправить дело? Я бы взялась поговорить с Надей, но боюсь: цыкнет отец — и ты опять сдашься, а тут требуется идти напролом.

51

Ярулла сам прислуживал пожилым гостям за столом, накрытым в спальне. В столовой, дверь в которую была широко распахнута, веселилась молодежь. Сколько их там собралось — румяных, яркоглазых, густоволосых! Вон Салих в черном костюме и ослепительной рубашке при галстуке, с цветком в петлице. Рядом Хаят… На ней белое, как первый снег, платье, в черных, пышно взбитых волосах веточки тоже белых роз. На шутки гостей она не отзывается, искоса поводит глазами на Салиха с необычайной для нее застенчивостью. Девчонка и девчонка! Ярулла принимает от женщин блюда, потчует гостей, то и дело посматривая на дочь, и кажется ему, что все это шутка: вот-вот его Хаят вскочит с места и выбежит со смехом из комнаты, размахивая руками.

Свадьбу справляют не по-татарски, совсем не так женился Ярулла на Наджии. И не русская свадьба: без фаты («Что с ней путаться, — сказала Хаят, — это уже по-церковному!») и без обмена кольцами, хотя крошечное золотое колечко Салих невесте преподнес.

«Ах ты, невеста!» — мысленно с доброй усмешкой обратился Ярулла к дочке. Ей он все прощал, и, словно в благодарность, она порадовала его хорошим выбором мужа: славный джигит и настоящий нефтяник ее Салих. Молодец Хаят!

Но проходит по комнате Минсулу с дымящимся блюдом в руках, склоняет тонкий стан то к одному, то к другому гостю, и тяжелая коса медленно перекатывается по спине, покорно следуя ее гибким движениям. Ярулле становится не по себе: богато накрыты столы, радостно шумит молодежь, а лицо старшей, незамужней дочери бледно и грустно.

«Веселитесь, смейтесь, а я уже ничего не ожидаю от жизни!» — как будто говорит она.

«Зачем так? — думает Ярулла. — Вырастили мы тебя, выучили, счастья тебе хотели, никогда ни словом, ни щелчком не обидели. Сами с матерью в молодости куска не съедали, чтобы вы были сыты и одеты! Как же ты отошла от нас?»

Ярулла и теперь считает себя правым. Ему в голову не приходит, что даже неудачное замужество лучше, чем та пустота, на которую обречена его Минсулу.

Он все время топчется возле стола (не пристало хозяину сидеть, когда в доме праздничный пир), вытянув шею, ищет взглядом Ахмадшу, только что вернувшегося с вахты. Мрачен и сын среди общего веселья…

«Хоть бы для вида улыбнулся! Сестра замуж выходит, а он сидит, будто на похоронах, — с досадой отмечает Ярулла. — Не богатую невесту ему подыскали, а такую, чтобы радостью для него была. Ну, пока не дал согласия, пока еще о другой думает, а зачем же на родных волком смотреть?»

Поглядывает издали Ярулла на чернобровое похудевшее лицо сына, с непривычно, точно от усталости, сощуренными светлыми глазами, и крутая досада борется в отцовской душе с жалостью.

Гости пьют и едят, громко смеются, рассуждают о нефти, об автоматике на буровых, о том, как быстро строится Казань.

Не зевай, хозяин, тарелки гостей не должны пустовать: пододвинь одно кушанье, предложи другое. Кому селедочки, кому икры или грибочков. Есть еще салаты, нарядно украшенные, хотя уже порушенные, заливное из судака, гусятина жареная с румяной картошкой, куры, фаршированные яйцами, салма из молодого жеребенка. А сколько бутылок и графинов гуляет по столам!

Прислуживая гостям, Ярулла следит и за своими хозяйками: не надо ли чем помочь? Наджия, нарядная Фатима и соседки-помощницы так и сновали возле столов — позор, если кто-нибудь останется недоволен угощением!

Старой уже казалась Наджия, гораздо старше своих пятидесяти лет. То ли полнота ее старила, то ли огрубевшие черты лица; только брови были по-прежнему шелково-черны. Рано отяжелела она и на ногу. Зарифа против нее совсем молодушка. Вон как она, звонкоголосая сватья Низамовых, хороводит среди молодежи, в свою компанию не идет, может быть опасаясь ухаживаний подвыпившего Джабара Самедова. Дерзка и смела она, но от Самедова отделаться не так-то просто.

Зарифа увивается возле молодых: то поправляет прическу Хаят, то шепчет что-то Салиху. Вот над сидящими за столом проплыл баян. Все теперь не так, как в старину!

Жених принял баян, озорновато улыбнулся и развел певучие его мехи. Хаят сразу заметно приободрилась, задорно выпрямилась, вскинув голову, отчего стали заметнее маленькие ее груди.

«Ах ты, невеста!» — снова с ласковой усмешкой подумал Ярулла, но тянуло его к Ахмадше, и, отвечая невпопад на вопрос Ильи Климова, он опять посмотрел на младшего сына. Все так же до неприличия хмуро сидел тот за столом.

«Ты все знаешь, — обратился к нему мысленно отец. — Ты уже большим мальчиком был, когда душу мою без покрова увидел, боль мою почувствовал, почему же обижаешь меня сейчас пренебрежением? Мало ли обид переносит на своем веку человек! Но обиды от пустых людей сглаживаются без следа, а от людей дорогих на всю жизнь оставляют глубокие шрамы. Душа, как и лицо, может покривиться от таких шрамов! Дети, для которых себя не щадил, смотрят, будто на чужого. Маленьких нянчил, берег, учил. Работать стали — переживал, беспокоился, и они в трудную минуту — к отцу. За что же мучиться заставляете? В автобусе, когда возвращались из Камска, милый сын, словно на незнакомого, взглянул, не подошел и с вокзала убежал один. Черт, мол, с тобой! Плетись, как бобыль!»

52

Самедов толкнул Яруллу в бок:

— Чего ты все вздыхаешь, старик? Дочку жалко отдавать? Ох, умереть от смеха можно! — обратился он к Илье Климову. — Ты тогда еще зеленый был, хотя и женатый, а Ярулла сердился на меня — ужас! Я ведь задирал его на каждом шагу. Один раз он мне чуть-чуть по зубам не надавал.

— Надавал бы. — Ярулла грустно улыбнулся.

— Хватит вам старье трясти!

Ярулла и Самедов разом обернулись…

Зарифа. По-модному в узком платье из серебристо-серой тафты, стояла она рядом с ними. Молодая, красивая. Да еще волосы зачесала высоко, затейливо, как у принцессы, отчего открылись гладкая шея и уши, украшенные большими серьгами-кольцами, тонко выточенными из зеленого камня нефрита.

— Ты все хорошеешь и совсем не старишься, — сказал ей начальник цеха капитального ремонта Илья Климов, желая поддразнить Джабара Самедова, на которого сердился за то, что его буровики совсем задергали ремонтников вызовами в Исмагилово.

— Садись с нами, Зарифа! — попросил Самедов, притрагиваясь к ее запястью.

Она чуть отстранилась, отводя обнаженную до локтя руку.

— Нет, я там помогаю Минсулу.

Это высокомерное «нет» подействовало на Джабара сильнее всяких окриков. Встретив насмешливый взгляд жены, сидевшей по другую сторону стола, он закусил губу и налил себе полный стакан водки.

— Подожди! — Зарифа без церемонии взяла и отставила его стакан. — Не надо портить нам настроение! Смотрите: сейчас Салих плясать будет.

Джабар покорился: «царица транспорта» могла приказать ему что угодно, он все выполнил бы, но в том-то и горе, что она не хотела им распоряжаться. Приглашение посмотреть, как будет плясать ее сын, никому не показалось хвастовством, знали: Салих пляшет отлично, — поэтому почтенные гости потянулись к дверям в столовую.

Передав баян другому гармонисту, Салих прошел между столами, немножко смущенный. Одно дело — выступать на сабантуях, где все располагает к этому: пьянящий воздух весеннего дня, праздничный гул многотысячных толп и то, что на тебе легкая шелковая рубаха под бархатным безрукавным камзолом и шаровары, вобранные в сафьяновые сапоги. Ничто не стесняет, и летишь себе по наспех сколоченным подмосткам сцены, как ветер, кружа девушку в светлых оборках, похожую на голубя. Здесь он жених, и положение и обстановка иные, но Хаят сказала «Спляши», — а ведь он подчиняется теперь только ей.

Что ж, плясать так плясать!

Словно собираясь с духом, Салих с минуту стоял под перекрестными взглядами многих глаз, потом лихо вскинул голову, добрая и лукавая улыбка осветила его лицо. И вот он пошел, пошел, каждым движением приковывая и зажигая зрителей. Вот и пару себе нашел, и взялись они оба отхватывать развеселый народный танец.

«Каков у меня Салих?» — так и было написано на лице Хаят, которая, казалось, забыла сразу, что значит в ее жизни сегодняшний вечер, и веселилась, словно школьница.

«Ах ты, слеточек, улетаешь из гнезда и довольна!» — грустно подумал Ахмадша.

Он, даже приличия ради, не мог прикинуться приветливым. Наконец ему стало совсем невмоготу. Он выбрался потихоньку из квартиры и пошел куда глаза глядят по Светлогорску. Но и на оживленных улицах, где было столько веселья, все напоминало ему о его несчастье.

«Куда же мне податься?» Он круто свернул на перекрестке и вдруг почти столкнулся с Надей Дроновой. Мгновенное потрясение будто заморозило их, заставило остановиться.

— Надя!..

Похожая на невесту, в белом шерстяном платье, в белых туфлях, с белыми гладиолусами в руках, она стояла неподвижно. Только выражение ее лица менялось стремительно: испуг, смятение, отчужденность.

Ахмадша взял ее за руку и с облегчением увидел живое движение гнева в глазах: «Сердится — значит, любит».

— Надя, если бы я знал…

— Вы знали. Что вам от меня нужно?

— Я не подумал, что вы… что вам…

— Да, мне было нелегко. Но теперь уже прошло. Пустите. Да пустите же! — сказала она непримиримо.

И лишь тогда Ахмадша осознал, что держит ее за плечи, все ближе притягивая к себе.

— Вы с ума сошли! — крикнула Надя и, высвободившись, хлестнула его по лицу цветами, прохладными, хрупко тяжелыми, и побежала, исчезнув в толпе смеющихся прохожих.

Он пошатнулся, сел на ограду скверика, дрожащей рукой вытянул из кармана платок и уронил. Платок невесомо упал рядом с поломанными цветами, а казалось — обрушилось все. Ахмадша вцепился пальцами в густые вихры волос и замер; только сердце билось, звоном отдавалось в ушах.

— Вот что она, водка-то, делает с людьми! — сказал кто-то насмешливо.

Часть четвертая

1

Он вернулся домой перед рассветом. Наджия, отворив дверь и взглянув на него, испугалась:

— Что случилось, сынок? Где ты пропадал?

Без вина пьяный от горя и усталости, Ахмадша молча прислонился к дверному косяку, будто случайно забрел в чужую квартиру.

— Опять о той затосковал? — наседала мать, жестоко обиженная его уходом со свадьбы сестры.

— Я все время по ней тоскую.

— Ну не глупость ли так убивать себя! На кого ты похож: щека к щеке пристала.

— В том-то и беда, что вы считаете глупостью самое для меня дорогое и даже не представляете, какой удар нанесли нам обоим!

Неровной походкой он прошел в полутемную столовую, даже плечи его опустились — так давило безысходное, безнадежное отчаяние. В отсветах уличных огней он увидел, как спали на полу, крепко обнявшись, Равиль и Фатима, тут же в кроватке посапывал маленький Рустемчик. В другом углу раскинулся на тюфяке Гайфуллин, белая борода торчала над сбившимся одеялом: должно быть, бабай нарушил наказ Магомета, хватив лишнего на свадебном пиру.

Ахмадша постоял, с трудом соображая: Равиль с женой перебрались в столовую потому, что в их комнате — новобрачные (все-таки хоть одну ночь проведут в доме невесты). Но почему здесь Гайфуллин? Отчего он не лег, как обычно, в спальне Ахмадши? И почему ради Хаят и Салиха побеспокоили семью старшего сына?

В комнате родителей тихо, но слышно — отец не спит: вот скрипнул кроватью, кашлянул хрипловато, как бывает у него в минуты волнения.

— А у нас гостья, сынок! — вкрадчиво шепнула мать, следуя по пятам за Ахмадшой.

Его обдало жаром, так рванулось сердце от неожиданной, казалось, невероятной мысли: «Надя!» Неужели спохватилась, раскаялась и, пока он блуждал по улицам, прибежала сюда? Он сразу бросился к себе, но у самой двери в комнату его остановил шепот матери:

— Энже приехала.

— Энже…

— Да. Мы приглашали их на свадьбу. Усман-абый[8]прихворнул, а она с матерью и сестрой запоздали.

Ахмадша метнулся, как птица, накрытая силком, круто повернул к выходу, но мать почти повисла на нем, обхватив его шею руками.

— Не пущу! Я и так целую ночь глаз не сомкнула. Куда ты пойдешь?

— Переночую у Салиха, а утром — на буровую. Все равно мне здесь негде пристроиться.

— У Магасумовых одни женщины дома. Сестричка и мать Энже там. Не может Зарифа ночью пустить чужого мужчину: сплетни пойдут. И не надо обижать Энже, которая хочет поговорить с тобой.

— Она тоже одна в комнате, и мне неприлично заходить к ней.

— Дочь Юсуфа твоя нареченная. Значит, все равно что жена.

У Ахмадши прорвался судорожный, недобрый смешок.

— Кто мне ее нарекал?

— Отец со своим фронтовым другом Юсуфом… И она согласна: полюбила тебя.

— А я? А меня-то вы за кого считаете? Или не человек я, не имею права выбрать жену по велению сердца?

Приглушенный разговор разбудил матерински чуткую Фатиму, она повернула голову к кроватке сына, но, увидев деверя, натянула одеяло на себя и на Равиля до самых макушек.

— Не обижай Энже! Хоть поговори с ней! Ну что тебе стоит? — умоляла Наджия. — Не хочешь быть наедине, оставь дверь открытой, а я тут посижу.

Ахмадша так посмотрел на мать, что она начала растерянно переминаться с ноги на ногу.

— Странные вы люди! Что мне стоит? Счастья всей жизни мне это стоит! — сказал он с гневом. — И Энже напрасно сбиваете с толку. Жила радостно, нет — надо и ее заставить страдать! Хорошо, я пойду к ней и скажу, что я весь с Надей, хотя вы и погубили нашу любовь.

Последние слова дошли до ушей Яруллы, настороженно сидевшего на кровати в одном белье, и он вдруг вспомнил песню, услышанную им давным-давно, во время поисков нефти в Башкирии:

Отец сыну не поверил,

Что на свете есть любовь.

Тогда стоял солнечный день, в деревнях все бурлило, а русский мужик пел песню, которая больно отозвалась в сердце Яруллы, впервые понявшего, какую ошибку он совершил, женившись на Наджии.

Бывало, он сердился на себя за эту уступку традиции, но ему и в голову не приходило попрекать родителей; всегда любил их и очень заботился о матери, жившей у старшей дочери в Урмане. И родителям Наджии он помогал. Не водилось, правда, накоплений на сберкнижке Низамова, не было в доме лишних вещей, зато как любовно подбирал он подарки для посылок, какой теплотой светились его глаза, когда в ответ старики присылали деревенские гостинцы: то липовую долбленку с медом, то выпотрошенных, подсоленных уток или гусей.

— Будет у советской власти, будет и у нас! — сказал Ярулла Наджии, заговорившей однажды о сбережениях на «черный день». — Да и ребята наши не бросят нас на старости лет.

Но вот начинает обрываться духовная связь с милым сыном, как и со старшей дочерью, и страх этой утраты терзает заботливого отца. Однако он еще упрямится, желая поставить на своем, потому что полюбилась ему Энже, потому что сердит он на Надю, которая хотела нанести всем такой тяжкий удар. И перепугался и рассердился Ярулла, узнав о ее поступке.

Слышно: грубит Ахмадша матери, а он сидит и молчит, не шелохнется — еще теплится в нем надежда, что уговорит сына Наджия и тогда мир и лад снова войдут в семью.

Раздраженный спором, Ахмадша распахнул дверь своей комнаты. Мягко светила настольная лампа под зеленым абажуром; у этой лампы Ахмадша проводил вечера, читая книги… Сидя на диване, старый Гайфуллин любил иногда порассуждать здесь о жизни. Засиживалась тут молодежь, и Ярулла, вернувшись с работы, часто присоединялся к веселой компании. Его присутствие никого не стесняло. Напротив, приход отца вносил радостное оживление, и каждый старался сесть поближе к нему. Теперь все изменилось…

Энже спала на неразобранной постели, свернувшись клубочком под клетчатой шалью, накинутой на нее Наджией.

Ахмадша смутился: как же так, посторонняя девушка легла на его кровать! Могла бы прилечь на диване…

Он шагнул в сторону, громко кашлянул, двинул стулом. Энже взметнулась, села, свесив на пол маленькие ноги в тонких чулках. Туфли-лодочки стояли на коврике, навострив носки, будто приготовились к бегству. Но сама Энже и не думала бежать: поправив тяжелые косы, она с застенчивой улыбкой протянула Ахмадше руку.

— Здравствуй! Ты не сердишься, что я приехала, не известив тебя?

— Мать сказала, что ты приехала на свадьбу Хаят. Отчего же я стану сердиться? Мы гостям всегда рады.

— Гостям? — тихо переспросила Энже, и протянутая рука ее неловко опустилась.

— Конечно! — Ахмадша присел к столу, не глядя на Энже, спросил сухо: — Ну как идут дела в Акташе? Как поживают твои телята и цыплята?

Она не почувствовала иронии в его голосе.

— Телята все здоровы. Мы получили самые большие в области привесы, и нашему району дали переходящее Красное знамя.

— Я читал в газете…

— А цыплята… цыплята на талой воде растут на удивление… — продолжала Энже, пугаясь наступившего холодного молчания.

2

Она умолчала о письме, в котором Ярулла сообщал ее прадеду о предстоящей свадьбе Хаят и приглашал родных посетить дом будущего мужа Энже. Усмановы тоже считали вопрос сватовства решенным и сразу приняли приглашение. А раз все охотно отходили от старинных порядков, то об Энже и говорить нечего: ради возможности увидеть Ахмадшу она отправилась бы куда угодно.

Но вот он рядом — и до чего же далек от нее! Нет, в Акташе он был куда приветливее!

— А как ты живешь?

Он повел плечом, ответил нехотя:

— Пока жив. Работаю.

Мог ли он рассказать о том, что Надя в ответ на попытку помириться злобно хлестнула его по лицу! Кому можно рассказать об этом? Все будут только смеяться, и никто не посочувствует, как не сочувствуют человеку, который поскользнулся и упал в грязь. Чувство острой обиды пробудило самолюбие Ахмадши, и впервые он посмотрел на Энже оценивающим взглядом. Почему он слепо привязался к Наде? Какая жестокость таилась в ее сердце, какая недобрая гордыня! Целая толпа уличных зевак наблюдала за его позорищем, а чем он так провинился?! Но мысль о гибели, грозившей Наде из-за того, что он, согласившись на «проверку чувств», не повидался с ней перед отъездом, а послал записку и, пусть не ведая о том, уехал на «смотрины» к другой девушке, мысль, неотвязно терзавшая его в последние дни, сразу погасила возмущение. Отделаться от сознания своей вины было невозможно.

Поездка к Энже и вся затея с этим сватовством — еще одно подтверждение его малодушия. Однажды уступив отцу, он дал ему повод думать, что пойдет и на новую уступку.

— Ты даже не хочешь разговаривать со мной? Неужели презираешь меня? — печально спросила Энже.

— Нет, напротив, ты достойна только уважения и вызываешь радость у каждого, кто глядит на тебя. Но о моих намерениях… чувствах я тебе сразу сказал, а за это время они не изменились.

С минуту Энже молчала, покусывая губы и нервно теребя подвернувшийся ей край шали.

— Я очень гордая, а сейчас не знаю, куда девалась моя гордость. Бегу за тобой, точно глупый котенок за бумажкой, которой играет ветер. — Она посмотрела на него повлажневшими глазами и, закрыв лицо ладонями, тихо заплакала.

— Не плачь! — Ахмадша не посмел подойти, чтобы утешить ее: смутная боязнь искушения охватила его при виде трогательного горя красивой, влюбленной в него девушки. — Не плачь! — повторил он, не двигаясь с места и не оглядываясь на открытую дверь, за которой похрапывал Равиль и вздыхала мать. Может быть, и отец смотрит оттуда…

Враждебность к ним снова всколыхнулась в душе Ахмадши. «Бедная Энже! Ну какой я ей жених?! Внушили, что нареченный с детства. А я действительно словно бумажка, которой играет ветер. Ну как она не поймет!.. Не хочет понять. Должно быть, привыкла на своем настаивать, а может, поняла, что есть во мне эта наследственная телячья мягкотелость».

Ахмадша опять вгляделся в свою «нареченную»: сидит на его постели тоненькая девушка и неслышно плачет, черные косы свесились на колени, маленькие ноги кончиками пальцев касаются ковра, беспомощная, угнетенная свалившимся на нее сердечным переживанием. Нет, все-таки не упрямство говорит в ней!..

— Не надо плакать. Ложись спать, Энже, — ласково, будто младшей сестренке, посоветовал он. — Ты еще найдешь свое счастье. Мне тогда в Акташе показалось, что мы с тобой станем хорошими друзьями. — Он неожиданно зевнул. — Ты прости, я страшно устал, а мне скоро на вахту. Прилягу на часок здесь, а ты спи на кровати. Спокойной ночи!

— Отдыхайте на здоровье! — прошептала Энже сквозь слезы.

Ахмадша снял праздничный пиджак, развернул постель, сложенную на всякий случай в углу дивана неугомонными руками матери, закутался в одеяло и сразу уснул.

Энже тоже легла, укрылась шалью и притихла, прислушиваясь к дыханию юноши.

Сейчас она особенно горячо любила его. То, что он мучился из-за другой девушки, не отталкивало, а, наоборот, еще сильнее привлекало ее к нему, терзая жестокой ревностью.

«Везде мне говорят, что я красивее всех, даже в Казани, в театре и на улице, только и слышу: „Вот красавица!“ А когда напечатали портрет, сколько писем пришло от молодых людей! Познакомиться хотят, восхищаются. Только Ахмадша не смотрит! Если он откажется от меня, ни за кого другого не пойду. Буду жить в деревне, выступать в клубе на сцене, читать лекции. Построят и у нас в Акташе такие же дома, как в Светлогорске, с газовыми плитами, с ваннами. А я состарюсь, стану легонькая, сухая, седая вроде бабушки Хакимы, но детей и внуков у меня не будет».

От таких мыслей снова горячо и влажно стало под щекой Энже. «Проплачу Ахмадше всю подушку», — подумала она и, совершенно обессиленная волнениями, внезапно уснула. Проснулась она вскоре. В комнате еще сумрачно, но Ахмадша уже исчез, и дверь в столовую прикрыта наглухо.

«Ушел мой милый! И так торопился, что даже не убрал постель».

Войдут сюда женщины и увидят Энже на кровати молодого человека, который совсем не хочет, чтобы сна стала его женой. Наджия-апа понимает все и не осудит — более того, она единомышленница, верная союзница, а девушки скажут, что маловато у Энже гордости.

Ей стало стыдно. Она рывком вскочила, оправила одеяло, тихонько взбила подушку, в самом деле отсыревшую от слез, подхватила шаль, туфли, перебежала к дивану и юркнула на место Ахмадши. Оно было еще теплое… Ощущение этой теплоты подействовало на девушку, словно радостное прикосновение к дорогому человеку. Захватывая побольше места, Энже вытянулась на диване и тихо рассмеялась:

— Как я люблю тебя! Как я люблю тебя! — прошептала она, нежно обнимая и целуя подушку, на которой только что лежал Ахмадша, с упоением и неожиданным озорством вдыхая еще уловимый, скорее мерещившийся ей запах его волос.

3

В полдень в помещении диспетчерской молодой мастер увидел директора буровой конторы, секретаря горкома Скрепина, Семена Тризну и главного геолога Дронову. На лавке возле стола сидел и Джабар Самедов. Лицо его опухло после вчерашней выпивки на свадьбе Хаят, но глаза выражали острое внимание. По другую сторону стола сидели люди, незнакомые Ахмадше.

— Представители Московского института автоматики, — сообщил молодому Низамову Джабар, почему-то хитро подмигивая. — Будем сейчас решать, как лучше справиться с Исмагиловской площадью.

— Без времянок все равно пока не обойдетесь, — сказала Дина Ивановна, продолжая начатый разговор, и бегло взглянула на Ахмадшу. — Зато сможете вернуть монтажникам законсервированные вами вышки.

Джабар провел пятерней по жестким волосам, полушутя почесал затылок.

— Я уж и не знаю, кто кого тут законсервировал! Сам попал в положение волка, который приморозил хвост у проруби. Да что там! Всю буровую контору приморозил. Будь она неладна, эта ваша затея с автоматикой: показуха одна!

— Ну-ну! Ты опять начинаешь! — строго остановил его Скрепин, который был в особо приподнятом настроении после разговора с приезжими инженерами. — Страна заинтересована в быстрейшей автоматизации производства, а такие руководители, как ты, скрипят да кряхтят.

— Небось закряхтишь! Автоматчикам что? Чем выше процент сокращения рабочей силы, тем лучше у них настроение. А нам на местах приходится ломать голову и над тем, куда этих рабочих пристроить.

— На улице никто не окажется, — спокойно возразил один из москвичей. — В Сибирь можно перебросить. Там всем дело найдется.

— Молодежь, конечно, с большой охотой поедет. Теперь Сибирь не царская каторга! А старшему поколению да многодетным нелегко покинуть наш город, тем более что они собственными руками его строили. Да и нам жаль отпускать испытанные кадры, — сказал Тризна. — Что же касается повышения производительности труда, то в этом мы все заинтересованы. Отсюда и надо танцевать…

Ахмадша уже понял, что приехал не вовремя, но разговор в диспетчерской задел и его за живое, а косой взгляд Надиной матери вызвал непреодолимое желание объясниться с ней начистоту.

Для него важно было не то, знает ли Дина Ивановна о его последней встрече с Надей, а то, подтвердит ли она слова Зарифы: «Если ругает — значит, любит».

«Не только ругать, но и драться начала, — с любовной укоризной подумал Ахмадша, почувствовав, что Надя после того стала ему еще роднее. — Ну, в самом деле, могла ли она ударить постороннего человека?»

Однако Ахмадша сразу понял нелепость этой мысли: довел девушку до отчаянного озлобления, вот и отхлестала по лицу.

И все-таки он не ушел, хотя диспетчер ясно сказал ему, что нового талевого каната нет и получение пока не предвидится.

Присев у открытой двери, молодой мастер достал блокнот — хотел прикинуть скорость проходки скважины, — но, прислушавшись одним ухом к разговору за столом, снова забылся в невеселых размышлениях. Надя тоже азартно увлекалась автоматикой. Как же такая сильная девушка могла очутиться на краю гибели? Не испытав мук оскорбленной гордости, какие довелось пережить ей, он не представлял и того состояния, которое толкнуло ее в Каму хотя бы ради того, чтобы избежать встречи с Юлией.

Глядя на сидевших в диспетчерской инженеров, он вдруг почувствовал странное равнодушие к тому, о чем они спорили. Буровая бригада, возившаяся возле капризной скважины, тяжелая работа то в лютые бураны и морозы, то в дождь и грязь непролазную, трудности с оборудованием, удачное испытание турбобура с деталями из пластмассы — все стало безразлично.

Точно лопнула тугая, до отказа натянутая пружина. Даже Надя и та отошла вдруг куда-то далеко-далеко. Рассердилась, видите ли… Не захотела подождать хотя бы неделю, чтобы помочь ему распутать затянувшийся узел, а только еще больше осложнила дело. Чего же ждать от нее в будущем?

И когда мимо Ахмадши, не глядя на него, прошла Дина Ивановна, он даже не шевельнулся, не то чтобы встать да заговорить с нею. Что она может посоветовать? Она с самого начала его новой дружбы с Надей относилась к нему очень сдержанно.

— Слушай, Низамов, что ты торчишь над моей душой? — раздраженно спросил диспетчер. — Я же тебе сказал!..

— А от вас ничего не требуется, — почти высокомерно возразил Ахмадша, которому диспетчер тоже стал неприятен: ну чего он грубит, когда и без него тошно! — Жду, когда освободится директор конторы. Буду проситься в отпуск. Третий год работаю без отдыха.

Про себя он, все более раздражаясь, закончил:

«Черт с ней, с буровой, с этими выдумками! Будто без автоматики мало бурим! Простого оборудования и то не получишь вовремя».

4

Если бы Ярулла узнал о новых настроениях сына, то пришел бы в негодование, а возможно, и растерялся бы перед таким позорным малодушием.

Все нефтяники бились сейчас над решением трудной задачи на Исмагилове. Именно стремление облегчить эту задачу, снизив себестоимость проходки привело Яруллу к идее бурения на воде, которая овладела им теперь совершенно. После переезда Хаят к мужу дома стало совсем невесело, и Ярулла почти круглые сутки проводил на своей буровой точке. Сыновья-инженеры отобрали переходящее Красное знамя. Обижаться тут не приходится; зато у него новый интерес к работе.

Ярулла смотрит в окно культбудки на растерзанные гусеницами тракторов кусты и корни деревьев, на просеку в березовой роще, прорубленную прямо в голубизну неба для того, чтобы пришла сюда буровая вышка. Осень уже обрызгала золотом лесные чащобы. Терпко и пьяно пахнет в них влажной землей, густым настоем вянущих трав, банным перегаром слежавшейся прошлогодней листвы, из-под которой дружно вылезают тугие коричневые шапочки белых грибов. На мшистых полянах и среди мелкой травки-муравки красновато-желтые рыжики, пушистая розовость волнушек. Конец лету — грибное раздолье. Щедрая пора, милая с детства! Радовала она голодных деревенских ребятишек: всюду еда — огородные гряды, ржаное или пшеничное поле, где кланяются, просятся в снопы спелые колосья, россыпи брусники на горном склоне… Скрипит песок на зубах, пальцы и губы раскрашены ягодным соком — веселая жизнь!

«Мои дети всегда были сыты! Им не приходилось пастись на чужих огородах, жевать на жнивье сухое зерно. Они не бегали босиком от снега до снега, а то и в зимнюю пору, когда в семье на шесть пар ног одни растоптанные валенки. Все, что мог, сделал для них!»

Чтобы не растравлять себя, Ярулла встал, рывком накинул на плечи брезентовую куртку — и на буровую.

По небу плыли редко разбросанные плотные серые облака с ослепительно белыми каймами. Вышка будто падала на фоне этих облачных клубов, движущихся по чистейшей синеве неба, и у Яруллы голова закружилась, когда он проследил за их движением. Ощущая слабость в ногах, весь как-то огрузнев, он взошел на помост.

«Ябедник» — один из трех манометров, записывающих на круглых дисках все, что происходит при бурении скважины, показал, что в известняках вода ушла в каверну, точно указал время, когда нарушилась циркуляция жидкости.

Ярулла смотрел и обдумывал случившееся. Будь вместо воды дорогостоящий раствор, он с таким же успехом хлынул бы в пещеру, вымытую подземными потоками в древних отложениях. Загадочная черная пустота… Турбобур сразу рванулся вниз: на диске отмечен и этот прыжок больше двух метров. Но бурильщик не дремал: не уронил инструмент, а плавно опустил его на дно провала. Циркуляция воды восстановилась — значит, пустота забилась разрушенной на забое породой. Теперь по правилу, разработанному Яруллой с помощью Ахмадши, следует как можно скорее идти в глубину ниже опасной зоны, чтобы сделать порционную заливку цементом.

Вновь ощущая слабость и странную тяжесть во всем теле, Ярулла вернулся в будку, вызвал по радио диспетчера: надо было договориться, чтобы прислали машины — смесители и заливочные агрегаты.

Уже пожилой человек Ярулла Низамов, многого добился, зачем ему новые хлопоты и тревоги? Работал бы, как все, и ладно! Так и так скоро на пенсию. Отчего же именно ему взбрела в голову идея бурить на воде? Человеку за пятьдесят, к тому же у него домашние неприятности: дочь чахнет от тоски по стиляге-ухажеру, сын перестал оказывать уважение… Вспоминая поведение Ахмадши, Ярулла беспокоился все сильнее, начиная понимать, что потерял не только уважение, но и привязанность сына. А вдруг выбитый из колеи парень утратит любовь и к работе?

«Избави аллах!» — взмолился Ярулла. И когда диспетчер сказал между прочим, что Ахмадша решил идти в отпуск, у старого мастера зарябило в глазах.

«Ну как можно бросать работу на трудном участке в самое горячее время?!»

Отпуск! Ездят люди по курортам, валяются на морских пляжах. Ярулла никогда не болел и не лечился, а отдыхать с утра до вечера в течение целого месяца казалось ему нелепостью. Когда профком, проявляя заботу, напоминал ему о необходимости отдыха, Ярулла старался выбирать такое время, чтобы не нанести ущерба делу, а раньше использовал для этого «окна» — дни, пока строилась вышка. Брал отпуск и ехал в гости к родне, хлопотал по дому, занимался с детишками или помогал, чем мог, школе. Вот стоит он сейчас у порога цементного сарая, кряжистый, широкоплечий, плотно стиснув здоровые зубы. Зачем ему курорты? А Ахмадше они и вовсе ни к чему. Ну, взял бы отпуск весной, после того как закончится бурение на Исмагилове, съездил бы в Казань или в Москву, а то порыбачил бы на Каме.

Темные брови Яруллы сдвигаются, образуя сплошную линию. Не случись бригаде Ахмадши бурить в Камске, все обошлось бы хорошо. И с поездкой в Акташ к Усмановым надо было поспешить, не откладывая дела в долгий ящик. Давно следовало познакомить Ахмадшу с Энже. А теперь парень решил куда-то уехать и с отцом не посоветовался, и сестрам не сказал ни слова (Хаят сразу проговорилась бы!), — вот до чего дошло!

Ощутив глухую давящую боль в сердце, Ярулла резким движением прижал к груди широкую ладонь. Так бы вот сгреб эту боль в горсть и выбросил. Может, износился? Может, и правда, пора на печку! Много буровиков уже ушло на пенсию; пока работали, вроде не старые были, бодрые, шумливые, веселые, а тут сразу заскучали, стали прислушиваться к себе: не болит ли что-нибудь.

