Владимир Карпов

Танец единения душ

(Осуохай)

РОМАН

Сном чужого человека давно уже присутствовал для Алмазной сегодняшний день. Зато минувшее всё голосистее звало в своё приволье, творило в ней удивительную просторную жизнь.

Нездешние

Далекая тёмная точка появлялась на горизонте Матушки-Лены, будто протискиваясь между ясным небом и блистающей водой. Она набухала, как почка на ветке, разрасталась, ширя дыхание в груди, зазывая в свою плавучую жизнь. Становились различимыми возвышающаяся капитанская рубка, черные тяжелые борта. Карбасы, лодки, легкие якутские ветки, будто малые цепные собачонки, покачивались у берега на привязи. Приближалась, приветствуя гудком, самоходная баржа, которая сразу могла перевозить множество народа, грузы, скот, утварь.

На барже она впервые увидела нездешних.

Нездешние прибывали и прежде, во время войны. Но те были такие же, как свои: с онемелыми отсутствующими лицами, похожими на эвенкийских резных богов, словно здесь присутствовали только их тела, способные для ломовой работы, опоры, основы, а души были там, за тысячи километров, с отцами и братьями сражались за родину. Только дети у приезжавших в войну пугливо, с интересом озирались по сторонам, заживали рекой, лесом, и скоро становились неразличимыми с местными ребятишками.

После войны начали приезжать нездешние по всему — с иными взглядами, улыбками, движениями рук. Разговорами.

Тогда, после Победы, люди пребывали в непреходящем подъеме. Стоило выпасть незанятой работой минуте, начиналось веселье. Баржу поджидали всегда с гармошкой, песнями, частушками — пристань ходуном ходила от пляски:

Пароход идет по Лене,

Я сижу на берегу,

Моя мамка караулит,

Я сегодня убегу!

Чеканно выбивала дробь, прогибая дощатый пол, щекастая полногрудая девка. Двухрядка плясала в руках гармониста в полинялом кителе, и выделывал коленца, расписывая воздух окоймованным концом, его деревянный протез.

Ей тоже хотелось пуститься в пляс. Она была ловкой, не хуже мальчишек лазила по деревьям, и возраст подходил, когда девочки-подростки становились в ряд с взрослыми, а если и отличались от других, то лишь тем, что именно вокруг них, её сверстниц, начинали кречетами выводить коленца вчерашние солдатики, вдруг переставшие казаться дяденьками. И в тот раз она бы решилась. На берегу ещё себя уговорила: здесь, где только свои, пересилить себя трудно, а там, на барже, где будет больше людей, знакомые и незнакомые, обязательно выйдет в круг. Пойдет и на вальс — её уже приглашал один парень, но такой стыд перед ним взял, и ноги занемели, скосолапились страшно: прямо носок к носку сошлись. Она потом специально училась, нарисовав квадратик: и раз-два-три, по уголкам, и раз-два-три…

Под гармошку люди поднимались по трапу. Она, Алмазная, тогда еще называвшая себя как писано по метрике, Аганя, переступала ногами, натянутая внутри как тетива, стараясь виду не подавать. Перепляс роем закружился по палубе, словно опережая движение баржи, увлекая от берега на глубинные воды, в дальнейший путь.

Слева, прямо на борту, на его изгибе к носу баржи, сидела молодая женщина. Обычно матрос, работавший на судне, грозным окликом сгонял мальчишек, девчонок или иного подвыпившего мужичка, пытавшихся примоститься на борту. На этот раз помалкивал. Скручивал канат, которым привязывал баржу к железяке у пристани, и поглядывал на женщину, явно робея.

В те времена по Ленским весям немало было можно встретить писаных красавиц. Эта женщина казалась необыкновенной. Одета очень просто, по-рабочему: в кофточку и шаровары — так ни одна захудалая деревенская баба в дорогу бы не снарядилась. Но волосы гладко зачесаны, и длинная коса уложена ровными кругами за головой, припустившись на плечи, словно окоем якутской шапки. Она склонялась, ловила рукой брызги, и водная свежесть радовала её. При этом и улыбка, и движения были едва уловимыми, мягкими, плечи расправленными и приподнятым оставался подбородок.

Рядом с ней сидели и полулежали меж пухлых рюкзаков несколько девушек также с нездешним выражением лиц, с глазами, будто каждая из них была влюблена и любима. Двое мужчин наблюдали за пляской. Один был очень большим и, что совершенно неожиданно, в белой шляпе, какую Аганя видела лишь в кино; другой чернявый, бородатый и кудрявый, похожий на цыгана, только опять с тем же озарённым взглядом.

Голосистая ладная якутка русским выходом красиво выкатилась из круга и, широко поводя руками, поигрывая плечами, стала приглашать мужчин к танцу.

Если Лена тонногуна

Трудно будет харбыырга

Если девушка не любит

Трудно будет таптыырга

Она нарочно путала якутские и русские слова — так получалось задиристее. Перевода не требовалось: ясно, что как не поплаваешь по замерзшей Лене, так и с не любящей красавицей не получится никакого таптыырга.

Большой озоровато глянул на девушек, которые тотчас запросили: «Дядя Миша, коленца!»

Дядя Миша поднял глаза на красивую женщину, и она захлопала в такт музыке в ладоши, при этом, чуть отклонившись, посмотрела назад, за рубку со штурвалом, будто кого-то выглядывая. Мужчина снял шляпу, нахлобучил её на торчавший между рюкзаками угол лотка, какие бывают у старателей, и при своём грузном теле пошёл таким неожиданно легким переплясом, играючи, то будто застыв телом, выбивая ступнями мелкую дробь, то разудало чеканя прихлопами колени и грудь, ладони и локти, так, что за руками не уследишь. Голосистая якутка вытащила в круг и цыгана: плясать тот, как ни странно, не умел, но пошел вприсядку уткой, нарочно потешая людей, стараясь особо для той, что сидела на борту: шуточно, ретивым конем, скосил на неё глаз, выдал страдательную частушку:

Серый камень, серый камень,

Серый камень — пять пудов,

Серый камень так не давит,

Как проклятая любовь.

Она рассмеялась, и он плюхнулся на дощатую палубу к её ногам. Да и Большой, которого звали дядей Мишей, поглядывал на женщину, будто ждал одобрения. Неугомонная плясунья стала зазывать в круг и девушек. Первой вылетела, словно сорвавшись с места, крепкая девушка с ямочками на круглых щеках, по всему похожая на деревенскую, местную, только всё равно иная: светом в глазах, взглядом, словно бы за край леса!

— Еолохи, — почтительно протянул дед рядом с Аганей.

Она и сама уже поняла, что это геологи, люди, открывающие в земле, как говорили по репродуктору, природные кладовые.

В пляс пошли все девушки. И каждая при этом то и дело оборачивалась на женщину, которая теперь стояла у борта, хлопала в такт и нет, нет, да и оглядывалась вновь в странной тревоге назад, за рубку. Но и её подхватило веселье, крыльями лебедиными распростерла руки и пошла, да умело, как-то по особенному умело пошла. Местные чуть сторонились, гостеприимно уступали круг, подыгрывали нездешним.

Знай наших — жарил гармонист! Спустился на берег один, его заменил другой, пуще прежнего. А то случились вдруг сразу два гармониста, развёртывалась целая баталия: если один, расправив плечи, широко рвал меха, и пятерня его цепами била по ладам: другой — склонясь, словно врастая, сливаясь со своей гармонью, струил пальцы по клавишам путаными водорослями. Внезапно оба умолкли, заключая перемирие, закурили.

Девушки-геологи стали подталкивать одну из своих: «Сыграй, Поля». «Пожалуйста», — попросила и необыкновенная женщина. Девушка с удлиненным лицом и покатыми плечами в некотором оцепенении оглядела людей на барже. И Аганя почувствовала страх за нее, увидев ее глазами сидящего рядом деда с тлеющей «козьей ножкой» во рту, трех заросших старателей разбойного вида, которых не сумела разбудить гармонь и они только просыпались, пасмурно хмурясь, однорукого парня в тельняшке… Девушка осторожно положила на рюкзак похожий на рыбину чемоданчик, открыла его и в руках ее оказались скрипка со смычком. Аганя видела скрипку в книге — на иллюстрации к рассказу «Слепой музыкант», — поэтому догадалась, что это она. Спустя годы, когда Аганя сама стала поисковиком, она не раз удивлялась девушке, которая, кроме тяжелого необходимого снаряжения, несла в тайгу скрипку. Но тогда, на барже, воспринималось, что нездешние, они и должны быть со скрипками!

— Бетховен. Соната оппосианата, — объявила девушка, делаясь вдруг слепой. — Любимое произведение Ленина.

Аганя сама подалась и услышала общее доверительное движение вперед, к девушке, способной играть на невиданном инструменте любимую музыку самого Ленина, без которого, ясное дело, не было бы ничего, ни баржи, ни геологов, ни лампочек в домах, так и называемых лампочками Ильича…

«Нездешняя» положила скрипку на плечо, прильнула к ней щекой, отвела в сторону другую руку со смычком, на миг замерла, став похожей на лучницу, натянувшую до отказа тетиву перед выстрелом. И все замерли, притихнув, только баржа неровно бурчала, да река двигалась, обрываясь вдали.

Путь Агани лежал к родственникам на Ысыах, праздник начала лета: в якутском селе его особенно почитали. Устраивались состязания по борьбе, на конях, по перетягиванию, ловле оленей, а ей нравилось стрелять из лука — ой как нравилось!

Из лука — ох саа. Или из самострела — чаачар саа — тоже лук, только с прикладом, как у ружья. В книжках его называли арбалетом. Из лука — дальше, из самострела — точнее.

Так сладко было, наполнив воздухом грудь, натянуть тетиву, направляя конец стрелы чуть правее и выше цели. Вокруг, в двё шеренги, десятки неподвижных глаз, впившихся в тебя так, будто все они тоже ты, вместе с тобою смотрят вдоль стрелы, в цель. Потом замереть бездыханно, поймав единственный миг, когда рука тверда и выверен прицел — тью-ю — и сердце обмирает, и вся ты будто летишь стрелою, летишь над землею в ожидании вперед…

С нездешним звуком незримо вылетела стрела, выпущенная скрипачкой, срикошетила о сердце.

* * *

Нездешние поразили ее. Она и раньше догадывалась, и даже немножко знала о их существовании, потому что и сама была чуть-чуть нездешней. Так ей рассказывала мама. У нее в альбоме хранилась фотография дедушки Леонида, которого еще давно, при царской власти, сослали в Сибирь как революционера: на ней стоял усатый человек с гордо приподнятым подбородком, в цилиндре на чуть запрокинутой голове, как у Пушкина из учебника литературы. Дедушка после ссылки остался на вольных ленских землях, женился на красивой девушке из якутской семьи, у них родилась дочь — ее мама. Но с царским гнетом он примириться не смог. Так и погиб, как смотрел на фотографии, с высоко поднятой головой — во время Ленского расстрела, как один из руководителей стачечного комитета Андреевского прииска.

Ей было удивительно и лестно слушать на уроке истории в школе о Ленском расстреле 1912 года, и даже видеть в учебнике рисунок, где на крутом берегу реки царские служивые стреляли в непокорных рабочих.

Сжималось сердце, и чуть не плакала она, и так хотелось рассказать всем, что на рисунке, среди тех, кто отстаивал их счастье и торжество справедливости — был и ее родной дедушка.

В музыке скрипки послышались звуки выстрелов и посвист пуль. Увиделось, как с песчаного обрыва, точно такого, мимо которого проплывала баржа, упали, будто подкошенные, люди, скатились перекати-полем по песку, и среди них человек в цилиндре и галстуке.

Если за деда ее распирала гордость, то за отца — давило чувство вины. Не за него самого — она и помнила только, как он ее на коня перед собой сажал. А за то, что его отправили с Лены на другую реку, Колыму. Он был из кержаков. Кержаками называли старообрядцев. Их не любили. За скаредность, за иной лад — они не выпивали, не курили, не участвовали в общих празднествах. Жили особенкой, нелюдимо. Задергивали шторы, когда маршировали комсомольцы с красным флагом мимо окон.

За мамой ухаживал комсомолец, но полюбился ей парень из старообрядцев, Макар Лютаев. Страшно было идти в его семью — за тесовый забор, высокие ворота — но пошла. Окрестили ее по своему поверью, стала жить, не зная, куда встать, какую посудину взять. Бывало, рассказывала она с тихой улыбкой, помоет пол: выскребет его веником-голяком, блестит весь, как поструганный, — а свекровь возьмет да окатит его с порога помоями из ведра, сверкнув слюдянистыми глазами, дескать, кто так моет, косорукая! Бородатый, мрачный свекор ни на кого голоса не повышал, но при одном его взгляде все цепенели и бросались выполнять любое поручение. Здоров он был, кряжист: сено начнут метать, вспоминала мама с годами все умилительнее, всю копну подцепит вилами, и наверх! Жили, конечно, крепко, лошадей имели много, но и семейство было большое: двадцать человек вместе со снохами и детьми!

Скрипка вырвала из памяти бабий плач с привываньем: она, Аганя, крохотная, но уже на своих ногах, ворота широко распахнуты, во дворе столпотворение — коней выводят чужие люди, тянут за уздцы, а Каурый, встает на дыбы, упирается, и глазом, выворачивая его до белков, на нее смотрит, будто жалуется, защиты просит!

Так распалась большая семья. Отца и братьев в одну сторону отправили — звали-то их всех чудно: Иаков, Авраам, Евсей. Деда — в другую. Молчун молчуном, был, рассказывали, а когда пришли за ним, перекрестился двуперстно и сказал: «Камень, который отвергли строители, тот самый и будет положен во главу угла». Бабушка-кержачка осталась с единственным сыном — дядей Есей. Он от рождения был горбатым, поэтому его ни во время коллективизации не трогали, ни на войну не взяли. Дядя Еся разводил кроликов, всегда улыбался, особенно, когда за уши доставал крола из клетки, и тот дрыгался в его руке. Бабушка сначала пыталась Аганю заставить бить поклоны в темный угол, даже плеткой пригрозила. Но она, пионерка, встала перед отсталой бабушкой с высоко поднятой головой, как некогда дедушка революционер, — и та повесила плеть, вздохнув.

Агане было жалко всех: и правильного деда-революционера, и заблуждавшегося дедушку-кержака, и несознательного отца. Она уже учила историю СССР, и понимала, что надо было передать в коллективное хозяйство скот, лошадей, со всеми вместе начать работать, овладевать знаниями. И уж тем более порубить на дрова иконы!

Мать с ней, маленькой тогда, тоже переселили. В верховье Лены. Там колхоз был, люди жили в своих домах. А им с матерью дали комнату в бараке. Колхозники работали в поле, на ферме. А переселенцы — из двух бараков — на сплаве леса. В школе дети учились одной, но «барачные» так и оставались чужаками — «ссыльными». А тут еще и прознали, что она из кержаков. Это было самым постыдным для нее. Мальчишки иногда до слез доводили: «Кержачка». До драки доходило! Она хоть и некрупная росла, но сдачи давала.

Так что потом, с течением лет Алмазная не знала тоски по родному дому: как птенец из гнезда — вылетела, и навсегда.

После гибели дедушки-революционера бабушка якутянка тоже недолго пожила. Но многочисленные родственники по ее линии привечали Аганю, как свою, «кровиночку»: усаживали на почетное место, давали лучший кусок, не переставая с гордостью повторять друг другу и соседям: нучча — русская. И таким теплом обдавало сердце, так сладостно было чувствовать себя особенной родственницей, русской.

Скрипка умолкла. Был слышен шум реки: видно, капитан выключил мотор, и баржа беззвучно плыла по течению. Да чайка с криком упала на собственную тень; с брызгами высекла из воды серебро рыбины. Старые якуты говорят, что чайка — это дух девушки, насылающей слепоту. Почему слепоту?

Музыкантка с покатыми плечами опустила смычок и скрипку, глаза ее пылали, на бледных щеках проступили алые медяки. Аганя знала, что надо делать: аплодировать! Она видела в кино, как горячо хлопали музыкантам, а еще жарче — вышедшему на трибуну вождю. Но для нее это было внове, и руки немели. Девушка направилась к своим, склонив голову и пряча лицо — геологи разом весело забили в ладоши, прекрасная женщина шагнула навстречу, благодарно взяла за плечи, а за ней и девушки бросились обнимать подругу. Не в лад, непривычно, будто колодами, подубасили в ладоши и местные. Странно, дубов в Ленских землях не было, а все равно говорили: «дубасить».

Агане радостно было, и мысленно она припрыгивала вместе с девчонками, пока вновь не наступила тишина. Буркнул, нудно заурчал в привычной работе мотор, щемяще затянула гармошка. Она так и не осмелилась захлопать, сидела с растопыренными пальцами. И такая одинокость взяла, жулькнула сердце: только что Аганя казалась себе близкой этим удивительным нездешним людям, единого поля ягодой, и вдруг увидела себя в неразличимой дали от них. С ней это бывало, находило: почудится, что лишняя она для всей жизни уродилась, и отлетит душа: так говорят, с упокоенными происходит. Хотя Аганя, комсомолка, во всю эту поповщину не верила, но задразнят или просто ни с того, ни с сего: тело, руки, ноги отдельно, сами по себе начинают двигаться, а глаза — все со стороны видеть. Летом в овраг убегала: забьется в земную расщелину, под нависающий травяной козырек, и сидит, пока комарье и муравьи не выгонят. А зимой в подполе пряталась, где картошка: доискаться всем бараком не могли, а как нашли, ноги у мамы подкосились:

— Ты подумай! — слезами корила она. — Если — у нее получалось «елив», — елив на крышку подпола кто что поставил, так и задохнулась бы там!

Она поднялась, медленно, чтобы никто ничего не заподозрил, пошла на корму, за рубку со штурвалом. Здесь гуденье оглушало, дрожал метал.

Человек стоял, опершись локтями на борт, курил. Папиросу пригублял резко, чуть щерился, желваки поигрывали на худом лице, и вся сутуловатая фигура его была полна порыва, странного беспокойства.

Стало ясно, кого высматривала красивая женщина с ровно уложенной косой. Аганя невольно оглянулась, и женщина там, на носу баржи, как почувствовав, тоже обернулась. Аганю обдало смущение. Искоса глянула еще раз, и поняла, что женщина смотрела мимо, не замечая ее, — на мужчину, который будто в забытье не отрывал глаз от берега.

Берег был высоким, обрывистым, изрешеченным, как соты, чижиными гнездами. Чижи, похожие на обстриженных по краям ласточек, носились туда-сюда, будто пчелы, зависая с биением крылышек у своей округлой норки на вертикальном берегу, юрко прятались в нее, стремглав вылетали обратно.

— Сама са-адик я-а садила-а, — пропел неожиданно мужчина с подвывом бабью почему-то песню. И не то, что не заметил, как запел, а от радости, оттого, что редкое чувство выпало.

— Хорошо у вас! — повернулся он круто к Агане. — Я много где бывал, много рек видел, но такой реки!..

— А вы откуда? — стало вдруг очень просто Агане.

— Ох, откуда я? — мужчина заулыбался, почесал затылок как мальчишка. — Вообще-то, с Волги.