Ярулла присел к столу, записал в вахтенный буровой журнал все, что сделано за смену, занося показания «ябедника», подумал о Егоре Туманове. Какой был мастер! Запомнилась и валкая походочка Егора, и то, как он здоровался, небрежно бросая большую руку в ладонь встречного. Ухарь и скалозуб, так и дожил он до старости Егоркой. Любил гулянки, любил и работу, но не признавал контрольные приборы, во всем полагаясь на свою опытность. Не так давно обвалом глин прихватило инструмент на его буровой… Гибка и пружиниста «нитка» стальных труб, опускающая турбобур на глубину до двух километров. Дергают сильно эту «нитку», вырывая застрявший инструмент, но надо знать меру, и, чтобы не забывались буровики, следят за ними сторожа — круглые «глаза» манометров.

На них и стал указывать Егошке молоденький геолог, когда приступили к ликвидации прихвата. Егошка только отмахивался, пытаясь поскорее выдернуть турбобур, застрявший в скважине. Вся вышка будто приплясывала, а инструмент ни с места!

— Надо отворачивать трубы, — настаивал геолог, — а то разорвем их, лопнет резьба.

Егошка делал вид, что не слышит, что было и не мудрено при диком шуме двигателей. Тогда геолог, не на шутку встревоженный, снова стал показывать на контрольный прибор-«ябедник». Раздраженный мастер набросил на манометры скинутый под горячую руку полушубок и продолжал сильными рывками выдергивать инструмент. Забывшись, он дал чрезмерную нагрузку, и вдруг вышка содрогнулась всеми своими звеньями, развернулась на одной ноге, точно исполинская балерина, и, разметав обшивку нижнего яруса, рухнула с ужасающим грохотом.

Великая катастрофа — падение сорокаметровой вышки, но Егошке редкостно повезло: все буровики, находившиеся на вахте, и геолог остались живы. Получилось так, что они растерялись и не побежали, замерев у ротора и лебедки, а вся гигантская стальная махина снялась над их головами и опрокинулась вместе с канатами и тяжеленным кранблоком, рванувшим из скважины верхний конец лопнувшей буровой колонны.

После того опозоренный Егошка, сразу поседев, ушел на пенсию.

«Может, и я зарвался при разладе в своей семье, как Егор Тумаков, — подумал Ярулла, — грубо нажал раз, нажал другой — и все рухнуло. Трудно бурильщику держать постоянно ровную нагрузку на забой: устает рука. Но разве легче главе семьи руководить без срывов домашними отношениями? Тут ведь контрольных приборов нет! На что курс держать? На любовь да уважение. Дружбой себя проверять. Есть они — значит, жизнь идет правильно. Но как их считать главными контролерами, если они уходят, прежде чем ты спохватишься? Вот Ахмадша разлюбил меня и уважать перестал. Выходит, я его чувства тоже вроде полушубком накрыл!»

Чтобы отвлечься, Ярулла снова вызывает диспетчера.

«Какой расход цемента на скважину получится? — прикидывает он. — Каверна большая, а надо заделать надежно и чисто, чтобы уступ не образовался. Ахмадши не будет при заливке. Он и свою-то буровую бросает на полпути. А ведь там высокое давление. Ну, как начнет скважина поплевывать, а потом шуровать в открытую!»

Опираясь коленом на скамью, Ярулла всматривается в висящий на стене чертеж геологического разреза скважины. Где тут эта каверна подлая? И кажется мастеру, что у него в груди каверна — страшная пустота. Чем заполнить ее?!

«С ума начинаешь сходить!» — корит он себя, но не выходит из ума ни Егошка с его дурацким полушубком, ни Ахмадша, убегающий из родного дома со своими поруганными чувствами.

5

Светлые вечерние сумерки. Теплоход медленно разворачивался на гладкой, как серый атлас, сонной реке, собираясь причалить к пристани. Все ближе надвигались обрывистый желтый берег и стоявшие под ним в воде ветвистые, но уже погибшие голые деревья, придававшие речному пейзажу фантастический вид, прекрасный, но печальный. Над желтизной глинистого обрыва громоздился темный лес — мощные дубы, подсвеченные снизу огнями какого-то поселка, а над плоским пойменным левобережьем вставала круглая луна, от которой стелилась по серой глади блестящая золотая полоса.

Ахмадша сидел в плетеном кресле, отвернувшись от пассажиров, и смотрел на водную ширь. Целый день он провел на палубе в полном одиночестве среди массы говорливых, беспечно настроенных людей. Красота окружающей природы вызывала в нем такую щемящую тоску, будто самый дорогой человек умер в этот сентябрьский день, немножко душный, теплый, с подернутыми дымкой задумчивыми далями.

Сжимая руками подлокотники кресла, Ахмадша без конца думал о Наде. Одна за другой возникали милые сердцу картины. Вот она в легком платье, с обнаженными до плеч загорелыми руками, сбегает навстречу стае гусей по лестнице-трапу. Каштан — следом. Гуси, вытягиваясь во весь рост, рвут хлеб из ее рук, шипят на щенка, норовят долбануть его крепкими клювами. Надя кормит и гладит птиц, а щенок беззлобно хватает их за крылья, за длинные упругие шеи. Девушка кричит на него, со смехом отталкивает в сторону.

Весело было смотреть на нее! И так живо вообразил ее Ахмадша прежней, жизнерадостной, что вздрогнул, услышав гусиный гогот. Но это здешние гуси. Волны, поднятые у берега теплоходом, привели птиц в неистовое ликование. Они в восторге хлопали крыльями, поднимая брызги, взлетали над высокими валами, ныряли в них, то исчезая, то появляясь снова. Пассажиры, толпясь у перил, громко смеялись. Летели в воду куски хлеба, корки арбузов. Гуси, привыкшие к подачкам, бесстрашно подплывали к самому борту.

Низамов встал и пошел на другую сторону палубы, подальше от смеха и шума.

Течет река, и время течет. Правда, у Ахмадши еще целая вечность впереди, но зачем она ему, если нет Нади? И никого нет. Впервые отбился он от друзей по работе, от родной семьи, уехав из дому, точно сбежал, и нет сожаления о родном гнезде, и о буровой почти не вспоминает. А куда направился: в Казань, Астрахань, через Каспий в Баку? Да просто поплыл по течению. Не все ли равно куда?

В Казани он долго бродил по улицам, смотрел, как выросла и похорошела она, хотя и обставленная еще кое-где на окраинах остатками серой деревянной рухляди. Недалеко от жалкой Козьей слободы возник новый район города — Ленинский, по-современному благоустроенный и кипучий. Жителей здесь, пожалуй, побольше, чем в самой Казани.

Все делается для счастья людей. Вон двор — тенистая роща, окруженная домами. Возле ярких цветников на песочке играют дети. Балконы, как веселые лужайки на горных уступах, и музыка где-то звучит. Нет, дома с распахнутыми створками окон скорее похожи на океанские пароходы, готовые к отплытию. Зеленые уличные аллеи овевают прохожего прохладой и свежестью. Жил бы да жил здесь! Отдыхал после работы, вместе с милой женой нянчил своих малышей, готовил удочки для рыбного похода. Рядом стадион, буйно цветущие по весне общественные фруктовые сады. Дворец культуры. Здесь же могучие заводы — сердце пригородного района, достойного войти в завтрашний коммунистический день.

Человек должен быть счастливым!..

Свияжск, светясь куполами церквей, встает в легкой дымке над широченным разливом Волги, будто сказочный град на море-океане. В прошлом это была крепость — Иван-город, откуда грозный русский царь штурмовал Казань. Теперь примиренно смотрят друг на друга Свияжск и белый Казанский кремль. У подножия кремля малым ручейком текла когда-то речка Казанка, превращенная в настоящий морской залив с многолюдными пляжами и пристанями по берегам, к которым спешат большие суда.

На казанской дамбе Ахмадша случайно встретился с Валеркой Штучкиным, бывшим своим однокурсником. Валерка был весел и щедр, как наследный принц, и, как принца, его окружала пестрая молодежная свита. Одни угодничали перед ним, другие явно побаивались, третьи просто были подчинены культу бесшабашной Валеркиной личности. Встретив Низамова, он сразу объявил его своим пленником и предложил поехать на рыбалку на «папином катере». Ахмадша согласился: ему было все равно куда ехать, лишь бы убить время.

6

Катер осторожно пробирался среди торчавших из воды верхушек кустарника, стоявшие в воде деревья обозначали путь старой Воложки. Здесь тоже ощущалось дыхание гибнущего на корню леса: тонкий, терпкий запах, похожий на аромат свежего сена. От этого запаха, от горьковатого курения костров на берегу кружилась голова, смутной печалью сжималось сердце.

— Как в тайге! — сказал пожилой капитан катера, щуря на солнце зоркие глаза. — Дымком, говорю, пахнет, как в тайге… Вот, бывало, у нас на Лене…

Новый берег надвигался песчаной грядой, на которой теснились кудрявые липы с густыми кронами, тронутыми осенней прожелтью. Выше на горах, по всему казанскому левобережью, радостно и свежо зеленел сосновый бор, над ним поднимались, словно сизые тучи, могучие столетние великаны. Местами липы расступались, давая выход на берег соснам, змеистые корни которых сбегали к самой воде.

Среди деревьев виднелись крохотные дачки на курьих ножках — сваях, сушились сети, натянутые на колья; нанизанная рядками, вялилась рыба. Женщины, дети, гологрудые мужчины, загорелые, как пираты, суетились у костров и лодок, и от всего этого веяло праздничной полнотой жизни. Девушка в красном платье, черноволосая, тоненькая, похожая на Хаят, помахала вслед катеру бронзовой рукой. Подобрав подол, она вошла в воду и громко рассмеялась, когда набежавшая волна хлестнула ее по коленям.

Купающиеся ребятишки с победными воплями устремились наперерез катеру. Тугие валы взметнулись крутыми гребнями, и детвора с отчаянной лихостью начала, как стая гусей, нырять сквозь них, вскидывая руками и ногами. Вот они, прирожденные волгари!

Молодежь плясала под соснами на светлом песке, пела песни. Красота и прохлада реки, детский смех и женские голоса — все опять напоминало о том, чего навсегда лишился Ахмадша.

Валерка, выпросивший катер у отца, известного архитектора, которого он называл «папахен», лениво развалясь на палубе у патефона, проигрывал дико завывавшие пластинки, а его приятели и их подружки прыгали, кривлялись, точно дикари. Кто они, эти накрашенные девушки и развязные молодые люди в пестрых кофтах? Студенты, служащие или просто лодыри, такие же, как Валерка, папенькины детки? О своей подруге, хрупкой, маленькой, с полудетским лицом, но ярко подведенными глазами и «стильной» стрижкой, Валерка сказал:

— Моя постоянная. Бабеттой зовут.

Не невеста, не жена, а «постоянная». Значит, есть еще и непостоянные, и обоих устраивает такое положение — веселы, беззаботны.

«Может, мне тоже завести любовницу?» — Ахмадша попробовал вообразить, как он пошел бы с ней по этому берегу… Молодая женщина, уже знающая, что такое разгульная жизнь, идет по солнцепеку к воде, босая, в коротком платье, легкая, красивая, доступная. Но ведь она не станет хозяйкой его души?.. Не согреет взаимной нежностью. Нет, даже мысленно не хотел Ахмадша растрачивать себя! Сидел на свернутом канате и, равнодушный к веселью Валеркиной компании, смотрел вдаль: катер выходил на просторы Куйбышевского моря.

«Железно!» — услышал он возглас Валерки и ощутил неловкость: зачем влез в компанию молодых людей, которые живут за счет родителей, а может быть, и темных делишек, поэтому не работают и на работу смотрят как на обузу. Валерка до сих пор числится студентом: поступил в Грозненский нефтяной институт, показалось трудно, неинтересно, перешел в строительный, тоже не понравилось, теперь определился в художественный. Почему? Звание художника нравится? А как насчет таланта? О живописи он сказал: «Реализм свое отжил. Я имею полное право на любую фантазию. Пренебрежение к деталям, которые только отвлекают от главного, дает возможность каждому увидеть в моих картинах то, что ему хочется».

Сидит этот «художник» на мешке с сетями, разбросив длинные ноги, обтянутые узкими брючками, с самодовольной ухмылкой изъясняется обрывками фраз:

— Были в заграничной поездке. Сногсшибательно. Пиккадилли… Трафальгарская площадь. Вечерами — море огней. И девочки стоят на перекрестках, как статуи. К мужчинам сами не пристают: запрещено. Стоят по ранжиру: в центре красотки-шик, подальше — обноски, а на окраинах — шваль дешевая.

«Только это ты и высмотрел там!» — брезгливо подумал Ахмадша.

— А в кабаре «Ночная мельница»… — продолжал Валерка, захлебываясь от удовольствия. — Еще в Театре принца Уэльского представления. Называются «шоу». Какая натура! Железно!

«Будет тебе! — хочется крикнуть комсомольцу Низамову. — Кто тебя выпустил за границу? И кто тебя водил по этим „шоу“?»

— Студентам там лафа — на лекции ходить не обязательно, — продолжает свои воспоминания Валерка. — Везде газоны столетней давности. И, пожалуйста, ходи, где хочешь, ложись, где хочешь. В парках по ночам такое творится!..

Ахмадша вздыхает с облегчением, когда снова заводят патефон. Валерка, подрагивая бедрами, танцует, шаркая ногами по палубе, тесно и грубо обняв свою даму.

Голубая равнина моря, созданного советскими людьми, величаво расстилается вокруг, сливаясь вдали с небом, и только похожее на черный поплавок судно, затерянное на водном просторе, подчеркивает линию горизонта. Чайки кричат, и ветер дышит влагой и запахом рыбы.

7

— Ты все хандришь, друг любезный? Вот еще Печорин нашелся! — Валерка без церемонии оттолкнул ноги Ахмадши и присел рядом. — Смотри, какую стерлядку капитан раздобыл. Рыбаки тут у острова сети забросили… За сутки, помимо всего прочего, ловят килограммов по пятьдесят красной рыбы. На нее сейчас запрет, они и сбывают по дешевке нашему брату. Так что мы решили рыбалкой себя не утруждать. Смысла нет возиться: капитан из готовой рыбки нам уху сварганит. Смотри, килограмма по два будут.

Валерка легко перегнулся и выбросил из ведра на палубу трех больших стерлядей. Зеленовато-серые, остромордые, похожие на акул со своими угловатыми, стремительно скошенными плавниками, они еще бились, блестя светлыми щитками, которыми были усажены грани их боков и хребтины.

— А это для навара! — хвастался Валерка, вываливая судака, хищно растопырившего широкие плавники.

Ахмадша снова посмотрел изучающим взглядом на долговязого, плечистого парня в клетчатой кофте. Видно, очень сильный, но рыбку предпочитает готовую. Отдыхать приехал… От чего отдыхать? На весенней сессии провалился и сейчас еще не приступил к занятиям. Видно, до старости в студентах ходить будет.

Собирая стерлядей обратно в ведро, Валерка сказал:

— Сразу видно: скоростная рыбка — на реактивный самолет смахивает! Капитан говорит: осетр и стерлядь ходят по стрежню, по самому дну.

Бабетта, Валеркина «постоянная», брезгливо скривила накрашенный кукольный ротик:

— Вся рыба теперь нефтью пахнет!

— Что вы знаете о нефти? — возмутился Ахмадша. — Может, химзаводы и суда загрязняют реку… При чем тут нефть?

— При том, что всю природу волжскую погубили! Даже в Жигулях нефтяные вышки. Да еще моря устраивают. Все пляжи затопили.

Низамов сам жалел, что исчезла под водой красавица пойма с ее богатейшими сенокосами и зелеными островами (и Надя о том сокрушалась); с трудом подавив раздражение, сказал:

— Зато какие гидростанции построили, сколько предприятий будет работать на их энергии! Да и для колхозов… Люди создают чудеса, а вы только брюзжите. — Он ощутил холодок в груди от своей непривычной резкости и оттого еще с большим вызовом посмотрел на случайных спутников.

Как не похожи они на его друзей — нефтяников!

Обратно в Казань катер шел рано утром. Измотавшиеся стиляги (на необитаемом островке они совсем распоясались и голые прыгали и горланили как сумасшедшие) спали в кубрике. Ахмадша коротал время на палубе опять один. Утро было солнечное, но прохладное, казалось, даже Волга озябла и ежилась, покрытая мелкой синей рябью.

Катер бежал по главному фарватеру навстречу теплоходам, высоко вздымавшимся над водой. Вчерашний берег тонул в сероватой дымке, и леса на нем стояли черной, неровно зубчатой стеной, за которой вставало солнце.

На палубе снова завыл патефон, появились бутылки и закуски.

— Слушай, Иосиф Прекрасный! — заговорил Валерка, подсаживаясь к Ахмадше. — Ты что, обет целомудрия дал? Хочешь, я уступлю тебе свою Бабетту? Будь другом, поухаживай. Ты все равно уедешь, а у меня будет предлог развязаться с ней. Социальный уровень, понимаешь, не тот.

Ахмадша сжал кулаки:

— Ну и подлец ты!

— Подлец… — равнодушно согласился Валерка, щуря бесстыдные глаза на проплывшие белые стены Казанского кремля. — Вот бы где ресторанчик-то открыть! — с ухмылкой промолвил он, однако настороженно покосился на Ахмадшу.

— Какие же вы мерзавцы! — сказал тот, задыхаясь от нахлынувшего гнева. — Вы самые настоящие бандиты!

— Бандиты… — по-прежнему миролюбиво подтвердил Валерка. — Но мы аккуратно, так кое-где… Когда на выпивку не хватает… Папахен мой не резиновый. Только по части проповедей неиссякаемый кладезь, к чему я отношусь снисходительно: у всякого свои недостатки!

Валерка придвинулся к Ахмадше и, дохнув на него винным перегаром, продолжал с почти простодушным цинизмом, уверенный в своей неотразимости:

— Не вздумай жаловаться. Отрекусь. Где надо, я пай-мальчик, подающий надежды. На многих произвожу впечатление. А ты мне всегда нравился. Такие в хорошей компании дорого стоят: для девочек приманка и вообще. Оставайся в Казани. Папахен по моей просьбе определит тебя на хорошее местечко. Отшлифуешься и будешь такой же столичный лев, как я. За чертом ехать в какую-то дыру…

Больше Валерка ничего не мог сказать: буровой мастер сунул руку в стоявший рядом пожарный ящик и влепил в рот столичного «льва» целую пригоршню песка. Не успел тот отплеваться, как Ахмадша поднял его, потряс и с силой, дав разрядку накопившейся ярости, бросил о палубу.

— Убью! — пригрозил он обезумевшему от стыда и злобы Валерке и, не обращая внимания на его всполошенных, растерявшихся собутыльников, пошел к трапу.

8

На битумной установке появилось еще несколько громадных «кубов», замурованных в кожухи из огнеупорного кирпича. В шутку их называли «самоварами», и это было действительно похоже, когда они глухо клокотали, сбрасывая клубы белого пара по отводным трубам.

Надя стояла рядом с Пучковой возле карты, напоминавшей пересохший мелкий пруд, и следила за тем, как из «самовара» шел готовый битум. Он лился из широкого горла в канаву, а из канавы — в две смежные карты, и все, что встречалось на его пути — осенние листья, щепки, соломинки, — мгновенно вспыхивало, а лужи дождевой воды закипали и испарялись, усиливая клокотание черной массы. Сероватый, с кислинкой дым поднимался над нею, постепенно окутывая окрестность.

— По-своему красивое зрелище этот кипящий битум! — заметила Надя, очень тоненькая в плотно облегающем ее свитере.

— И адский труд колоть его, когда он застынет, — напомнила Полина Пучкова. Все говорят, что открытые битумные карты — позор для завода, но мы пока не может избавиться от них.

— Вот бы окунуться здесь! — совсем как в прошлый раз Федченко, сказал Юрий Тризна, подходя к подругам. — Сварился бы сразу, точно царь из сказки про Конька-Горбунка. А может, стал бы красавцем…

— Зачем тебе быть красавцем. Ты и так хорош, — сказала Полина.

Юрий, непроизвольно повернувшись, посмотрел на Надю.

— Хочешь понравиться царевне? — Полина усмехнулась. — Заколдована наша царевна Несмеяна.

— Не надо так шутить! — попросила Надя, продолжая грустно и зачарованно глядеть на бурлящее черное озеро.

Юрка смутился, вынул из нагрудного кармана красивую голубую расческу, протянул Полине.

— Из своего полипропилена. Но это проба, баловство, а вот сделали из него детали для турбобуров вместо стальных — тут перспектива бо-ольшая! Уже получили отличные отзывы от буровиков. — Юрка умолчал только, что испытания проводились в бригаде Ахмадши Низамова, хотя Надя и без него знала о том.

— Попробуйте сломать гребенку! — предложил он Пучковой. — Что вы так нерешительно? Не бойтесь: гнется, но не ломается. Выпрямите, и след от изгиба исчезнет совсем. Правда, чудо?

Подошедший Груздев, увидев голубую гребенку в руках Пучковой, улыбнулся Юрию:

— Демонстрируешь? Я в Совете Министров тоже хвастался. Насчет комбинированной пока молчат, но зато дали разрешение на строительство установки уксусной кислоты.

Надя посмотрела на него отчужденно. Полина, почувствовав этот холодок, жалея Груздева и все-таки немножко ревнуя, спросила:

— Еще не надоело вам драться с консерваторами?

«Вот он счастлив. Веселый. Энергичный, — подумала Надя. — Успехи в работе — глубоко личное дело для него. Теперь ему уксусная кислота потребовалась. Столько лишних хлопот!.. А не выполнит цех план по кислоте, и всех работников завода лишат премии».

Груздев, тоже заметивший рассеянную отчужденность любимой девушки и огорченный ею, повернулся к Полине.

— Есть за что драться: сырье для парашютного шелка, который имеет еще свойство пропускать ультрафиолетовые лучи. В рубашке из ацетатного шелка можно загорать.

— Вам это очень нужно? — с неожиданной придирчивостью спросила Надя. — Вы как будто не охотник загорать!

— Конечно, я могу обойтись без такой рубашки. Но вообще… — Преодолев недоумение и даже обиду, Груздев пояснил серьезно: — Мы отстали по химии. Теперь надо наращивать темпы и создавать свои, отечественные методы. Вон как по дизельному топливу вперед вырвались.

— Дизелька? — с капризной усмешечкой передразнила Надя.

— Дизелька, — совсем сбитый с толку, повторил Груздев свое любимое словечко и, подойдя к перилам, окинул взглядом установки, исходящие паром и дымом. — Не очень красиво, но зато тут будущие асфальтовые дороги. — Потом он, натянуто улыбаясь, обратился к молодым людям: — Что вы здесь прогуливаетесь, в таком угаре?

— Мы только на минуточку остановились, но засмотрелись: величественно! — Пучкова кивнула на дымящиеся черные озера.

— Да, пожалуй!..

— А кроме уксусной, что будет строиться нынче на заводе? — спросила Надя, по-женски проницательно угадавшая душевную сумятицу Груздева и польщенная силой своей власти над ним.

— Добьемся разрешения на промышленную установку по полипропилену.

Заметив, как Полина слушает Груздева с гордостью соратника, Надя устыдилась своей нервозной взбалмошности и, радуясь тому, что подружилась с этими людьми, спросила весело:

— Чем же мы еще можем удивить мир?

— Тем, что возьмем да и отправимся сейчас в клуб есть мороженое, — тоже сразу развеселился Груздев.

— В самом деле! — Наде не хотелось домой, где ее никто не ждал, и ей стало приятно, что он готов участвовать даже в таком маленьком развлечении. — Поехали есть мороженое!

9

В новом цехе каталитического реформинга, который называли еще цехом платформинга — потому что здесь шел процесс получения высокооктанового бензина на платиновом катализаторе, собирались поднимать колонну весом около двухсот тонн.

Груздев, окруженный приехавшими из Казани кинооператорами, ходил по площадке, знакомил их с инженерами, сварщиками, такелажниками.

Разговаривая с гостями, он в то же время озабоченно следил за подготовкой к трудной операции. Слишком свежа была в памяти авария, когда недавно при подъеме очередной колонны оборвался один из канатов-растяжек. При виде того, как колонна медленно, но неотвратимо начала валиться на работавшую полипропиленовую установку, у Груздева сердце захолонуло от испуга, мгновенно перешедшего в готовность к действию.

— До сих пор меня познабливает, — сказала ему Голохватова, глядя на блоки двух исполинских «стрел», поставленных для подъема. — Я этого черта — вашего бригадира Маховкина, — убила бы за его хваленую интуицию. Все стекла в грануляторной повышибало. Счастье, что удар пришелся на стальные фермы и колонну повело в сторону. Натворили бы дел!

Маховкин, хлопотавший со своими такелажниками возле лежавшей на земле уже собранной и оснащенной колонны, в открытые люки которой то влезали, то выбирались, как трудолюбивые муравьи, монтажники и механики, чутко откликнулся на ядовитую подковырку:

— Канат отказал, а я за заводской брак не ответчик.

— Нет, мы тут за все ответчики, — возразил Груздев, наблюдая, как специалисты из котлонадзора проверяют швы сварки переносными рентгеновскими аппаратами. — Каждую мелочь надо проверять!

Выйдя из здания ТЭЦ, Надя тоже направилась к цеху реформинга, куда шли свободные от вахты инженеры и рабочие и где кинооператоры готовились запечатлеть на пленку подъем колонны.

Теперь девушка была совершенно увлечена своей работой, но, постигая тайны химических процессов и сложность автоматики, с трудом разбиралась в том, что происходило в ее душе.

Восхищаясь достижениями техники, она с особенной остротой ощущала силу горьковских слов: «Человек — это звучит гордо». Но почему же до сих пор никто не раскрыл, что такое любовь гордого существа — человека, почему она так часто унижает его?

Когда в памяти Нади всплывала последняя встреча с Ахмадшой, — его глаза, с отчаянной радостью устремленные на нее, ощущение того, как он держал ее за плечи, — странное спокойствие овладевало ею. Даже воспоминание о вспышке ярости, побудившей ее ударить недавно любимого человека, не вызывало ни боли, ни стыда. Кажется, она хлестнула его по глазам? Ну и пусть! Чтобы не лгал, перекидываясь от одной девушки к другой, словно переметная сума. Расправилась без пощады — и вот, пожалуйста, наступило какое-то умиротворение, хотя никогда не была она ни жестокой, ни мелко мстительной.

Так перечеркнула Надя одну из самых ярких страниц своей жизни. А дальше что? На сердце пусто, и только еще сильнее тяга к работе, к людям, вместе с которыми она делает большое дело.

На днях поступил заказ из Московского ботанического сада — сделать такую же «кормилицу», как на парниках Камского завода, и уже несколько вечеров Мустафа Айнетдинов и Надя допоздна сидят со слесарями. Раньше она представляла себе слесаря сильным рабочим в промазученной спецовке, с молотком или гаечным ключом в мозолистых руках. А в цехе контрольно-измерительных приборов девушки в аккуратных халатах у столов-верстаков орудуют отверточками, щипчиками, маленькими «кусачками». Понятно: тут приходится иметь дело со сверхточными приборами.

Вот все вместе и мудрят, как лучше выполнить московский заказ. Пучкова даже возревновала, заявив, что к ее заказу подходили не так серьезно.

— Ты пойми, что мы стараемся на экспорт, — внушала ей Надя. — Пусть и от камцев будет вклад в строительство Москвы.

Недавно Барков и Федченко передавали опыт по дизельному топливу приезжавшим на завод инженерам из заграницы. Часто наведываются делегации на полипропиленовую установку, и везде так или иначе участвовал Груздев. Этот неугомонный человек с каждым днем сильнее покорял Надю. Особенно доброе чувство вызывало в ней то, что при введении автоматики он переводил людей, оставшихся без работы, в новые, созданные им цехи. Это по-хорошему настраивало и весь коллектив завода.

Вот еще первый в стране цех каталитического реформинга — давняя мечта Груздева, за осуществление которой он долго и яростно боролся. Драгоценный металл — платина (один килограмм на тонну глины), добавляемый в катализатор, активирует процесс переработки вторичного сырья, и при жестком режиме (повышении температуры и давления) вырабатывается высокооктановый бензин — девяносто пять пунктов. За этот бензин завод получил знак качества, единственный в стране.

«У Алексея Матвеевича все впервые и все единственное», — с теплой улыбкой подумала Надя и, увидев ажурные фермы стрел, ускорила шаги. Кругом кипит работа: обмуровщики кладут под в металлическом корпусе еще одной печи размером в двухэтажный дом, где будет температура до восьмисот градусов; изолировщики заканчивают теплоизоляцию. Хлопочут такелажники знаменитого Маховкина, совсем не обескураженного тем, что его ребята уронили недавно колонну на владения Голохватовой.

10

— Раньше монтажники и сварщики, как ласточки, лепили такие колонны, наращивали, сваривали и оснащали их постепенно с помощью подъемных кранов и лесов. А теперь они делают всю сборку на земле, а потом поднимают. Сами на нашем заводе это предложили. Экономия средств почти вдвое, и люди работают без риска. У нас народ творческий, дерзающий, — с гордостью говорил Груздев, посматривая краем глаза в блокноты корреспондентов (не наврали бы чего!) и вдруг почувствовал: пришла Надя!

Стоит перед строящимся блоком Алексей Груздев, человек того возраста, когда начинает гаснуть ощущение своей ловкости и легкости и мысль о близости с милым существом вызывает уже не только радость, но и опасение. Стоит он, чуть насупясь от боязни выказать сокровенные свои чувства, может быть, оскорбительные для молодой девушки. Но именно это и говорит о том, что далеко еще ему до того времени, когда склероз зачастую приглушает способность самооценки и трухлявый мужчина — на горе себе и на потеху другим — опрометчиво связывается семейными узами с женщиной, которая по годам приходится ему не только дочерью, но и внучкой.

Силен и красив Груздев, и не только здесь, на заводе, где его — директора — ценят и как инженера-ученого, но в любом месте мог бы он привлечь взгляды незнакомых женщин.

«Он заслуживает самого большого счастья! — подумала Надя, увидев его, окруженного фотографами и корреспондентами. — К сожалению, счастье приходит к людям независимо от того, хорошие они или плохие».

Монтажник, проверявший на стреле блоки подъемника, отвлек внимание Нади от Груздева: серые осенние облака плыли над самой головой верхолаза, и казалось, что обе стрелы медленно движутся, падают, грозя раздавить и рабочего, и тех, что суетился внизу.

Надя отвела за ухо прядь золотистых волос, выбившуюся из-под берета, и посмотрела на приподнятую уже с одного края колонну, которая как будто спала, плотно закрыв глаза круглых люков. Но вот она вздрогнула всем своим гигантским телом, качнулась. Подъем начался… Это была четвертая, основная колонна блока стабилизации; в ее паспорте расписался знатный сварщик страны — швы, сваренные им, крепче цельной стали.

— Ты знаешь: он любит тебя, — прошептала Пучкова в самое ухо Нади.

Надя отшатнулась изумленная:

— Кто?

— Алексей Матвеевич. Как он глядит на тебя! Он забывает обо всем, что его окружает.

Девушка оглянулась на Груздева, но тот, заметив, что подруги перешептываются, отвернулся и начал что-то быстро говорить Баркову, потом кивком подозвал Юрия и послал его куда-то, нетерпеливо подтолкнув в плечо.

Подъем колонны замедлился.

«Юра у него вроде адъютанта», — с ласковой насмешкой подумала Надя и, сама того не замечая, подошла к Груздеву ближе: у нее вдруг возникло нетерпеливое желание заглянуть ему в глаза, убедиться, правду ли сказала Полина. Девушка сама не понимала, зачем это ей понадобилось, но теперь уже казалось, что иначе невозможно, что обязательно надо узнать, любит ли он ее. Нельзя бросаться такими словами!

Она продолжала потихоньку продвигаться к Груздеву и, хотя ей уже страшновато стало, остановиться не могла.

— Ну что, папа, у такелажников все хорошо? — спросила она, беря за локоть отца, стоявшего рядом с Груздевым. — Кстати, почему их называют такелажниками, ведь это морское слово!

— Как видишь, и на суше ставятся мачты и натягиваются тросы, — сказал Дронов, обрадованный ее оживлением. — Такелажники — молодцы! Маковкина, их бригадира, я с удовольствием переманил бы к себе.

— Но-но! — шутливо пригрозил директор, избегая смотреть на Надю: ему померещилось, что она смеялась над ним, перешептываясь с Полиной.

— Алексей Матвеевич ничего тебе не уступит: он жадный! — сказала Надя, цепко держась за локоть отца и поглядывая то на Груздева, то на медленно встающую колонну.

Дотошные репортеры щелкали аппаратами, крутили киноленты; один из них старался поднести к губам Груздева микрофон, а тот смешно и сердито отмахивался от него.

— Вот мы, русские люди, всегда так, — обиженно говорил репортер. — Творим чудеса, а из ложной скромности не желаем сохранить для истории свои рассказы о них. Неужели трудно вам сообщить, какие здесь конфликты возникают?

— Конфликты бывают разные, — вынужденный хоть что-нибудь произнести «для истории», начал Груздев. — И ведомственное равнодушие, и собственное ротозейство. Интересное в работе — поиски. Недаром мы связаны со многими научно-исследовательскими институтами страны. — Он вдруг умолк, потеряв и дар речи, и нить разговора, пораженный необычным выражением лица Нади, сразу напомнившим ему весеннюю встречу с нею в Светлогорске. Корреспондент напирал с микрофоном в руке, словно целился в него, а Груздев упорно молчал, продолжая смотреть в ласковые, тревожно вопрошающие глаза.

«Вот я весь тут, — безмолвно говорил он ей. — Нужен я тебе такой?»

«Да!» — отвечал ему взгляд Нади.

11

На нефтезаводах автоматикой командует сжатый воздух: электропроводка изгнана с аппаратов, насосов и двигателей.

Наде особенно нравились мосты пневматики — настилы из тонких голубых трубок, покрывающие стены на пультах управлений. К каждому прибору-автомату и на земле, и в подоблачной высоте тянется такая номерная труба с воздухом. От этого завод кажется одухотворенным, он будто дышит.

Закончив дежурство на установке, Надя шла к Пучковой — показать чертеж для московского заказа, но по пути ей захотелось заглянуть в компрессорную платформинга, где будет сохранена электропроводка на взрывоопасных двигателях.

По заляпанным цементом доскам девушка поднялась в светлое бетонированное помещение, звонко ступая по железному полу, пошла вдоль ряда компрессоров и массивных фильтров высокого давления.

В компрессорной еще тихо, поэтому гулко раздаются голоса работающих монтажников. Большие окна все на одной стене — к пустырю, где будет зеленая зона завода. В случае «хлопка» взрывная волна выбьет стекла окон и на этом погаснет. Но «хлопок» — страшная шутка, поэтому делается хорошая вентиляция, чтобы газ улетучивался сразу.