— С Волги?! — изумилась Аганя. — А Волга намного шире Лены?

— Волга уже. Такая она ближе к устью. Лена шире.

— Лена шире?! — засомневалась Аганя. Она знала, что Лена очень большая река: шире трудно было представить. Но Волга — во всех учебниках так писали — великая русская река!

— Шире. Сибирские реки — Обь, Енисей, Лена — движущиеся моря!

Аганя и сама почувствовала себя больше и красивее.

— А вы ищете полезные ископаемые? — становилось все смелее она.

— В принципе, да.

— Уже много нашли?

— Нет. Без тебя пока никак не можем справиться, — подшутил мужчина.

— А если так и не найдете? Вас с работы снимут?

— Снимут. Поэтому найдем.

— А как найдете, уедете отсюда?

— Мы насовсем, — улыбаясь, но серьезно посмотрел мужчина. — Если, конечно, ты категорически не против?

Он был молодым еще. Скорее парень, чем мужчина, когда присмотришься. Но на лбу дужками играли морщинки, и глаза, как бы он ни шутил и ни посмеивался, смотрели переживаючи.

Как заговорил, так же внезапно вновь повернулся к берегу.

— Кориолиса силы, — произнес мужчина как бы сам себе.

Аганя потянулась переспросить, да застыдилась.

— Есть такое понятие в динамике, — опомнился он, — по которому все реки Северного полушария намывают правый берег.

— Мы по географии проходили! — Обрадовалась Аганя. — Только вот название то ли нам не говорили, то ли я забыла?

— По имени французского ученого — Кориолиса силы, — повторил он так, будто у него с этими силами были личные счеты.

Постоял минуту в задумчивости, вздохнул и, кивнув подбадривающе Агане, пошел к носу баржи. К своим. Среднего роста, худощавый, плечистый, резко, порывисто, с нажимом ступая под каждый шаг.

Агане почему-то захотелось плакать. Хорошо было, парила душа, а плакать хотелось. Силы этого Кориолиса и ее стали сносить — прямо вот брык за борт, и все. И баржу заносило вправо? И все вокруг шло кувырком. Слезы теплые потекли, и она пошла дальше, прячась от людей.

За кормой вода кружилась и пенилась кобыльей мочой. Она сопротивлялась такому сравнению в своей голове, но еще тверже в сознании жили якутские приметы и рассказы родных. Кобылу они оценивали по густящимся и взрывающимся пенным пузырям, оставшимся после бьющей в землю струе. Но что особенно вводило в краску, также оценивалась и девушка.

— Ты сильная, — сказала ей троюродная сестра, когда они после обильного чаепития с кумысом сходили на зады. — Счастливой будешь!

А поздним вечером, когда с другими девчонками они собрались на лавочке у ворот, сестра скрытным голосом, цепенящим все тело, в темноте, рассказала, как выбирал себе жену древний пращур рода якутов.

«…Были у богача, вора, разбойника Онохоя две дочери. Старшая — худая, черная — Растрепанная Коса. И младшая — белолицая, прекрасная как солнце, — Нурулдан. И захотел Онохой выдать свою любимицу за лучшего работника, тоже вора и разбойника, Эллея. Тот, был хитрым, высмотрел, куда девушки тайком ходят: после Нурулдан не осталось ничего, точно дождик покапал. А после старшей — на земле белела пена, как взбитые сливки. „Не нужна, — сказал Эллей, — мне твоя неженка. Отдай мне Растрепанную Косу.“ Эллей женился на старшей, от них пошло большое богатое потомство. А младшая не выдержала позора и обиды, удавилась на своей длинной косе…!»

Не придала бы, конечно, Аганя значения этому отсталому и глупому предрассудку, но счастливой быть хотелось — ой как хотелось!.. Пусть таким будет знак, лишь бы он был.

Счастливой быть хотелось, только похожей при этом на гордую Нурулдан!

Геологи сходили на берег. Не только Аганя, но и многие на барже, провожали их, прильнув к левому борту. Махали прощально, желали счастливо отпереть кладовые земли! Первым легко, как и был в пляске, спрыгнул с трапа крупный дядя Миша в белой шляпе с красным кантом; за ним девушка с ямочками на щеках помахала обеими руками; скрипачка сошла, всем улыбаясь; цыган с бородой потряс над головой крепко сжатыми руками; подняла высоко ладонь и покачала ее, будто поглаживая сразу всех, женщина, похожая на Василису Прекрасную. Последним ступил на берег тот жилистый, резкий в движениях, мужчина, с которым разговаривала Аганя на корме. Он шел, будто никого не было вокруг, и лишь в последний момент, словно опомнившись, повернулся и, как показалось Агане, отыскал глазами, подмигнул именно ей, вскинул пять.

В дни празднование Ысыаха Аганю не покидало ощущение, что она не ходит, а летает. Вокруг танцевали, пели, но ей больше нравились состязания. Будь она парнем, тоже вышла бы на схватку в борьбе хайсыгай. Когда борются русские, то им важно положить противника на лопатки. Здесь достаточно, чтобы соперник коснулся земли, пусть даже рукой. Поединки кончаются быстро — одна пара, другая, а потом — победители. Но еще быстротечнее соревнования по перетягиванию палки: двое садятся напротив, упираются друг в друга ногами, крепко берутся руками за палку, расположенную поперек, — и тяни рывком на себя. Агане так хотелось попробовать, что спина задеревенела от усилий: они с сестренкой за парнишку с легкой полоской усиков переживали. Он пыжился, старался изо всех сил, глаза пучил, и победил как раз, другой. Но потом грузный мужчина одолел его шутя, оторвав с места, как закостенелого человечка.

В стрельбе из чаачар саа — состязались только дети и подростки. Она уже вышла из того возраста, но как русскую — нуучу — ее зазывали все, а ей и не хотелось отказываться. Цель словно сама летела навстречу и нанизывалась на копье стрелы. Одолеть нуччу для якутских мальчишек было делом чести. И они привели того, кто поражал цель с любого положения, и кому не могло быть равных. Это был все тот же юный борец с темным пушком на губе. Его называли Эндэрей. Или просто по-русски — Андрюша. Он сам подавал противнице-нууче стрелы, и глаза его сверкали радостью, словно две стерлядки в прозрачной воде.

Вместе, наперегонки, они отмеривали землю прыжками икылыы, делая по двенадцать скачков на одной ноге. Потом также, но со сменой ног — состязались в прыжках ыснадга. Под смех прыгали по-заячьи — куобых — обеими ногами! И каждый раз перед первым прыжком Аганя назначала глазами рубеж и загадывала: допрыгну, значит, получится, доскачу, значит, выйдет, преодолею… И сама себе не могла признаться, о чем подумывалось, и таила это в самой себе. И все у ней ладилась и получалось: как кузнечик скакала, дальше многих парней, не уступая ловкому Андрюше.

Её хвалили, сестра восторгалась, лучший из стрелков не сводил глаз. Она стыдливо прятала взор, ибо душа её глядела неведомо куда, где нездешний задумчивый человек искал полезные ископаемые.

Христов камень

Осенью Аганя отправилась в Иркутск, куда обычно уезжали из поселка понадеявшиеся на иную судьбу молодые люди. Устроилась на Востсибэлемент: наклеивала этикетки на батарейки — шлёп, круть, шлёп, круть. Скоро почувствовала: пусть и не тяжелая, но монотонная работа, не по ней. Пошла в рыболовецкую артель на Байкале: омуля ловили, вкусного, но мелкого в сравнении с ленским. Это было интереснее, но тут и прослышала: открылись курсы коллекторов в Управлении геологии. Радёшенька — туда, только бы приняли.

Она искала класс, где должны были проводиться занятия, приоткрыла дверь, и обмерла: за столом, склонившись к какому-то аппарату, к бинокуляру, как узнала позднее, сидел знакомый ей русоволосый человек. Он смотрел в глазок, будто охотник в прорезь прицела: подав вперед плечи, накренив голову, физически ощутимо всем нутром вырываясь туда, в сверкнувшую искорку на кончике пинцета. Рядом длинной вереницей лежали бумаги с чертежами. Образовавшийся сквозняк приподнял бумаги, мужчина резко обернулся. Аганя торопливо прикрыла дверь, и бросилась опрометью вниз по лестнице.

За день она узнала, что за этой дверью — лаборатория, недавно созданная, в ней работает минералог из Ленинграда, сам только после институтской скамьи. Называли его все по фамилии: Бобков. «Светлая голова», — сказал один курсист. «Больше ставит из себя», — отрезал другой.

Аганя подходила к лаборатории вечером. Сочился свет из-под двери. Посмотрев по сторонам, дыхание затаив, она заглядывала в замочную скважину: видела человека, который то сидел согбенно, то вдруг распрямлялся, радостно потягивался, взъерошивал свою русую шевелюру! Она ещё постояла возле здания перед одиноко светящимся окном.

— Ты чего здесь? — остановился рядом староста курсов.

— Гуляю, — пошла она так, вся из себя непринужденно.

— Общежитие скоро закроют!

И Аганя как бы заторопилась в общежитие.

— Геология делается не в кабинетах, — выступал, указав на свет в окне, староста знатоком. — В маршруты надо ходить!

Она решила выследить русоволосого знакомого по фамилии Бобков ранним утром: встретить, будто невзначай перед началом работы. Заняла позицию у входа в лабораторию — так, чтобы он как пошел, а она навстречу: «Ой, здравствуйте! А я вот тоже здесь, приехала учиться!» — придумала она сказать.

Ждала, ждала, и даже выходила навстречу, заслышав шаги по лестнице. Но один раз наткнулась на уборщицу, машинально произнеся:

— Здравствуйте, а я приехала учиться.

— Учись, учись, кто ж тебе… — пробурчала недоуменно та.

В другой раз попала тоже, видимо, на студента. Но этому она уже сообразила не докладывать. Наконец, дернула дверь — человек сидел в той же позе, будто и не минула ночь. Оторвался от бинокуляра, повернулся в задумчивости, все еще пребывая там, в стекляшке своей. И глаза — слепые, блестящие, как весенний лед.

Она вновь прикрыла дверь, но убегать не стала. Ждала: пусть подойдет, откроет, увидит её. За дверью раздались шаги, и два резких оборота ключа, как воротом в душе. Опустила голову от стыда перед собой.

Так и на занятиях сидела, глядела исподлобья.

Вдруг — шаги: резкие, спешащие. И голос, поздоровавшийся как бы с собой. Странный человек, встречи с которым она так ждала, стоял перед классом, широко расставив ноги, и молчал.

Преподаватель, словно очнувшись, оглядел класс, и заулыбался, приподняв удивленно брови, как бывает, когда неожиданно встречают старого знакомого. Он узнал её, — и у неё чуть не выпрыгнуло сердце!

— В тех местах, где я родился, неподалеку от Волги, некогда упал метеорит, — резко провел Андрей Николаевич рукой по волосам. Говорил он так, будто не урок вёл, не лекцию, а просто вспомнил, кстати, интересный случай: —Это было давно, а точнее: четвертого сентября одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Но люди помнили об этом. Рассказывали. В пасмурное раннее утро крестьяне мордовского села Новый Урей на берегу речки Алтарь пахали поле…

Ей увиделась светлая река, крестьяне: как перепахивают они сухое осеннее поле на зиму, тянутся в залатанной одежке за худыми лошаденками — ведь это не в советские времена, а еще при царском гнете было!

Крестьяне торопились: с севера и востока небо затягивали тучи, свет темнел, вот-вот должен был разразиться гром и хлынуть ливень!

Вдруг яркая вспышка озарила окрест. Небо полыхнуло… и оставалось таким, сияющим. Потом словно треснуло, и вдарила пушечная канонада.

Людишки попадали, прильнули к земле. Аганя хорошо, всеми телесными жилочками помнила, как страшна в поле гроза: самые горделивые мужики бежали от телег, сторонились деревьев… А там, на реке Алтарь, не гроза, не молния, а что-то непонятное — громыхало и слепило, хотя лица утыкались в землю и сомкнуты были веки.

Она поймала себя на том, что втянула голову в плечи. Поводила, не двигаясь, зрачками по сторонам: все в классе сидели, будто те напуганные крестьяне.

А там, на поле, нашёлся один мужичок, посмотрел храбро вверх — и увидел падающую с неба огненную стрелу. Этим мужичком почему-то Агане представился Бобков. Он, как и другие, лежал ничком на земле, только с поднятой головой. И видел — небо вновь пробороздил небесный огнь и угодил в пашню, перед самой землей превратившись в огненный шар. А следом и третья огненная стрела разорвала небо и пылающим шаром угодила за лес, туда, где болотина.

Наступила тишина. Опять сделалось сумеречно. А после ярких вспышек в глазах у людей вовсе был мрак. И пока все лежали, так ничего не увидев и не поняв, этот, бойкий, встал, пошёл к тому месту, куда, как он приметил, упал огненный шар. Остальные услышали, что один поднялся. Оторвали головы от пахотной земли, смотрели вслед, ждали.

Бойкий мужичок остановился, рукой махнул всем, улыбаясь. Перед ним, на дне ямы, лежал самый обыкновенный с виду черный камень.

Камень был горячим, и пришлось ждать, поплевывая на пальцы и, пробуя, когда остынет. Наконец, всё тот же норовистый мужик взял камень в руки, и лицо его стало меняться в изумлении: на вес небесный посланец оказался тяжелым не по размеру.

Преподаватель стоял перед классом и его рука с жесткими растопыренными пальцами, будто и в самом деле пробовала на вес тяжелый черный горячий камень.

— Там же, на поле, на берегу Алтаря, — продолжал он, — нашелся и хитрый мужичок, староста…

Аганя невольно глянула на старосту курсов: тот смотрел строго, чуть прищурив глаз.

Таким же увиделся и хитрый деревенский староста: да они, старосты, все на одно лицо. В строгости, с прищуром Хитрый последним приблизился к Бойкому. Взял из его рук камень с тем значением, что это лишь он, доложив кому следует, может разобраться, зачем и почему стали падать с неба камни. Хитрый завернул камень в тряпку и забрал с собой. А вскоре начал продавать его на вес золота, по крохам, как исцеляющий, дарующий силу «Христов камень». Так оно и выходило: с неба упал, да еще на берег реки Алтарь — Христов он и есть. Крестьяне его просто съели!

Весь класс прыснул смехом. И только курсовой староста сидел с таким видом, будто и в самом деле был хитрым мужичком, распродавшим «Христов камень».

— У моего деда хранился кусочек этого камня с той поры, — как-то вдруг беззащитно, по-ребячьи заулыбался преподаватель. — И я хорошо помню: когда кто-нибудь у нас в семье сляжет, так дед достает кусочек камня, крошечку отламывает, перемалывает в ступе, разбавляет с водой — и дает, пей!..

В сердце Агани словно две петельки переплелись: её ведь почти также лечили! В лет пять с малярией она лежала, при смерти, говорят, была. Помнилось: бабушка бросает в кипящую воду пригоршню земли и кажется, будто это сама её землистая рука расслаивается, отрывает от себя часть. Земляным отваром поили маленькую Аганю, и она за неделю встала на ноги.

— Второй камень, упавший в лес, — указывал Андрей Николаевич, словно тот можно было увидеть, — люди тоже сумели найти. И если бы о метеорите не прослышал городской учитель Барышников, быть бы и этому камню съеденным! Но Барышников переслал камень в Петербургский Лесной институт, — и свершилось научное открытие! В осколке метеорита впервые в мире — подчеркиваю, впервые! — был обнаружен алмаз космического происхождения. Количественное содержание алмаза в нём оказалось очень высоким: более одного процента. Разновидность подробных метеоритов стали называть уреилитами. По названию деревни, которая скушала, может быть, лучшую часть первого уреилита. Когда я стал учиться в институте, то понял: чтобы постичь камень, минерал, нужно в своем роде его разгрызть: глазами, сознанием. Надо сжиться с ним, понять его биографию…

Бобков резко перекидывал тело с ноги на ногу, будто приноравливался к прыжку. Руки его с цепкими пальцами постоянно сминали воздух, словно бы лепили невидимый жесткий ком, как бы сбивали маленький земной шарик.

Камешков, как выяснялось, будто орешков, требуется нащелкать воз и маленькую тележку: разновидностей минералов насчитывалось более трех тысяч, и каждый имел множество подвидов и классов! Но как говорил немецкий поэт Гете: «В мире минералов самым ценным является самое простое». Алмаз, что в переводе означает — неодолимый!

В глазах Агани все еще стояли небесные огненные полосы. Минералог в них и сам казался твердым и неодолимым.

Она выходила из класса и чудодейственным заклинанием, дальним эхом в ней продолжали звучать непонятные слова: «октаэдр», «ромбододекаэдр», «силуэтные формы»… Никогда ничего интереснее Аганя не слышала: не было ничего удивительнее в ее жизни!

— Какой-то током ударенный! — засмеялся кто-то. — С три короба нагородил!

— Зато интересно, — раздался иной голос. — С познавательной точки зрения.

— Интересно-то, интересно, — продолжал первый не то с осуждением, не то с восхищением. — Только вот зачем нам всё это надо? Я и на молибден ходил, и на олово — зачем там всё это?!

— Я три года в окопах, — процедил третий. — А он каким-то фрицем тычет.

Она знала, что поэт Гете жил давно, в старинные века, а все же в душе слово «немецкий» вылезло задоринкой, откликнулось словом «война». А курсисты в основном были намного старше ее, войной битые.

Староста кивал, будто «жалобы» поступали лично ему.

— Враг народа, — подвел он черту.

Следующего урока по минералогии Аганя ждала, как чуда. Но вместо Андрея Николаевича — теперь она уже знала его имя и отчество, — пришел другой учитель. Аганя едва дождалась конца лекции.

— По требованию актива. — Насупил брови староста курсов на её вопрос.

Она понимала, что «актив» — это староста, комсорг и парторг — среди курсантов были и коммунисты. Но как ей не понравилось такое слово — ой как не понравилось!.. Аганя сорвалась с места, вновь догнала старосту.

— Старшим товарищам виднее, — бросил он коротко и сурово.

Прежде, когда она слышала подобные слова, то была согласна. Руководству, конечно, виднее. Но сейчас они придавили, будто тяжела плита. Будто и она повинна в этом «требовании актива».

Близких подруг у неё никогда не было. По выходным это чувствовалось. Она любила ходить в городской сад, стрелять в тире из «воздушки». Переломила винтовку, заложила пульку, прицелилась — пык! — и кукушка из окошка выглянула, закуковала. Пык — и завертелась мельница, пык — и мимо… Призы брало часто, но на радостях, в азарте «простреливала» всё да последнего!

На этот раз всё уходило в молоко. Мысли не клеелись, душа ни к чему не лежала. Она погуляла по горсаду: люди взлетали на качелях, девчонки нарочито взвизгивали, а парни пуще поддавали жару. Мелькали лица с расширенными радостно глазами на карусели. По разлинованной площадке катались дети на машинках с педалями. Всё было хорошо, но ей представлялось, что где-то сейчас человек со светящимися хрусталиками в глазах убит горем. Виделся он просто: перед бинолякуляром своим, всё сидит, и застилает бельмастое горе глаза ему!