Мимоходом Надя трогает стальной фланец фильтра, намертво схваченный болтами. Толщина этих фланцев сразу говорит о мощностях, которые они будут сдерживать.

«Сколько поработали изобретатели, ученые, инженеры, чтобы возникло такое производство, где каждая установка на грани фантастики. Каждый процесс — сказочное перевоплощение вещества. И богатства создаем тоже необыкновенные», — с этой мыслью Надя двинулась дальше и почти натолкнулась на Баркова и Груздева; они разглядывали какую-то бумагу с броским учрежденческим штампом. Понурый вид директора встревожил Надю. Не желая мешать деловому разговору, она хотела повернуть назад, но Алексей Матвеевич уже шагнул к ней, на ходу бросив Баркову:

— Ну вот и все на данном этапе!

— Отказали?

Груздев кивнул, и слезы блеснули в его прижмуренных глазах.

— Эх, Надюша!..

— Вы способны заплакать!..

— От злости да. И от счастья тоже, может быть, прослезился бы. Но убежало мое счастливое времечко. Только в рабочую упряжку еще гожусь.

— Не надо так!

Стараясь ободрить, развеселить, она привстала на цыпочки, провела кончиками пальцев по его глазам.

У него на миг перехватило дыхание от боязни, что вот сейчас он шевельнется и она исчезнет, как сон.

— Я хоть немножко нравлюсь вам?

— Да. Очень.

Он взял руки девушки, прижал их к своему лицу.

— Не отпущу!

— Тогда крепче держите!

Им даже в голову не пришло, что, наверное, кто-нибудь видит их первый поцелуй, потому что для себя они все сразу решили.

Спустя несколько дней, когда они после свадебного застолья остались одни в его квартире, он сказал:

— Неужели это правда?

— Да, ведь мы оба хотим быть навсегда вместе, — ответила Надя, но чуть-чуть отстранилась от него.

Так хороша она была в белом платье, осунувшаяся, словно после болезни, так грустно смотрела, что Груздев смутился: какая-то жертвенная обреченность почудилась ему в ней.

— Ты любишь меня? — почти робко спросил он, чувствуя, что не найдет в себе душевных сил добровольно отказаться от нее, если это жертва или просто жалость.

Глаза Нади шаловливо заблестели.

— Я всегда, с детства любила тебя, Алеша.

— Вот этого-то я и боюсь!

— Не надо ничего бояться. У меня сейчас нет никого ближе тебя, потому я и хочу стать твоей женой, — сказала Надя, все еще не решаясь обнять его в безлюдной тишине.

Алексей склонился к ней, любуясь, высоко поднял на вытянутых руках:

— Ты моя жар-птица. Поймал — и не верю своему счастью! Может быть, ты спалишь меня, но я и за то буду благодарен тебе.

12

Юрий Тризна в майке и трусах стоял у распахнутого окна, неохотно приседая, с мрачным видом делал утреннюю гимнастику. Потрясенный, казалось, неожиданным выбором Нади, он не был на ее свадьбе, сразу выехав в Светлогорск на завод пластмасс. Трехдневная командировка, данная Барковым, кончилась, и теперь Юрий мучительно обдумывал, как быть дальше.

Ахмадша, проходя мимо, поклонился ему с дружелюбной улыбкой. Все здесь было мило сейчас беглецу поневоле.

Тихое утро. Парк, раскинувшийся чернолесьем на горе, дремлет, утопая в легкой дымке осеннего тумана. Но город уже не спит: идут на вахту рабочие, шумят грузовые машины и автобусы. Липы, посаженные зимой на главной улице, обещают пышным ростом аромат цветения в недалеком будущем.

Будущее города… О нем говорят и кварталы новых домов, и молодая беременная женщина, идущая к автобусному вокзалу со своим мужем. Этих не привлекает рок-н-ролл, они не сваливают с себя ответственность за свои и чужие дела, не шарят по отцовским карманам, воруя деньжонки на заграничные тряпки и пьянку. Идут, взявшись за руки: он — на вахту, она — чтобы лишние полчаса побыть с ним вместе. Это им и таким, как они, принадлежит будущее города, построенного их собственными руками, им принадлежит будущее всей страны. И еще идут молодые пары. В Светлогорске часто справляются свадьбы, и каждой семье дают отдельную квартиру..

Солнце еще не поднялось над кварталами белых домов с серыми шиферными крышами. В светлых сумерках разносится медноголосый звон московских курантов, потом величаво звучит гимн. Столица шлет материнский привет новорожденному городу:

«Говорит Москва! Доброе утро, товарищи!»

— Доброе утро, мама! — тихо сказал Ахмадша заспанной Наджии, открывшей ему дверь.

— Сыночек! — Наджия всплеснула руками. — Что же ты так?.. Даже записки не оставил! Тебе и горя мало, а мы тебя потеряли, с ног сбились от розысков.

— Ладно, мама! Не о чем теперь горевать, — суховато успокоил Ахмадша: что ни говори, распалось крепкое кольцо дружной семьи.

Уже сидя за столом, спросил:

— Как Хаят?

— Хорошо живет, только Зарифа и Салих совсем ее избалуют, — с материнской ревностью отозвалась Наджия, собирая на стол. — Она на свои скважины ездит теперь в любое время суток. Я уж говорила Салиху, чтобы он запретил ей ходить по лесу ночью. У меня ноги бы от страху отвалились, за каждым кустом косматый Шурале мерещился бы, а ей все нипочем! — Наджия помолчала, туго сжав еще свежие губы. — А про отца и не спрашиваешь!

— Что он?..

— Работает. Добурил-таки скважину на воде, благодарность получил от Совнархоза. Ты разве в газете не читал?

Ахмадша не ответил: стыдно было сознаться, что газеты он и в руки не брал в эти дни.

— Ты почему ничего не ешь, сынок? — обеспокоенно спросила Наджия, пододвигая к нему тарелки с разогретым мясом, крупными помидорами, нарезанными ломтиками, с малосольными огурцами и обваренной крутым кипятком брынзой.

«Похудел! Почернел! Глаза ввалились, будто неделю на вахте простоял!» — мысленно восклицала она, с сокрушением разглядывая своего любимца. С самого младенчества радовал ее тихий, ласковый мальчик: и учился отлично, и по дому помогал. А вот испортила его эта рыжая. Она-то не больно долго скучала по нему!

Так и чесался язык у Наджии сообщить поскорее сыну последнюю новость, мгновенно облетевшую Камск, Светлогорск и соседние нефтеуправления, но она сдерживалась из боязни причинить ему новые страдания.

И все-таки не вытерпела.

Едва он встал из-за стола, она с дрожью в голосе, хотя и старалась казаться спокойной, выложила:

— Надя-то Дронова замуж вышла!

Ахмадша окаменел, лицо его стало серым. А глаза… Ох, лучше бы прикусила язык Наджия, чем видеть такие глаза! Материнское сердце перевернулось от боли; она опустилась на скамью и закрылась руками, чтобы не видеть, как сын, будто ослепнув, пошел к двери. Но едва он перешагнул порог, Наджия вскочила и с резвостью молодушки побежала за ним: еще убьет себя, попадет под машину! Теперь от него всего можно ожидать!

Она нагнала его на лестнице, преградила ему путь, задыхаясь от охватившего ее страха.

— Куда ты?

Неожиданная улыбка Ахмадши поразила ее.

— На вахту. Куда же мне?

Голос ровный, будто и не случилось ничего, но от этого неестественного спокойствия Наджии стало еще страшнее. Впервые с беспощадной ясностью она осознала ужас того, что произошло: ведь Надя Дронова топилась из-за ее сына, а у нее тоже есть мать. И девушка, решившись на отчаянный шаг, так же, наверно, улыбалась ей.

«Зачем же мы рожали их, если не сумели сделать счастливыми?» — пронеслось в голове Наджии.

— Вернись! Прошу тебя. Я с ума сойду, если ты уйдешь!

Губы Ахмадши жалко изогнулись, от улыбки и следа не осталось.

— О чем же вы раньше-то думали?

— Вернись! — твердила она. — Прошу тебя!

Он тяжело оперся на перила лестницы, вспомнив Юрия, стоявшего у окна, спросил глухо:

— С кем… за кого вышла Надя?

— За Алексея Матвеевича.

— Груздева? — Ахмадша потер лоб ладонью, точно голова у него разламывалась от боли. — Странно, очень странно. Не могла она полюбить его… такого старого!

13

Дед Матвей долго плутал с багажом в руках по улицам нового города Камска, расспрашивал, оглядывался по сторонам. Морщинистое лицо его, опаленное горячими бакинскими ветрами, выражало полное удовлетворение: все ему тут приглянулось. Только дал маху, не известил сына и невестку о дне своего приезда.

— Наконец-то Алеша женился! — сообщал он перед отъездом друзьям и знакомым. — Как же, обзавелся семьей. А то что ж это выходит: заслуженный человек, видный мужчина и живет бобылем до пятидесяти лет. Неприлично даже!

— На ком он женился-то? — допытывался уже многодетный брат Серега, вертя в руках скупое письмо Алексея.

— Вот пишет: Надежда Дмитриевна Дронова. Для него-то, конечно, Надя. Тоже инженер, на заводе работает. Чувствуется, стоящая женщина. Другая бы, вертячка, не пошла работать на такой серьезный участок, а тут, по всему видно, два сапога — пара.

Тощий, но по-прежнему жилисто-крепкий, старик порядком-таки устал, прежде чем нашел квартиру сына: он тащил старинной работы сундучок и рюкзак, набитый с помощью Сереги южными гостинцами.

Алексея дома не оказалось. В просторных чистых комнатах стояла тишина, и в этой тишине расхаживала с книжкой в руках тоненькая девушка в светлом халате.

Она взглянула на деда Матвея доброжелательно-спокойно, но промолчала, вероятно, приняв его за слесаря-водопроводчика или за монтера.

Только когда он опустил свою ношу на пол в передней и остался на месте, ничего не предпринимая и не собираясь уходить, она спросила:

— Вы к кому?

— Я-то? К сыну. Груздев я.

— Вы отец Алексея?

— Алексея Матвеевича, — степенно поправил старик.

— Алеши, — весело защитила она свое право на короткое обращение.

— Кому Алеша, а тебе, надо быть, Алексей Матвеевич, — с ласковой укоризной возразил дед Матвей, довольный тем, что наконец-то попал к сыну, и потому не обидевшийся на озорную девушку.

— Мне-то он как раз и Алеша! Ведь он мой муж!

— Слушай, девка, ты что-то путаешь! Я же приехал не к твоему Алеше, а к своему сыну, Алексею Матвеевичу Груздеву.

— Ну, все равно: мой муж Алеша — это и есть ваш сын Алексей Матвеевич Груздев, директор нефтеперерабатывающего завода. А вы мой свекор, значит? Здравствуйте… — Надя хотела сказать «папа», но отчего-то не вышло: очень уж странно было назвать папой сивого, но еще мощного старика, дочерна приголубленного знойным южным солнцем. — Здравствуйте, папаша! — все-таки произнесла она стесненно, но тут же решительно обхватила деда Матвея за плечи и расцеловала в колючие щеки.

Старик молчал, ошеломленный, растерянно глядя на порозовевшее лицо невестки. Глядел — и не верил: «Шуткует девка! Хотя с чего бы она стала лобызать меня, старого черта? Да еще такого грязного с дороги… И побриться не успел! Ну и ну, откалывает Алеша штучки! То на старухе женился, то девчонку взял! Шибает его из одной крайности в другую. Хоть бы упредил, чтоб отца дураком не выставлять!»

А Надя уже тащила сундучок в пустую комнату, где стояла только узкая кровать под белым пикейным одеялом.

— Вот тут вы будете жить. А обедать и ужинать мы ходим в столовую. Нравится вам здесь? Смотрите: какой вид из окна чудный! Завтра мы с Алешей купим стол, стулья, шкафчик. Здесь ванная. В нашем доме горячая вода круглые сутки. Ну, еще бы! У нас все, точно в московских Черемушках. Сейчас я Алеше позвоню.

И по тому, как молоденькая женщина распоряжалась в доме, а потом разговаривала с Алексеем по телефону, дед Матвей окончательно убедился: она его невестка! И никакая это не шутка, а самая что ни на есть горькая правда-истина.

«Алеша, головушка ты моя неразумная, ведь опять ты промахнулся! Да разве она изживет с тобой свой молодой век?! Нипочем не изживет! Уйдет… Как пить дать уйдет с первым хахалем, который ей приглянется!»

Скорбные мысли деда Матвея были прерваны звонким плеском воды в ванной и голосом юной невестки, возвестившим:

— Уже готово. Можно бриться, а потом искупаетесь.

Направляясь в ванную, Матвей Груздев вспомнил Марфеньку, жену старшего сына Петра. Облюбовал ее Петр за красоту, за синие глаза да косы до пят, а эта королевна оказалась алчной и хитрой мещанкой; загубил он с ней почетное звание нефтяника, а потом и партийный билет потерял. Перекроила Петра по-своему дошлая Марфенька, заставила его заведовать складом, понуждала к хищениям, а там пошло-поехало: построил Петр дом в Баку, завел сад и сделался прижимистым хозяином-торгашом.

Покрывая лицо белыми хлопьями пены, припомнил еще Матвей Груздев, как в голодный год ходила его покойная жена на Петрову дачу попросить у сына фунтов пять муки. Муки Марфенька не дала. Работница, сжалясь над голодной матерью хозяина, смиренно стоявшей у дверей кухни, подала ей лепешку прямо со сковороды, подала и заметалась: «Сама идет! Прячь скорей!» и растерявшаяся женщина сунула горячую лепешку за пазуху.

Глядя на себя в зеркало, Матвей будто наяву увидел, как жена, вернувшись домой, молчком распахнула кофту и показала багровый ожог на груди.

«Вот они какие бывают, невестушки! А годами под пару были Петр с Марфенькой… Зря ты, старик, трунил над первым браком Алексея. И сейчас к чему ощетинился: та, вишь, старой показалась, эта больно молодая! Что нужды в том! Была бы добрая, да ласковая, да с мужем в согласии жила».

14

— На заводе, значит, работаешь, Надежда Дмитриевна? — спросил он, сидя после ванны за стаканом чая с твердыми, словно из дерева выточенными, камскими бубликами. Фрукты, еще хранившие тепло бакинского солнца, красовались на круглом фаянсовом блюде.

— Зовите меня просто Надя. Меня везде так зовут: Надя Дронова.

Она тоже села за стол, не выпуская из рук книжки, прямая как струнка, с сильными, хорошо развитыми плечами, но бледная и что-то очень уж серьезная для своих лет: даже шутливое величание по отчеству не приняла!

— Не Груздева, стало быть?

— Нет, фамилию прежнюю оставила.

— Регистрировались все-таки?

— А как же!

Дед Матвей облегченно вздохнул, утопив в стакане ложкой кусок бублика, — слишком крепкий для его старых зубов, — полюбопытствовал:

— Что так за книжку держишься? Интересная, видать?

— Очень! О новых автоматических приборах… Самое главное сейчас на нашем заводе — автоматика.

— Ну, уж и главное! Главное на нефтеперерабатывающем заводе — перегонные аппраты.

Надя рассмеялась.

— Как вы смешно сказали! Но по существу верно. — И хотя была она молода-молодешенька, ее смех не обидел старого бурильщика. — Наши перегонные аппараты — это громаднейшие сооружения.

Надя снова пристально взглянула на гостя.

Матвей Груздев не похож на Алексея, и Надя поняла, что ей нелегко будет называть его отцом. Она вообще чувствовала себя неуютно в этой еще не обжитой квартире. «Неужели я случайно попала сюда?» — пришла пугающая мысль. Стремясь рассеять закравшееся сомнение, Надя подумала о «главном такелажнике», как полушутя называли на заводе Груздева, так привлекавшего ее там своей кипучей энергией, и сникла.

Да, он умен, добр, он покорял ее своей замечательной деятельностью, славой, наружностью. Все в нем нравилось ей, и всего этого оказалось мало для семейного счастья: она стеснялась и боялась его страстных порывов. Но природное упорство заставляло ее бодриться не только перед близкими людьми, но, не сознавая того, и перед собою.

Спохватясь, Надя стряхнула оцепенение задумчивости, попробовала вообразить свекра в роли няньки когда-то маленьких его сыновей, неожиданно засмеялась.

— У вас внучата есть? Они такие смешные, эти малыши!

Глаза у деда Матвея тепло засветились.

— А ты… детишек любишь?

— Очень люблю.

Прислушалась и не спеша, легко направилась к входной двери.

— Алеша идет!

15

Груздев вошел, и так сразу просияло и похорошело его лицо при встрече с молодой женой, что дед Матвей не мог не возрадоваться: «Значит, совет да любовь у них!» Но мысленно плюнул три раза, чтобы не сглазить запоздалое счастье сына.

— Ну что, папаня, нравится тебе Надюша? — Алексей взял ее за руку, подвел к отцу. — Вот она, жена моя и судьба моя.

— Красивая жена, сынок, дай бог, чтобы и судьбой для тебя она оказалась счастливой, — серьезно, даже истово ответил старый Груздев, и Алексей, в глубине души боявшийся насмешек отца, благодарно обнял его.

— А за хозяйством я у вас буду следить, — заявил дед Матвей, взглянув на стакан с остывшим чаем, в котором плавал разбухший кусок бублика. — Вы люди молодые, занятые, да и дома все в книжку смотрите. Вам, конечно, не до уюта, а без него жилье ровно заезжий двор.

— Спасибо, отец, а теперь едем в столовую: обедать пора.

По дороге, посматривая из машины то на город, то на соседку-шофера Глендем, отчего-то неприятно задевшую его своей обольстительной и надменной внешностью, дед Матвей говорил:

— Надо, чтобы в доме цветы были: розы, гортензии. Я за ними ухаживать хорошо умею. На окна занавески повесим, чтобы канцелярией не пахло. И обязательно телевизор и чтобы ковер на полу… Какова будет ваша резолюция?

— Принимаем, — сказала Надя весело. — Мы с Алешей решили так: поменьше вещей, да побольше людей. А со стороны, наверно, кажется, что мы просто не любим свою квартиру.

Груздев нежно сжал локоть жены, с замиранием сердца ощутил прикосновение ее волос, развевавшихся на ветру, и, вспомнив обстановку, которая поглотила Танечку Тризну, произнес с мягкостью, противоречащей смыслу его слов:

— Вещи иногда порабощают людей. Поэтому мне не хотелось «обрастать». Человек и сам может не заметить, как его закидает житейским мусором, а ведь он должен жить красиво.

Дед Матвей скептически усмехнулся.

— Другой без стяжаний дня не протерпит, и они его не тяготят. Даже наоборот: чем неправедней, тем ему милее.

— Это крайность, отец! А я говорю о норме поведения.

— Не так-то просто, чтобы все было в норме, — сказала Надя. — Поэтому и горя много.

— Конечно, жизнь не всегда радует, но грусть тоже может быть хорошей, — возразил Груздев, вспомнив собственные переживания, но так хорошо чувствовал он себя возле Нади, счастливый каждой мимолетной возможностью прикоснуться к ней, так богат был ощущением близости с нею, что скрыть свое блаженство не мог. Прислонился к ее плечу, не боясь черного строгого глаза Глендем, радостно улыбнулся: — Знаешь, отец, сейчас мы угостим тебя такими котлетами и фаршированными кабачками, что ты забудешь о бакинских харчах. И… о нашем чае с бубликами.

— Этак вы и мотаетесь по столовым каждый божий день — и утром, и в обед, и вечером? — спросил дед Матвей, раскрасневшись после стопки коньяку.

— Приходится, папаня, ничего не поделаешь. Найти домработницу — проблема. Теща производственными делами ворочает, жена в передовики метит, меня самого работа на кухне тоже не прельщает.

— Все шутите! — Дед Матвей грозно посмотрел на парня в голубой кофте, испещренной какими-то петухами, сидевшего за соседним столиком и не спускавшего глаз с Нади. — Что уж хорошего — день-деньской на людях толкаться!

— А мы привыкли. — И Надя дружески кивнула молодому человеку. Это был Тризна, очень похудевший и побледневший за последние дни. — Смотри, Алеша, Юрий начинает франтить. Осуждал стиляг, а теперь сам вырядился.

— Он не стиляга…

Груздев улыбнулся Юрию, которому втайне сочувствовал, и с таким усердием стал помогать Наде, бравшей с подноса стаканы с чаем и свежие булочки, что официантка сказала весело:

— Вам можно перейти на полное самообслуживание!

— Если вы все будете подавать нам на подносе! — в тон ей отозвался Груздев и — к отцу: — Прихоти моды не страшны. Хуже развинченность. Все порочить, ничего не создавая, легко. Потому и становятся пустозвонами разные тунеядцы.

— Они считают себя нигилистами, — заметила Надя. — Но нигилисты были мыслящими людьми, а у наших одна пошлость.

— Это вы, интеллигенция, даете им потачку, — укорил дед Матвей. — Мы таких не очень-то жалуем.

— Страшный случай произошел на станции Раисово, — сообщил Юрий после заметного колебания, принужденно подойдя к столу Груздевых. — Молоденькая русская девушка бросилась под поезд. Она бежала навстречу паровозу, подняв руки, будто хотела остановить его, но машинист не смог затормозить. Говорят, даже у мертвой волосы стояли дыбом. Выяснилось, что она… что у нее должен был родиться ребенок.

— Какой кошмар! — прошептала Надя, чувствуя по необычному нервному тону Юрия, что он неспроста заговорил об этом.

— В кармане ее пальто нашли письмо к Ахмадше Низамову. Раисово совсем близко от нас. Значит, ехала сюда, а по дороге надумала.

У Нади в глазах потемнело: опять Ахмадша!..

— Не верю я, чтобы он был повинен в этой смерти, — решительно заявил Груздев, видя состояние Нади и болезненно переживая за нее. — Наверно, несчастная девочка нуждалась в его помощи, но не вынесла тяжести горя и поторопилась.

— Какой кошмар! — сдавленным голосом повторила Надя, сжимая под скатертью оледеневшие руки. — Какой ужас!..

И было непонятно, что же больше ужасало ее: трагическая смерть неизвестной девушки, возможность виновности Ахмадши или собственная ее сердечная боль, вызванная одним упоминанием его имени, так сходного с именем Алеши Груздева.

16

— Бизон-семь! — кричал в трубку Ахмадша, сидя на нарах возле ящика рации в культбудке.

— Да, да! — отзывался еле слышно диспетчер — утренняя перекличка и передача сводок с буровых точек еще не началась.

— Я Бизон-семь! — надрывался Ахмадша, и его стройная шея багровела от натуги. — Слушайте, где вы там запропали? — с досадой заговорил он, услышав совсем рядом знакомое покашливание. — Продвигайте нашу заявку на долота!

— Говорит Бизон-пять! — самоуверенно перебил молодой мужской голос. — Эй! Кто там на проводе, пришлите машину цемента.

— Диспетчер на приеме. Давайте по порядку.

И пошло!..

— Забурились хорошо, но что-то вода плохо поступает, — донесся неторопливый, но тревожный голос Яруллы Низамова.

Отец опять ведет скважину на воде, и, как всякое новаторство, это уже подхвачено буровиками. Упорный старик! Но он ведь чуть старше Алексея Груздева… Почти ровесники… И снова захлестнула сердце Ахмадши острая боль — не вздохнуть: такой пожилой Груздев — и Надя!..

— Эй, Бизон-семь! Ты что, заснул над рацией? — ворвался раскатисто в размышления Ахмадши голос диспетчера. — Как у тебя на буровой?

Ахмадша доложил о проходке скважин, подтвердил свои заявки, а в мыслях его… Надя. Ее теплые руки, губы, ищущие поцелуя, сияющие нежностью глаза. Странно, но словно забылось ее лицо, искаженное гневом, и она грезилась ему только ласковой и любящей.

— Повтори толком! — раздраженно сказал диспетчер и, едва выслушав, торопко добавил: — Сейчас будет говорить директор конторы.

Директор сообщил приятную новость: Ахмадшу «как проявившего себя на практике бурового мастера» назначают сменным инженером участка. В заключение директор неожиданно добавил:

— Тут еще такой вопрос… Тебя срочно вызывают в прокуратуру.

— Что случилось? — поинтересовался новоиспеченный инженер, вспомнив о заброшенных им обязанностях дружинника.

— Поезжай в Светлогорск, там узнаешь, — ответил директор, озабоченный собственными делами и вполне уверенный в порядочности Низамова.

Ахмадша вышел из будки и зашагал к буровой. Заношенная брезентовая куртка свободно свисала с его широких плеч, заострившихся от худобы. Брюки, вобранные в резиновые сапоги, тоже потрепаны, — но и в неказистой рабочей спецовке, замученный душевной неурядицей, он был все равно красив.

Повысили! Пройдены после института все ступени на производстве: рабочий, бурильщик, мастер и вот инженер участка. Но радости Ахмадша не ощущал. Как будто отмерло у него это чувство.

Он посмотрел на голубей, летавших над вышкой, и ему стало жаль покидать ее. Иней посеребрил доски помоста, белел на пожухлой, помятой траве, но еще кипела страда, и восходящее солнце озаряло красноватым светом дали, подернутые над дорогами пыльной мглой, и копны соломы на жнивье, кое-где уже сметанные в скирды.

На буровой шел подъем инструмента для замены сносившегося долота, громко брякал о роторный стол элеватор, лязгали «ключи», вдруг сразу взвевали моторы, гоня дым и гарь из выхлопных труб. Осклизаясь на измазанном глиной полу, буровики, дружно взявшись, оттаскивали и ставили отвернутую стальную «свечу» на «подсвечник».

«Все еще не можем применить для облегчения работы пневматические клиновые захваты. Никак не добьемся замены долота на меньший диаметр. А ведь это сразу ускорило бы проходку!» — Ахмадша повернулся к яме-амбару, где рабочие возились у глиномешалки, и снова задумался о смелой попытке отца бурить на воде.

Раздружились они теперь…

Отец всегда о чем-то беспокоился, искал лучшее. Это он предложил несколько лет назад для очистки глинистого раствора рыть в земле ямы-отстойники вместо ящичных желобов, которые ставились возле буровых «гармошкой» длиною в полтораста метров. Остался только один желоб в двадцать пять метров с уступами-ловушками для разрушенной породы. За это Ярулле Низамову дали денежную премию, и он купил тогда Ахмадше фотоаппарат. Поэтому и снимки сохранились, бередящие сердце: Надя на террасе дачи, в лодке, на береговом камне, окруженная стаей гусей… Хоть бы чем-нибудь напомнила о себе! Пусть бы потребовала вернуть свои карточки! Увидеть ее еще раз и уехать отсюда в Казахстан или на Лену… Как же она, не любя, вышла замуж? Как живет без любви? Ведь никто насильно ее не выдавал!

17

— Надо нашей конторе вертолет приобрести, — шутливо обратился к Ахмадше бурильщик, — поднял бы сразу всю «нитку» над вышкой, подержал, а мы за это время сменили бы долото. А?

— Внеси предложение, Джабар Самедов учтет. — Лицо Ахмадши осталось серьезным: такая идея не кажется ему фантазией.

С грохотом отвалилась «челюсть», вставленная в бурильный стол-ротор, и вслед за турбобуром вышло долото — бесформенный ком мокрой глины, в котором прятались три стальные шарошки со стертыми зубьями.

— Осталось еще одно, а дальше как? — спросил бурильщик, придерживая турбобур на весу, пока рабочие привертывали к нему новое долото.

— Долота доставят, а вот с баритом для утяжеления раствора хуже. Барита для Исмагилова не хватает.

— Чего там у вас не хватает? — заинтересовался незаметно подошедший Джабар Самедов.

Острый слух у управляющего буртрестом!

За ним шла Дина Ивановна Дронова, медно-рыжие волосы ее победоносно светились из-под берета.

Ахмадша сразу заволновался: при каждой встрече он чувствовал ее глухую враждебность.

— Сдавай пост старшему бурильщику и принимай дела от участкового инженера. — Джабар Самедов тиснул руку Ахмадши, поощрительно улыбнулся. — Ходим мы тут с Диной Ивановной, торгуемся. Я требую обратно свои вышки, которые не отдают эксплуатационники. Настоящие собаки на сене! И геологи (вот она!) тоже хороши: настаивают, чтобы мы скважины до конца пробурили, а пластового давления не снижают — сами препятствуют бурению. Разве это порядок? — Джабар повернулся к Дроновой всем плотным корпусом. — Как ты думаешь?

— Потом поговорим. — Дроновой не нравился этот разговор в присутствии рабочих и особенно при Ахмадше.

Но Самедов уперся.

— Почему потом? Давайте вместе обсудим. Здесь же заинтересованный народ… Что ты, Низамов, скажешь?

Ахмадша все еще не мог справиться с волнением.

— Мы… конечно, заинтересованы… Дело почетное, и нам хочется завершить его хорошо.

Самедов сердито хохотнул.

— Вам хочется! А на скважине одно осложнение за другим!

— Два раза цементировали, и опять уход большой, — сообщил Ахмадша для Дины Ивановны. — Но это не связано с высоким давлением. Каверны в породе.

То, что называется родственным сходством, так и сказывалось во всем у внешне непохожих Нади и ее матери, вызывая в Ахмадше чувство нежности к Дине Ивановне. Но в то же время горькая обида на нее одолевала: ни разу не подошла, не потолковала с ним по душам. А у него язык отнимался в ее присутствии.

Ну что она глядит на него, как прокурор на опасного преступника!

— Промысловики сорвали нам плановые показатели. Подумай, для начала, товарищ инженер, как отыграться за счет скорости бурения. Есть ли возможность еще ускорить проходку? Мы на вас, молодых, большие надежды возлагаем, на то учили. Брата твоего Равиля собираемся диспетчером конторы поставить. Как ты это находишь, а? — И Самедов, верный своим привычкам, больно ткнув Ахмадшу под ребро большим пальцем, не сдержался, захохотал: — До чего ты отощал, чуть палец не сломал об твои кости.

Лицо Ахмадши искривилось от неловкости перед матерью Нади. Не отвечая на грубую шутку Самедова, он шагнул к Дине Ивановне.

— Мне очень нужно поговорить с вами…

При спуске труб моторы в дизельном сарае затихают, словно затаивают дыхание, а когда талевый кран идет кверху, начинаются такой сильный гул и оглушительные выхлопы, будто заводят сразу несколько тракторов. Разговаривать при этом шуме невозможно, и Дина Ивановна нехотя пошла за Ахмадшой.

«Что ему от меня нужно?» — гадала она, неприязненно глядя на его затылок и похудевшую шею над воротником спецовки. Ей померещились руки Нади, вскинутые на эти юношеские плечи, и сразу всколыхнулись запоздалая материнская ревность и обида на то, что Надя, будто спасаясь от обиды, вышла замуж за пожилого человека. Шаги женщины замедлились. «Как он мог? — подумала она почти с ненавистью. — Словно подвел нашу девочку к яме и столкнул…»

Ахмадша, почувствовав, что Дронова начала отставать, явно намереваясь повернуть обратно, поспешно обернулся.

— Я не оправдываться хочу. Теперь все равно уж поздно: ничего нельзя вернуть. Но если бы вы знали, как мне тяжело! Виноват, знаю. Так глупо виноват! В детстве меня дразнили женихом Энже, а потом все забылось. И отец сам, наверно, эту затею выбросил из головы или уж очень делами увлекся! Иначе почему он тянул до сих пор? А я не знал, зачем он повез меня в Акташ. Насчет сватовства мне в голову не приходило. Энже я никогда раньше не видел. И сейчас, после поездки, она мне все равно не нужна.

— А письмо? Разве вы не могли сами прийти, чтобы объясниться, — сухо перебила Дина Ивановна.

— Письмо? Да… — Ахмадша понурился. — Но ведь ничего особенного не было в нем, я только просил подождать. Я так мучился, когда писал это проклятое письмо! Отец предложил испытание временем, а я не мог бы уйти от Нади, если бы пришел сам…

Дина Ивановна сердито смахнула козявку, взобравшуюся на ее рукав, и наступательно, даже зло сказала:

— Но Энже… Ведь она была у вас недавно?!

Юноша побагровел.

— Она приезжала на свадьбу Хаят. Я сразу, при первой же встрече в Акташе, сказал, что не женюсь на ней, что люблю другую. Потом, — Ахмадша запнулся на полуслове, не желая чернить репутацию девушки, — потом я еще раз сказал ей… Отцу с матерью тоже говорил и всю жизнь это повторять буду, хоть жизнь теперь уже сломана. Надя даже не захотела выслушать меня. Отхлестала по лицу и убежала, а я и так уже наказан: ее потерял, любовь к отцу потерял.

— Чего вы хотите от меня? — почувствовав безмерную душевную усталость, спросила Дина Ивановна.

— Хочу, чтобы вы поняли. Ведь вы мать Нади… Надежды Дмитриевны.

Странно, чуждо прозвучало официально произнесенное имя любимой девушки, и такой недостижимо далекой показалась возможность примириться с нею, такими ненужными все объяснения, что Ахмадша сразу сник и, сожалея о своей навязчивости, пошел обратно.

Дронова провожала его настороженно-холодным взглядом, ничуть не смягчившись в своем враждебном отношении к нему. Лишь когда он споткнулся о протянутый трос и чуть не упал, нелепо взмахнув руками, она невольно ахнула, но не потому, что ей открылась вся глубина его горя, а просто от неожиданности.

«Он любит Надю… А она? Что, если и она продолжает любить его, а замужество — лишь попытка избавиться от этой любви, новых страданий и унижений? Первое чувство потерпело крушение, пропала вера в возможность счастья и, может быть, Алексей Груздев — только для заполнения сердечной пустоты? А что связано с таким браком, моя девочка поймет позже или поняла уже теперь. Если я не ошибаюсь, то это ужасно!»

— О чем вы беседовали? — бесцеремонно спросил Джабар Самедов.

Дина Ивановна промолчала.

— Стоящий парень Ахмадша, — продолжал Самедов, от которого не так-то легко было отделаться. — Только уж очень смирен, поэтому и в любви ему не повезло. Хотя удальство тоже не всегда города берет, может быть, потому, что у некоторых сколько удальства, столько и дурости! — Джабар вздохнул, не спуская с Дроновой острого взгляда. — Я знаю: вы с Дмитрием не возражали против такого зятя. Это все чертолом Ярулла… Уперся на своей старой выдумке, как бык на куче песку, накопытил, напылил, изломал парню жизнь, а теперь и сам не рад. Молчит, правда, но я-то вижу: заскрипел старик, за сердце стал придерживаться.

— А почему все-таки он… уперся?

— Клятву, данную фронтовому другу, хотел выполнить. Чудак он, этот Ярулла. Раз уж упустил время, надо было смириться с фактами. Стал хитрить, а хитрить-то не умеет. Вот и обрезался!