Зашла на стадион: любила она смотреть всякие соревнования. И даже тренировки: здесь постоянно занимались студенты физкультурного института. Самой хотелось и в яму эту попрыгать, с песком, и через барьеры, но не выйдешь же ни с того, ни с сего. А уж как в футбол хотелось поиграть — на воротах постоять, — мяч бы, казалось, она никогда не пропустила, из любого угла успела бы схватить, не зря же её в детстве сравнивали с кошкой!

Устроилась повыше на деревянной трибуне. Парни по полю гоняли мяч. Сразу бросился в глаза один: ловкий, тонкий. Он получил пас и так стремительно пошёл по правому флангу, перед вставшим на пути защитником резко взял влево, мгновенно круто изменил угол движения, набрал скорость, дал длинный пас. У ворот образовалась сутолока, мяч переходил от одних к другим, взвился свечой — тут опять вылетел этот, юркий, и с оттяжкой, головой направил мяч в ворота. У Агани перехватило дыхание: Бобков! Знакомо откинул плечами ворот рубахи, развернулся, побежал к центру… Маленькое личико, свернутое как пожухлый лист, на нём-то и глаз не видать… Агане даже обидно стало, что какого-то обычного парня она могла принять за самого Андрея Николаевича!

На работы обычно люди уезжали весной, к началу поискового сезона. Но из Соколиной пришел срочный запрос, и ответственную Аганю отправили в зиму. Выдали рюкзак, спальный мешок, паёк.

Перед отъездом она решительно постучала в дверь лаборатории. Никто не открыл её, не отозвался. Заглянула в замочную скважину: глазок бинокуляра одиноко смотрел на опустевший стул.

Крючочек-петелька

Лететь предстояло самолётом! Когда Аганя приехала в Иркутск, то специально пошла на аэродром, чтобы посмотреть, как взмывают в небо железные птицы. Самолёт больше походил не на птицу, а на самострел. Только вместо наконечника стрелы — пропеллер, словно мельничная лопость. Пропеллер начинал медленно раскручиваться, причохивая, как бурят на лошади, множился, делался в глазах спицами вертящегося колеса, обдавая потоком сбивающего с ног воздуха. Ожившее тело самолёта вздрагивало, словно прорывало невидимые путы, летело стрелой и успокоено воспаряло над землёй.

Аэроплан, аэроплан,

Посади меня в карман.

Кричали ребятишки и бежали вдоль улицы, когда самолёт пролетал над городом. Она мысленно повторяла за ними эти слова, поднимая голову к небесам. Полетать хотелось — ой, как хотелось! Небо манило с того самого мгновения, когда аэроплан с гулом проплыл над деревней: дети и взрослые, оставив дела, смотрели вверх в полном безмолвии.

А в кармане пусто,

Выросла капуста.

Забавлялась дальше городская ребятня. Ей казалось это нехорошей дразнилкой, обижающей самолет. Аганя поджимала крепче губы, охраняя благоговейную чистоту перед летающим дивом, зовущим за собой туда, где высь и даль.

С рюкзаком за плечами она шла на аэродром, и видела себя со стороны глазами той девчонки, которая впервые повстречала на барже нездешних, геологов. Ей казалось, что сейчас иные девчонки глядят на нее также. Было неловко от этого чувства гордости собой, своей особенности, и было счастливо. Она шагала по ровному полю аэродрома, поднималась по стёртым до белизны ступенькам металлической лестницы — по трапу! — заходила внутрь самолёта, как тот человек, который жил в чреве рыбы-кит, устраивалась на брезентовом сидении, глядела в круглое окно иллюминатора, и всё не верилось, что это происходит с ней, и она, простая сельская девушка, полетит на самолёте, и вместе с теми удивительными людьми станет искать полезные ископаемые. Ценные минералы, как учили на курсах.

— Поговаривают, под Киренском самолет разбился. Ветром дунуло, и он прямо об землю. Перевернуло, — вытирал со лба пот носовым платком, как промокашкой, полноватый мужчина.

Ему не ответили. Аганя же напугалась, что из-за его слов самолёт может не полететь.

Двигатель заработал. У одного из провожающих сдуло шапку, он погнался за ней, смешно взмахивая руками и цепляя воздух, словно ловил для похлебки мечущуюся по двору курицу.

Самолёт гудел всё сильнее, будто набирался злости. Как здорово! — громче мотора билось её сердце, — что живет она в советское время, в стране, строящей социализм. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» — полнили необъятностью строки песни. Сказка — уже делалась былью!

Аэроплан, как бы радостно привизгнув, сорвался с места и понес Аганю в своём «кармане» вперед. От резкого движения настежь распахнулась дверь в кабину пилотов. Открылось небо, несущееся встречь.

В восторге Аганя схватила за руку попутчицу, случившуюся рядом, и оторопела: такая же девчонка, ровня ей, сидела и вязала — крючочек, петелька, крючочек, петелька…

Киренск находился на острове. И с высоты казался удивительным громадным кораблём, закованным белыми льдами Лены.

На Витиме засели надолго: разгулялась метель.

В билетной будке при аэродроме ожидающего народу было: не продохнуть! Попутчица, которую Аганя мысленно окрестила Крючочек-петелька, также летела от геологоразведки. Лётчики устроили их «с комфортом»: определили в маслогрейку для самолётов. А сами заспешили по пурге в посёлок на танцы. Звали с собой, сразу предупредив, что обратно придётся возвращаться одним. Ничего себе! На улице белым-бело, в трёх шагах можно заплутать.

Девчонки настелили досок на железные бочки с заправочным маслом, сверху положили спальные мешки. Красота! За стенами завывало, а у них было тепло, светло, мягко. Крючочек-петелька, как села, вытянув по постели ноги, с клубком ниток, надвинув на нос очки, будто старушка, так только спицы замелькали. И не поймёшь: то ли у неё взгляд такой, сведённый к переносице, то ли такая до работы жадная.

День задувало, другой. Лётчики совсем запропали.

Про Витим ходила дурная слава. C малых лет Аганя слышала страшные истории. Про гулящих женщин, которые словно магнитом притягивали мужчин, старателей с намытым золотом. Вот он и не хочет, и знает, что обман ждёт, а она как глазом поведёт, да грудью подернет, так мужик и идёт за ней. Обольстительницы заманивали старателей в кабаки, опаивали, а потом лихие люди, их дружки, резали поисковый народишко на постоялых дворах, забирали в раз годами мытое золотишко. В поселке будто бы грабили больше русские, а по тайге вокруг обитали разбойники якуты. Особенно свиреп был один, одноглазый разбойник по кличке Анар Харах, что и означало — Одноглазый. Анар Харах поджидал жертву, сидя на дереве над узкой тропой. Потом внезапно свисал вниз головой, держась ногами за ветки, и одним движением скручивал шею ничего не подозревавшему старателю. Особенно ссыльным корейцам доставалось, также промышлявшим золотишком. По десяти в день, рассказывали, их убивал! Это в старые времена было. Но и в советские, Аганя помнила, бабы мужикам, если путь выпадал, строго наказывали, чтоб в Витим не заходить, стороной, ближе к дальнему берегу держаться, и на баб витимских, даже если она, змея подколодная, из воды рядом вынырнет, не глядеть, а лучше сразу веслом её, веслом! На что мужики посмеивались и масляно переглядывались. И ведь ходили слухи: не возвращались иные!..

Как бы и лётчиков, прелестница какая-нибудь не опоила да не приворожила!

На третий день еды у девчонок не оставалось ни крошки. Крючочек-петелька, которую звали Аня, за это время перемыла всю маслобойку: выскоблила пол, вычистила бочки. Агане тоже приходилось вытаскивать лишний хлам, оттирать стены. Запас ниток у Ани закончился. И тогда она распустила свои и Аганины подхудившиеся носки, и снова прыгал на её коленях, подрагивал, казалось, нескончаемый клубок ниток.

Наконец, объявились лётчики. Были они очень довольными и весёлыми.

— Вот кому-то жены достанутся! — косил красивую бровь высокий насмешливый пилот.

А бортмеханик, видом попроще, постарше, принёс из самолёта, пожертвовал девчонкам Н.З. — неприкосновенный запас.

Улететь пока, однако, было не суждено. Неподалеку, на Маме, в пургу, в самом деле, разбился самолет. Погибшего лётчика Аганя знала — Паша Ветров. Надо же, фамилия такая — Ветров. Он приходил к одной курсистке: все девчонки заглядывались на него — летчик!

Немолодой бортмеханик и красивый пилот выгребли из карманов деньги, оставили девчонкам. А сами развернулись лететь обратно, на Маму и дальше — у лётчиков было свое братство.

Девчонки купили хлеб, консервы, целый кулек конфет-подушечек. Выложили всё на общий стол в билетной будке. Случайные встречные жили здесь в складчину. Ждали не только самолёт, но и назначения.

— Куда вам, в Крестях? — переспросила бывалая на Севере женщина. — Там заключённые работают. С ними глаз да глаз нужен.

— Оне уж не заключённые, а вольно отпущенные. По вербовке работают, — поправил сурового вида мужчина.

— Хрен редьки не слаще.

— В Крестях этих, чё было, — затараторил улыбчивый парень. — Мужик, якут, на охоту ушёл… А зэк тут его бабу и уговорил…

— Да не зэки же они, а вольно отпущенные! Кхе, кхе, — зашёлся нутряным кашлем Суровый.

— Ну, не зэк! Вольно отпущенный этот, бабу-то, якутку, уговорил, а охотник-то вернулся. В избу входит, а они лежат. Ребятишки тут прямо бегают. Ну, он, недолго думая, ружье снимает, и обоих — одним выстрелом.

— Да не в Крестях, а на Маме, — прокашлялся Суровый. — И не вольно отпущенный, а геолог. И не якут, а русский. А что охотник — это точно. Их-то порешил — туда им и дорога. А вот мужику теперь сидеть…

— А про восстанию не слыхали? Там же где-то ой, какая восстания была!..

Крючочек-петелька тем временем нашла себе заботу: помогла перепеленать ребенка и сделала это лучше, чем мать. А скоро и клубок появился в её руках: младенцу нужны были носочки!

Долгой дорогой тянущаяся нить стала мерещиться Алмазной, когда она вспоминала то время. А стоило прикрыть глаза, как шерстяной клубок под веками начинал разрастаться, шириться: вращался во внутреннем взоре, как целая Земля.

Наутро следующего дня вернулся с материка самолёт, гружёный продуктами и спецодеждой. Девчонкам выдали шубы, валенки, по-сибирски — пимы. Сибирь — она всё та же Россия, но когда говорили «из России», или точнее, «с Россеи», то означало, что оттуда, с другой стороны Урала. А Материк — это уже все иные, обжитые места.

Шубу Аганя надела, а валенки нет: щеголяла в купленных с рыбацкой зарплаты ботах. Лётчики вновь взяли девушек на борт, и приземлились, наконец, в Крестях. Спешно, не заглушая мотор, высадили их, скинули вещи на снег, захлопнули дверь, и скоро самолёт растворился в непривычно сумеречном для полудня небе.

Пока выходили из самолёта, провожали его взглядом, Агане всё казалось, будто сразу же повстречаются те геологи, которых видела некогда на барже. Нездешние. И красивая женщина с уложенной кружком длинной косой, и скрипачка, вся подтянутая, как лучница. И звуки скрипки чудились уже. Только сердце острее томилось нытьём: почему же она так и уехала, не выведала про Андрея Николаевича? Стыдилась спрашивать, а теперь — руками разведи!

Впереди маячили потемнелые избы без крыш — глазу, привыкшему к коньковым крышам, казалось, будто скосили верх у деревни! На домах уже толстым слоем лежал снег, свисая по краям, как шапки едва пробившихся из-под земли грибов. Брехали собаки с подвывом.

Крючочек-петелька резко придвигала к глазам спадающие очки, как бы не веря глазам своим. У Агани забилась жилочка под сердцем: вот она и началась, желанная новая жизнь!

Из-за домов показались двое: выбежали и остановились. Парни. Только один как бы срезанный, а другой — надставленный. Пошли навстречу, словно по льду. Точно — один в половину другого.

— Молодые специалисты? — малорослый загребал руками, как невиданный богатырь. — Ждём! Будем знакомы. Начальник партии Берштейн!

Начальник снял варежку и протянул неожиданно широкую ладонь. Лицо у него было конопатым, брови огненно-рыжими, а нос картошкой.

— Начальник! — почему-то вся подобострастно зарделась Аня.

Верзила, пришедший с начальником, странно хмыкнул. Он стоял в сторонке, нависая, как вздыбленный конь.

— А это, — представил его начальник, — главный бухгалтер.

— Бухгалтер?! — приахнула Аня, забыв поправить очки.

— Главный! — поднял начальник палец вверх. — Вы деньги привезли?

— Какие деньги?

— Зарплату, та-аскать, трудящимся массам.

— Мы же сами работать приехали!

— Документы. Пачпорта, — произнес начальник слово «паспорта» по-деревенски.

Крючочек-петелька, как на пионерской линейке, готовно протянула паспорт. Подала документ и Аганя почему-то не очень уверенно.

— Чё и требовалось доказать! — припрыгнул начальник, хлопнув пальцами по паспотртам: — Обе незамужни! — повернулся он со смехом к бухгалтеру.

— Эй, глазастая, — подал голос верзила, — моя будешь.

Он смотрел из-подлобья так серьезно и тяжело, что у Аганя ступни через подошвы сапог стали примерзать к снегу.

— А моя эта, четыре глаза! — закатился рыжий начальник.

Его сухое веснушчатое лицо сделалось удивительно смешным и совсем мальчишеским: пацаном он был, не старше Агани!

— Алдьархай! — донёсся издали женский крик. — Бэсеччик!

От домов, переваливаясь уткой, бежала женщина.

«Бесеччик», — вспомнила Аганя: так говорила сестра-якутка, когда рассказывала об Эллее, женившимся на Растрепанной Косе. Он был разбойником, бандитом.

— Тьфу ты, всю малину… — сплюнул в сердцах Рыжий.

Вытер, пришмыгнув, кулаком нос. И затеял игру в кошки мышки, приманивая паспортами. Ранние въевшиеся чернотой морщинки зловеще коверкали его добродушное лицо.

У Агани от виска к виску простреливала мысль: что делать?! Вспомнился дедушка, который умер за дело революции с гордо поднятой головой. Она нащупала ногой рюкзак, лежащий на снегу. В его кармане был складной нож: им ещё в детстве Аганя сама вырезала кораблики из коры, играла, как мальчишка: с одного пальчика в мягкую землю, со второго…

— Бесеччик! — приближалась женщина. — Сельпо воровал, контор воровал!..

Крючочек-петелька так же, как подавала паспорт, только движением наоборот, резко вырвала документы из руки Рыжего, спрятала их за спиной, боевито выставив грудь.

— Во, четыре глаза, дает!

Аганя присела к мешку, расстегнула застёжку на кармане, незаметно, пряча в рукав, достала складишок. Там же, в рукаве, раскрыла.

— А чё в мешочках? — потянулся, всё похохатывая, Рыжий.

И тут же отпрянул, — Аганя чиркнула лезвием перед его глазами.

— Ты чё, психованная?! Я же шутейно! — искренне оторопел Рыжий.

Большой присел к мешку и стал нагло его ощупывать.

— Отойди! — пригрозила Аганя.

— Крупа, что ли, тут у вас? — сказал парень спокойно.

— Крупа.

— Спирт есть?

— Был бы, всё равно бы не отдали.

— Я бы и брать не стал, — распрямился детина.

— А чего тогда лезешь?

— Для острастки, — посмотрел он сверху.

Перед ним Аганя робела. Не трусостью, не потому, что он здоровенный: с рогатиной на такого, а не со складишком! Сильно уж он был невозмутимым. И глядел — сквозь прищур, как-то обречённо даже глядел.

— Боевы девки-то прибыли, — Рыжий вдруг начинал говорить на деревенский манер. — С имя мы пятилетку-то в два счета отрапортуем!

Аганю маленько знобило. Но задышалось легче: хорошо стало от того, что перед ней никакой не начальник! И как только могла поверить: разве может быть таким — геолог!

— Айда, айда, — позвала якутка.

— Нам в контору надо! — Аня всё так и стояла: нога вперед, а рука за спиной.

— Не сдумайте, — протянул рослый. — Мы — мужики. А там — урки засели. Вашим же ножичком с вас же скальпель и сымут.

— Не скальпель, а скальп! — назидательно выступила Крючочек-петелька.

— Пускай сходят, отметятся, — теперь на культурный лад закивал Мелкий. — А что с них снять, ответственные товарищи разберутся!

— Идите к старухе-то, раз зовёт, — нахмурился рослый. — Мешки-то, может, пособить?

— Не надо! — блеснула очками Аня.

Широко расставив ноги, он будто врастал в землю задумчивым телеграфным столбом:

— Чё надо, скажите: Вася Коловертнов. Меня все знают.

— Начальник, — прихлопывала себя по бокам якутка, — Бесштан — ехала.

— Как без штан?! — скотились к переносице глаза у Ани. — Так и поехал, что ли, голяком?

— Да, деушки! — увязался за ними, пристраиваясь то с одной стороны, то с другой, Рыжий. — Так у нас и ездят: без штанов — оно как-то и посвеже, и в темноте светится!

— Бернштейн? — вспомнила Аганя имя начальника партии.

— Бесштан, Бесштан, — закивала тетка. — Конь — ехала!

— Как это? — Крючочек-петелька вдруг закатилась смехом. — Сначала Бесштан, а конь уже за ним?

Подыгрывала она Рыжему, что ли?

— Дык оне у нас мелконьки, лошадки-то, — тот опять стал деревенщиной. — Якутки. Оно и приходится: сам в сани, а конь позаде. Бросишь ему сенца-то в сани, чтоб по дороге, беднай, не пал!.. Он за тобой и поспеват!

— Друга начальник — ехала, — выговорила старательнее женщина.

Стало ясно: начальники разъехались, а рабочие, из бывших заключенных, разгромили сельпо, устроили пьянку. Двое же из них на том не остановились, захватили контору: там был карабин, и они устроили пальбу. Но связист успел отправить радиограмму: из Сунтар должна прибыть милиция.

Возле дома, куда привела женщина, поблёскивали лежащие поленницей прямоугольные куски льда. Практичная Анна сразу потянулась к ним, мол, для чего? На строительство или для иных каких целей?

— Вода! — подскочил к ней Рыжий. — Они же, якуты, колодцев не делают. Какие здесь колодцы — вечная мерзлота! А вот с осени, когда ещё река не сильно промерзла, напиливают вот так, кусками, лед. Здесь тебе и на чай, и на постирку! А вот что мне у них глянется — это булус — погреб, по-нашему, только ледяной. Там в любую жару, как зимой: положил убоину, рыбу — хоть сто лет будет лежать!

Лайка — хвост калачиком — выскочила невесть откуда и напустилась на гостей. Хозяйка с грозным окриком придержала пса, пропустила девчонок, а ушлого рыжего парня, нацелившегося сквозануть следом, отсекла, отпустив собаку.

— Ах ты, собаки кусок! — послышалось за спинами.

В избе, после снежной белезны, было слепко. Кошачьми глазами поблескивали тлеющие головешки в камельке. Да просачивалось подобие света в узкие, как бойницы, окна. Крючёчек-петелька, ближе надвинув очки, подошла к окну, потрогала. Развернулась с вытянутой ладошкой в полном недоумении.