18

В прокуратуре Ахмадшу приняли доброжелательно.

— Читай, молодой человек! — сказал ему следователь, с которым он встречался по делам рабочей дружины, и протянул незапечатанный помятый конверт, побуревший с одного края.

Низамов с тревожным недоумением повертел конверт в руках, вынул листок бумаги, исписанный незнакомым, почти детским почерком, неряшливым и торопливым.

«Дорогой Ахмадша!

Когда ты получишь это письмо, меня не будет среди живых. Конечно, если хватит моей силы воли. Страшно, но выхода нет. Матери рассказали, что я сделала уже три аборта. Она убьет меня, если я вернусь домой… но больше некуда. Так уж лучше я сама. С В. мы не расписанные. Он сказал ребятам, что подрался с тобой из ревности. Обозвал меня всячески, избил и прогнал, а я опять беременная. Мне в этом кошмарно не везет! Если не противно, напиши ему, что у нас с тобой ничего не было. Странно, но я не перестаю любить его и не хочу, чтобы он думал обо мне плохо. Исполни мою единственную и последнюю просьбу! Очень прошу! Очень! Может, он тогда пожалеет, что так жестоко обошелся со своей Бабеттой.

Рита».

Ахмадша сел на стул, вытер кепкой вспотевшее лицо. Все понятно. Валерка прогнал-таки надоевшую ему несчастную девчонку! Совратил, втянул в темные махинации, а потом решил пустить по рукам.

— Жалко, я не убил его! — мрачно сказал Ахмадша, возвращая письмо следователю. — Писать ему не стану. Этот мерзавец и не думал ревновать, а просто сочинил предлог, чтобы развязаться с девушкой.

— Расскажи, что ты знаешь о ней и что за фрукт этот В.? — попросил следователь, строго посмотрев на нефтяника из глубины своего служебного кресла.

— Я нечаянно попал в эту историю…

— Тебе вообще везет на истории, — неосторожно уколол следователь.

Глаза Ахмадши потемнели от гнева: как можно связывать драму Нади Дроновой с подлостью, содеянной Валеркой! «Но ведь и в самом деле тут есть сходство», — подсказала ему беспощадная совесть.

Разве душевная мука не с одинаковой силой одолевала обеих, совершенно разных девушек? Да, Валерка — преступный тунеядец, а он, Низамов, честный труженик, но отчего же так получилось, что они, тоже совершенно непохожие, причинили девушкам, которые любили их, такие жестокие страдания? Надю спасли, а маленькую Риту-Бабетту никто не успел схватить за руку и оттащить с рельсов. И когда она встретилась с Валеркой, никто не сказал ей, неопытной, любопытной девочке в школьной форме с белым воротником: «Берегись. Отрава!» Его ухаживания, цветы, которые он преподносил («для начала» через своих «послушниц») — все было ядовитой приманкой и ложью.

С тяжелым чувством возвращался от следователя Ахмадша, не замечая погожего дня и щедрого на ласку при расставании с летом солнца. В конторе бур-треста уже прослышали о самоубийстве девушки из Казани, написавшей Низамову предсмертное письмо, спрашивали, о чем она писала. Нефтяники знали серьезность своего бурового мастера, но находились и любители подергать чужие нервы.

— Послушался бы родителей, не вешали бы теперь на тебя всех собак, — укорил его дома отец. — Хороший холостой парень, словно береза на бугре: каждая сорока над ней стрекочет.

— Если бы я был хороший!..

— А чем же ты плох, сынок? — ревниво вступилась Наджия, бросив хлопоты в кухне, и встала у порога, сложив под грудью большие руки; она по-прежнему не садилась за стол с мужчинами даже без посторонних и дочерей старалась одернуть за каждое проявление вольности.

Вспомнив о ее оглядке на прежние обычаи, Ахмадша подумал: «Сколько говорим с трибуны о новом быте, а в семье вот, пожалуйста». Вслух сказал:

— Дерево на любом месте прекрасно, папа; на голом бугре, где оно дает тень людям, особенно. Но тень от дерева и тень от черного поступка — совершенно разные понятия. Я не осудил бы тебя, если бы ты в свое время открыто сказал мне об уговоре с Юсуфом Усмановым. Сам съездил бы в Акташ, и очень может быть, что до встречи с Надей Дроновой в Камске полюбил бы Энже. Но как ты мог пуститься на хитрости, зная, что у меня уже есть невеста?! Ты сказал: «Подождите, испытайте ваши чувства…» Ударил нас обоих безжалостно, чтобы устроить в Акташе смотрины, и получилось у нас не лучше, чем у казанского бандита Валерки Штучкина.

— Как ты смеешь сравнивать?! — гневно вскричал Ярулла.

— Смею, хотя не легко прийти к такому! Загнали мы с тобой Надю Дронову в Каму. Без злого умысла, одной глупостью довели девушку до отчаяния.

— То-то она и выскочила сразу замуж за другого! — оскорбленная нападками сына, съязвила Наджия.

— Вышла за того, кто жизнь ей спас, — запальчиво бросил Ахмадша.

— Значит, правда, что она топилась? — В больших глазах Яруллы отразилось душевное смятение.

— Будто не знаешь?

— Слышал, да не поверил.

— Потому что верить не хотелось. Совесть обременить побоялся.

— Совесть моя чиста. Кто мог подумать, что умная девушка такую глупость выкинет! — Вспомнив о разговоре с Джабаром Самедовым, от которого он впервые услышал об Ахмадше и Наде, старый бурмастер снова рассердился и уже из одного упрямства поддержал свою нескладную ложь: — Откуда мне было знать, что она твоя невеста? Ты же нам не говорил об этом. И разве Надя слово с тебя взяла не встречаться с девчатами? Если вы так крепко полюбили друг друга, чего ей было опасаться Энже, которая все равно названой сестрой твоей останется? Маленького испытания не выдержали, а родителей судите?

Неизвестно, чем кончился бы этот разговор, если бы не появились Фатима и Равиль с Рустемом на руках. Мальчик, розовощекий, с яркими черными глазенками, был очень миловиден в белом вязаном костюмчике. Увидев деда, он радостно заулыбался и потянулся к нему.

«Так и мы тянулись к нему всю жизнь!» — с горьким недоумением подумал Ахмадша.

Ярулла взял внука трясущимися от волнения руками, бережно прижал к груди и отошел с ним в сторону.

При виде того, как задрожали сильные рабочие руки отца, которые всю жизнь делали добро детям, у Ахмадши тоже перехватило горло, и он молча направился в свою комнату.

— Погоди! — крикнул Равиль вслед брату. — У вас тут будто тучи нависли? Тебя с повышением поздравить надо, а ты ходишь, точно приговоренный… Да, извини, я забыл о смерти этой девочки. Вот ненормальная! Сама сунулась под колеса, и людям одни неприятности. Ты-то когда успел с ней познакомиться?

Ахмадша, не ответив, прошел к себе, лег на диван и зарылся лицом в подушки, словно хотел спрятаться от всего окружающего. Но он не мог не слышать, как звякали посудой мать и Фатима, как напористо насел на отца Равиль, — что касалось работы, тут буровые мастера Низамовы разговаривали на равных правах. Голоса взрослых звучали невесело, только громко смеялся и радостно хлопал ладошками маленький Рустем.

— Надо в газету написать, чтобы знали, как этот метод брать на вооружение. А то могут по неопытности скомпрометировать его, — говорил Равиль. — И нечего тут скромничать.

В другое время Ахмадша улыбнулся бы: уж очень непривычно слышать, как непоседа Равиль поучает отца. Теперь и он уйдет с буровой, тоже станет «начальником», пока еще маленьким, а потом может и в министры выйти — но чувствуется, еще не знает о предстоящем повышении.

Половина татарских нефтяников — молодежь. Среди заведующих промыслами много людей в возрасте тридцати лет и моложе. «Стариков» — сорокалетних специалистов — единицы, и то больше сидят они в управлении и в тресте. Быстро куются здесь новые кадры, хотя и проходят сложную и трудную практику.

19

Разговор в столовой становился все оживленнее. Вступила в него и Наджия; в голосе ее досада, переходящая в гнев.

Ахмадша прислушивается — Равиль штурмует развалины домашней твердыни:

— Фатима будет работать геологом на промысле.

Ярулла молчит, зато вскипает Наджия:

— Я уже немолодая топтаться на кухне день-деньской! Да и Рустем еще мал, за ним присмотр нужен.

— Рустема мы отдадим в ясли, — твердо, как о деле решенном, говорит Равиль. — Не для того Фатима десять лет училась в школе и пять лет в институте, чтобы мыть посуду! Конечно, она и посуду будет мыть, — добавил он, явно предупреждая новый взрыв возмущения матери. — Но главное — она будет работать.

— Дачу, что ли, хотите строить? — съехидничала мать.

— Вот уж чего не будет, того не будет! — отражает ее наскок Равиль. — Не из-за денег идет разговор… Мы соревнуемся за звание бригады коммунистического труда. Значит, надо и работать и жить по-коммунистически.

— А вы знаете, что для этого нужно? — с грустью в голосе спрашивает Ярулла.

— По-настоящему еще никто не знает. Мы сами должны думать, искать и решать. Почему Фатима сидит дома? Ведь она училась в институте — значит, в долгу у народа, пусть отрабатывает. И вообще мы должны отвечать перед обществом не только за работу, но и за свою семейную жизнь!

— О, горе мне! — воскликнула мать.

— Ты еще не испытала, какое оно бывает, горе! — строго и печально осадил ее отец. — Ничего, пусть ищут новые пути в жизни. Они честно ищут.

Да это правда: Наджия еще не испытала настоящего горя. Ни разу смерть не переступала порога ее дома, даже война пощадила его. Не знала она супружеских измен и ссор, и дети у нее росли здоровые, трудолюбивые, дружные. Правда, Минсулу чувствует себя несчастной, а теперь затосковал и Ахмадша. Но их молодые печали не так уж тревожили сердце Наджии, не тронутое физическими и душевными болями. Главное — дети дома, внешне все выглядит пристойно; поплачут, повздыхают, и семья опять заживет по-хорошему.

Гораздо сильнее задело Наджию решение Равиля жить как-то по-особому, впутывая в свои семейные дела целую бригаду.

«Чего это они придумали? — размышляла она, сердито возясь возле плиты, заставленной кастрюлями и сковородками. — Неужели посторонние люди будут приходить к нам домой для проверки? Или Равиль станет отчитываться на собрании: куда ходил, что купил, из-за чего с женой поспорил? Охота заводить канитель, занимать лишними делами свое время! Да если бы Ахмадша вступил в такую бригаду, его заклевали бы из-за этих полоумных девчонок. Но кто виноват? Сначала сами вешаются на парней, потом в петлю лезут. Как же раньше девушки шли во двор мужа и второй и третьей женой, и никто не топился, не бросался под поезд? А ведь и тогда уже поезда бегали!»

Засучивая рукава выше локтей, в кухню вошла Фатима, повязав голову платком, сложенным по-русски треугольником, концами назад, отчего румяное лицо с пухлым вторым подбородком кажется еще круглее, и смешно оттопырились маленькие уши, украшенные золотыми сережками.

— Значит, и ты в коммунистической бригаде будешь? — с язвительной усмешкой спросила Наджия.

— Конечно. Если Равиль состоит в такой бригаде, то я не могу в стороне оставаться!

— И Рустемчик?..

— И Рустемчик тоже, — подтвердила Фатима серьезно.

— А ему-то зачем туда?

— Как зачем? Вопросы воспитания — проблема, которая всех волнует. Ведь сказано: работать и жить по-коммунистически. Значит, семейную жизнь тоже надо принимать во внимание.

Забыв о шипящей сковородке, не зная, смеяться или браниться, Наджия смотрит на невестку.

— Значит, будете критиковать Рустемчика на собрании, если он лишний раз намочит штанишки? Сами-то не надеетесь управиться со своими домашними делами.

Фатиму раздражает тупая властность Наджии, но она — мать мужа, поэтому молодая женщина терпеливо переносит ее деспотизм. Однако сейчас свекровь грубо вмешивается в такие тонкие вещи, о которых молодожены сами еще не имеют ясного представления, но которые кажутся им священными, и Фатима не выдерживает.

— Пожалуй, не очень надеемся на самих себя, — откровенно говорит она, повертывая под ножом картофелину, с которой очистки так и сыплются. — Введут общественный контроль над семейными делами, и меньше будет у людей ошибок. — Мягкий, ровный голос у невестки, а слова колючие: — Коммунистическая бригада — это прежде всего большая дружба. Жить общими интересами, в учебе, на работе, дома. Тогда никакая беда не страшна. Кто заболел — выходят, кто оступился — помогут встать.

— Помогут, жди!

— Обязательно помогут, ведь все вместе будем. Зачем нам сидеть по разным углам, точно тараканы в щелях?

— Неужели не надоест толчея среди чужих людей? Час-другой — можно, а если по целым дням шумиха — с ума сойдешь! Не зря положено каждой семье в четырех стенах жить.

— В четырех-то стенах и так случается, что кто-нибудь остальных в дугу гнет, лишь бы на своем настоять, — с увлечением отбивала Фатима реплики свекрови.

— Это кто же кого гнет? — запальчиво спросила Наджия, вскипая, как манная каша, которая на ее глазах ушла из кастрюльки на раскаленную плиту.

— Ой, смотрите! — крикнула Фатима, поняв, что переборщила, но продолжая как ни в чем не бывало чистить картошку.

— Вижу! — с непривычной свирепостью огрызнулась Наджия, прихватив отымалкой дымящуюся посуду. — Больно ученые стали, больно умные!

— Зачем вы сердитесь, ани? — Фатима весело рассмеялась, закачались в ушах подвески сережек. — Так хорошо жизнь устраивается. Для нас, бывших мусульманок, особенно! Разве вам понравилось бы теперь, если бы, кроме вас, у Яруллы Низамовича было еще две жены? И все здесь жили бы! А может, он завел бы полдюжины! — Фатима лукаво блеснула черными глазами. — Как вы отнеслись бы к этому? Да я своего Равиля лучше удушила бы собственными косами, чем так жить! Честное слово! Бригада коммунистического труда… Вы несерьезно относитесь, ани, великая честь — состоять в ней. Такое заслужить надо. Вас, например, в нее не приняли бы, — с молодым задором добавила Фатима.

Она не собиралась дразнить, а тем более оскорбить свекровь, в глубине души памятуя, что невестка в доме, по законам шариата, последний человек, но впечатление от ее неосторожно вылетевших слов было ошеломительным.

— Нас не приняли бы?! — Наджия уперлась кулаками в литые свои бока и двинулась к дерзкой невестке. — Это нас-то не приняли бы?! Мой муж — Герой Труда, знаменитый человек в республике — и вдруг не годится для какой-то бригады?

— Не какой-то, а коммунистической, — возразила Фатима, на всякий случай отодвигаясь на лавке вместе с тазиком картофеля.

— Да вы прежде научитесь работать так, как Ярулла Низамович! — свистящим шепотом посоветовала Наджия, у которой от непривычной ярости пропал голос.

— Там надо не только работать, но и жить по-новому.

— A-а! Будто он не член бюро обкома партии! Будто он не бывал на приемах в Кремле! А кого это выбрали депутатом Верховного Совета?

— Спросите Минсулу, Ахмадшу спросите, почему они страдают! — храбро защищалась Фатима. — Если бы их дела обсуждались коллективно, наверно, придумали бы что-нибудь получше. А то никто вас не вразумил, и вы сделали детей несчастными.

Вдруг, настороженная зловещим молчанием свекрови, Фатима оглянулась и тоже сразу умолкла: на пороге кухни стоял бледный до серости Ярулла и неподвижно смотрел куда-то поверх ее головы.

С минуту Фатима сидела не двигаясь, потом робко повернула голову, пытаясь понять, куда смотрит свекор. Слабая надежда шевельнулась в ее душе: может быть, он и не слышал ничего, а только что подошел к двери кухни. Но почему он не входит? Стоит и молчит как столб. Уж лучше бы выругал!

Фатима никогда не слышала брани свекра, но сейчас надо было во что бы то ни стало нарушить это невыносимое молчание.

— Что вы хотите сказать, отец? — сдавленным голосом, вежливо осведомилась она, чувствуя, как холодные мурашки шевелятся на ее плечах и затылке.

Ярулла не ответил, все так же разглядывая на стене нечто видимое только ему одному. И тогда опять прорвалась Наджия:

— Еще не заслужили права называться коммунистической бригадой, а уже бьете родителей прямо в сердце! — злобно сказала она. — Вас в эту бригаду и близко не надо пускать!

20

Ярулла ушел, так и не проронив ни слова. Но не родительская спесь помешала ему унизиться до спора с невесткой. Нет, он был потрясен ее бесхитростными речами, которые заставили его взглянуть на себя со стороны, представить, как оценил бы его поведение товарищеский партийный коллектив.

«Не зря началось соревнование за право называться бригадами коммунистического труда. Не то что прежде: ударники, стахановцы, отличники производства — это новый этап в жизни рабочего класса, — размышлял Ярулла по дороге на буровую, сидя в вахтовом автобусе. — Но на кого же равняться? С кого брать пример? Что надо? Хорошо, с огоньком трудиться? Пьянку, драки, разврат и прочие такие штуки ликвидировать с корнем? Само собой разумеется! Но вот я никогда не пил, не дрался, в карты не играл, не развратничал — и вдруг молоденькая болтушка заявляет: нельзя Яруллу Низамова принять в бригаду коммунистического труда!»

Несколько минут он в каком-то полузабытьи смотрел на горы и поля, по которым шагали опоры высоковольтных передач. Плакучие березы машут вслед автобусу гибкими ветвями, летят с них последние желтые искры — листья. Вдали над лесом виднеются ажурные фермы — телеантенны недавно построенного диспетчерского пункта: все крепче охватывает промыслы автоматика. Жизнь движется вперед и все новые запросы предъявляет людям. Или это люди беспокойнее становятся?

Работает сын Равиль на буровой… Ярулла со своими буровиками по старинке ворочал, вкладывая в каждую операцию лошадиные силы, а Равиль технику к себе тащил, осваивал. Нефтяники ругали захваты труб и другие автоматические приспособления: у всех они ломались, — а в его бригаде дело пошло.

«Почему? Терпения больше, что ли? Знания больше? Теперь ему понадобилось устроить Фатиму на производство, и, конечно, он потребует от нее такой работы, чтобы не совестно было перед товарищами. — Воспоминание о словах невестки снова больно царапнуло сердце Яруллы. — Развела критику! Судить других легко, родителей особенно! А вот сами-то каковыми окажетесь в должности родителей? Трудная, ох, трудная эта должность!»

Наджия сразу после свадьбы предложила не пускать невестку на работу и настояла на своем: мужчины-то — и отец и сын — согласились охотно: так приятно вернуться с тяжелой вахты домой к теплому очагу!

«Сама Наджия никогда не была на производстве… Впрочем, нет! — спохватился Ярулла. — Во время войны работала в госпитале. А вернулся я с фронта — она занялась домашним хозяйством. Какие требования можно ей предъявить? Четверых детей вырастила, все честные люди, работящие. Но ее бабушка четырнадцать детишек родила, и тоже честные люди оказались: своим трудом жизнь прожили. А разве приняли бы ребята в коммунистическую бригаду Наджиину бабушку?»

От таких размышлений жарко стало Ярулле. Он достал платок, вытер лицо. Почему ему раньше и в голову не приходило поинтересоваться, чем дышит его Наджия, сроду книжки у нее в руках не видывал, а газеты она брала только затем, чтобы завернуть в них что-нибудь. Неразвитая? Конечно! Отсталая? Пожалуй. И ни разу не села с друзьями Яруллы за общий стол.

«Потому что сама придерживалась старинки. Разве я ее из-за стола выталкивал?» Но где-то в душе насмешливо отозвалось: «Не хватало еще того!»

Нелегко отдавать отчет своей растревоженной совести! Многое достигнуто за полсотни лет жизни — это хорошо. Упущено еще больше — беда!

Так казнил себя мастер всю дорогу и на вахту явился мрачный: не приняла его рабочая совесть сделанный ей отчет.

Пойдет сегодня к Дине Ивановне и скажет: пусть не сердится на него, не хотел он зла ни ей, ни ее дочке.

И вдруг на буровой появился Ахмадша, теперь уже участковый инженер, в ватнике, потрепанных брюках и резиновых сапогах с отвернутыми голенищами, — значит, прямо с вахты. Он стоял возле бурильщика, державшего руку в лосевой голице на рычаге подъемника, и что-то втолковывал ему, наклоняясь к самому его уху. Стараясь казаться спокойным, Ярулла подошел к ним.

— Что, опять у вас обваливаются глины? — вежливо (а отцу послышалось — холодно) спросил Ахмадша.

— Да, — подтвердил мастер как будто равнодушно, хотя ему хотелось сжать плечи сына, встряхнуть его любовно, поздравить с повышением, пошутить, сбросив гнет тяжелой размолвки, давящей душу, но ничего подобного нельзя было позволить себе: отгородился Ахмадша своей холодной учтивостью.

Всем существом честного человека ощущал старый бурмастер, что его сын не может играть с ним комедию. Придя по волнующему их обоих делу, не нашел он для отца ни доброй улыбки, ни ласкового взгляда, — значит, вымерзла сыновняя любовь, как вымерзает в суровую зиму яблоня в саду. Но оттого, что Ахмадша все-таки пришел, причем без зова, еще дороже стал он Ярулле, однако, не переупрямив себя, Низамов резко встряхнул головой, подумал с обидой: «На ветреную девчонку променял родителей». Чуть помедлив, спросил сухо:

— Как же, товарищ инженер, доходить нам тут на водичке до забоя?

— Надо увеличивать скорости. Не шестьдесят литров в секунду давать, а все семьдесят. Это обеспечит вынос разбуренной породы на поверхность, усилит мощность турбобура.

— Понимаю, что нужна скорость да скорость. Но самое главное — нижние горизонты. Вот в чем загвоздка! О таком опыте в Исмагилове и думать нечего: скважина сразу лягнет как бешеный конь.

— Я хотел вот что предложить: пойдем к Дине Ивановне, — помолчав, сказал Ахмадша, явно волнуясь.

— А почему сам не побывал у нее?

Светло-серые глаза сына посмотрели с укором из сторожко прищуренных черных ресниц.

— Уже объяснился… Давайте поговорим все вместе, если один не можешь к ней собраться. И вообще… Она хотя промысловый геолог, но смыслит в бурении побольше геолога нашего буртреста.

Ярулла, опять внутренне заупрямясь, хотел возразить, но губы не послушались, с трудом разомкнулись, и неожиданно получилась жалкая усмешка. Обозлясь на себя, он сказал откровенно:

— Я, понимаешь, сегодня уже начал собираться к ней. Пораздумал и решил: пора кончать семейную склоку.

— Не мы с Диной Ивановной ее начинали, — напомнил Ахмадша.

Ярулла сердито засопел, но промолчал: устал он от душевной смуты.

21

Дина Ивановна ночей не спала: тревожила ее судьба Нади; не давал покоя участок бурения на Исмагилове, из-за которого отставала закачка воды на соседних площадках, беспокоили незавершенное строительство водозаборов и увеличение числа бездействующих из-за обводнения скважин. Конечно, не ей одной трудно. Тот же Джабар Самедов сказал на последнем производственном совещании:

— Это Исмагилово мне — кость в горле: и выплюнуть нельзя, и проглотить не могу.

Похудевшая, постаревшая, даже непривычно опустившаяся внешне, Дина Ивановна сидела в кабинете Семена Тризны, уронив на колени тонкие руки. Она только что приехала вместе с Самедовым с Исмагилова; сапожки в мазках осенней грязи, исхлестанное ветром лицо горит пятнами неровного румянца.

— Дорого обойдется нам прекращение закачки воды на соседних площадях: падает добыча нефти, — говорила она.

— А давление на Исмагилове, — упрямо напомнил Джабар Самедов.

— Ну, все-таки понизилось! Начали усиленный отбор нефти там, где проложены времянки… — возразил Тризна, поглядывая на сводку, привезенную Дроновой.

Самедов раздраженно наложил на эту сводку, как печать, тяжелую руку с растопыренными пальцами.

— Ушел бы я! Снял бы контору бурения отсюда, хотя тут все уже подготовлено к зиме. Знали бы вы, как меня опять прорабатывали на республиканском совещании! Буровики вопят. В контору вышкомонтажников боюсь глаза показать: опять завязли вышки на двух скважинах, а бурили скоростными методами. Куда, спрашивается, торопились? Хорошее дело затеял Ярулла Низамов, но он же ради того ушел с Исмагилова и Равиля норовит увести за собой.

— Равиль-то не вопит!

— Равиль и его ребята молчат. Точно. Они соревнуются за звание бригады коммунистического труда и считают почетной работу на этом окаянном участке. Но все равно кряхтят: производительность при подходе к забою падает. Да, Равиль уже и не буровой мастер — диспетчером назначили.

— Теперь немного осталось бурить на Исмагилове, — примирительным тоном сказал Тризна. — Начнут работать первые групповые установки, тогда шутя добурите.

Джабар Самедов покачал головой, словно дивился собственному долготерпению; вставая, взглянул в окно.

— Ярулла с сыном! Давненько я их вместе не видывал. — Он перевел взгляд на Дину Ивановну, будто хотел проверить, какое впечатление произвели его слова, сердито хмыкнул и пошел к дверям.

Дронова тоже встала и посмотрела в окно. При виде Ахмадши новая волна тревоги за дочь, жалости, обиды поднялась в ее душе. Подумала уже не в первый раз: «Стар для Нади Алексей! Еще не проснулась в ней женщина, наивна она и холодна, да и гордость над чувством верх берет, а загорится, спохватится, и затрещит неравный брак. Или с тоски возле него зачахнет».

Тризна, не догадываясь о ее переживаниях, заговорил о своем:

— Неприятности у нас, Дина Ивановна: наша дура Юлька познакомилась в Казани с одним молодым человеком. Не то чтобы увлеклась им, а так, видно, по легкомыслию втянулась в компанию. Отделывается теперь смешками: «Валерик — эталон современности!» А эталон, чувствуется по письмам, — клейма ставить некуда… — Под вопросительным взглядом Дины Семен будто поперхнулся словом, досадливо морщась, пояснил: — Домашний цензор проявил инициативу… Ты сама мать, понимаешь…. Словом, тунеядец и хлыщ отменный, а вот нашли общий язык. Рестораны там… Танцульки… Юлия то и дело в Казань начала ездить. И ведь кто-то содействует из архитектурного управления: то командировка, то вызов на совещание. Очень мы переживаем с Татьяной…

Дина Ивановна грустно усмехнулась.

— У всех родителей заботы! У меня отец говорил: «В каждом дому по навозному кому!» Может быть, мы уж слишком печемся о своих детках? Завоспитали совсем! Нас папы и мамы не воспитывали, а какое боевое поколение было!

Она вышла в коридор и вплотную столкнулась с Низамовыми.

— А мы вас ищем. — Ярулла неловко улыбнулся и нерешительно протянул широкую ладонь. — Дело есть, понимаешь!

Ахмадша тоже протянул руку, бережно, но без улыбки пожал холодные пальцы Дины Ивановны.

Гуськом прошли через геологический отдел управления, тесно уставленный столами сотрудников, в кабинет Дроновой, расселись чинно и замялись, не зная, с чего начать разговор. Наконец Ярулла сказал:

— Решили посоветоваться. Вот Ахмадша тоже соображения имеет. Да? Я бы эту скважину как начал, так и закончил на воде, однако электрокаротаж подвел. Покуда возились с промывкой скважины для геофизиков — не проходил ихний прибор, — обвалились глины. Надо что-то предпринимать, понимаешь. Помогайте, пожалуйста!

Дина Ивановна задумалась. Потом сказала негромко, не глядя на Низамовых:

— Надо делать каротаж после бурения. Спускать обсадную колонну, и пусть уже после того геофизики изучают скважину.

— Каким же образом? — Ярулла уселся попрочнее.

— Не электрический каротаж надо делать, который возможен только в необсаженной скважине, а радиоактивный. Разные породы по-разному радиоактивны, излучения же свободно проходят и сквозь стальную колонну, осветят — и покажут геологическое строение скважин.

— Скажи пожалуйста! — Ярулла, сразу увлеченный, улыбнулся уже добродушно и посмотрел на Ахмадшу, приглашая и его порадоваться возможному облегчению в работе. — Это что, уже в практике применяется? Скажи пожалуйста. Здорово двигаемся вперед, да? Помнишь, Дина Ивановна, как мы бурили раньше? Вы, геологи, изрядно нас мучили при взятии кернов. Ты меня один раз чуть не побила: никак не мог керн взять в самой интересной прослойке. Хорошо, что теперь вы их редко просите: электрокаротаж рапортовать стал. Сначала керны, потом электрокаротаж, а теперь радиоактивный. Красота!

— А ругаете геофизиков, когда они появляются у вышки, — упрекнула Дина Ивановна, тоже немножко потеплев.

— Ругаем, когда долго возятся, но дышать без них не можем.

Глядя на отца и Дронову, Ахмадша думал о том, как сроднило их давнее участие в большом общем деле, вот уже, кажется, готовы забыть личные неприятности…

22

Негромко скрипнула дверь, Ахмадша обернулся и чуть не вскочил с места: на пороге стояла Надя.

Смущение и испуг мелькнули в ее лице, она сделала шаг назад, но, устыдясь своего волнения, взяла себя в руки. Холодно кивнув Низамовым, она поцеловала мать и, отойдя к окну, стала что-то рассматривать на улице, не скрывая того, что ждет ухода неприятных для нее людей. Уши ее жарко горели на свету, точно красные угольки.

Ахмадша открыто следил за нею, повертывая голову, как подсолнух, покорно глядящий на солнце.

Это была она и не она, повзрослевшая, с волосами, собранными в пучок на затылке. И костюм, по сезону теплый, не знаком Ахмадше, и маленькая строгая шапочка. Но нежно очерченная линия щеки под уголком золотистых ресниц, пальцы, вцепившиеся в переплет оконной рамы, само усилие казаться независимой и гордой — во всем была Надя.

Нервничая под его взглядом, она искоса быстро оглянулась и встретилась с глазами Ахмадши, сторожившими каждое ее движение. Это были глаза того человека, которого она любила…

Губы Нади полуоткрылись, рука беспомощно опустилась на подоконник. Ее смятение подняло Ахмадшу с места. Не обращая внимания на растерявшихся отца и Дину Ивановну, он так близко подошел к Наде, что от его дыхания зашевелились легкие завитки ее прически.

— Мне нужно поговорить с вами.

— Нам не о чем говорить!

— Нет, есть о чем! — страстно запротестовал он, стараясь заглянуть ей в лицо. — Не надо сердиться, я и без того наказан.

— Разве красивая девушка — наказание? — насмешливо и все-таки ревниво бросила она.

— Я никогда ни на кого не менял и не поменяю тебя, — сказал он с безрассудной смелостью отчаявшегося. — Виноват только в одном — что послал то письмо.

— Теперь поздно об этом, — ответила Надя упавшим голосом.

Несколько мгновений они стояли молча, подавленные сознанием непоправимой ошибки.

Грохот упавшего стула заставил их вздрогнуть: неловко поднявшись, уходил Ярулла Низамович: слезы досады и гнева навернулись у него, а он не хотел показать своей слабости.

Встала и Дина Ивановна, посмотрела вопросительно: лицо ее выражало настороженность, хотя она была уверена в моральной стойкости дочери.

Та действительно уже опомнилась, застыдилась кажущейся легкости примирения.

— Я пришла за тобой, — обратилась она к матери. — Алеша ждет нас в кабинете Семена Семеновича. Он привез модель газового холодильника. Изумительно по простоте и дешевизне! Холодоагентом служит пропан. Летом температуру в камере можно снижать до тридцати трех градусов. Алеша опыты проводил сам, а идею подарил нашей заводской молодежи. Так он щедр потому, что богат душой. — И словно желая выместить на Ахмадше похвалой мужу свою боль, Надя смягчилась, сказала почти ласково: — Прощайте, товарищ Низамов. Оказывается, вы можете показать характер в присутствии своего грозного папы!

Когда Надя вошла следом за матерью в кабинет Тризны, Алексей говорил по телефону, а Семен Семенович с неестественно важным видом стоял возле него.

Телефонная трубка сливалась с блестящими черными волосами Алексея, крупная рука его словно застыла над сдвинувшимся манжетом, — по всему чувствовалось, что он не только думать забыл о привезенной модели холодильника, но даже о молодой жене, потому и не взглянул на вошедших.

— Да, да! — посверкивая глазами, кивал он далекому собеседнику. — Я слушаю. Да, да! — И вдруг, прорвавшись, крикнул: — Врут они! Ничего подобного! — И снова замолчал, стиснув трубку.

Тризна продолжал стоять в неловкой позе возле своего кресла, захваченный врасплох важностью момента. Дина Ивановна неслышно присела к столу и уставилась на Груздева ожидающе расширенными глазами.

Надя тоже осторожно потянула к себе стул.

«Что-то тут интересное происходит!» — все еще взбудораженная, подумала она, притрагиваясь ладонями к своим лихорадочно горевшим щекам. Груздеву нередко приходилось вести при ней разговоры по телефону с руководящими товарищами, известными всей стране. Он и огорчался и радовался, но в таком приподнятом настроении Надя еще ни разу не видела его у аппарата. «Будто к награде его представили!»

— Приложим все старание! Будем ждать. Хорошо, большое спасибо! — говорил он, положил трубку и торжественно объявил: — Драчка продолжается!

— Только-то! — Надя засмеялась. — Я думала, тебе полцарства пообещали.

— Да это и стоит полцарства! Вон какая поддержка у нас будет… Звонил заместитель председателя Совета Министров Союза! Обещал сам приехать на завод. Вот замечательно! — Груздев весело стукнул по столу кулаком, сцепив пальцы, широко облокотился, победоносно глядя на всех сияющими глазами. — Ну-ка, что теперь запоют Петр Георгиевич и его дружки из нефтяного отдела Госплана?!

— Это отклик на ваше с Барковым заявление? — с живейшим сочувствием спросила Дина Ивановна.

— Тут и наше заявление, и обращение обкома, и письма членов экспертной комиссии. Как же так? Тридцать лучших специалистов рассматривали вопрос — и все перечеркнуто карандашом бюрократа Карягина! Теперь надо катить обратно в Камск и хорошо подготовиться, чтобы наглядно показать, что у нас есть сегодня и чем мы будем располагать завтра.

— Значит, поездка в Казань откладывается? — спросила Надя, странно задетая тем, что Алексей не обращает внимания на ее, наверное, необычный сейчас вид.