Вместо стекла в окне был лед! Толстые пиленые куски льда стояли во всех оконных проемах. И ведь не таяли!

Женщина, звали ее Балыгей, что на русский лад означало, Пелагея, поняла, что приезжим непривычно в полутьме, зажгла свечку.

— Какая-то свечка гофрированная, — живо склонилась к светильнику Анна. — Из коровьего горла, что ли?

Балыгей раздула огонь, подложила поленья, причем не так, как в русскую печку, а стоймя. Крючочек-петелька заглядывала в открытую пасть комелька и удивлялась, выход сделан прямо, без колен. Она даже стала поучать Балыгей, рисуя в воздухе рукой изгибы, что у печи должны быть колена. Так теплее и дров меньше надо.

Потом с тем же требовательным изумлением стала притопывать по полу, обнаружив, что он земляной, не застеленный, лишь присыпан сверху соломой.

Балыгей виновато и очень уважительно кивала, при этом торопилась насыпать из кадки мелко накрошенный лед, поставить чайник на таган — тренога такая железная.

Агане нравилось всё: и не застеленный, как бы дышащий, земляной пол, и печь без колен, пылающая ярко, как костер, и бревенчатые стены, конопаченные мхом, и нары, будто лавки, кругом по всему дому, и хомут, висящий возле двери, и сложенная в углу сбруя. И копотная самодельная свеча: «жирник» — бычья гортань, залитая жиром, с фитильком из сухой скотской жилы. Ей даже казалось, что она здесь уже была, все это видела, и дрова подкладывала в печь, и накрывала на стол, желая угодить гостям.

Хозяйка опрометью выскочила, принесла с улицы, видимо, из юрты, что возле дома, здоровенного омуля. Поставила его на стол, как полено, и будто лучины, настрогала рыбьих полос — строганины. Посыпала ее крупной солью.

Крючочек-петелька осторожно, но решительно откусила кусочек передними зубами, мелко пожевала, как кролик:

— Как будто на огне приготовленная, а не сырая! — восхищённо оценила она, и уже смело положила в рот второй кусок.

— Мороз — огня! — радостно выпалила Балыгей.

На столе появились сушёные молочные пенки, с виду напоминающие пожухшие листики. Чай пили с молоком: чутельку булькнешь, — и чай пенится маслом! Аня тут же установила: северные коровы малоудойные, но молоко дают жирнее жирного. А уж какие сливки получаются! Хозяйка поставила на тарелочки белые шарики, особо поглядывая на Аню, заметно надеясь пронять её новым угощением. Это были замороженные взбитые сливки с ягодками брусники в середине. Тут уж обе гостьи выкатили глаза: вкуснее мороженного!

Пыхнуло клубами холодного воздуха от двери, и через порог один за другим перевалились дети. Встали. Вжались в косяк. Взгляды их стойко упали на сливочные шарики. У младшего, мальчишки лет пяти, глаза гноились в трахоме.

Дети смотрели, но к столу не подходили, вертели головами, отказываясь. Стало понятно: лакомства предназначалось только для гостей. Аганя вспомнила про хлеб и конфеты-подушечки, припасённые в Витиме.

У детей раскрылись рты, глазенки заблестели, тут уж удержаться они не могли. Как наворачивал мальчонка зачерствелый хлеб со слипшимися конфетами: набил полный рот, Балыгей на него заругалась, по рукам нашлепала. А старшая сестра старалась отщипывать понемножку, глядя на гостей во все глаза, будто те явились из сказки.

— А где хозяин? — вновь требовательно удивилась Аня. — Где ваши мужчины? Почему они допустили бандитов?

— Охота, тайга, соболь, — махнула женщина.

Аганя корила себя, что они спрятались и сидят, как сурки. Ничего не делают. Не пытаются что-то предпринять. Она думала: а как бы поступили молодогвардейцы, или Зоя Космодемьянская, окажись они в такой ситуации? Ведь там, в конторе, засели не фашисты, а всего-навсего какие-то ничтожные бандиты!

— Ой, беда, беда, Господи, — произнесла вдруг якутка с хорошим русским выговором, закачав головой. — Моя контор убирай, контор охраняй. Плохо охраняй!

— У вас есть ружье? — находила Аганя выход.

— Зачем тебе ружьё? — покосилась на нее Крючёчек-петелька. — Ты с ума-то не сходи. У нас в Черемховке шахтеры после зарплаты, бывает, так разгуляются — по улице не пройти. А наутро, смотришь, идут, согнутся, ниже травы, тише воды. И эти, бесенчики, или кто они там, проспятся, сами в милицию пойдут. Куда им здесь?

Балыгей успокаивающе затрясла перед собой руками в том духе, что у нее кое-что почище ружья имеется! Открыла окованный сундук, достала из-под лопоти припрятанную икону. И Агане опять показалось, что это уже было, кто-то доставал так икону. И она даже знала, что если в русских деревнях иные старухи во все годы могли держать иконы на виду, то якутские активисты в борьбе с религией были куда непримиримее!

Тётка поставила икону в правый угол, на пустую до того божницу. Девчонки переглянулись с улыбками, ну, дескать, и охрану бабка нашла. Но промолчали.

Жирник на столе копотно светил слабым колыхающимся пламенем. Потрескивали, убаюкивая, тлеющие поленья в камельке. Лица девушек набрякли, налились, словно ягоды спелостью. На бревенчатых, переложенных мхом стенах играли тени, забегая на потемнелую икону в углу. И хотя, конечно, это просто картина на доске, смотреть на неё было не по себе. Лик, казалось, пошатывался, то, отдаляясь, то, проступая из тьмы с колким взором. С далёкими огоньками в глазах. Как у Бобкова, невольно, стыдясь мыслей своих, сравнила Аганя.

…Разбудили их выстрелы: как щелчки кнутом — раз, два, три… Девчонки вылетели, прошмыгнули вдоль стены так, что бросившаяся лайка с взвизгом развернулась в воздухе на натянутой цепи.

— Э-э, выходи! — кричал милиционер, рубя слог на якутский лад. Он и его напарник прятались за домом напротив конторы.

Пахло порохом. Контора казалась безжизненной. Перед ней, на снегу, валялись скрюченные собачьи трупы: бандиты развлекались, стреляя по досаждавшим лайкам.

Люди горсткой стояли поодаль, наблюдали — ребятня и бывшие заключенные.

Бандиты не стреляли: то ли поняли, что начни они палить, статья иная? Да и мильтоны — якуты, а эти, бестии, промашки не дадут. То ли просто растратили патроны по собакам.

Рыжий, представлявшийся «начальником», потирал ладони и посмеивался: шибко ему было интересно, чем закончится вся эта катавасия?! Его приятель, Вася Коловертнов, чуть склонившись набок, тоже смотрел с любопытством, ждал развязки.

— А вы только с девушками смелые воевать?! — с вызовом бросила Крючочек-петелька.

— Я в мильтоны не нанимался, — скосил губы здоровяк.

— У нас, вишь, другая табельная орудия?! — выгнулся Маленький. — Кайло да совковая лопата!

Мужики вокруг захохотали, тоже все как-то выгибаясь.

— Э-э, — как бы даже полюбовно «экал», прежде чем сказать, второй милиционер-якут! — Стреляй буду!

Дверь конторы резко распахнулась, и на снег полетел карабин.

— Ну, на-я, па-ли-и, — разухабисто выскочил на порог чернявый парень, рванув одёжку: на груди его засинели профили Ленина и Сталина. — Пали в-вь вож-жьдей пролитарьята!

Портреты вождей, видно, возымели действие. Милиционеры растерялись, переглядывались. Тем более, что человек на крыльце был безоружным. Но и подойти к нему, лихому и дерзкому, когда в доме, невидимый, притаился еще один — тоже опасались.

— Да я вьвас этими рьрюками!.. — полосонул бандит пространство вокруг бритвенным взглядом.

Он был страшен и красив в этот момент: с крутыми кольцами чуба на лбу, с острыми, хищными чертами. Мужики, парни, дети, наблюдавшие издали, все чуть подались вперед, подтянулись. И Аганя верно уловила этот общий внутренний порыв: не хотелось, чтобы парня взяли. А как раз наоборот, хотелось, чтобы он ушёл.

В детстве, в её деревне, тоже часто объявлялись бывшие заключённые: одни на глаза не лезли, сами людей сторонились. Другие ходили дергано по улицам, занимая середину, также полосовали, кололи взглядами всех и вся, а то, для верности, поблескивали «перышками»- надо ж обязательно было прилюдно переложить финку из кармана в карман. Их боялись. Даже вот человек фронт прошел, смерть видел, и сам погибал не раз, а перед этими, фиксатыми, часто пасовал. Они горлом умели брать, ну, и сзади у них или за углом — «кодла» — дружки то бишь. Но её робкая, бессловесная в жизни мать к этому крученому народу умела найти подход. Замечется какой по улице с тесаком, мол, всех попишу, мама подойдет к нему, дескать, ножик-то мне отдай, а боровка скоро резать, ты и приходи, «споможешь». Глядишь, и отдал, да еще и разрыдался…

Аганю манило пойти, сказать бандитам какие-то веские слова, только они никак не находились, и ноги не шагали. Куражистые людишки в её деревне были из местных или пересыльных, хорошо знакомые, свойские. Конторы они не громили.

— Ну, давьв-яай, давьвяй сь-юда! — стал по шагу спускаться с крыльца чернявый. — Па-ра-сти-тутки лягавые!

— У-у-х! — пронеслось по толпе.

Из глубины улицы вихрем мчался конный. Пролетел опрометью, спрыгнул с коня, пустив его по ходу без привязи. И, сбросив ватник и шапку, пошел прямо на лихого человека, рвавшего на себе рубаху.