«А ведь он в работе может совсем забыть обо мне, — мелькнуло у нее почти веселое опасение. — Пройдет время, стану я для него привычно обыденной, и — прости, милая женушка! — будет он по двадцать часов в сутки пропадать на заводе».

23

У выхода из конторы управления Ахмадша долго не мог разминуться с каким-то гражданином, пока тот, рассмеявшись, не прислонился к косяку двери, на остановке сел не в тот автобус и оказался у автовокзала, откуда рабочие уезжали на вахту. Только что прошумел холодный осенний ливень, но еще дождило, и небо было затянуто низкими темными тучами.

Мокрые автобусы, неуклюже разворачиваясь, подкатывали к вокзальной стоянке, где кипела обычная толчея. Грузовики и спецмашины мчались мимо по шоссе, расплескивая серые лужи. В город. Из города…

Тут Ахмадшу охватила такая тоска, что впору было бы сунуться прямо в брызги, летевшие из-под тяжелых колес, бешено вращавшихся по асфальту.

Надя с гордостью говорила о своем муже: она влюблена в завод, а Груздев там владычествует. Ее привлекают его горение в работе, талантливость изобретателя, доброго и щедрого к людям. По сравнению с ним Ахмадша — ничтожество.

Задание по автоматике, над которым Надя так радостно трудилась, тоже осуществление идей Груздева: ведь это он вдохновлял агрономов и инженеров, создавших такие замечательные заводские теплицы. Во всем Груздев. Везде Груздев! С ума можно сойти!

Громко переговариваясь, подходили к своим автобусам буровики, операторы, рабочие промыслов в резиновых сапогах, ватниках и брезентовых спецовках, несли с собой «сухие пайки» в хозяйственных сумках или в рюкзаках за плечами. Все спешили, только Ахмадша продолжал стоять под дождем, не ощущая холодных брызг, его толкали — он тоже не замечал этого. Память неустанно воскрешала минувшее: вот Надя в теплице среди тропических зарослей огурцов любуется ими, обращаясь то к Полине Пучковой, то к нему, желанному тогда гостю: «Вы посмотрите, сколько в них солнца! Какие они чистые, выхоленные!»

Пчелы так и гудят над стеллажами. Одна запуталась в волосах Нади, жалобно жужжит. Девушка встряхивает головой, смеется, боязливо поеживаясь. Ахмадша высвобождает пчелу, поправляет мягкие блестящие завитки, тихонько прикасается к ним губами.

А сейчас работает на заводе молодой технолог Надежда Дмитриевна Груздева, зорко следит по приборам за ходом процесса на своей установке, возвращается домой не одна, и нет ей дела до переживаний Ахмадши: вычеркнут он из ее жизни. Хоть сегодня умри, хоть завтра — ей горя мало!

Однако среди этих мыслей все настойчивей пробивалась одна: Надя взволновалась при сегодняшней встрече! Как она вцепилась в раму окна! А ее взгляд. Любовь и страдание были в нем.

— Нет, нет! — вслух сказал Ахмадша и обомлел: легкая женская рука подхватила его под локоть.

— Что «нет»? Почему ты стоишь здесь, как придорожный столб? — Зарифа, совершавшая объезд своих владений, по-дружески заглянула ему в лицо. — Случилось что-нибудь? Ты на себя не похож. A-а, понимаю… Но ведь о тебе в фельетоне ни слова.

Ахмадша, с трудом соображая, стряхнул с себя оцепенение.

— В каком фельетоне?

— Ну, в «Советской Татарии». Разве ты не читал? Громовая статья против тунеядцев, которые прячутся за широкие отцовские спины.

— При чем здесь я?

— А эта бедная девушка, которая писала тебе…

— Бабетта?!

— Она Рита, Бабеттой ее называли по имени героини кинофильма. Паршиво, что дочь Семена Семеновича тоже оказалась связанной с этой шайкой. Наша девушка, с производства, — и вдруг потянулась черт знает куда!

В словах Зарифы Ахмадше послышался упрек по его адресу.

— Я к ним случайно попал, Зарифа Насибулловна, так, под настроение вышло…

— Вижу, что у тебя и сейчас подходящее настроение! — ворчливо отозвалась она и просто, сердечно, как сыну, предложила: — Поехали в столовую! С утра крошки во рту не было.

24

В бело-голубом зале они сели у окна, за которым был виден город, накрытый серой сетью опять приударившего дождя. Пока Зарифа по-хозяйски делала заказ молоденькой официантке, Ахмадша снова задумался, глядя, как в палисаднике какие-то низкие кусты зябко приплясывали под двойным наскоком дождя и ветра. Молодое деревце, одетое удивительно зелеными, но будто остекленевшими, уже неживыми листьями, вдруг задрожав, сбросило их с себя и горестно развело голыми мокрыми ветками.

Нервно стиснув ладони рук, Ахмадша сказал:

— Это дерево… Как сразу оно разделось…

Зарифа оглянулась, но ничего достойного внимания не увидела за окном.

— Дерево разденется — не беда. Для того и осень. Не нравится мне другое… Ну, что ты хандришь?

— Разве я виноват?..

— Кто же тогда виноват, если не ты? Таких, как Юлька Тризна, надо просто пороть — не розгами, конечно, а словами, но чтобы стыдно, чувствительно было. А тебя… — Зарифа задумалась, словно старалась проникнуть в будущее Ахмадши добрым, лучистым взглядом. — Я даже не знаю, что с тобой делать, — чистосердечно созналась она.

— Я и сам не знаю. Стараюсь работать больше: на буровых забываешься, там все кипит, а приду домой — будто в тяжелом сне. Мысли только о Наде. Сегодня додумался до точки, зачем я живу? В работе тоже ведь ничего хорошего не создал. Ничем себя по-настоящему не проявил…

— Это ты выбрось из головы. Вот уже действительно додумался! — с присущей ей страстностью сказала Зарифа. — Зачем он живет? Хотя я себя об этом тоже спрашивала в трудную минуту. Скупая все-таки жизнь: хорошее у нее надо вырывать с бою! В одном успеха добьешься — она тебя в другом ущемит… Вот я: из страшной бедности и темноты вышла, как-никак фигура на производстве, а всю жизнь одинока. Почему же для меня пары нет? Кто мне нужен, тот занят; кому я нужна, мне не мил. Ну что прикажешь делать? Топиться? Давиться? Да никогда! Нынче ездила я домой, в деревню, мать навещала, и просто поразилась: до чего там хорошо. Зеленая травка по улице. У нашей речки ветлы распушились. Молодежь по вечерам за околицей пляшет. Но совсем новая молодежь! Совсем другая жизнь. А мама старенькая стала. Раньше она была голосистая, красивая, но суровая, а сейчас одряхлела, тихонькая такая. Посмотрит, как солнце за лугами садится, и что-то шепчет: посмотрит, как деревенские гуси летят: на ночевку, над крышами, над улицей крыльями машут, опять шепчет. Вслушалась я. А она: «Дорогой ты мой белый свет, как с тобой расставаться-то неохота!» Так горячо стало у меня на сердце! Ведь мало доброго она видела. Теперь бы только жить да радоваться, ан старость подступила. И я подумала: «Спасибо, что мы своим родителям старость обеспечили!» И вообще сколько хорошего, красивого сделали. Пусть тесно в душе от чувств, страданий, даже от сомнений, без которых одни самодовольные тупицы живут, но зато если у человека душа полна, ему никогда и нигде не скучно, а боль можно перетерпеть, перебороть.

— Это неверно, Зарифа-апа… то, что не скучно! У меня здесь, в груди, — страшная пустота. Мы столько говорим о новой советской семье, о любви, но почему серьезные девушки выходят замуж не любя. Подумаю — тошно делается.

Зарифа упрямо качнула головой.

— Думаешь, она его не любит?

— Да.

— Мне сначала тоже казалось, что она от обиды вышла за Груздева, может быть, даже назло тебе. Но потом…

— Что потом?..

— Присмотрелась я к ним. Ты представить не можешь, как много значит для женщины возможность гордиться мужем. Равенство равенством, но хорошо, когда он стоит на ступеньку выше, особенно если не подчеркивает своего превосходства…

«Мною гордиться Надя не смогла бы! — подумал Ахмадша. — А сейчас она просто презирает меня. Да, презирает, но и любит! Все равно любит!»

Он взял с тарелки кусок свежеиспеченного пшеничного хлеба, вдохнул с детства радующий запах, напоминающий о нагретой солнцем земле.

Сейчас деревца в палисаднике стояли голые, топорща черные от дождя ветки. Дальше виднелись крутые шиферные крыши. Навесы балконов и застекленные террасы смягчали строгие линии домов. Город жил, строился, полнился детворой. Придет весна — и снова оденутся листьями кусты и деревья, а неужели он, Ахмадша, должен навсегда похоронить свои надежды?

25

Больше всех волновался Федченко. Он в эту ночь почти не спал, и пожилая властная жена даже пригрозила, что отведет его под холодный душ — остудить клокотавшее в нем горячее беспокойство.

Приезжали и раньше на завод ответственные товарищи из Совета Министров. Старый технолог вел себя спокойно, солидно: дескать, и мы неплохие работники у советской власти, а тут что-то выбило из колеи.

То ли долгая канитель с проектом установки утомила его, то ли накипел на душе протест против пустого транжирства, — ведь день и ночь полыхали факелы, сжигая драгоценные газовые отходы крекингов, — только не мог заснуть Федот Тодосович. Осторожно, боясь разбудить супругу, вставал он с кровати, подходил к окну, дышал холодком, тянувшим в полуоткрытую форточку, потом на цыпочках крался в кабинет и снова начинал вдумываться в россыпь цифр.

Глядя в потолок широко открытыми глазами, лежал без сна в постели и Груздев, с нежностью, переполнявшей его сердце, прислушивался к тихому дыханию спавшей рядом Нади и вдруг тоже начинал подсчитывать заводские резервы. «Ведь какую красивую жизнь можно устроить народу, если использовать по-хозяйски наши колоссальные возможности!» — думал он. Недавно был он вместе с Надей на вечере в клубе и удивился тому, как принарядились бетонщицы, которые, сделав себе высокие прически, веселыми стайками ходили по клубному фойе в юбочках колоколом.

Ленка с сейсмической разведки запросто подошла к молодой жене директора. На ней были новенькие остроносые туфли с каблучками не толще карандаша.

— А что, красиво? — задорно спросила она Груздева. — Конечно, мы приходим в простых ботинках, а здесь переобуваемся. — Пряча ногу под стул, она быстро сняла воздушную «обувку» и, поставив ее на ладонь, смеясь показала директору и его жене, перед которой не то стеснялась, не то немножко заискивала. — Из пластмассы каблучки, а внутри шпильки стальные. Не ломаются, но дороговаты. Заграничная продукция!

«А Мирошниченко на своих прессах мог бы наштамповать этого добра сколько угодно», — подумал Груздев — и размечтался о том, как эта Ленка, рабочая девушка, сойдет вскоре по ступенькам Дворца культуры на каблучках-гвоздиках и сядет в машину с невыгорающим корпусом из пластмассы, с облегченным мотором и нестареющими шинами. Без гари, без выхлопов, отравляющих городской воздух, на высокооктановом бензине, — впервые в стране полученном в здешнем цехе каталитического реформинга, — покатит эта машина недалекого будущего по асфальтам, сделанным тоже из своего заводского битума.

И растревоженный Груздев среди ночи так же, как Федченко, крадучись, ушел в кабинет и сел за деловые выкладки.

26

Встреча, которой предшествовало столько хлопот и волнений, прошла удивительно просто.

Заместитель председателя Совета Министров Союза, моложавый, очень энергичный человек с крутым ежиком волос и глубоко посаженными умными глазами, по-хозяйски ходил по заводу, внимательно осматривал цехи и установки, которые будут связаны с производством полипропилена. От предложения Груздева провезти его по территории (безопасности ради) на машине он отказался:

— Я сюда приехал не для того, чтобы «посетить» завод, а потом присутствовать на банкете. Скоро состоится Пленум ЦК, и вопросы нефтехимии поставим со всей остротой. Надо наверстать упущенное нами в этой области. Что вы хотите сказать? — спросил он, заметив порывистое движение Федченко.

— Пора, пора оказать нам решительную поддержку, а то мы лбы расшибли о такую стену, как Петр Георгиевич.

— Кто это?

— Карягин. Начальник нефтяного отдела Госплана Федерации, — торопко пояснил Федченко, боясь, как бы Груздев не перехватил инициативу в разговоре. — Уж очень много сил мы потратили на волокиту, им созданную. Вот снова подтвердили, что у нас сырья на десять тысяч тонн полипропилена, но если вы дадите дело на заключение в Госплан Карягину, то он опять скажет, что сырья у нас нет. И так до последней возможности будет возражать, потому что он нас именно «посещает», как верхогляд, а исстари поговорка в народе: «Бог посетил», — то есть беда пришла! Тут я вроде зарапортовался, но бог вправду тоже верхогляд!

— По вопросам планирования предстоит особый разговор, — сдержанно сообщил заместитель председателя Совета Министров, с интересом осматривая объективы термического крекинга.

Баркова и Груздева не удивила его эрудированность в области переработки нефти, а Федченко был поражен. Ему казалось: главное дело членов правительства — общее руководство, вопросы большой политики, и он не ожидал, что такой высокопоставленный человек сможет разбираться в конкретных задачах производства. Поэтому-то и не спал ночами Федот Тодосович, готовился разъяснить и доказывать. Основное, чего нужно было добиться, полагал он, — это чтобы правительство «уделило внимание», «выслушало» и «вынесло решение». Федот Тодосович понимал, что значит для страны Москва, Кремль, Совет Министров. Потоки писем стекаются отовсюду по этому адресу. Заводу повезло: завод добился внимания! И теперь главный технолог, поправляя украдкой свои пышные усы, старался «пояснить», «добавить», а при случае и «капнуть» на тех, кто чинил помехи делу, и ревниво прислушивался к тому, как «информируют» Барков и Груздев.

— Главная задача — комбинированная переработка нефти. Пусть химию не отделяют от нас, — сказал Федченко, снова придвигаясь к члену правительства и с изумлением ощущая, будто давно знаком с ним и готов с утра до вечера рассказывать ему про заводские дела, — хорошо бы пригласить его к себе домой (жена приготовит обед куда лучше, чем в столовой) и поговорить обо всем в спокойной домашней обстановке.

— Сейчас мы в основном получаем то, что физически содержит нефть, то есть бензин, мазут, керосин, а газы (такое богатство!) сжигаем. Становится обидно, когда подумаешь, что при углубленной комплексной переработке мы могли бы давать в десять раз больше, чем даем сегодня, — говорил Груздев, который уже досадовал на говорливость главного технолога, хотя прекрасно понимал его.

Барков вел себя куда скромнее: по-солдатски четко и охотно отвечал на вопросы — и только.

Заместитель председателя сказал:

— Надо учесть и то, что затраты на производство свинца, например, огромны по сравнению с затратами на производство пластмасс, а тонна полиэтилена или капрона может заменить в промышленности до десяти тонн свинца или других металлов. Поэтому надо быстрее развивать нефтехимию. Если мы станем на позицию людей, которые гонят ее с перерабатывающих заводов, заведем это великое дело в тупик.

— Все зло — от уродливого планирования! — снова разразился Федот Тодосович и сам смутился от своей резкости.

— Да, многое еще идет по привычной, но устаревшей колее, — согласился заместитель председателя.

Очень внимательно, уже вместе с подоспевшими секретарями обкома и Сошкиным, осмотрел он полипропиленовую установку, упрекнул Груздева за стремление все, вплоть до катализатора, делать собственными руками, но новаторскую работу одобрил и обещал поставить в ЦК вопрос о совмещении нефтепереработки с нефтехимией.

Несколько дней он провел на заводе, побывал и на стройбазе, и на устройстве очистных сооружений, которым здесь уделялось особое внимание, поинтересовался планировкой города. Много было разговоров у камцев после его отъезда. Когда Груздев упрекнул Федченко за излишнюю горячность, тот задумался, потом сказал с обезоруживающей улыбкой:

— Я и сам не понимаю, почему разошелся! Довелось мне два раза присутствовать на заседаниях у того же Работникова, и я с ним слова перемолвить не мог: подойду и сразу дара речи лишаюсь. А тут мне казалось, что я просто обязан все выложить.

«Пожалуй, прав Федот Тодосович: когда разговариваешь с большим, настоящим человеком, то как будто вырастаешь, — подумал Груздев. — А чертополох вроде Работникова кого угодно заглушит. Я тоже в его присутствии тупею».

27

— Сломалась моя тележка! — сказал Ярулла, стоя с Самедовым у буровой.

— Какая тележка? — рассеянно спросил Джабар.

— Да так, поломалось кое-что… — невнятно ответил Низамов, обиженный равнодушием товарища. — Поясница заболела, — поспешно добавил он, действительно ощутив в ней тянущую боль.

— У буровиков радикулиты — болезнь профессиональная, — по-прежнему равнодушно бросил Самедов, поглощенный своими заботами. — Поэтому нашего брата на пенсию отпускают раньше других.

— При чем тут пенсия?! — уже раздраженно возразил буровой мастер. — Всю жизнь работали, понимаешь, а когда к коммунизму стали приближаться — на пенсию?

— Не думаешь ли до ста лет работать?

— Я думаю о том, как жить теперь.

— А как надо жить? Чего тебе, шалому, не хватает? — вдруг тоже обозлился Самедов.

Они стояли на голой земле, изрезанной застывшими колеями. Буровая шумела, лязгала железом. Все шло обычным порядком, и даже лучше, серьезнее, чем всегда: скважину при больших скоростях уверенно бурили на воде, а лицо мастера выражало тяжелое беспокойство.

— Многого не хватает! — заговорил он с запинкой. — Вот взять тебя… Правда, теперь живешь не так разнузданно, как раньше, но чем ты в быту отличаешься от старого спеца? В преферанс играешь, выпиваешь тоже…

— Да ты совсем очумел! — с трудом удерживаясь от брани, крикнул Джабар. — Я коммунизм строю! При чем тут старый спец? Эка хватил!..

— Коммунизм мы все строим. Но поглядишь на себя самого — коростой покрытый! Да? — И такая скорбь прозвучала в голосе Яруллы, что Самедов ощутил тягостную неловкость.

— Ну-ну! Это уж, знаешь, ущербная психология.

— Почему «ущербная психология»? Рабочие не зря создают сейчас бригады коммунистического труда! Ведь тут, понимаешь, вопрос глубокий — о самом нутре человека! Надо жить по-новому.

Заметив туповатое недоумение старого приятеля, Ярулла с досадой отмахнулся от него, шагнул в сторону — и чуть не вскрикнул от резкой боли в бедре, но на этот раз только поморщился, стерпел, боясь, что Самедов заведет опять разговор о пенсии.

Поднимаясь на помост и чувствуя ту же сковывающую боль, от которой отваливалась нога и свинцом наливалась ноющая поясница, он старался не подать вида и шагал бодро, превозмогая новое мучительное испытание.

Он все еще не мог опомниться от потрясения, перенесенного им в кабинете Дроновой, когда Ахмадша так смело подошел к ее замужней дочери. И присутствие родителей его не остановило. Какие слова он говорил при них Надежде, теперь чужой жене! Отчего же милый сын раньше не был таким настойчивым? Почему Фатима, никогда не перечившая ни свекру, ни властной свекрови, вдруг сразу наговорила столько, что за целый месяц не переваришь? Или они притворялись покорными? Или, пользуясь их послушанием, уважением и любовью, родители чересчур грубо навязывали им свою волю? Пожалуй, и Минсулу скоро перестанет молчать! Затрещали семейные опоры! А диковатая, тяжелая на подъем Наджия даже не догадывается, какой отсталой кажется она молодому поколению, которое не только строит коммунизм, но и жить будет при коммунизме.

«А мы? А с нами что станет?» — с беспощадной прямотой спрашивал себя Ярулла Низамов.

28

Еще недавно просеки на Исмагилове пугали громадными кучами рогатых пней, беспорядочно нагроможденными навалами земли, песка и щебня! Но пошумели вдоволь тракторы и бульдозеры, и вот уже прочеркнули дорожники леса и луга серой полосой шоссе. Словно измеряя его, зашагали ажурные фермы опор, неся тугие нити проводов. Выросли здания компрессорных и насосных станций, товарных парков и диспетчерских пунктов, возле которых — давно уже не новость! — высоко вознеслись мачты телевизионных антенн.

— Все по-новому обустраивается на Исмагилове. У нас будет групповой сбор нефти. Введут телеуправление с полной взаимосвязью. Тогда один оператор легко справится с десятками скважин. Но, — Хаят повела на свекровь необычно серьезными глазами и печально вздохнула, — боюсь, придется мне перейти на швейную фабрику. Ведь я даже не представляла, что такое семейная жизнь!

— А что это такое? — скрывая улыбку, спросила Зарифа, уютно угнездившаяся на диване с газетой в руках.

— Это… Видите ли… Раньше мне море было по колено. И вдруг, оказывается, надо к себе относиться иначе! — еще не решаясь на откровенность, сказала Хаят.

— Отчего же иначе?

— Ну, осторожность потребуется. По машинам прыгать будет неловко. Она еще ниже опустила голову над работой: что-то обвязывала крючком. — Так жалко менять специальность, но для замужней женщины удобнее работать швеей.

Зарифа, начиная догадываться, смотрела на невестку с живым интересом и участием.

— Значит, ты уже учишься шить?..

— Я?.. — Хаят засуетилась, не то пряча, не то разглаживая свое рукоделие, потом подняла на кулаке подобие нарядного башлычка, повертела им.

— Кисет?.. Сумочка?

— Разве не похоже? — Будущая маленькая мама зарумянилась, с трудом удерживая смущенную улыбку. — Чепчик…

— Ах, чепчик! Вот хорошо! — радостно и тоже немножко смущенно воскликнула еще молодая свекровь. — Значит, скоро я бабушкой стану!

— Почему вы, Зарифа-апа, говорите о старости? — спросил, входя в комнату, Ахмадша, частенько теперь заглядывавший к Магасумовым.

— Нет, речь идет не о старости, — весело возразила мать Салиха, но Хаят, прикусив губу, протестующе помахала ей рукой.

Несшитый чепчик упал на пол. Ахмадша быстрым гибким движением поднял его, с минуту рассматривал, но, ничего не сказав, сел у столика, за которым сражался иногда в шахматы с Салихом или Зарифой.

Сестричка, похоже, шьет детский капор… Значит, уже начала готовить приданое для ребенка! Ахмадша привык смотреть на нее как на маленькую, и ему было странно, даже страшно и неловко думать, что скоро она станет матерью. Правда, она немножко пополнела, но все еще выглядит девочкой, и подстриженные ее волосы по-ребячьи трогательно завернулись над смуглой шеей. Зачем поторопилась птичка-невеличка? Невольно сорвалось:

— Сумеешь ли ты воспитать его?

Она хитренько прищурилась:

— Кого?

— Ну, его… мальчика или девочку. Я ведь не знаю, кто у вас будет…

Заметив стеснение старшего брата, Хаят немедленно осмелела:

— Это уж как бог даст.

Она не верила ни в бога, ни в аллаха, но почему-то сами собой слетели с ее губ старушечьи слова.

— Жалко мне тебя!

— Жалко? — Хаят, не поняв его опасений, с достоинством выпрямилась. — Смешной ты! Я самая счастливая сейчас! А буду еще счастливей! — наивно похвасталась она и, вообразив своего первенца, конечно, толстенького и румяного, вскинула на Ахмадшу сияющий взгляд. — Ребенок — это самое лучшее на земле, прелесть такая! Ты ничего не понимаешь в жизни, дорогой братец! Ну, чего ты хочешь? Чтобы я училась в институте? А если мне пока достаточно десятилетки? Допустим, я уйду с промысла… Я уже была на заводе пластмасс, у Мирошниченко, присматривалась. Можно работать хоть прессовщицей, хоть в литьевом цехе, но меня больше привлекает теперь швейная фабрика. Вот научусь шить, стану самым хорошим закройщиком, пожалуй, я лучше буду модельером, и никакая автоматика меня с фабрики не выживет.

— Чтобы создавать моды, надо быть художником, — осторожно заметил Ахмадша, зная способность сестренки пылко увлекаться и ее неистовую напористость, но не припомнив, чтобы она когда-нибудь занималась рисованием.

— Пусть я не художник, но неужели не соображу, кому что идет? В красивой одежде я очень разбираюсь.

— Ах ты, хвастунишка! — ласково сказал Ахмадша.

Он привык думать, что Хаят, окончив вечерний институт, станет промысловым диспетчером.

— Знаешь, как я наших маленьких буду наряжать! — продолжала она, почти с нежностью поправляя на себе блузку и смахивая соринки с колен.

Она действительно начала с уважением относиться к собственной особе, и ей не терпелось поскорее иметь новую игрушку — своего ребенка.

— Я теперь Салиха люблю в сто раз больше, чем раньше. Ты знаешь, ведь дети очень связывают, — доверительно, с забавной убежденностью прошептала она.

Но эти слова совсем не позабавили Ахмадшу, наоборот: улыбка сразу сбежала с его лица. «Если Надя почувствует себя матерью, — подумал он, — то ее любовь к Груздеву тоже станет „в сто раз“ сильнее. Даже если она вышла за него без любви, то полюбит в нем отца своего ребенка».

Маленькая Хаят оказывалась гораздо мудрее старшего брата в сердечных делах.

— Куда ты? — окликнула его из кухни Зарифа, собирая на поднос посуду и закуски, но он, ничего не ответив, исчез за дверью.

29

Положив подбородок на сплетенные пальцы рук, Надя сидела, облокотись на стол, и задумчиво следила за тем, как за черной рамой окна вставал в полнеба багрово-желтый закат. Наполненная красноватым сумраком комната, обставленная простой канцелярской мебелью, казалась не жилой: так и не сумела молодая хозяйка создать уют в своей квартире.

— Некогда мне, — говорила она матери, изредка приезжавшей к ней. — Очень много работаю. Читаю. Ну, и общественные дела… Вообще не хочу «обрастать». Посмотри в любое окно: такой красоты ни один художник не придумает. Зачем же закрывать ее разными тряпками?

Но сейчас при виде голого окна Надя уныло подумала, что свекор прав: надо смягчить очертания оконных рам и косяков тюлевой шторой, а электрическую лампочку над столом прикрыть абажуром.

Включать свет не хотелось, и, глядя на полыхание заката, она снова и снова перебирала в памяти последнюю встречу с Ахмадшой: его взгляд, взволнованный голос, пугающие и горько радующие слова. Нет, не надо думать о них! Пусть он «никогда ни на кого не сможет ее променять», но ведь все равно сломал жизнь!

И вдруг от этой мысли Наде стало до слез жаль себя, свою недавнюю жизнерадостность, гордую уверенность в любви Ахмадши.

Матвей Груздев, бесшумно войдя в комнату — дома он упрямо ходил в одних толстых шерстяных носках, — заметил, как слезинка, сверкнув, скатилась со щеки невестки. Он легонько кашлянул, двинул стулом.

— Сумерничаешь, дочка? А заря-то какая — чистый огонь! Значит, и завтра погода не угомонится. Студено на дворе. На Каме беляки: шатает ветер реку. Скоро, поди-ка, шуга пойдет и зима нагрянет! — Не дождавшись ответа, старик примостился у теплой батареи, потрогал, погладил изогнутые змеевики. — Осенью у нас в Баку тоже ветра бывают. Страшенные, норд-остом называются. Другой раз и автобусы опрокидывают, и крыши срывают… Потому и крыши там строят плоские, чтобы урагану возможности для баловства не было. А деревца на Приморском бульваре почитай все накренились, будто бегут они от норд-оста к морю, к солнышку!

— А вы всегда жили в Баку?

— Да. Много лет там прожили.

— У вас вся семья на промыслах работала?

— Да.

— Похожи эти промысла на здешние?

— Да.

— Что «да, да»? Почему вы так плохо рассказываете? — с неожиданной запальчивостью вырвалось у Нади.

Матвей рассмеялся добрым стариковским смехом.

— Так его, старого черта, лапушка моя!

Раздраженность невестки он объяснил себе тем, что ей скучно в одиночку читать научные книги, и не обиделся.

— Там нефть, и тут нефть, а кроме этого — ничего, Надюша, похожего нету. И климат другой, и вид не тот. В Баку вышки, словно частокол, стоят, а тут от одной до другой не то что голоса — ружейного выстрела, поди-ка, не услыхать. У нас качалки день и ночь пыхтят, кланяются, а здесь нефть фонтаном берут, самотеком…

— Это я хорошо себе представляю, — опять капризно перебила Надя. — Но люди?

— Что ж люди! Люди везде одинаковые, особенно на промыслах: боевые, самостоятельные.

— Но не все боевые, — странно дрогнувшим голосом возразила она.

— Боевые! — убежденно подтвердил дед Матвей. — Нефтяники особенно. Ты смотри, что у нас в Баку делают: из-под глубин морских нефть достают. А на Каспии шторма лютуют, бывает, льдинами крушат эстакады, на которых промысла в море обосновались. Народ ни перед какими сложностями не отступает.

— А в жизни?

— Так это и есть самая настоящая жизнь.

— Нет, я хочу сказать: дома, в семье?

— В семье всякое приключается. Не зря говорится: каково на дому, не ведомо никому. Бывает, дерутся: кто от ревности, кто просто по дурости. Разводятся тоже…

— Ревность, по-вашему, не дурость?

— Как рассудить?.. Без нее тоже не проживешь! Надо быть пнем бесчувственным, чтобы спокойно смотреть, как за твоей женкой ухлестывают!

— Но если не «ухлестывание», а любовь настоящая?

— Любовь? — Матвей Груздев помолчал, размышляя. — Это уж беда, если такая любовь.

— Вы сами сказали, что народ перед трудностями не отступает.

— Так то народ! В работе он артельно действует, потому и не отступает.

— Семья тоже дело общественное.

— Общественное, точно. Но ведь покуда мешок не развяжется, петух зерна не клюнет, а развязался — посыпалось, другой раз и собирать поздно.

— Вот вы как! — снова рассердилась Надя и, встав с места, включила свет. — Давайте лучше на стол накрывать, скоро Алеша придет.

— Его и спроси тогда, — не без хитринки посоветовал дед Матвей.

30

Но Надя ни о чем не спросила мужа: пришел он озабоченный, усталый, и она сразу поняла: не ладится что-то при пуске новой установки, а надо готовиться к совещанию в Совете Министров. Выступать там с бухты-барахты нельзя. Работы у директора невпроворот, и беспокойству нет конца, все время как на пороховом погребе, и только жизнестойкость груздевской породы мешала ранней проседи посеребрить голову Алексея. Наоборот, он даже помолодел за последнее время.

«Это я отдаю ему свою молодость, — подумала Надя, принеся пижаму и туфли, пока дед Матвей зажигал газ и пускал воду в ванной. — Раньше чувствовала себя такой юной, а сейчас „солидной дамой“ стала и хандрить начинаю».

Устыдясь таких плачевных размышлений, она обняла присевшего к столу мужа, крепко поцеловала его в кудлатую макушку, понюхала и рассмеялась: от волос пахло дымом и нефтью.

— Чему ты? — Обрадованный лаской, Алексей прижался лицом к ее плечу. — Родная моя!

«А если бы на его месте был Ахмадша? — почти со страхом подумала Надя и, гоня предательские мысли, еще крепче обняла мужа. — Хорошо, если бы у нас родился ребенок, тогда прошлое отошло бы навеки».

Ночью ее мучили кошмары: то она волочила мешки, в которых ворочалось что-то живое, то сама сидела в мешке, а большой петух с выпяченной грудью норовил клюнуть ее сквозь прорванную мешковину. Потом Ахмадша Низамов развязал мешок, помог ей выбраться, сказал оглушительно: «Я тебя никогда ни на кого не променяю», — и поцеловал, но не как прежде, а по-мужски, жарко. От этого поцелуя у Нади так сильно забилось сердце, что она проснулась и с минуту лежала, задыхаясь от радости и стыда, опомнясь, провела ладонью по лицу, отбросила со лба волосы. Еще горел на губах поцелуй Ахмадши, а голос рассудка уже осаживал: «Глупо! Хуже того, преступно! Разве ты забыла, до чего довел тебя этот жалкий трус?»

В черноте ночи блеснуло перед самыми глазами мощное течение реки, кружащиеся ее бездонные водовороты, сжала удушьем горло тянущая в глубину вода… Ужас пережитого обрушился на молодую женщину, но она услышала рядом сонное дыхание мужа, прижалась к нему всем телом, точно молила о защите и… прощении.

Алексей сразу проснулся, страстно обнял ее.

— Наконец-то ты полюбила меня по-настоящему!

Наутро Надя приняла вахту, очень грустная, рассеянная; однако завод с его сложными процессами требовал полной отдачи, и молодой технолог быстро вошла в деловую колею.

— Что у вас дома? — спросила она Юрия Тризну, встретив его на площадке газофракционирующей установки.

Он казался очень воодушевленным, но вопрос Нади сразу поверг его в мрачное уныние, и этот лихорадочный перепад показывал, что молодой инженер разучился владеть собою. Не уделяя ему до сих пор особого внимания, Надя заметила, что он перестал следить за собой, похудел и подурнел.

— Дома у нас паршиво из-за Юльки, — сказал он. — Кривляется, даже когда плакать надо. Хоть бы отца пожалела: у него нынче сердечный приступ сделался из-за ее художеств. Я только и отдыхаю здесь, в заводской обстановке.

Впервые с тех пор, как Надя вышла за Груздева, они разговаривали почти непринужденно.

— Не жалеете, что перевелись к нам? — Юрий все-таки называл ее на «вы», и, словно забыв о том, что пережила она после своего «перевода»: — Некоторые полагают, что переработка нефти — мужское дело, потому что здесь человек должен целиком отдаваться заводу, а женщине и в рабочее время мешают личные домашние заботы.

Надя вспыхнула, бросила с вызовом:

— Надеюсь, ты так не думаешь? Ведь и среди мужчин есть разгильдяи! А женщины на нашем заводе просто герои, и мне здесь очень интересно. Вот освою технологический процесс, изучу автоматику… Чтобы правильно проектировать, надо быть и хорошим прибористом.

Возле газоразливочной станции Надя вспомнила, как Алексей пояснял однажды экскурсантам: «Сухой газ — все равно что сухое вино: и то и другое отжато до предела; почти нет примесей».

«Алеша, дорогой, ты не сомневайся во мне! — сказала она мысленно. — Да разве я могу теперь хоть что-нибудь изменить в своей… в нашей жизни?!»

Она взглянула на Юрия — он шел рядом с нею, размахивая большими руками, долговязый, с упрямо сжатым ртом, — и улыбнулась ему дружески, хотя он не заметил того. «Нет, мальчишка, не только женщины бывают заняты во время работы домашними переживаниями!»

31

Он вдруг остановился, придержал Надю за локоть. Место было не очень подходящее для интимного разговора: по асфальту вереницей подходили автоцистерны, но где здесь найдешь спокойный уголок?

— Если бы вы сегодня после работы зашли к Дмитрию Степановичу… Он просил передать… и я очень прошу… — Курносое, толстогубое лицо Юрия залилось краской. — Юлька приехала из Светлогорска. Звонила… Поговорите с ней, отчитайте ее хорошенько. Мне неудобно с ней на эту тему… — Юрий покраснел еще сильнее, заторопился. — Вообще я не могу разговаривать с ней без раздражения. Она мне на нервы действует, а тут надо без крика. Придете? А?

— Хорошо. Приду.

Надя уже целую неделю не видела отца, поселившегося в новом доме, на одной площадке с Юрием Тризной, но встречаться с Юлией ей не хотелось, тем более не соблазняла попытка повлиять на нее. «Наверно, она сама не прочь прочитать мне нотацию».

Выполнив поручение в смежном цехе завода, Надя вернулась на свою установку.

Дежурные операторы докладывали ей, что требовалось по ходу дела. Она помогала устранять неполадки, звонила диспетчерам, следила за контрольными приборами.

В брюках и полупальто, стянутом поясом, с упрятанными под берет волосами, она ходила по рабочей площадке, но целый день «личное» отвлекало ее: то встречи с Ахмадшой воскресали в ее памяти, то овладевал помыслами Алексей Груздев. Странно: о муже думалось теперь больше как о деятеле, о директоре-новаторе, которым она гордилась, а другая, интимная сторона их отношений словно затушевывалась в ее сознании.

Закончив смену, Надя пошла к проходной. Свет короткого дня уже погас в черных осенних тучах. Холодный ветер теребил свисавшие с трубопроводов клочья стекловаты с отставшим кое-где асбоцементом, уныло свистел в ветвях оголенных тополей, стоявших строем вдоль проездов. В тумане еле вырисовывалась нарядно иллюминированная «этажерка» ближнего крекинга, мутно светились прожекторы на строящихся объектах, в цехах боролись с надвигающимся сумраком лампы-фонари на высоких опорах. Завод кипел жизнью в любое время.

Туман, пронизанный желтым и голубоватым светом, обострял ощущение беспокойства, сжигавшего молодую женщину в последние дни. Было ли то ожиданием новой встречи с Ахмадшой? Об этом она боялась подумать.

32

Прямо с завода, не заглядывая домой, она поехала к отцу.

Дмитрий Дронов, увидев дочь, весело ахнул, тут же на пороге расцеловал и ввел в квартиру за руку, точно маленькую.

— Совсем забросила старика! — шутливо пожаловался он, но, вспомнив, что муж Нади не моложе его, поспешил замять шутку. — Ишь ты какая подтянутая, сразу видно: прямо с завода!

Надя сняла пальто, но не успела его повесить, как, шумно рванув дверь, влетели Юрка с сестрой. Юлия заметно потускнела и похудела, но была по-прежнему развинченной, с нарочито небрежной прической и грубо накрашенным ртом. На ней красовался пестрый джемпер, перечеркнутый зигзагами не то черных молний, не то космических ракет, сверлящих оранжевый космос. Такая пылающая, длинноногая, в черных брюках, она обвила плечи Нади неожиданно вялыми руками.

— Смерть как соскучилась! Похоже, сто лет не виделись! Я думала, ты теперь стала настоящей гранд-дамой, а ничего подобного. — Она отстранила Надю, заглянула ей в лицо. — Нет, не расцвела! Но, пожалуй, еще моложе стала: бледненькая, трогательная. Наверно, этот зубр замучил тебя своей любовью.

Надя испуганно оглянулась на мужчин и, поведя плечами, высвободилась из рук Юлии.

— Я прямо с завода. Даже не умылась.

— Ну, конечно! К друзьям и в рабочем комбинезоне можно явиться! — съязвила Юлия. — Ладно уж, пойдемте на нашу половину. Мы там кое-что сообразили. Дмитрий Степанович, пожалуйте к нам в гости!

Юрка с расторопностью старого холостяка накрыл на стол и, пока Надя вела переговоры по телефону с дедом Матвеем, принес из кухни с помощью сестры термос, бутылку вина, закуски и прямо на сковороде разогретое жаркое.

После ужина Юлия сняла со стены гитару, взяв несколько аккордов, запела грубоватым, но приятным голосом:

Я встретил вас — и все былое

В отжившем сердце ожило,

Я вспомнил время золотое —

И сердцу стало так тепло.

Она пела с чувством, казалось, не без умысла выбрав этот романс, словно знала о недавней встрече Нади с Ахмадшой и теперь дразнила ее.

Но лицо девушки было на редкость серьезно, даже скорбно, полузакрытые глаза блестели под бахромой наклеенных ресниц далеким зеленоватым светом. Похоже, совсем забыв о тех, кто был в комнате, она пропела последние слова романса, всеми пальцами рванула струны и, деланно засмеявшись, встала.

— Вот так-то, деточки!

— Как у тебя дела? — спросила Надя, когда мужчины вышли на площадку покурить, уселась в низком, в стиле модерн, мягком кресле, неизвестно откуда добытом Юрой, вытянула ноги и в каком-то изнеможении закрыла глаза.

— А тебя мои дела очень интересуют? — иронически ответила Юлия, окинув взглядом полулежавшую в кресле подружку детства.

Хороша, что и говорить! Блестящие золотые стружки кудрей без начеса пышным ворохом лежали над прекрасным лбом. Тонкое лицо и юная гладкая шея над воротником свитера отсвечивали нежной белизной. Сама Юлия старалась «взять оригинальностью». «Мужчину нужно ошеломить, заставить думать о себе, а потом из него хоть веревки вей», — уверяла она своих приятельниц.

— Дела в ажуре: все нормально! — удостоила она наконец ответом вопрос Нади. — В стройтресте мною дорожат, да, да, очень считаются. Конечно, история с компанией Валерки бросила какую-то тень, но в общем ерунда. Фельетонист, безуспешно крутившийся возле меня в этой компании, по злобе поместил в свою статейку мою фамилию. А ведь не произошло ничего особенного.

Надя удивленно открыла глаза, угольно-черные под тенью ресниц.

— А эта девушка, Бабетта?

— Ну погибла… И очень глупо! Я к ее смерти никакого отношения не имею: Валерий с ней уже расстался, когда мы познакомились. А мне с ним было весело! Только и всего! Почему я должна обкрадывать себя, отказываясь от развлечений?

— Не знаю, какое может быть веселье среди грязи! Мне Валерка представляется законченным подлецом. Вокруг него бесшабашный разгул…

— Однако такой разгул нравится молодежи! Девчонки со школьной скамьи бросаются в него, — ноздри Юлии раздулись, взгляд стал недобрым. — Твой Ахмадша тоже бывал в этой компании. Как же? — оживленно продолжала она, заметив нервное движение Нади. — Ездил с ребятами и девочками на волжское взморье. Купались, загорали, танцевали, и он успел-таки спутаться с Бабеттой, которую Валерка после того прогнал. Тут и загорелся сыр-бор.

— Неправда… — тихо, но твердо сказала Надя. — Это клевета! Если Ахмадшу не привлекла даже Энже Усманова, то мог ли он потянуться к распущенной девчонке?!

Юлия презрительно усмехнулась.

— Хорошенькая клевета! Когда Бабетту вытащили из-под поезда, то в кармане у нее нашли письмо к Низамову.

— Это не… — Надя вдруг умолкла и бессильно поникла в кресле.

— Что с тобой? — мгновенно подскочив, Юлия приподняла отяжелевшую голову подруги, подула ей в лицо, схватила графин с водой, обрызгала ее с ладони. — Как ты меня напугала! — сердито крикнула она, едва та очнулась. — Знала бы, что ты до сих пор любишь Низамова, промолчала бы лучше!..

Страх и стыд овладели Надей.

— Не болтай глупостей, я слышала о письме от Юрия. Просто очень устала сегодня, а ты про девушку, раздавленную поездом.

— Не темни!

— Тогда я совсем не стану с тобой говорить!

Надя быстро поднялась и чуть не вскрикнула: в дверях рядом с Юрой стоял Ахмадша.

33

Сначала у нее мелькнула мысль: «Неужели Юрий нарочно подстроил эту встречу?»

Но молодой Тризна казался таким растерянно-несчастным, что заподозрить его в подвохе было невозможно. К тому же он раньше ревновал Надю к Ахмадше, и она это знала.

— Ну что вы все остолбенели? — с прорвавшейся злостью сказал Тризна. — Если обращать внимание на глупую болтовню дорогой сестрички…

— Моя глупая болтовня для Ахмадши милее самых мудрых твоих рассуждений, — насмешливо отозвалась Юлия, оскорбленная еще невниманием Низамова: он даже не поздоровался с нею. В своей досаде она не заметила, что он не поздоровался и с Надей, только неотступно смотрел на нее…

Черты его лица стали еще выразительнее, но резче, угловатее, словно он только что поднялся после тяжелой болезни. И какое огромное чувство выражалось в его взгляде! Слова Юлии, конечно, дошли до него. Иначе он не мог, не смел бы так смотреть, словно требовал от Нади подтверждения того, что сейчас услышал.

А она стояла за креслом, будто отгораживалась им от Ахмадши, и чем напряженнее становилось положение, тем упорнее не хотела смягчить, разрядить его. Свет большой лампы падал теперь на нее сверху, и волосы ее ослепительно блестели, а затемненное лицо казалось темным и необычно надменным: не собиралась она еще раз объясняться с Ахмадшой. «Сам все изломал, сгинув куда-то, а теперь то и дело начал встречаться на пути! Зачем? Заглянул не вовремя в комнату, видит, что ему не рады, ну и уходил бы. Почему он тут стоит, чего ждет?» — думала она с нарастающим жгучим раздражением.

— Читали сегодняшние сообщения из Алжира? — совсем уже непоследовательно спросила она Юрия. — Забрались в чужую страну, грабят среди бела дня, а теперь еще бомбят, кровь детей проливают! Просто возмутительно! — Надя энергично ударила кулаком по спинке кресла, и словно тугая пружина развернулась в ней, сорвала ее с места. Легким шагом прошла она мимо Ахмадши, небрежно кивнула ему, будто отбросила его этим кивком, и, не заглянув к отцу, сдерживаясь, чтобы не бежать, устремилась на улицу.

Холодный ветер остудил ее, помог прийти в себя.

«Как нехорошо получилось! — с трудом сообразила она. — Приходила на квартиру отца и даже не поговорила с ним! Но возвратиться не могу. Ни за что!»

Зимняя ночь уже накрыла молодой город густой прозрачной синью. Свет из окон и от уличных фонарей падал то на побелевший от легкого морозца асфальт, то на груды взрытой земли с протоптанными на них гладкими темными дорожками. Нежно и тонко рисовались, выступая из полутьмы, недавно посаженные деревья и кусты, опушенные белой бахромой инея. Над жилыми кварталами, над пустоглазыми еще новостройками бродила луна, и звезды посверкивали в темной синеве прояснившегося небосвода. Выделяясь среди них, медленно прошла какая-то яркая искра, и с крыши высокого дома донесся звонкий мальчишеский голос:

— Спутник! Смотрите, спутник летит!

Люди на улице остановились, подняли кверху головы. Наде до сих пор не удавалось подстеречь эту искру — чудо времени, запросто появлявшееся и над Светлогорском и над Камой. Все видели спутник, все о нем говорили, а Наде не везло: то она была на дежурстве, то погода стояла пасмурная. А сейчас… Может быть, звездочка летела, падая в бездонную пропасть вселенной? Но мальчишка на крыше подал сигнал: спутник летит — наша собственная, советская планета! Смотрите, гордитесь! Какой замечательный сигнал! Какая веселая «воздушная тревога»!

Живая звездочка скрылась, таяла на горизонте, вот уже исчезла совсем, и вдруг кто-то робко притронулся к плечу Нади. Она вздрогнула от радостного волнения и, поняв, что ждала этого, тихо спросила, не смея оглянуться:

— Опять вы?

Ахмадша не ответил, даже не расслышал вопроса: стоял, не снимая руки с плеча любимой женщины, и ждал ее окончательного приговора, а она, будто не замечая его вольности, продолжала смотреть в синеву неба, размытую снизу отсветом уличных фонарей.

Зато Алексей Груздев, шедший к Дронову по просьбе Нади, переданной дедом Матвеем, сразу заметил все. Только что он был счастлив, а сейчас с отчаянием глядел на жену и Ахмадшу, не имея сил ни пройти мимо, ни подойти к ним.

Все-таки он заставил себя приблизиться к жене: на Ахмадшу не смотрел, ни ревности, ни злобы не испытывая к молодому сопернику, только сердечная боль жгла, сжимала клещами горло.

Надя доверчиво и странно спокойно заглянула снизу в его глаза, и он подумал с тоской: «Чего ты вскинулся? Ты же знал об их любви и добровольно подставил голову под обух! Ну вот — принимай заслуженный удар».

Но принять удар он не смог, а, взяв Надю под руку, отстранил ее от Ахмадши, тепло и даже заискивающе посмотрел ей в лицо, и тогда она сказала с какой-то детской уверенностью в своей правоте:

— Почему ты не здороваешься с ним, Алеша? Ведь ты давно знаешь его!

Что можно было возразить? В самом деле, он знал Ахмадшу очень давно. Удивительно серьезный, яснолицый мальчик еще двадцать лет назад пленил его милой непосредственностью. Ласковый мальчик, как он развлекал разведчиков забавными детскими речами!

Груздев неловко повернулся к Ахмадше, осторожно, будто не доверяя себе, сжал в мощной ладони его руку.

— Вот и хорошо! — Надя сразу почувствовала, что смертельно устала, словно перегорела от душевного напряжения, взяла мужа под руку, почти повисла на нем. — Пойдем домой, Алеша! Я просила папу Матвея, чтобы он обязательно позвонил тебе…

Она льнула к Груздеву, но это уже не могло обмануть его: юная женщина искала в нем поддержки, отчаянно хваталась за него, точно падающее дерево, цепляющееся за своих соседей, а душа ее была далеко! И мысли о том, как он ликовал недавно, обжигали Алексея стыдом и печалью.

34

С тяжелым чувством уезжал Груздев в Москву, неохотно уезжал, а ведь, похоже, успешно решалась важнейшая проблема, которой он отдал лет десять жизни.

Надя много работала в эти дни, была то оживленная, то, ссылаясь на нездоровье, печально-задумчивая. Она проводила его ласково, но сдержанно. Алексею показалось даже, что у нее вырвался вздох облегчения, когда он, простившись, садился в машину.

По пути на аэродром, в самолете, на шумных московских улицах Груздев напряженно и мучительно гадал о том, как сложится его дальнейшая жизнь: уйдет от него Надя или не уйдет? Он не пытался ни угрожать, ни разжалобить ее перед своим отъездом, давая ей полное право выбора, стараясь только не подтолкнуть чашу весов в сторону Ахмадши, — отказаться от нее добровольно он не мог даже мысленно.

— Ну, кажется, сдвинулось наше дело с мертвой точки: союзника приобрели сильнейшего. Теперь Карягин подожмет хвост, — заранее торжествовал Беляков, шагая вместе с Алексеем по каменной брусчатке Красной площади. — Пожалуй, можем себя поздравить? Как вы думаете?

Сошкин, поджидавший друзей у ворот Спасской башни, несколько охладил Белякова:

— Большой вес будет иметь заключение, которое дал Госплан! Все-таки на окончательное рассмотрение материалы передали ему… Инстанция — не обойдешь!

Вместе вошли в древний двор Кремля. Мохнатые голубые ели, полные жизни и неизменной прелести, стояли вдоль мощной крепостной стены, ловя хлопья первого снега пушистыми лапами. В расщелинах старых башен, застывших в своем величии, дерзко зеленел мох: темные бойницы, будто давая оценку, щурились на новые дома, растущие в Замоскворечье. Народу в Кремле, открытом теперь для всех, кто хотел взглянуть на драгоценные памятники седой русской старины, было предостаточно: на папертях соборов, у колокольни Ивана Великого, у черных махин Царь-колокола и Царь-пушки, возле дворцов, где происходили съезды, — везде виднелись оживленные экскурсанты.

Друзья прошлись по каменным плитам мимо соборов и царских палат, обсуждая возможные повороты предстоящего большого разговора. Постепенно лихорадочное возбуждение захлестнуло целиком и Груздева. Общее настроение подогрел Щелгунов, издалека высмотревший рослых «татар». С его приходом иностранцы — наводившие фотоаппараты на все достопримечательности Кремля, стали с любопытством приглядываться и к русским богатырям.

— Госплан дал отрицательное заключение по нашему вопросу, — сообщил Щелгунов. — Хватает же наглости!..

Сошкин выругался, а Груздев сразу занервничал:

— Идем в Совет Министров, а то еще опоздаем к назначенному часу. Видно, опять бой предстоит серьезный!

Когда проходили по просторным коридорам правительственного здания, над куполом которого шелково стелется-вьется Красное знамя, знакомое всей стране, Груздев наконец-то забыл свои сердечные невзгоды.

Перешептываясь, как заговорщики, и шурша бумагами, сидели они, ожидая в светлой приемной (все-таки пришли раньше назначенного часа). Точно по расписанию явились тяжеловесный Работников и его сторонники, а следом, будто просочился в дверь — не стукнув, не скрипнув, — Карягин и сразу устремился здороваться к помощникам заместителя председателя, стараясь обворожить их ангельски-невинными пустыми глазами и сладчайшей улыбкой.

Беляков поздоровался с ним, тоже нежно улыбаясь, Щелгунов — с презрительной миной, Сошкин — равнодушно, а Груздев так и ожег его тяжелой ненавистью во взгляде.

Петр Георгиевич побагровел, почувствовав эту открытую непримиримость, и отошел, прижимая локтем объемистую папку, потирая руки: не то злорадствовал, не то трусливо волновался.

«Вот притащился еще в такое священное место!» — с негодованием подумал о нем Груздев и почти испуганно взглянул на сотрудника, который, распахнув дверь в кабинет, радушным жестом приглашал всех войти.

Дальше пошло как во сне.

Уже знакомый заместитель председателя Совета Министров и другие члены правительства попросили камцев и госплановцев к громадному столу, накрытому зеленым сукном, на это зеленое поле боя каждый из прибывших выложил свои папки, бумаги, и началось сражение!..

Все единомышленники Работникова уверенно заняли круговую оборону. Судя по их выступлениям, лишь экономисты высшего класса, занимающие ответственные посты, могли и имели право вмешиваться в их работу. Алексей диву давался, откуда что у них бралось. Не раз хотелось ему крикнуть: «Вы хотя бы этих стен постыдились, или уж совсем забыли, что вы сотрудники советского учреждения? Да и капиталисты вас близко не подпустили бы к своим богатствам».

Начисто отмел доводы нефтяников выступавший в свой черед Карягин, заявив, что сырья на Камском заводе мало, что решение экспертизы необъективно, а Груздев с Сошкиным — неукротимые прожектеры, всех замучившие протаскиванием своих необоснованных проектов. Потом с три короба наболтал наторевший в словесных баталиях референт Работникова, и тогда заговорила тяжелая артиллерия — сам Работников. Замелькали фразы: «экономический баланс страны», «топливный баланс»…

Воспользовавшись короткой передышкой, когда госплановец пил из стакана воду, заместитель председателя вдруг спросил Груздева:

— А как вы думаете, почему перед совещанием мне звонили около пятнадцати крупнейших специалистов по планированию и предостерегали в том, что осуществление ваших предложений нанесет непоправимый ущерб народному хозяйству? Отчего такое единодушное отрицание?

Работников еще победней выпрямил свой массивный стан и свысока посмотрел на камцев. Карягин, вытягивая шею, так и стрелял улыбочками в заместителя председателя и даже на Груздева глянул ласково.

Алексей ответил не сразу, вертелось на языке резкое: «Они одного поля ягоды, потому и выручают друг друга, долго ли спеться — у каждого десяток телефонов под рукой». Сказал, тяжело ворочая слова:

— Госплановцы, наверно, не знают, что вы были в Нижнекамске и во всем убедились лично. Возражают, а ни один не имеет никакого представления о конкретной обстановке не только на нашем, но и на других предприятиях. Вот тот же Карягин твердит, что сырья у нас нет, а на завод к нам так и не заехал.

Работников молчал, выжидая, переводя взгляд с одного лица на другое, сосредоточенный лишь на том, чтобы «не упустить нить» собственного выступления.

Против камцев выступили и представители Госэкономсовета, и главный специалист Комитета по химии, и позиции их были совершенно разгромлены.

Когда Груздеву предоставили возможность защищать свой проект, он уже так переволновался, что почти бесстрастно, коротко и сухо изложил давно наболевшее. Он даже не уловил перелома в настроении собравшихся, когда Денис Щелгунов, выступивший после него, с настоящей партийной смелостью и прямотой атаковал Карягина и Работникова.

Зато выступление заместителя председателя Совета Министров снова всколыхнуло Груздева, и он чуть не прослезился: стало ясно, что правительство на стороне тех, кто штурмовал госплановские позиции и дрался за нефтехимию.

Глядя на Работникова, который сразу оплыл и огрузнел, и на присмиревшего Карягина, Груздев даже не испытал радости победы. «Сколько вы наломали дров, сидя на своих высоких постах!» — с горечью подумал он.

Когда было принято решение объединить нефтехимию и переработку нефти по всему Советскому Союзу, а Камскому заводу дать перспективный план по выработке полипропилена до пятидесяти тысяч тонн в год, к Груздеву подошел Молочков, начальник управления Совнархоза, и, тоже поздравив его с победой, заявил:

— Я давно уже смотрю на Работникова и Карягина как на тупых бюрократов! — Он оглянулся все-таки и стушевался: без прежней самоуверенности, но еще сановито подходил Работников.

— Мы кое-что продумывали со вчерашнего дня… Пытались прикинуть, — неожиданно самым дружественным тоном сказал Работников. — Немедленно будем форсировать реконструкцию и строительство на вашем заводе на десять тысяч тонн полипропилена, а поскольку обеспечиваются средства, то в ближайшие полтора года сделаем и комбинированную установку.

— Да уж теперь-то, конечно, сделаем! — с подчеркнутой иронией сказал Щелгунов, не обезоруженный даже такими категорическими заверениями.

Подошли главный специалист Комитета по химии и работники Госэкономсовета, и Груздев надивиться не мог, какие они стали милые, предупредительные: и производство катализаторов обещали наладить, и цех реформинга сделать образцовым, и вообще ускорить все строительство.

— Не случайно нефтепереработчиков и химиков объединили в одном комитете, — одобрительно сказал кто-то за спиной Груздева.

Алексей оглянулся. Рядом стоял Карягин и, видимо, тоже собирался посулить что-нибудь директору камского завода.

«Брысь ты, чертяка!» — подумал Груздев, бросив на него уничтожающий взгляд, и, подхватив под руку Белякова, пошел с ним к выходу.

35

Дед Матвей, взобравшись на стол, застланный газетой, топтался перед окном в жилетке и брюках, вобранных в добротно связанные шерстяные носки. Худое лицо его разгорелось старчески неровным румянцем, на лбу блестели бисеринки пота. В жилистых, напряженно вытянутых руках он держал высоко подтянутую тюлевую штору. Прозрачные сборки струились вниз, скользили, спадая со стола: не так-то просто оказалось справиться с хитрой задачей!

— Ты что это надумал, папаня? — спросил Груздев, который сразу после возвращения из Москвы заехал домой, томимый ужасным беспокойством.

— Уютность хочу навести в квартире, — бодро отозвался отец, но досады в голосе и изнеможения усталости от плохо клеившегося занятия по хозяйству скрыть не смог. — Был в магазине нашенский, советский тюль, красивенький такой, белый, да бабенки мигом порасхватали. Куда там, прямо затолкали в очереди! Вот этот взял… импортный, дорогой, но какой же вредный. Так штора три метра и так три. Куда такую длину, такую ширь наполосовали! Битый час маюсь, не могу нацепить, как положено.

Алексей молчал, сверля старого нефтяника недвижным, насквозь пронизывающим взглядом.

— Ну что ты на меня уставился, Алеша! — жалобно сказал дед Матвей, смахнув пот с лица краем нарядной занавески. — Я ведь и абажур купил! — признался он, опустив уставшие руки. — Тоскливо сидеть в пустой комнате, особливо когда сумерки наступают. Тут еще лампочка висит, будто в бане, на голом шнурке. Зайдешь, а она глядит на тебя, как глаз злой тещи! Сейчас модно люстры, разные там фонарики из пластмассы, да тоже все нарасхват. Купил пока шелковый.

Алексей уже заметил неожиданно быстро возникшую привязанность отца к Наде. Может быть, сказалось то, что, имея трех сынов, так и не дождался Матвей Груздев в своей семье желанной дочки, а может быть, просто дорожа счастьем Алексея, ревниво и горячо полюбил не по годам серьезную невестку. Как бы то ни было, но Груздев хорошо понял наивные ухищрения отца, по-стариковски беззащитного душой и оттого особенно чуткого и к самой малой ласке, и к обиде, которую иногда мимоходом может нанести близкий человек.

— Значит, выполняем решение семейного совета навести уют?

— Давно уже пора, Алеша… А как у тебя в Москве? Ладно получилось?

— В Москве-то хорошо! Просто замечательно там все вышло, папаня, победила наша партийная точка зрения.

Груздев снял пальто и сам ловкими руками умельца повесил тюль на багеты.

— Теперь абажур, — потребовал отец, взбодренный так кстати подоспевшей помощью.

Алексей охотно занялся необычной работой: удлинил шнур лампы, повесил оранжево-желтый, как апельсин, абажур, но, хотя в комнате повеселело, настроение у него не улучшилось; очень напряжен он был в ожидании семейной беды, — не развлекла и удачная поездка.

Дед Матвей заметил все, походил вокруг стола, разглаживая скатерть, залитую ярким светом зажженной для пробы лампы, нерешительно заглянул в скучное лицо сына.

— Опять торчал у подъезда этот татарчук распрекрасный… Надя к нему не выходила, а я в окошко поглядывал и сам с ним по телефону разговаривал. Чего он тут ходит, чего ему надобно?! Я бы на твоем месте, Алеша, поставил вопрос ребром.

— Ставил бы сам, вместо того чтобы возиться с занавесками, — непривычно грубо оборвал Груздев. Известие о посещениях Ахмадши не поразило его: он это предчувствовал, но как тут ставить вопрос, да еще ребром!

— Ведь я для тебя… О вас болею. Охота помочь, насколько возможно. — Морщинистая кожа на щеках деда Матвея стала бурой. — Ну, правда… Что она, Надя-то? Нету еще у нее женской сноровки по хозяйству. Опять же работа на заводе серьезная. К дому-то исподволь приучать следует.

— Ну, приучай. — Алексей криво усмехнулся, хотя был благодарен отцу: старик добровольно взял на себя роль домашней хозяйки, и Надя тоже начала иногда заглядывать домой в обеденный перерыв.

Вот и сейчас слышно — стукнула дверь, и сразу вроде посветлело в квартире: вошла Надя в рабочем костюме, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы и морозца, посмотрела удивленно и рассмеялась:

— Ах вы, мои хорошие! Теперь еще диван ковром накрыть, да телевизор… Совсем роскошно получится.

— Телевизор — это очень даже просто. Будем смотреть передачи из Казани, — воодушевился дед Матвей, обрадованный похвалой невестки.

— Здравствуй, Алеша, — сказала она, спохватившись. — Ну как съездил?

— Чудесно. Все в нашу пользу решилось, — с гордостью ответил он и выжидательно посмотрел на нее.

Надя подошла, подставила для поцелуя холодную щеку, но сразу же отстранилась, разделась и побежала на кухню, где уже звякал посудой дед Матвей.

Груздев следил за женой настороженно-тревожным взглядом: очень оживленной выглядела она: глаза то блестят, то дымкой подернутся, и в голосе тоже прорывается счастливое беспокойство.

— Ты уже исчезаешь? — спросил Алексей, когда она, выпив после обеда чашку чая, вся какая-то взвихренная, стала поспешно одеваться.

Милые глаза взглянули будто издалека.

— Я опаздываю, дорогой. Мне в цех пора.

В это время зазвонил телефон.

Груздев взял трубку, спросил холодно:

— Зачем? С какой стати вы звоните сюда?

— Мне очень нужно поговорить с Надеждой… Дмитриевной, — раздался в трубке звучный голос Ахмадши.

Алексей увидел, как, не умея скрытничать, изменилась, еще больше похорошела Надя, сказал резко:

— Неужели вы не понимаете, что это нетактично…

— Алеша! — Надя мягко, но решительно высвободила телефонную трубку из его рук. — Да, я слушаю. После работы у центральной операторной. Я закажу вам пропуск. — Она положила трубку, бегло взглянула на Алексея, увидела отца, который с огорченным видом поправлял край шторы, и слезы заблестели на ее глазах.

— Я не могу отказать ему в этом свидании.

Груздев молчал, не в силах совладать с волнением, потом сказал сбивчиво, сознавая бесполезность борьбы с бесхитростными чувствами молодости.

— Смотри, родная моя! Поступай, как для тебя лучше.

Тогда вмешался дед Матвей, со страстной обидой за сына предостерег:

— Променяешь сокола на синицу, Надюша!

— Молчи, отец…

— Я что? Тебя мне, Алеша, жалко.

Груздев побагровел.

— Хватит!

Короткий разговор становился невыносимо тяжким для всех. Алексей взял жену под руку, и они вместе вышли на лестничную площадку.

Легкая в движениях, словно птица, выпущенная из клетки, она устремилась вперед, но вдруг замедлила, оглянулась. Груздев стоял, втянув голову в плечи, точно еще ожидал удара. На бледном лице, ярко выделяясь, светились глаза и резко, грубо были перекошены густые брови.

— Алеша! — вырвалось у Нади, словно крик о прощении.

Он покачал головой, потом догнал ее, обнял, но, притянув к себе, не поцеловал, только близко-близко посмотрел в глаза и легонько оттолкнул.

— Иди! И не оглядывайся, прошу тебя…

36

Возле проходной Надя встретилась с Федотом Тодосовичем. Главный технолог был взбудоражен до крайности; казалось, он помолодел лет на двадцать.

— Вот, Надежда Дмитриевна, что значит твердо стоять на принципиальных позициях, — сказал он, не скрывая торжества. — За правду-матку приходится иногда биту быть, но все минется, а правда останется. Жалко, не удостоился я чести присутствовать в Москве на этих заседаниях. Кое-кому из волокитчиков подсыпал бы перцу, чтобы до слез чихали и впредь не лезли напролом, как спесивые бояре!

Надя смотрела на Федченко и думала о том, что лишила Алексея большого праздника: ведь он тоже радовался бы победе. Правда, за столом он рассказывал о московских встречах, но такого ликования у него не было, — говорил, чтобы не молчать, и только. Дед Матвей слушал, затаив дыхание, в глазах его светилась гордость за сына, за победу рабочего коллектива, а потом возник этот тяжелый разговор…

— А вы почему грустная, или нездоровится? — Федот Тодосович оборвал восторженные излияния, заглянул в лицо Нади. — Я бы на вашем месте козырем сейчас ходил!

— Вы и на своем месте… — Надя улыбнулась, но улыбка получилась тусклая. — Вы и так ходите козырем!

— Это потому, что хотя много крови нам попортили, но мы добились толку. Я с Алексеем Матвеевичем лишь накоротке успел поговорить, очень он домой рвался. Что он о Карягине вам рассказывал? Снимут его, вероятно?

— Право, не знаю, — рассеянно отозвалась Надя. — Ведь дело теперь не от Карягина зависит.

Федченко даже оскорбился странно равнодушным отношением ее к событию, которое всех работников завода взволновало чрезвычайно.

— Помилуйте, можно ли оставлять козла в огороде после потравы?! Да его надо так настегать, чтобы он дорогу туда забыл!

Кипя радостным возбуждением, переполненный желанием еще раз — но уже подробнейшим образом — обсудить все вопросы, Федот Тодосович побежал дальше, намереваясь немедленно звонить Груздеву.

Молодая женщина пошла своей дорогой, продолжая думать о муже, растроганная и смущенная его самоотверженностью. Уж лучше бы он ругался, как другие ревнивцы, заставляющие своих жен хитрить и обманывать! Но на хитрости она была не способна, и Алексей не мог вести себя иначе. «Во многом мы схожи, а тут он выше, красивее, ведь я хочу только сама быть счастливой, и оттого, наверно, мне совестно перед ним».

Сдержанно шумели работающие цехи, и во всем ей виделось осуществление замечательных идей Алексея Груздева. Это он создавал Камский завод и его боевой коллектив, перед которым она обязана теперь дать негласный отчет в своих поступках. Тот же старик Федченко. Как он смотрел сейчас на нее!

«Я не боюсь ответить людям, но больно за Алексея. Конечно, с ним ничего страшного не случится, потому что он прежде всего думает о других… и обо мне. „Иди! И не оглядывайся, прошу тебя!“ А я такую большую радость ему отравила. Что, если бы еще раз оглянулась? Наверно, он все-таки боялся вспылить, оскорбить. Ну, и не оглянулась. Ну, и ушла. А на душе тяжко. Лучше бы не было новых встреч с Ахмадшой. Лучше бы он женился на Энже! Как все запуталось!..»

На пульте управления дрожат чуткие стрелки приборов, следящих за недоступными глазу человека сложнейшими процессами, которые совершаются в колоннах и реакторах. Можно ли вот так «увидеть» человеческие переживания! Подставить чуткую машинку — и все точно на ладони? Хотя мы и так раскрыты: Ахмадша, я и Алеша. Но как поступить, чтобы каждому из нас было хорошо? Ясно одно: если я останусь с Алешей, нам всем будет плохо.

Дежурные операторы с необычной дотошностью переспрашивают — уточняют распоряжения сменного инженера Надежды Дроновой: что-то в ней смущает их — не нравится она им сегодня, а смене поручено подготовить к ремонту две емкости.

В кабинет Голохватовой заглянул Федченко, посмотрел, как Надя с помощью механика выкраивает из тонкой белой материи конусы для фильтров.

— Эксплуатируют меня бессовестно! — весело пожаловался механик.

— Ничего, пока мы здесь еще кустарничаем, а когда сделаем большую промышленную установку, все усовершенствуем! — сказала Надя, но слова ее прозвучали вяло, неуверенно, и это опять задело главного технолога.

Он уже успел не только позвонить Груздеву, но и повидаться с ним, усмотрел в нем тоже какую-то глубокую «червоточинку» и при своем беспокойном характере сразу встревожился, поняв, что у молодоженов явная размолвка, сейчас особенно ненужная.

Когда механик отвлекся на минуту, Федченко ни с того ни с сего затеял с Надей разговор на семейные темы, показал фотокарточку сына-приемыша, которому отрезало ноги.

Чтобы не обидеть старого ворчуна, она, отложив выкройку, стала рассматривать его приемыша.

— Женить собираюсь, но боюсь, худа бы не наделать, — доверительно сказал Федченко. — Девушка у него — дружба со школьной скамьи. Ну, пока дружат, хорошо, а как оно пойдет в семейной жизни? То-то и оно! Мало того, что ног парень лишился, а ему еще и душу искалечат! Супруга моя категорически против, она у меня сухая рационалистка, а я хотя и частенько поругиваюсь, но склонен людей идеализировать.

Странно, если разобраться, почему ретивый работяга пустился в служебное время в личные разговоры? Но Надя не обратила на это внимания, она была совсем выбита из колени. Не дошли до нее и его опасения насчет женитьбы сына.

37

Юрий Тризна, услышав о возвращении Груздева, прибежал на завод задолго до начала своей смены, но, разминувшись с директором, зашел на полипропиленовую установку.

— Из тебя прямо искры сыплются. — Он поздоровался с Надей и шутливо тряхнул рукой, будто и вправду обжегся. — Конечно, воодушевлена рассказами Алексея Матвеевича! Ты ведь тоже болельщик. Другая женушка прежде всего подарками московскими заинтересовалась бы. — Он встретил не то испуганный, не то виноватый взгляд Нади и, недоумевая, умолк.

Они вместе осмотрели недавно изобретенные автоматы для регулирования расхода сырья и продукта и новые анализаторы, определяющие качество.

— До чего техника дошла! — восхищался Юрий, касаясь пальцами коробки автомата. — Недавно я был в цирке. Там показывали «чудеса без чудес». На арене полутьма. Стоят таинственные приборы. В трубках вспыхивают белые, голубые, зеленые огни, раздаются далекие голоса. Ну прямо космическая межпланетная станция! Маэстро подает зрителям палку: назовите телефон и говорите с кем-нибудь. Смеются. Называют и — правда! — разговаривают. Один отказался от палки, достал из авоськи бутылку. «Я хочу так». — «Пожалуйста». Товарищ разговаривал со своей бабушкой «из бутылки». Она бранилась: «Чего ты там дурака валяешь?!» А в цирке все хохотали. Людям кажется, что это фокусы, дело же объясняется просто: электроника, беспроволочный телефон…

Надя сказала отчужденно:

— Не так уж просто. Теперь чудеса, входящие в жизнь, куда сложнее цирковых фокусов. Возможно, скоро начнут узнавать, что делает человек, находящийся где-то далеко, о чем он думает.

— А ведь страшно?..

— Отчего же? Страшно только для тех, у кого темные мысли, кто затевает плохие дела. Когда все будет открыто, подлостей станет меньше!

Вот она, мужняя жена, собирается на решающее свидание с человеком, который был ее первой любовью, и не боится огласки. Пусть ее увидят с Ахмадшой. Пусть «подслушают» ее мысли. Она сама сейчас не может разобраться в своих чувствах: какое-то лихорадочное кипение, которого не мог бы анализировать ни один прибор. А ведь не было бы этой лихорадки, если бы в свое время она могла узнать, что творилось на душе Ахмадши, когда отец увозил его в Акташ!

— Да, вполне возможно, что завтра наши передовые методы уже устареют! — говорил Юрий мечтательно. — Не исключена возможность того, что сложнейшие полимеры будут фабриковаться с помощью атомной энергии. Это создаст молниеносную быстроту полимеризации. Я горячо «за», хотя такой прогресс зачеркнет все наши сегодняшние достижения.

— Отчего же зачеркнет? Ведь мы своими достижениями приближаем завтрашний день. — И Надя опять замкнулась.

— Какое впечатление произвел на тебя Ахмадша? — не сдержавшись, спросил Юрий тоже, как его старый друг Федченко, но с большим основанием, встревоженный настроением Нади. — Мне кажется, он совершенно изменился. Издерганный стал, непоседливый, вроде своего братца.

— Нет, он не издерганный, — возразила она, ничуть не удивленная вопросом: она сама все время думала об Ахмадше. — Наоборот, он стал мужественнее, только много пережил, перестрадал за последнее время.

— Подумаешь! Тебе-то что до его переживаний? — рассердился Юрий: разве мало она мучилась по вине этого несуразного парня!

Странно: к мужу он ее не ревновал, смутно жалея Груздева, который при всей своей привлекательной внешности и незаурядных способностях казался ему почти стариком. Даже возвратясь из Москвы победителем, Алексей не вызывал в нем ни зависти, ни ревности. Ахмадша — другое дело. Его последнее свидание с Надей в Камске произвело на Юрия тяжелое и волнующее впечатление.

«Как она тревожится о нем!» — думал он, исподтишка следя за ней.

Записав в рабочий журнал свои соображения по ремонту, она неожиданно сказала с убийственной простотой:

— Состояние Ахмадши меня беспокоит потому, что я до сих пор люблю его.

Юрий опешил, больше того — совершенно ошалел, собираясь с мыслями, спросил в замешательстве:

— А как же Алексей Матвеевич? Надеюсь, ты не собираешься бросить своего мужа?! Зачем ты вышла за него, если любишь другого?

— Мне очень жаль его. Я знала, что он хороший человек, и все-таки не могла представить, до чего он добр и сколько в нем благородства!

— К сожалению, душевные качества мало трогают женщин! — гневно бросил Юрий. — Вам нравятся красавчики, которых впору на витрине выставлять…

— Не говори глупостей! — остановила Надя своего расходившегося товарища. «Ах, милый чудак! Еще и ревнует!» — подумала она.

На минуту она забыла о сырье и катализаторах, об идущем процессе и ремонте, который нужно начинать на установке: ей снова вспомнился Груздев, стоявший на лестнице, глаза его, полные отчаянной тоски.

38

Рабочее время истекло, Ахмадша, конечно, уже давно пришел и ждет ее. Почему она назначила свидание на заводе, где Груздев первый человек? Чтобы сразу на виду у всех разорвать с ним? Но ведь она опозорит его.

«Почему опозорю? — с пристрастием допытывалась Надя. — Разве сердечное горе позор? Нет, развод только несчастье для Алеши, а для меня и Ахмадши — тяжелый незабываемый урок: нельзя играть чувствами. Сейчас я решаю нашу общую судьбу… Пусть все станет ясно, без лжи и без надругательства над собой».

Но, придя к такому выводу, она не успокоилась. Наоборот… Ее еще больше стало лихорадить от волнения и гнетущей раздвоенности.

Ночью шел снег, возле труб, бездымно и как бы праздно высившихся у бурно пылавших печей, он все время таял, образуя мокрые круги на побелевшем асфальте. В холодные дни монтажники и строители садятся на теплые кирпичные подножия этих труб и греются, как воробьи.

«Вот где в мороз назначать свидания!» — с колкой насмешкой по собственному адресу подумала Надя, проходя мимо.

Темные тропинки разбежались по снежной пелене между цехами. Сдержанное гудение, вырывавшееся из приоткрытых дверей насосной, заглушило торопливые шаги молодой женщины, спешившей к условленному месту.

Ахмадша стоял у черных елок, четко рисовавшихся на белой стене центральной операторной. Увидев Надю, он почувствовал, что шагу не может сделать к ней, скованный ожиданием: радость или горе обрушится на него сейчас?

Она тоже замедлила, потом мелкими сбивчивыми шажками, будто стараясь отдалить минуту встречи, будто взвешивая еще раз все «за» и «против», подошла к нему.

Теперь они стояли в полутьме, лицом к лицу, молча смотрели друг на друга.

— Ну, пойдемте! — сказала она и пошла по дорожке.

Он двинулся следом, не задумываясь о том, куда она его ведет. Все окружающее потеряло значение, была только Надя, стройная и высоконькая в брючках и полупальто, перехваченном поясом, в берете, из-под которого светлели завитки волос.

Как грозные призраки, возникали из темноты гигантские, скупо освещенные колонны, тянулись, изгибаясь повсюду, змеи-трубы, глазами сказочных драконов, огнедышащими пастями светились ярко пламенеющие жерла печей. Место ли здесь хрупкой, нежной женщине? Взять бы ее за руку и увести отсюда. Ведь согласилась же она поговорить, а о чем мог говорить с ней Ахмадша, кроме своей любви?!

Надя ввела его в залитую светом теплицу. За дверью был зимний вечер, переходящий в ночь, а здесь на них пахнуло дыханием цветущего лета. Зеленые растения, уже другие, не те, что в счастливые весенние дни поднимались к стеклянным потолкам, так же держась цепкими кулачками за натянутые шпагаты. Шершавая завязь плодов свисала меж тучных листьев. И пчелы по-прежнему тихо жужжали повсюду… Они не ощущали тут смены времен года.

Надя стояла, как в те дни, опираясь слегка ладонью на край цементного стеллажа, заполненного чистым гравием, и немножко снизу, немножко исподлобья смотрела на Ахмадшу. От этого взгляда у него исчезло чувство тревоги, и он улыбнулся, будто все пережитое осталось позади и ничто уже не мешало их счастью.

— Радость моя! — Он наклонился и поцеловал тонкие пальцы Нади, пахнувшие простым мылом, каким здешние хозяйки стирали белье, а нефтяники мыли руки. — Ты простила меня?

— Подожди! Посмотри, как тут хорошо.

Она подбежала к щиту управления, и Ахмадша ощутил на своем лице веяние прохладного воздуха: ромбовидные стекла плавно приподнялись вдоль всей наклонной крыши, было похоже, что это колоссальное сооружение из стекла и металла, за которым уже синела ночь, собирается взлететь.

Увидев, как погрустнело вдруг лицо Ахмадши, Надя спросила наступательно-весело:

— Разве тебя не интересуют наши достижения? Ведь я тоже здесь немало поработала…

— Да, я знаю… но… ты… останешься на заводе?

— Почему же мне не остаться? Ведь ты можешь перейти в здешнюю контору бурения? — спросила она с таким видом, будто они уже решили самое главное — ее разрыв с Груздевым.

— Я могу перейти куда угодно, но неужели ты останешься вместе с ним на одном заводе?

— Ах, вот что! — сказала Надя с веселым любопытством, глядя на Ахмадшу.

Груздев прятал свою ревность, а Низамов ревновал открыто, но даже «пережиток прошлого» в нем не оскорбил ее. Наоборот, ей стало радостно.

Из зеленых джунглей теплицы к ним вышла пожилая женщина, и Надя с гордостью сказала ей:

— Это мой Ахмадша, дорогая Полина.

Тронутый и взволнованный словами любимой, он повернулся и увидел выражение испуга, даже боли на лице ее подруги. Откуда ему было догадаться, что в душе его хорошей знакомой, агронома Пучковой, всколыхнулось все пережитое и ей стало смертельно жаль Груздева.

Она ушла, и молодые люди сразу забыли о ней, но многое еще тревожило Надю.

— Твой отец… как он примет известие?..

— Теперь это не имеет значения. Он понял, что без тебя я погибну.

— Только ты учти: я не уйду отсюда, потому что не смогу жить без своего рабочего коллектива, как не мыслю, чтобы мой муж жил в кругу мелких личных устремлений. Я просто разлюбила бы его…

— Кого? — тихо спросил Ахмадша, вынуждая ее на прямой разговор.

— Даже тебя, если ты уйдешь от общественных интересов. — Щеки Нади горячо зарделись, а глаза смотрели светло и упрямо. — Не будем размениваться на мелочи, не для того мы родились на свет в такое необыкновенное время!

Она вспомнила, как радовался Груздев ее успехам, гордясь «творческой жилкой» своей юной женушки. И славный дед Матвей, который повесил абажур и новые шторы в их необжитой и уже осиротевшей, покидаемой ею квартире, тоже с уважением относился к работе невестки на заводе. А как сложатся отношения с родителями Ахмадши?

Занятая этими мыслями, Надя не сразу заметила его неловкое молчание, но такой важный вопрос не мог остаться без решения.

— Неужели ты думаешь иначе и то, о чем я говорю, не является для тебя серьезной проблемой?

Ахмадша смущенно улыбнулся: не мог же он сказать ей, что опасается соперничества Груздева и на трудовом поприще, его авторитета и влияния на милого обоим работника завода Надежду Дронову.

Она так убежденно сказала: «Разлюбила бы за мелкие устремления». Но крупных-то пока нет: сразу захотел увезти ее и спрятать у себя дома. Так, конечно, нельзя. Не напрасно она привела его в это зеленое царство. С заводом ее разлучить невозможно. Даже Фатима пошла на производство, когда Равиля приняли в бригаду коммунистического труда. И сам Ахмадша прямо набросился на работу, вернувшись из поездки по Волге, словно смывал трудом позор знакомства с Валеркой и его компанией.

— Ну? — поторопила Надя уже с нетерпением.

— Ты будешь по-прежнему работать здесь. А я… я тоже переведусь в Камск и постараюсь быть таким, чтобы ты всегда любила меня.

39

Дед Матвей потерянно бродил по квартире, что-то машинально прибирал, смахивал пыль, вздыхал тихонько, потом звякал на кухне посудой, плескал водой. Старый нефтяник, давно уже вышедший на пенсию, не стеснялся заниматься «бабьими делами». Для него, рабочего человека, любой труд не был зазорным, да он и привык во вдовстве сам управляться с хозяйством. На собственные несчастья он не роптал, но крушение новой семейной жизни Алексея казалось ему жесточайшей несправедливостью.

«Чем провинился перед судьбой-злодейкой милый сын? Собой хорош, силен, доброты редкостной и ума палата, недаром славится везде своими трудовыми делами, а вот поди ж ты! — сокрушенно шептал Матвей Груздев, окутывая, как ребенка, полотенцем, мокрую фарфоровую миску. — Был бы внучонок маленький… купал бы его в тазике, а еще лучше — в ванночке. Кормил бы кашицей. Будь она неладна, жизнь эта непутевая!»

Размышления деда и нервозная занятость Алексея, насильно усадившего себя за письменный стол, были прерваны приходом гостей: нагрянули оживленная Дина Ивановна и Дмитрий Дронов в солидном зимнем пальто и меховой шапке, — борода веером, нос и скулы раскраснелись с морозца. За ними в самом приподнятом настроении ввалились Анна Воинова, Голохватова, Барков и опять Федченко.

— Ну, хозяин, рассказывай о новостях: как шел в Москве большой разговор, как вели себя наши друзья и недруги?

В квартире стало шумно, отступила глядевшая из каждого угла смертельная тоска.

— Где Надюша? — спросила Дина Ивановна, сразу заметив перемену в обстановке.

Груздев буркнул в ответ невнятное, но выручил дед Матвей, страдавший теперь из-за каждой мелочи, которая могла задеть сына.

— Семинар у нее, — вдохновенно соврал он. — Ну и готовятся, стало быть, целой группой. Так что скоро не ждем, давайте уж располагайтесь без хозяйки.

Он быстренько спустился в подвальный этаж дома, где были устроены кладовки для продуктов, принес связку вяленой воблы, несколько бутылок холодного пива, аккуратно нарезал колбасу, сыр и стал заваривать чай.

— Ой, во-обла! — весело пропела Голохватова и без церемонии первой села за стол. — Обожаю воблу!

Анна Воинова улыбалась, снисходя к ее почти детскому нетерпению, простительному только среди хороших друзей; безотчетно зовуще и ласково посматривала на Алексея. Матвей Груздев подметил это. «Вот женщина — самая бы пара ему, — с грустью прикинул он, понимая, богатый житейским опытом, что для сердца нет ни запрета, ни указки. — Но мог же Алеша ее взять в жены! И годами подходящая, и собой видная, статная, и мужа у нее нету».

Но Алексей даже не замечал улыбок Анны. Непривычно подавленный вид его, отчужденные глаза, то и дело застывавшие в ожидании, нестерпимо мучили отцовское сердце. Заметила угнетенное состояние Груздева и Дина Ивановна.

— Ты что будто побитый? Мы думали, ты сейчас приплясываешь от радости!

Он деланно небрежно махнул рукой.

— Да так, не выспался… Переволновался за эти дни. Знаешь ведь, что значит — победить.

— Законная реакция. — Дина Ивановна, светясь задором испытанного бойца, понимающе кивнула.

— Рассказывай, Алеша, мы горим желанием знать все подробно, — попросил Дронов, подсев поближе. — Как там происходило избиение младенцев, то бишь наших вчерашних противников?

— Работников уже заявил: «Я тебе не противник — во всем помогать буду».

— Когда же он успел сделать поворот? — поинтересовалась Воинова.

— Сразу после порки.

— Вот тип! — весело изумился Барков. — Как можно ему верить: завтра он с такой же легкостью переметнется обратно.

Груздев оживился, стряхнув с себя тягостное оцепенение, начал рассказывать о московских встречах, о заседании в Совете Министров.

Барков тем временем открыл бутылки.

— Конечно, негоже такую победу обмывать пивом, но учитывая поздний час и непредвиденное вторжение гостей…

— За конец хождений по мытарствам. За смелость и успех, — с воодушевлением перебила главного инженера Голохватова. — Ура, товарищи.

Дронов взял воблу, помяв ее, стал чистить. Груздев, снова погасший, сосредоточенно следил за движениями его пальцев и думал о том, что Дмитрий и не подозревает, какое тяжелое положение создалось в семье дочери.

— Вы словно дети малые, — сказала Воинова, уютно примостившись с чашкой чая в углу дивана. — Вместо того чтобы поговорить толком о больших делах, набросились на воблу. Да так, будто ничего лучшего на свете нет! По-моему, это прихоть извращенного вкуса, понятная только у женщин, находящихся в интересном положении.

— Помилуйте, вобла с пивом — мировой деликатес, — серьезно возразил Федченко и, подкинув кончики усов, чмокнул сложенные щепотью пальцы. — Вот что такое вобла!

— Глупости! Представьте на нашем месте интеллигентов старого времени, разве они, собравшись, накинулись бы на какую-то дрянную рыбешку? Нет! Они прежде всего пустились бы философствовать, путано, разноречиво, но, во всяком случае, от души. А почему мы не заводим теоретических споров? — сердито удивилась Воинова.

— Прежняя интеллигенция в большинстве томилась от скуки и праздности, — возразила Голохватова, вытирая руки бумажной салфеткой, — а мы вон как заняты, нам некогда скучать и заниматься переливанием из пустого в порожнее. В свободную минуточку можно и просто отдохнуть, отвлечься от больших проблем. Вобла? Пусть будет вобла, если она подвернулась. Когда мы закончим реконструкцию, а вы с Дмитрием Степановичем построите основные объекты, тогда найдем время ходить на спектакли и на концерты, будем по стране ездить. Я со своими ребятишками обязательно в Крым, в Коктебель махну, месяца на два. А спорить?.. О чем нам спорить? У нас идейных разногласий нет!

— Дело не в идейных разногласиях. — Это Дина Ивановна. — Многое ведь еще неясно в вопросах воспитания, например, семейных отношений…

— Семейные отношения надо строить так, чтобы человеку дома хорошо жилось и легко дышалось, — тихо сказал Груздев, будто убеждал в чем-то самого себя, прошелся по комнате, жадно хватил пересохшим ртом холодный воздух, лившийся в распахнутую форточку; мысль о том, что Надя встретилась с Ахмадшой, что они вместе сейчас, неотступно терзала его. — Мне кажется, мы хуже стали работать, — бросил он Дронову, не замечая, что Дмитрия, обеспокоенного «татарским нашествием», тоже стало волновать отсутствие Нади.

Анна Воинова посмотрела почти кокетливо, по-прежнему непроизвольно испытывая крепость «груздевской обороны», заговорила певуче:

— А работы в области атомной энергии? А ракетная техника? А спутники?

— Тут другая статья. На этом сосредоточены вдохновение и труд гениальных советских людей. Особое внимание правительства. Средства. Все лучшее из металлургии, химии, математики, но кое-где мы идем по привычным колеям, относимся к делу с прохладцей. А постоянные просчеты в планировании становятся губительным бременем для промышленности.

— Святое недовольство собой?! Что же, по-твоему, нужно сделать, чтобы не было расхлябанности? — спросил Дронов, еще сильнее встревоженный настроением Алексея.

— Общественное внимание и общественный контроль — вот что нужно! — почти гневно воскликнул Груздев. — И побольше заботы об изобретателях. Кто-кто, а изобретатели должны иметь возможности широкого общения между собой и непосредственный доступ к членам правительства, а не через голову работниковых и карягиных.

— Ты-то теперь имеешь!

— Наши дела сами о себе кричат! А я говорю об изобретательстве вообще.

40

Уже давно наступила ночь, а Нади все нет, и Груздеву кажется странным то, что отец с матерью не слишком волнуются. Может быть, она уже сообщила им о своем решении уйти от него и они пришли сюда не только узнать о важных новостях, но и в порядке «родственного шефства», из боязни, не выкинет ли старый друг Алеша Груздев какую-нибудь глупость.

— Когда я смотрю на сына и невестку, я не узнаю в них своей молодости, — пожаловалась откровенная по натуре Анна Воинова.

— А почему они должны повторять нашу молодость? — рассеянно спросила Дина Ивановна, все сильнее ощущая что-то неладное в семье дочери.

— Наша молодость должна превзойти нас во всем, — уверенно сказала Голохватова, думая не столько о молодежи вообще, сколько о своих «славных ребятах».

— Вот этого я и не вижу! — возразила Анна ее пророчеству. — У современной молодежи нет того бескорыстного горения, той романтики, которая была свойственна нам — ровесникам Октября. Наши дети гораздо прозаичнее, а есть и такие, которым наплевать на революционные заветы отцов.

— Нельзя бросаться словами, — строго одернул ее Груздев. — Если уж говорить объективно, то молодое поколение у нас замечательное. Отдельные тунеядцы — пыль придорожная.

— Однако эта пыль иногда застилает очи! — воскликнула Воинова.

— Там, где трудовая жизнь бьет ключом, не застилает. — Груздев бросил взгляд на свои руки, праздно лежавшие на светлой скатерти, — стрелки часов, блестевших на широком запястье, продолжали страшный бег…

Он представил себе, как Надя и Ахмадша ходят по заводским цехам: ведь она, не скрываясь, назначила ему свидание у центральной операторной. Завтра все будут знать об этом. Почему еще и такая жестокость? А может быть, они уехали в Светлогорск?..

Двигаются крошечные стрелки, и стучит под ними пульс Алексея Груздева: гулко бьет в груди сердце, каждая жилка дрожит, а никто того не слышит.

Дина Ивановна, положив ногу на ногу и склонив набок голову, вникает в спор Бориса Баркова с Федченко, который опять разошелся не на шутку. Федченко убежден: победы добились потому, что он отлично сумел «информировать» приезжавшего в Камск заместителя председателя Совета Министров, и никто его не разубеждает: пусть погордится. А сейчас он схватился с Барковым, обсуждая практическое решение вполне реальных теперь замыслов.

Дина слушает их спор с невольным увлечением, даже с удовольствием, а Груздев опять отвлекся.

«Как совладать, сладить с новой бедой? Единственное средство — все внимание сосредоточить на работе. Будущее и вчерашнее еще сталкиваются в сегодняшнем дне, но жизнь недаром проходит в борьбе — побеждаем! Радоваться надо! Но как радоваться, если личное счастье опять полетело под откос?»

— Что с тобой творится, Алеша? — спросил Дронов, с невольной боязнью ожидая ответа.

— Пойдем. Надо поговорить.

Они прошли в кабинет Груздева, очень просто обставленный. Повсюду книги, журналы, исписанные блокноты. На подоконнике — блеск склянок и пробирок с пробами нефти, парафина, масел. На столе — почетное место изделиям из полипропилена.

— Ты и дома не отдыхаешь! — заметил Дронов, взглянув на разложенные по столу листы бумаги, испещренные мелкими чертежами, надписями и цифрами.

— До сих пор отдыхал. — Голос Груздева выдавал теперь все его тяжкое душевное состояние. — Эх, Дмитрий, видно, в недобрый час привелось мне встретиться с твоей Надюшей! Уходит она от меня.

— Ты шутишь… — И Дронов осекся, вспомнив летние вечера на Каме и недавнюю встречу Ахмадши с его дочерью. Но ведь то прошло, казалось, безвозвратно. — Не может Надя так легкомысленно…

Груздев протестующе взмахнул рукой.

— Не она, а я поступил легкомысленно… Она тогда в растерянности… подавленная была… Словом, Дмитрий Степанович, прискорбно, но делать нечего. Сам я впутался в историю, мне самому и развязывать этот узел.

— О чем вы здесь? — спросила Дина Ивановна, заглядывая в комнату.

Мужчины промолчали. Тогда она быстро подошла и встала между ними.

— Да вот… — Дронов печально и озадаченно развел руками. — С Надей у них нелады.

— Ахмадша?

Груздев молча кивнул и отвернулся.

41

Угроза назревшей семейной драмы, явно ощущавшаяся в доме, испортила настроение всем. Когда расходились, так и не дождавшись Нади, Дина Ивановна отвела Груздева в сторонку, взяла за руку, осторожно, но пытливо спросила:

— Вы не обидите ее, Алеша?!

Алексея передернуло от нечаянного оскорбления, и столько страдания отразилось в его глазах, что Дронова чуть не заплакала, в замешательстве промолвила:

— Прости, дорогой, но ведь нам тоже нелегко.

Выходя на улицу, она взглянула на часы. Вполне понятно, где до сих пор пропадает Надя. Только с Ахмадшой могла она совершенно забыть о доме, тем более в такой знаменательный день! Но вернется ли она сюда? Мощная, точно застывшая фигура Груздева, его угрюмое лицо поневоле внушали острую тревогу матери.

«Может быть, и лучше, если Надя не придет сегодня домой», — подумала она, хотя мысль о том, что дочь ее переночует где-нибудь вместе с Ахмадшой, пугала не меньше.

Проводив гостей, Груздев вернулся к себе.

— Ложись спать, — попросил он отца, бесцельно слонявшегося по квартире. Однако когда тот, еще потоптавшись то в кухне, то в столовой, нехотя ушел в свою спаленку, Алексей готов был, как в детстве, бежать за ним, чтобы спрятаться под теплое отцовское крыло. Но слишком вымахал и постарел он для этого! А надо было что-то сделать, как-то избавиться от тоски, и, сам того не замечая, Груздев стал ходить по комнатам, мечась, точно угрюмый и беспомощный зверь в клетке.

Вдруг подумалось, что Надя и Ахмадша наблюдают за ним с улицы: большая его гривастая тень бурно шевелилась на новых оконных шторах. Молодые, счастливые, уж не смеются ли они над запоздалыми потугами деда Матвея и Груздева украсить клетку, из которой выпорхнула золотая жар-птица: «Ужо вам, старые ротозеи!»

Алексей щелкнул выключателем в столовой, прошел в кабинет, взглянул на свои чертежи и записи — кое-что еще додумывал в процессе «дизельки», не застывающей на морозе. Любимое детище!.. Но от вида бумаг стало еще тошнее: не идут в счет ни талант, ни добродетель, когда загорится страсть и на другую чашу весов положена красота юности.

Широкоплечая тень опять легла на все окно: Груздев погасил свет и в кабинете и теперь шатался в полутьме один на один со своей гнетущей тоской.

За окном оказалось неожиданно светло: взошла луна. Алексей прислонился к стеклу горячим лбом. «Неужели все кончено? Неужели и проститься не зайдет? Ахмадша не отпустит!» Яростная ревность заклокотала, вскипела гневом до удушья. «Ведь никто не заставлял ее пойти за меня. Доломала жизнь и ушла. Даже „прощай“ не сказала. За что такое? Помогал, чем только мог…» Перед глазами возникло милое лицо Нади, и последняя мысль показалась постыдной. «Да разве можно расплатиться чем-нибудь за счастье быть с нею?! Еще поставь себе в заслугу то, что из реки ее вытащил!»

Луна светила с другой стороны дома, а тут кротко смотрело на человека, сломленного горем, блекло-голубое небо со стеклянными блестками звезд. Высокие сосны покачивались перед окном; смутно отсвечивали зеленью шевелившиеся от ветра ветки, бронзовели серые стволы.

Где тут бродят Надя и Ахмадша?.. Что она говорит, прижимаясь к нему, смеясь затаенно и счастливо?

Натыкаясь на стулья, Алексей прошел в столовую, откинул штору. На улице пустынно. В больших домах лишь кое-где видны огни. Ходит над заснувшим новорожденным городом круглолицая нянька — луна, заботливо заглядывает в окна. Звезды с этой стороны дома кажутся золотыми, а все сосны, сохранившиеся на будущем тротуаре, стоят угольно-черные.

Наверно, Надя и Ахмадша любуются красотой ночи, а Груздева она угнетает.

Легкий поворот ключа во входной двери прозвучал, как гром. На ходу включив свет, Алексей бросился в переднюю.

Вошла Надя, странно присмиревшая, только в глазах неспокойный блеск, сняла берет, медленно потянула с плеча пальто. Муж не суетился, не навязывался с услугами, не упрекал: все в нем замерло. И Надя сказала тихо, хотя дед Матвей тоже не спал, намеренно — может быть, опасаясь ссоры — покашливал в своей комнате.

— Прости, что заставила ждать. Я не думала, что уже так поздно…

Груздев беззвучно пошевелил непослушными губами: боялся поверить — неужели она оправдывается? О, если бы она осталась! Но робкие надежды разлетелись: Надя потерла озябшие, покрасневшие руки — почему-то была без перчаток — и, нервничая оттого, что преодолела чувство жалости, сказала нерасчитанно громко:

— Алеша… Алексей… Я должна уйти. Совсем. Не обижайся… Я не могу иначе.

— Какое значение имеет для тебя — обижусь я или нет? — с трудом выговорил он. — Я же сказал давеча… Мне легче умереть, чем сознавать, чем принуждать… Нет, я не угрожаю! Надо поступать по-человечески. Нельзя, чтобы твоя жизнь со мной была неволей. Зачем? Ради чего?

Телефон нарушил минутную тишину. Ночной звонок в квартире директора нефтеперерабатывающего завода тревожен, как гудок сирены, но Алексей снял трубку почти машинально. Молча держал ее, притиснув к уху, и, забывшись, не сводил глаз с жены. С бывшей жены! Завтра ее здесь не будет. Все кончено.

— Надя! — ломким от волнения голосом позвал Ахмадша, не выдержав каменного молчания в трубке.

Груздев содрогнулся, точно от удара, крикнул запальчиво:

— Слушайте, вы! Нельзя же быть таким нахалом!

— Я очень беспокоюсь за нее… — бесхитростно сознался Ахмадша.

— Напрасно! — гнев так и плескался в душе Груздева, но слова падали уже сдержанно: — Надежде Дмитриевне ничто не может угрожать в моем присутствии.

Надя сделала шаг вперед, оживленная радостью: Ахмадша боялся за нее! Пусть это дерзость с его стороны — звонить сюда, но он должен теперь бороться за их счастье. Однако, щадя Алексея, она не взяла телефонную трубку.

Представила, как пусто будет здесь завтра, когда она уйдет отсюда, и ей стало больно, но поддаваться жалости, унижающей Груздева, было нельзя.

42

Вот и кончилась семейная жизнь, промелькнув словно светлый праздник, на котором Алексея все время томило предчувствие потери.

Как во всех классических случаях супружеских размолвок, жена легла в спальне, муж ушел в кабинет. Непослушными руками он постелил себе на диване, а лечь не мог: ему казалось, что это ложе смерти, против которой все восставало в нем, могучем и жизнелюбивом. Но почему выпало на его долю столько жестоких испытаний? На всю молодость черным трауром легла утрата Елены, первой юношеской любви, чистой и пылкой, потом трагическая гибель пленительной ветреницы Риты, и вот опять… На этот раз самое страшное — впереди призрак безрадостной, одинокой старости. Живут же люди весело и просто: легко сходятся, без печали расходятся, иные даже не верят в любовь. Может быть, так лучше: без терзаний?

Груздев сел к письменному столу, попытался заняться, но только перебирал листы, испещренные его энергичными пометками, не в силах избавиться от ощущения давящей, разрывающей боли в груди.

Забывшись, сидел и смотрел в пространство одичавшим от тоски взглядом. Вдруг спохватывался: зачем он тут сидит? Им безраздельно владеет Надя, а она в последний раз находится в его квартире. Неужели было время, когда он мог свободно подойти к ней в любой час дня и ночи? Теперь от одной мысли о прежней близости останавливалось сердце. Милое существо, без которого жизнь опустеет, уходит к другому. А что делать? Хотя бы осталась возможность встречаться с нею на работе, ощущать ее дружеское участие в трудные минуты, которых еще немало будет в директорской жизни. Но она и с завода теперь, конечно, уйдет!

Это показалось чудовищным, потому что не только влечение страсти приковало Груздева к Наде. Мало ли на свете хорошеньких юных женщин, которыми можно увлечься! Но он полюбил в ней и родного по духу человека и наряду с горем личной утраты тревожился за ее будущее; ведь Ахмадша, пользуясь почти не ограниченной теперь властью, может оторвать ее от работы и, засадив в домашней тюрьме, изведет попреками ревности.

За окнами еще сумеречно, но рассвет приближался, последний рассвет под одной кровлей с Надей. Что она? Спит? Груздев представил золотистую тень ресниц, нежную округлость плеч, руку с раскинутыми во сне пальцами. Никогда больше он не встретит ее теплого полусонного взгляда, не прижмется губами к гибкой ладони, стыдливо и ласково отстраняющей его. Никогда!..

Резко отодвинув бумаги, Алексей встал и, твердо, но неслышно ступая, пошел в спальню.

Надя спала, но не так, как привиделось ему сейчас. Свернувшись калачиком, будто приготовясь вскочить при малейшем шорохе, странно маленькая, лежала она на широкой кровати. Ладони подсунуты под щеку, золотые колечки волос рассыпались по подушке.

Только сейчас, при боковом свете, падавшем из двери, открытой в столовую, Груздев заметил, как похудела она за последнее время, но на губах ее играла улыбка.

Затаив дыхание, он наклонился. Да, Надя улыбалась. Наверно, ей снился Ахмадша. Груздев вообразил его рядом с нею и ее, не стыдливо покорную, а страстно устремленную к любимому. Можно было сойти с ума от таких мыслей!

В это время Надя, ощутив его присутствие, беспокойно шевельнулась, вздохнула и, не раскрывая губ, не то заплакала во сне, не то рассмеялась.

«Чем же виновата она передо мной? Только тем, что встретила снова первую и единственную свою любовь?»

Долгим, запоминающим взглядом Груздев простился со спящей и вышел из комнаты.

43

До самого рассвета, словно оцепенев, он просидел у письменного стола; даже резкий телефонный звонок не сразу дошел до его сознания. Диспетчер, сначала не узнавший директора по голосу, сообщил:

— На полипропиленовой вспышка при сварочных работах. Есть пострадавшие.

Дальше Груздев не слушал, вызвал машину, на ходу накидывая пальто, выскочил на лестницу. Хорошенькая Глендем, недавно вышедшая замуж за Фариха, гнала так, что покрышки визжали на крутых поворотах. Груздев лихорадочно раздумывал: теперь только о том, кто пострадал на установке, отчего произошла вспышка? Не от того ли, что не пропарили емкость, забыли сделать анализ? Сверкнула мысль: упущение Нади. Печь сгорела — поправимое дело, даже если упала колонна — полбеды: все наверстывается дружной работой коллектива, но людские жертвы — тяжкое, чрезвычайное происшествие. Надя спит и улыбается во сне, не ведая, что на работе у нее аварийный случай. Груздев сам не мог бы объяснить, почему не разбудил ее. Пусть она даже не виновата, пусть не возникнет судебного процесса, все равно будет мучиться: ведь люди пострадали!

Возле полипропиленовой установки он раньше других увидел Федченко, хотя народу собралось порядочно.

— Откололи номерок, и это после правительственного-то поощрения! — крикнул Федот Тодосович, торопливо устремляясь ему навстречу.

Чувствовалось, что главный технолог был страшно зол, глаза его так и сверкали, а усы растрепались, повисли вниз, придавая лицу разбойничье и в то же время растерянное выражение.

— «Мавр сделал свое дело!» — прошипел он, подойдя к директору, и было непонятно, что он хотел этим сказать. Кто тут сыграл роль мавра? Огонь ли, взметнувшийся в емкости от сильного хлопка, или ротозей, допустивший аварию?

Груздев спросил отрывисто:

— Кто пострадал?

— Обожгло Юрочку. Сварщика сбросило с площадки. Слава богу, живы остались. Сплоховала Надежда Дмитриевна! — гневно говорил Федченко, не теряя своего разбойничьего и огорченного вида. — Этот хлопок — ее грех.

— Мой грех! — возразил Груздев.

Что-то вроде усмешки пробежало под усами Федченко.

— Поблажкой хотите задобрить?

— Задабривать мне Надежду Дмитриевну незачем. Уходит она от меня к Ахмадше Низамову.

Федченко побагровел от внезапной неловкости: заглянув по привычке на завод поздно вечером, угадал он вчера в одной праздно идущей парочке вроде бы жену директора, да не уверился в том. Вспомнил разговор с нею днем о своем приемыше и его невесте. Все-таки не остановилась молодушка ни перед чем, доломала жизнь Груздева!

— Где Юрий и сварщик? — спросил директор, подойдя к толпе и зорко оглянув приземистую колонну с открытыми люками (разговаривать дольше с Федченко не смог — от собственной откровенности перехватило в горле).

— Отправили «скорой помощью» в поликлинику. Барков с ними уехал, — доложила Голохватова, тоже совсем расстроенная.

Рабочие уже расходились. Шумели, возвращаясь в «пожарку», красные машины, от одного вида которых среди цехов завода становилось не по себе.

Груздев и Федченко вместе с Голохватовой прошли в ее кабинет. Алексей попросил соединить его с заводской поликлиникой. Ответил Барков:

— У сварщика перелом ноги. Сейчас наложат гипс — и в стационар. У Тризны ожог лица и головы. Первой степени ожог. Главное, живы, и глаза у Юрия не пострадали.

Груздев положил трубку телефона, с трудом перевел дыхание: вдруг зашлось после отчаянного биения сердце, даже в ушах зашумело.

— Что с ними? — нетерпеливо допытывался Федченко.

— Сварщику наложили гипс — сломал ногу. Зрение у Юры в порядке…

Голохватова всхлипнула от радости и сразу из нахохленной наседки превратилась в гладенького ястребка.

— Надо же случиться такому несчастью! Тризна полез в емкость через нижний люк, хотел проверить металлическую сетку фильтра. Башмаки у него с гвоздями. Искра получилась, что ли? Произошел взрыв. Юра находился в это время внизу, был в спецовке, но без головного убора…

— Еще один рабочий поднимался к верхнему люку, — напомнил Федченко. — То ли его просто стряхнуло, то ли сварщик, падая с площадки, сбил. Но тот упал удачно.

— Надежда Дмитриевна забыла пропарить емкость, ее смене это было поручено, а Юра понадеялся, не сделал анализа, и вот… — Голохватова огорченно развела руками.

Груздев молча вышел и поехал в поликлинику. Сварщика уже увезли в больницу. Юрий, белея шлемной повязкой, сидел в коридоре, о чем-то договаривался с Барковым. Увидев Груздева, он, пересиливая боль, улыбнулся, щуря припухшие глаза. Пушистые прежде ресницы и брови были опалены.

— Вину на меня, — сказал он, звуком голоса и каждым жестом обнаруживая нервное беспокойство. — Несмотря на свои убеждения, я легкомысленно поступил!..

— При чем тут убеждения? — со сложным чувством благодарности и печали спросил Груздев и вздохнул с облегчением оттого, что вид у Юрия был все-таки бодрый. — Какие убеждения?

— Житейские, — непонятно буркнул Юрий.

— Сейчас вам нельзя волноваться, молодой человек, — строго напомнил дежурный врач.

— Я не волнуюсь, но хочу внести ясность. — Юрий вплотную подошел к Груздеву, оттеснив его в сторону и вынудив присесть на диван, возбужденно потребовал: — Не нужно из-за этого дела трепать Надю! Я же знал… Я предчувствовал и обязан был сам все проверить на установке, когда принял вахту.

Он посмотрел на директора и внезапно умолк, увидев в черных его вихрах массу серебряных нитей — за одни сутки поседел Груздев.

Днем составляли акт об аварии. Надя, сначала испуганная, а потом очень собранная, решительно опротестовала попытку Юрия взять всю ответственность на себя:

— Моя вина — мой и ответ. Нет, не халатность… Просто упустила из виду.

Но все отлично понимали, что получилось это не просто. Свидание с Ахмадшой и разрыв ее с мужем, как и следовало ожидать, ни для кого не остались тайной. Избегая глядеть на нее, вспоминали, какой она была в последние дни, — ходила, на себя непохожая. Кое-кто припомнил и летний «заплыв» на устье Вилюги… Конечно, великое счастье, что люди при взрыве отделались сравнительно легкими травмами.

— Объявим вам строгий выговор в приказе, чтобы впредь упущений не допускали, — решил Груздев, тоже стараясь не задерживать взгляда на ее милом и гордом лице.

Выйдя из заводоуправления, Юрий, все-таки не усидевший дома, и Надя остановились на заснеженном асфальте.

— Зря я тогда позвал тебя для разговора с Юлией, — сказал Тризна. — Не будь этого, может, ничего бы и не случилось.

— Мы все равно встретились бы с Ахмадшой. А чтобы ты не брал на себя чужие грехи, тебя за чуб оттаскать надо.

— Если только он отрастет снова! — попытался пошутить Юрий, но ясно было, что ему не до шуток. — Доктор обещал, что отрастет, — торопливо добавил он, увидев, что Надя с трудом удерживается от слез.

— Прости меня! — попросила она с пылким сожалением. — Конечно, ты был прав, когда говорил, что «домашние» переживания надо оставлять у проходной завода…

44

Вся семья Низамовых сидела вокруг стола. Ужинали.

Ахмадша, уезжавший куда-то на целую неделю, только что вернулся.

— Мне дали отпуск на полмесяца без сохранения содержания, — пояснил он Равилю, который сосредоточенно кормил кашей маленького Рустема.

— Охота зимой брать отпуск! Будто нет лучшего времени.

— Времени у нас никогда не хватает! — беспечно, даже вызывающе весело возразил Ахмадша.

Совсем чужим казался он с несвойственной ему непонятно бойкой веселостью, и потому его оживление не понравилось отцу.

— Доверие тебе оказали большое, да, пожалуй, зря поспешили, — сказал Ярулла едко. — Вместо того чтобы проявить себя по-настоящему в новой должности, ты сразу гулять вздумал.

— Ничего, вот закончу кое-какие дела и тогда возьмусь за работу.

— «Кое-какие дела!» — передразнил Ярулла. Легкомысленный вид сына вызывал в нем нарастающее раздражение. — Прямо как жених глядишь, а еще инженер на ответственном участке!

— А разве инженер не может быть женихом?

Ярулла изумленно воззрился на своего упрямца, осененный, поперхнулся радостной догадкой. «Сумела-таки Энже покорить его!»

Сразу отмяк, сказал ласково:

— С того бы и начинал.

Но Ахмадша воспринял перемену в настроении отца по-своему: наконец-то он примирился с мыслью о Наде! Сегодня она переедет на квартиру родителей, а потом нужно устраиваться вместе по-семейному. Конечно, прежде всего следует сообщить новость родным.

— Если бы вы узнали, что я еду в Камск…

— В Камск? Зачем? Разве Энже в Камске?

— При чем тут Энже? — От Ахмадши, мгновенно выведенного из заблуждения, сразу так и пахнуло холодом: — Я договорился с Надей Дроновой.

— С женой Алексея Матвеевича? О чем же ты мог с ней договориться? — глупея от неожиданности, спросил Ярулла, но вдруг все понял и, избегая смотреть на домочадцев, побагровел, задохнувшись от стыда, обиды и горя.

Ахмадше стало боязно, как бы отца не хватил удар, но отступать было невозможно.

— Вы хорошо знаете, что мы давно любим друг друга, — сказал он с такой смелой задушевностью, что Равиль замер, поднеся ложку к открытому рту сынишки, и Минсулу, совершенно забывшись, восторженно посмотрела на брата: добрый тихоня-мальчик превратился в мужчину, готового защищать свое право на счастье.

— У Надежды Дмитриевны муж есть, — с трудом овладев собой, напомнил Ярулла.

— Что из того? Я сделал большую ошибку, она тоже, и мы стали несчастными людьми. Теперь пришло время это исправить.

— Даже за счет другого человека? Ты подумал о том, каково будет Алексею Матвеевичу?

— Он сам уже подумал обо всем и сказал Наде, что не хочет видеть ее несчастной…

— А я после этого никакой ее видеть не хочу! — запальчиво крикнул Ярулла, стукнув по столу кулаком.

Дребезжа, подскочили чашки и ложки. Маленький Рустем, тоже строжась, подражая деду, стукнул кулачком по тарелке с кашей, а Наджия скорбно воскликнула:

— Ой, аллах!

— Мы не будем жить с вами. Я перейду в Камскую буровую контору.

Отец молчал так долго, что Равиль не выдержал:

— Ну, раз вы условились, надо держаться твердо. Мне ее очень жаль было, когда она летом прибегала искать тебя на буровую. Я сразу увидел, что с ней творилось неладное.

Ярулла встал, яростно ударил о стол ладонью.

— Довольно! Я свое сказал. Ты, — презрительно кинул он Ахмадше, — тебя инженером поставили. Такое замечательное событие в жизни молодого человека, да? А ты взялся чужих жен отбивать?.. Впрочем, меня это теперь не касается. Я привык жить честно. Вот в чем вопрос! — И он пошел, широко и развалисто шагая, совсем так, как ходил, бывало, отпетая головушка Джабар Самедов; выходя на улицу, пнул ногой дверь, с силой захлопнул ее за собой.

— Властный у нас отец! — Равиль взял сынишку, уселся с ним на полу, на ковре, — и задумался, обняв руками высоко поднятые колени. Был он в пижаме, тапки на босу ногу: хорошо обогревали квартиру трубы от теплоцентрали. — Ничего, братишка, не робей!

— Теперь я не оробею.

— Правильно, милый Ахмадша! — сказала Минсулу, ставшая такой молчаливой в последние годы. — Нельзя ради обычая обрекать на горе любимого человека, а потом казнить себя вечными сожалениями.

Воодушевление сделало ее лицо прекрасным, и братьям стало неловко оттого, что они даже не поинтересовались ее избранником, которого так сурово отверг отец. Возможно, это был совсем неплохой парень!

— Посердится ати немножко и сменит гнев на милость, — предсказал Равиль. — Конечно, сейчас он взорвался из-за Алексея Матвеевича. Но, помяните мое слово, в душе себя же проклинает за свое упрямство в прошлом. Вот родится у вас ребенок, он сразу прибежит посмотреть на внука — в детишках души не чает.

— Он всегда был хороший, а вы своими глупостями доведете его до инфаркту! — твердо выговорила непривычное для нее слово Наджия. — Ну что ты, сынок, надумал?! — Она повернулась к Ахмадше, горестно всплеснула руками. — Зачем ты оброненный кусок с земли поднимаешь, когда тебе чистый на золотом блюде подают?

45

Всю ночь шумел ветер. Плохо спал в эту ночь Ярулла Низамов, ворочался с боку на бок так, что звенели матрасные пружины, вздыхал, думая о новой невестке-двоемужнице, о горе, которое причинила она Алексею Груздеву.

«Как цепь тяжелая, звено за звеном нижутся огорчения! Эх, Ахмадша! Золотой парень, а вот отбился от дома, от души отцовской оторвался!» Но, осуждая молодых, Ярулла в то же время чувствовал, что не может да и не хочет порвать совсем с любимым сыном.

Очень обидно ему было, когда, присушив его Ахмадшу, Надя Дронова вышла замуж за Груздева. Тут уж сам себя не понимал нефтяник: сватал сыну Энже, и, казалось бы, неожиданное замужество Нади оборачивалось к общему благополучию, но поневоле брала досада на нее, когда он видел, как несчастен Ахмадша. Если уж такая любовь у девушки, что она даже готова была умереть, то зачем же за другого замуж идти? А теперь не меньший протест вызывает у Яруллы ее уход от мужа.

«Если бы кто иной, аллах с ним! Но ведь речь идет об Алексее Груздеве! Можно ли знатного, заслуженного человека на посмешище выставлять?! Ишь ты, временно она за него выскочила! — размышлял Ярулла, прислушиваясь к шуму ночного ветра за стеной. — Видно, не по себе, девка, дерево рубить вздумала, а подсочить-то зря каждый сможет — живи с открытой раной».

Ветер шумит да шумит за стеной, наваливается на оконную раму, пробуя высадить ее плечом. Вдруг что-то зазвенит в трубах отопления, словно горсть монет серебряных прокатится, и сразу режет мысль: дома-то тепло, а каково сейчас ребятам на буровой? Спал бы себе до вахты, уткнувшись в мягкую подушку, но точит, гложет заботушка…

Разбушевался морозный зимний ураган. А снег не идет — гололедица. Ярулла садится в постели, смотрит на окна… За занавесками светят уличные фонари да шевелится зарево далеких и близких факелов. В мороз, когда тихо, факелы горят прямо, словно свечи, а в теплую погоду и в бурю светятся расплывчатыми пятнами. Никак не избавятся промыслы от этого транжирства!

Утром, серый после бессонницы, вышел Ярулла из дому. Пройти к автобусной остановке оказалось не просто: все покрыто коркой тускло отсвечивавшего льда. Ветер так и катил прохожих по улице.

Похожий на бурый парус в тулупе с поднятым воротником, старик Гайфуллин наехал прямо на Низамова. Он возвращался с ночного караула. Следом бежала лохматая собака со вздыбленной от ветра шерстью.

— Вот шумит! — Гайфуллин засмеялся, придержавшись за Яруллу. — Это неспроста. Когда сильно дует буран — умрет богатый старик. Однако я помру. Пора уже, а жалко.

— Жалко, так живи, — не шутя разрешил Ярулла. — Да ты ведь не богатый.

— Но и не бедный! На днях комнату мне дадут. Уже смотрел. Хорошая комната, только от вас уходить неохота.

— Неохота — не уходи!

— Не ушел бы, да стеснять вас не хочу. Женится Ахмадша, куда жену приведет? Сейчас он меня уважает, жалеет, а потом скажет: «Вот навязался, старый козел!»

Гайфуллин покатил дальше в своих подшитых пимах, придерживая полы тулупа, покачиваясь, балансируя, оберегая от падения старые кости, а Ярулла, горбясь и отворачивая лицо от резкого ветра, пошел своим путем, еще больше расстроенный.

День наступал пасмурный. Сквозь голые обледеневшие ветви молодых деревьев, словно воткнутых в тускло отсвечивавшие вдоль тротуаров сугробы, грустно смотрели темные окна домов, покрытых серыми шиферными крышами. Уныло-серым был лес на взгорье, а над ним растекалась уже совсем серая, местами аспидно-черная буранная туча, грозившая обильным снегопадом.

Повсюду блестел гололед, по которому шли машины с желтым мерзлым песком — посыпать улицы.

Ярулла сел в автобус. Ребята его вахты азартно обсуждали «пролазни» Эйзенхауэра в Африке и на Среднем Востоке, судили да рядили о том, как президент де Голь, опираясь на французский парламент, запродал американцам нефтяные месторождения в колониях Франции.

— Я бы всех колонизаторов из Алжира и Марокко поганой метлой вымел, — говорил бурильщик, горячась так, словно де Голь продал американцам Светлогорское месторождение.

Автобус то и дело буксовал на дороге среди обледенелых березовых рощ, сказочно искрившихся в лучах проглянувшего солнца. Там, где солнечные лучи пронизывали ледяной панцирь на стволах и сучьях, деревья горели червонным золотом, на теневой же стороне мерцали голубоватым стеклянным отблеском. Ветер пытался расшевелить это застывшее царство, но лишь скользил по голым сучьям, и только плети плакучих берез раскачивались и, наверно, звенели.

«Скоро этот пагубный гололед будет не страшен людям. А когда окончательно совладаем с природой, то научимся по совести управлять и собой, — думал Ярулла. — Заживет человек, да так, как нам и не снилось. А может быть, и мы, старики, краешком ту жизнь захватим».

46

Быстро миновала зима, вьюжная, студеная, не очень баловавшая хорошими днями буровиков и операторов на промыслах. Незаметно промелькнула весна, и вот уже лето опять пошло на убыль.

— Везде теперь стали бурить на воде, — с гордостью сказал Ярулла Наджии. — Экономию получили по всей стране в сотни миллионов рублей. А ведь это только начало. И какие скорости бурения даем! Прямо коммунистические скорости!

Наджия в ответ на рассуждения мужа молча кивала головой.

— Правда, экономия колоссальная! — подчеркнул Ярулла, привыкший к молчанию своей собеседницы, когда затрагивались серьезные вопросы.

Но за последнее время что-то стронулось и в сознании Наджии. Все чаще она начинала интересоваться далекой от нее общественной жизнью, стала появляться в клубе. Однажды Ярулла увидел ее на вечере, устроенном приехавшими из Казани поэтами и писателями. Его поразило, с каким вниманием и даже воодушевлением Наджия, окостеневшая в своих привычках, малограмотная женщина, слушала стихи. И не только слушала, но тихонько шевелила губами, то ли силясь понять, отчего такими звонкими становятся вдруг самые простые слова, то ли хотела их запомнить.

Принесли почту.

Ярулла сел у окна, держа газету в далеко вытянутых руках. Солнце сразу запустило золотую лапу в его еще густые вихры, простеганные нитями седины, помогая глазам, освещало газетную полосу. Не то чтобы молодился он, а просто не мог собраться сходить в поликлинику — обзавестись очками. Пора уже!.. Вот и руки не те, что прежде: сильные в запястье, широкие, с крепкими пальцами, а кожа на них отчего-то съежилась, сморщилась, и сразу видно: старик. Глаза, нацеленные на россыпь газетных букв, сейчас веселы. Еще бы: пишут о том, как увеличилась проходка без постоянной возни с глиной, добром вспоминают имя бурового мастера Яруллы Низамова! Не забыли и о трудностях, которые ему пришлось преодолеть. Все правильно, именно об этом он и говорил Наджии.

Бережно свернув и спрятав газету, Низамов прошелся по чисто прибранным комнатам, поглядел на жену, занятую шитьем.

«И она немало потрудилась, чтобы ты мог работать с полной отдачей сил, не щадила себя, — мелькнуло в его уме, — но очень уж простовата как человек, поговорить с ней не о чем. А может быть, это потому, что вечно сидит дома, занята только нудными домашними делами, заботами. Каждый день одно и то же. Откуда появятся интересные мысли? Посади тебя на кухню, и ты такой же будешь. Однако чего ты придираешься к ней, старик? Если бы столько делала для тебя и твоих детей любая родственница — благодарен бы был. А тут жена, самое верное и, казалось бы, близкое существо. Все вычищено, выстирано, приготовлено ее руками. Четверых детей выходила, вырастила. Но… но в этом ли весь смысл семейной жизни? Радости-то у него настоящей не было. И в молодости никогда не возникало желания приласкать жену, пошутить с ней, посмеяться, а теперь их супружеские отношения вовсе потеряли для него интерес: то устал, то раздражен. И ребенка теперь не ждать. Да чего уж там! Одно слово, старость, хотя и преждевременная! И оттого скучно дома… Помириться бы с Ахмадшой, да не пристало идти на поклон к мальчишке».

Кстати, пришла Хаят со своим первенцем на руках, завернутым в красное плюшевое одеяльца. Прибежала Минсулу. Сразу стало шумно, как в недавние времена, когда вся семья бывала в сборе.

— Он уже улыбается! — хвалилась Хаят, развертывая ребенка на родительской постели.

— Ну уж! — Наджия тоже повеселела. — Рано ему улыбаться.

— Честное слово! — уверяла Хаят, высвобождая крохотные ручонки сына из пеленок. — Мокрый-то какой! По уши! — укоризненно-ласково ворковала она.

— Вот это он умеет! — сказала Наджия, смеясь.

— Он все умеет! Смотрите, как держит соску! — Ребенок в это время нечаянно выдернул пустышку, улыбнулся, будто для того, чтобы доказать правоту матери, и стал бестолково затискивать в ротик вместе с кулаком перевернувшуюся соску. — Видите! Видите! — настаивала на своем Хаят, поправила пустышку и, расцветая от гордости, посмотрела на сестру и родителей. — Дома он спит неспеленатый. Мы его будем свободно растить, без всяких притеснений.

Минсулу склонилась над племянником, обронив с плеча тяжелую косу, хотела взять его на руки.

— Нет, нет! — ревниво запротестовала Хаят. — У него еще головка плохо держится, а ты не умеешь обращаться с маленькими!

— Ох, горе мое! — шутливо посетовала Наджия, в свою очередь любуясь на диво повзрослевшей дочкой.

А отец, глядя на Минсулу, с особенной остротой понял, как обидно ей слышать такие слова от младшей сестренки. Ведь хороша она, умна, трудолюбива, а семейного счастья лишена…

— С тобой-то я нянчилась! — сказала Минсулу в самом деле с обидой и завистью. — Думаешь, ты была крепче этого лягушонка?

— Ой, какая ты злая! — вспылила Хаят.

Не дослушав пререкания дочерей, Ярулла взял кепку и вышел на улицу: вдруг тошно ему стало сидеть дома. Постоял во дворе, людном в выходной день, и, не зная, куда себя девать, зашагал к автобусному вокзалу: потянуло на промысел, туда, где впервые пришла идея бурить на воде.

Автобус катил среди полей, уже покрытых кое-где нежной и яркой зеленью озимых. И жатва шумела в полях… Казалось, никогда еще не было такого обильного урожая. Часто нынче лили дожди, громыхали, ослепительно сверкали грозы, и солнце грело изо всех сил. Дружно трудилась природа, помогая людям, занятым в сельском хозяйстве. У нефтяников дела тоже шли в гору. Особенно широко разворачивались они в Камске, у Груздева и Дронова. Радовался этому знатный буровой мастер, только слухи об Ахмадше бередили душу печалью: не спешил сын пойти с ним на мировую.

Растет теперь малыш у Хаят… Ярулла прикрыл глаза, ощутив, как гулко, бросая в пот и слабость, забилось сердце. Таким же был когда-то Ахмадша и очень любил купаться. Но ванночки тогда у Низамовых не имелось, и Ярулле приходилось держать ребенка на ладонях, чтобы он не захлебнулся в деревянной шайке. А когда Ахмадша научился сидеть, смеяться и ударять по воде ручонками, купание его превратилось в настоящее удовольствие для всей семьи.

Вот и Исмагилово. Высоко поднялись ажурные мачты телеантенн, у весело светлевших каменных домиков.

Выйдя из автобуса, Ярулла огляделся и неторопливо пошел, но не к диспетчерскому пункту, а к нагорью. Рядом с асфальтированным шоссе тянулся проселок, размятый тракторами. В березовой роще между деревьями явственно блестели на солнце нити паутины — предвестники погожей осени. Густая, нескошенная трава, вымахавшая на полянах и опушках, легко колыхалась, рассыпая по ветру созревшие семена. Прозрачен свежий воздух, и небо с редкими белыми облачками, пронизанными солнечным светом, распахнуто, словно весной. Земля радовалась урожаю, как молодая мать своему первенцу. Ярулла, свернув с шоссе, шагал по лесной дороге, смотрел на могучие дубы, на березы, но видел то отчужденное лицо Ахмадши, то бледную Минсулу, и кололи сердце запросто сказанные, но жестокие слова Хаят: «Ты не умеешь обращаться с маленькими!»

47

Такая же дивная погода стояла в тот выходной день в Камске. Предосенняя короткая теплынь околдовала округу, и почти все население хлынуло на берег реки, в леса и на озера.

А Надя работала. Рано утром, расставаясь с Ахмадшой, она сказала тихонько:

— Мой дорогой муж! Я хочу приобрести… — Она помедлила, шаловливо поправив, вернее взлохматив, его прическу. — Ты ничего не имеешь против?

— Все, что ты хочешь! — Он обнял ее, долгим взглядом любовно посмотрел ей в лицо, словно они расставались на целый месяц.

— Я хочу ма-аленького мальчика, и чтобы он походил на тебя, но назовем мы его А-ле-ша.

Ахмадша рассмеялся, ошалев от радости, подхватил ее на руки и начал целовать, приговаривая:

— За будущего мальчика, за тебя, за нашу любовь, за Алешу! Хорошо, пусть будет Алеша. За то, что он спас тебя, за то, что вернул мне мою жизнь и радость.

Надя с трудом вставила между всех этих «за»:

— Ты сумасшедший! Разве можно теперь так обращаться со мной? Ты должен беречь меня, как драгоценность, а не душить и не подбрасывать.

— Хорошо, но на руки-то можно брать?

— Сколько душе угодно! — весело согласилась Надя, а он вдруг задумался, и все мальчишеское озорное исчезло в нем. — О чем ты думаешь? — обеспокоенно, требовательно и чуточку капризно спросила она.

Ахмадша взглянул на нее очень серьезно, но и с неожиданной печалью:

— Неужели у нас будет ребенок? Как много это значит!..

— Ты вспомнил о Ярулле Низамовиче?

— Да.

— Он был хорошим отцом?

— Необыкновенным! Он так любил нас…

— Пока ему не пришла в голову идея женить тебя на Энже?..

— Эта идея пришла к нему не вдруг, я же говорил тебе…

— Я помню. — Надя крепче обняла мужа, прильнула щекой к его лицу. — Давай помиримся с ним.

— Сегодня же съезжу в Светлогорск, — с готовностью сказал Ахмадша, и радуясь и тревожась.

Когда он взбегал по лестнице родного дома, все казалось ему прекрасным. Он был счастлив безмерно.

Наджия в столовой перебирала гречневую крупу. Занимаясь этим не очень-то увлекательным делом, она в раздумье беззвучно шевелила губами, хотя уже привыкла разговаривать сама с собой вслух.

Чтобы развлечься, она с давних пор повторяла мысленно историю о некрасивой, но доброй и умной девушке, которую никто не любил, пока не появился человек, рассмотревший под ее грубой внешностью большую, чуткую душу. А потом Наджия стала воображать, будто эта девушка она, и не только добрая, но и красивая, и Ярулла женился на ней не по решению родителей, а потому, что полюбил ее. Так она переиначила для себя всю историю своего замужества и иногда до того увлекалась мечтой, что вздрагивала, увидев в зеркале идущую ей навстречу грузную пожилую женщину с мохнатой родинкой на щеке. Наджия ненавидела эту родинку, которая напоминала ей о том, что до свадьбы Ярулла не знал ее в лицо. Где-то в городах, говорят, выводят бородавки, но разве могла она на старости лет заботиться о собственной наружности? Все осмеяли бы ее. И однако же теперь, когда дети стали взрослыми и забот по дому поубавилось, Наджия больше внимания стала уделять нарядам и тщательнее принялась укладывать свои еще роскошные косы. Но именно этот появившийся интерес к своей внешности вдруг помог ей сделать страшное открытие: Ярулла не замечал никаких перемен ни в платьях, ни в прическе жены. То ли он привык не замечать её скромной особы, то ли стыдился женского запоздалого тщеславия, выразившегося в робкой претензии нравиться ему, но одно стало совершенно ясно: он был героем ее затаенной мечты, но никогда не любил ее. Так, прожив до старости в кругу большой, как будто бы дружной семьи, стареющая женщина ощутила невыносимый холод одиночества.

Снова подумав об этом, Наджия вздохнула, посмотрела на открывшуюся в конце коридора входную дверь и растерялась. Прямо к ней шел… Ахмадша, блудный сын, осужденный ею за то горе, которое он причинил Ярулле. Он стал еще краше, возмужал, раздался в плечах. Значит, он живет хорошо, счастлив и нет ему дела до того, что у его отца отравлена старость, что его родную мать гложет глухая, ни с кем не разделенная тоска.

Наджия поднялась, отчужденно, с гневной скорбью глядя на сына, отталкивая всем своим видом попытку примирения.

Но это был совсем другой Ахмадша, которого она не знала. Он будто не заметил ее враждебности, подошел, порывисто и нежно обнял ее. Стараясь высвободиться из его рук, мать отвернула лицо, и он, вместо того чтобы коснуться губами ее щеки, нечаянно поцеловал в родинку. Наджия страшно смутилась, но Ахмадша все понял и обнял ее еще крепче:

— Анием, милая анием!

Тогда все большое, напряженное тело матери ослабело, и она судорожно глухо зарыдала без слез, потому что не умела плакать и не привыкла к тому, чтобы ее ласкали.

48

Поднявшись на вершину холма, Ярулла сел на обомшелый, теплый камень и поискал взглядом скважины, пробуренные его бригадой в Исмагилове.

Сыновья тоже хорошо поработали здесь. Он никогда не переставал думать о них, особенно теперь, когда распалась семья, он видел их редко. Равилю и Фатиме захотелось жить отдельно, и они перебрались в соседнее нефтеуправление. Рустемчик уже большой, ходит в детские ясли, и Равиль обещал привезти его осенью погостить у деда. Ахмадша ничего не обещал, ошалев от радости, уехал к своей Надежде и работает инженером в Камской буровой конторе. Осталась со стариками одна Минсулу…

Ярулла вдруг ощутил пронзительно острый толчок в груди. Может быть, потому стало так больно, что вспомнил еще о недавней свадьбе в Светлогорске: Зарифа вышла замуж за вдовца Мирошниченко.

Много лет минуло с той давней встречи в белой траншее заметенной сугробами деревенской улицы. Прошлой осенью смахнуло пожаром Большой Урман: за два-три часа при ураганном ветре сгорели старые избы. И за одну зиму отстроились урманцы заново. Могло ли в старину так легко избыться лютое крестьянское горе? Съездил Ярулла нынче в родную деревню, постоял над речкой, и всюду ему мерещилась прошедшая мимо его жизни Зарифа, ее большая звонкая любовь, все эти годы звеневшая, как весенняя капель, за его наглухо закрытым окном.

— Родная, любимая, теперь уже безвозвратно утерянная! А что я мог?! — прошептал Ярулла, и тут земля поплыла перед его глазами.

Только что он смотрел на промысел. Вдали виднелась веселая долина, избы татарского колхоза, виноградники его, тучно зеленевшие в лощинах. И яблони разбежались там по склону нагорья, словно девушки в разлетевшихся от пляски зеленых в крапинку юбках. Но вот нет ничего, кроме прозрачной голубизны с легкими перышками тающих облаков… Где-то светит солнце, и его тоже не видит Ярулла.

Лежит он, неловко раскинувшись на каменной глыбе, и смотрит в небо. Говорят, море такое же глубокое, а ни разу не пришлось увидеть его. И деньги были, и путевки давали, и туристскую поездку предлагали, чтобы повидал Ярулла иноземные государства. Но никак не мог собраться он в далекую поездку: все боялся пропустить что-то важное здесь, дома. Море! И без Яруллы шумит оно вольной волной. Стоят там, напрасно ожидая его, белые дворцы-санатории, и солнце играет на золотом песке никогда не виданных им пляжей. Ездила туда Хаят со своим Салихом. Ахмадша с Надей поедут тоже.

«Но домой Ахмадшу не тянет. Неужели разлюбил отца? Ну, может, перегнул я немножко… — Ярулла смутно припомнил свои огорчения, душевную муку сына. — Пожалуй, сильно перегнул. Упрямился. Но разве люди живут без ошибок? Многое доходит до разума потом, когда поздно поправить дело. Женился Ахмадша… Будет жить русская алтынчеч [9]с потомком Чингисхана, рожать детей от него. Ну и пусть живут, радуются!»

Неподалеку села на ветку пташка, почистила перышки и сначала робко, а потом в полный голос запела немудреную песенку: наверно, хотела порадовать Яруллу. Но он уже не слышал ее: новый удар в сердце пронзил его насквозь, до самых лопаток. Откуда-то сверху на лицо бурового мастера упал, точно капелька нефти, коричневый жучок, развел крохотные крылья, снова сложил их, а Ярулла даже не почувствовал его прикосновения.

Кругом дышала жизнь: перекликались птицы, внизу, на приволье пастбищ, подернутых у реки предвечерней серебристой дымкой, ржали жеребята, будущие победители на сабантуях, и незримыми потоками шла из глубины нефть — дар земли, поднятый на радость людям Яруллой Низамовым.

1959–1965 гг.

Лениногорск — Люберцы — Красный Ключ-на-Каме — Николина Гора

Примечания

1

Бисмилла — во имя бога, или: господи, благослови (мусульм.). (Здесь и далее прим. автора.).

2

Намаз — мусульманская молитва.

3

Шурпа — татарский суп.

4

Балиш — пирог, испеченный и поданный на сковороде.

5

Мурза — бай, богач (башкир.).

6

Шихан — островерхий холм.

7

Башкирские клички собак: Актырнак (Белый Ноготок), Юлбарс (Тигр), Карабай (Черный Бай).

8

Абый — почтительное обращение к старшему мужчине (татарск.).

9

Алтынчеч — золотокосая (татарок.).

Content

Коптяева Антонина Дмитриевна Том 5. Дар земли

Антонина Дмитриевна Коптяева Дар земли

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Примечания