Они были похожи, бандит и удалец, на него идущий. Резкие, порывистые. Только один был размашист, показушничал, всем своим видом подтверждая, что на миру и смерть красна. А второй — предельно собран, нацелен, как охотничий нож.

Чернявый выхватил припасённый за дверью топор и оскалился в хохоте.

А прискакавший конник, не замедляя ходу, подобрал табурет, валявшийся у крыльца.

Они пошли кругом, примериваясь друг к другу. И оба, в раз, резко передернули плечами, метнув тело с ноги на ногу.

«Андрей!» — чуть не выкрикнула Аганя. Но успела подавить звук, зажать зубы, чтоб не отвлечь, не помешать.

Время остановилось. Мгновения тянулись, как при падении.

Бобков выжидал, медленно двигаясь с занесенным табуретом в руке.

Бандит тряс топором, желчно смеясь. Глянул в сторону милиционеров, понимая, что он на мушке. И тотчас последовала атака: Андрей выбил табуретом топор из его рук, и с левой — сшиб бандита кулаком с ног.

— Завалю! — выскочил из двери второй лихоимец и бросился с крыльца на Бобкова.

Аганя поняла, что бежит. Только ноги так вязко перебирают, словно на одном месте, и никак не сокращается расстояние до того места, где упал подмятый бандитом Андрей, пытаясь вывернуться из-под него, большетелого. А Чернявый, всё скалясь, подбирался ползком к топору. И милиционеры бежали, но тоже медленно, будто привязанные на резину. И сзади слышались дыхание и топот. Но и это, как в тесте, тянущееся, долгое.

Вдруг словно тень промелькнула. Аганя глянула — и ничего не увидела. Снова посмотрела вперед. Верзила — Вася Коловертнов — ветряной мельницей взмахнул руками, и Чернявый вместе с топором взметнулся и кувырком улетел аж на крыльцо, свесившись по ступенькам. Бобков сбросил с себя другого бандита, и на того насели милиционеры. Чернявый лежал веревкой, подоспевшие мужики приподняли его, разомкнули веки: зрачки у него дергались, как на ниточках.

Рыжий откуда-то из-за дома выскочил с поленом, грозно покружил с ним вокруг.

Теперь казалось, что случилось всё так быстро, в секунды. Бобков жёстко, по-мужски пожал Васе руку. Тот, видно, попросил закурить. Затянулись они вместе, постояли, как ни в чём ни бывало: будто на дню по три раза усмиряли бандитов.

Бобков был чуть выше плеча большому Васе: а вот ведь казался не меньше! Неловко как-то кивнули друг другу, и разошлись. Андрей Николаевич поймал коня, привязывал к серге — деревянной резной коновязи. Улыбался, любовно поглаживал коня по шее.

— А я к вам в лабораторию заходила: а вас нет… — насмелилась подойти Аганя.

— Отучилась уже?! — узнав её, обрадовался Бобков. — Приехала работать?

Лошадь мотнула головой, словно это она отучилась и приехала на работу. Бобков и Аганя рассмеялись.

— Вы теперь здесь будете? — понадеялась она.

— Я ненадолго, — Андрей Николаевич, как оправдывался. — Ждет лаборатория. Пурга вот задержала.

— Жалко, что вы нас учить не стали…

Он посмотрел на нее удивлённо и пристально.

— А мы, кажется, с тобой так и не познакомились? — протянул ей руку, как мужчине. — Бобков.

— Аганя.

— Огонёк! — просветлел Андрей всем лицом.

Как вспыхнуло у неё всё внутри — ясным огоньком и вспыхнуло!

— Хулиган! — закричал кто-то.

Только с одними покончили — другой! Во весь опор, дыша паром, летел запряжённый в сани конь. Опять хулиган!

Оказалось, так звали жеребца у самого главного здесь начальника — Хулиган.

Начальник подъехал, посмотрел. Бывшие заключённые, теперь вербованные, были в сборе. Они переминались, почесывали головы под шапками: иные участвовали в погромах, а иные выступали «сочувствующими».

— Воевать будем или работать?! — огласил начальник окрест зычным голосом.

— Рабо-отать..

Построил он их в три шеренги. И только Большой с Рыжим коротышкой остались стоять особёнкой.

— А вы что, другой дорогой?

— Находился я строем, начальник, — бросил как бы равнодушный ко всему Коловертнов. И неожиданно кротко и жалостно глянул на Аганю.

— Я тоже строем походил: в войну, четыре года, — завёл мировую начальник. — Строем — оно веселее. Когда ты вольнонаемный, конечно!

Он повернулся: борода, брови, после дороги куржаком покрыты — наледью такой узорчатой — сразу лица не разобрать. Девчонок увидел, смахнул маленько куржак ладошкой — и улыбка широкая и зубы крупные, как у его Хулигана, а глаза весёлые! Тот самый озороватый цыган, с баржи! Аганя даже чуть не кинулась к нему, но сообразила, что он-то её не знает, и помнить не может. К тому же это и есть главный начальник. Придержала порыв. Но радости-то не придержишь. Она несколько раз прихлопнула себя так, что подруга посмотрела на неё недоуменно.

Дальнейший путь лежал на Соколиную. Бобков оставался в Крестях ждать самолета. Аганя оглядывалась на него, и её прошибали слезы. Так светло было, радужно. Смотрела, и казалось, что они с ним чем-то очень похожи. Похожи, и всё тут…

Путь был недолог: километров шесть. Рабочие по дороге всё же выговорили начальнику: люди-то неспроста взбеленились — то с хлебом плохо, то обуться не во что, то инструмента нет — ну, как её, землю-то, без кайла?

Начальника звали Григорий Хаимович Бернштейн. Девчонок он принял радушно, как родных. Посмотрел с подозрительностью на Аганины боты, заулыбался шире прежнего, но ничего не сказал, видно, полагая, что жизнь сама переобует.

Выделил им отдельный домик: тогда они ещё не понимали, какой это был дар. Пусть и на время.

К дому подошли — мужики уже стояли гуртом. Началось:

— Эй, красивые, вы не меня ищите?

А дальше — наперебой:

— Вон та — моя!.. А эта моя!..

— Баста, мужики, — выскочил Рыжий. — Мы их с Васькой Коловертновым уже забили!

При имени Васи Коловертнова все примолкли. Тот высился каланчой и голоса не подавал.

— Что это за частнособственнические настроения?! — нашёлся смельчак. — Всё у нас колхозное, всё у нас мое! Верно, я говорю, девушки?

— Ждите, ночью придём, — гнул своё Рыжий.

В доме, куда их поселили, потолок был в пятнистых разводах: видно, брага у прежних жильцов забродила, выбила пробку из логушка — и всё веселье на потолке отпечаталось. Вот горя-то мужики хлебнули! Аня, а за ней и Аганя засучили рукава: до глубокой ночи драили потолок, мыли с голячком, до блеска некрашеный пол. У практичной Ани была припасена сушёная полынь:

— С полынью надо мыть, — учила Крючочек-петелька. — Да полынь по полу и под постели настелить, а то блохи заедят.

Задышалось легко. Однако засыпать было страшновато: всё мерещилось, что подкрадываются эти, из «бывших». Дверь была без запора. Так и лежали: чуть какой шорох — у них уже головы торчат из спальников, как антенны.

— Этот, здоровый, — предупреждала Аня. — Ты с ним — смотри! Он глаз на тебя положил.

— Что? — не сразу поняла Аганя.

— Здоровый, говорю, Вася этот, глазами-то тебя заел!

— А-а, — думала о своем Аганя. — А Рыжий — на тебя глаз положил.

— Добра-то!

— Тише…

Они умолкали, лежали притаённо, от пустого страха начинал давить хохот. Но и смеяться было страшно.

— А начальство ничего, — заключила Тоня. — Жить можно.

— Ученые люди… — улыбнулась во тьму Аганя.

Не торкнулись бывшие уголовники той ночью в их двери.

И не помнила Алмазная случая, чтоб за всю её таёжную жизнь кто-нибудь из «вольняшек» тронул кого-либо из девушек. Как, впрочем, почти не случалось у них стычек и с мужчинами-геологами. Последние имели над бывалым, битым жизнью работным людом какую-то необъяснимую силу, власть. Забуянил, побежал, замахиваясь кайлом кто-то из рабочих, недавний зэк, оказался рядом геолог, руководитель партии, экспедиции или отряда, дай-ка, мол, сюда инструмент-то, намашешься ещё, успеешь — покажется, ну, сейчас с размаху так и шибанёт его — нет, смотришь, сложил буян «орудию».

Можно посчитать, что бывшие заключённые просто привыкли подчиняться «начальнику». Но не было охраны, и долго это продлиться не могло бы. Можно скинуть на то, что прибыли сюда не те, кто и дальше хотел блатовать, а те, кто нацеливался на другую, рабочую жизнь. Но точнее всего: понимали.

Понимали, что впереди не светит им ничего хорошего без людей, которые, как стало принято говорить, смотрели за горизонт. Туда, где ждёт честным трудом заработанная жизнь, а главное — жизнь их будущих детей.

Между самими «образованными» столкновения случались. Одно из них повело своим кругом всю её, да и не только её жизнь. Но до этого надо было еще много отшагать по тайге.

Пылающий лом

— Ой-еой, — участливо качала головой Балыгей, провожая девушек в дальнейший путь. — Бурундук нора рано прятался, зима шибко мороз бывай.

Эка невидаль, мороз! Да разве в тайгу они шли — в грядущее!

Шурфы проходили «на прожёг». Выкладывали размеченные линии на земле штабелями дров — и жгли, прогревая до оттайки вечную мерзлоту.

Всеночно продольным заревом пылало кострище. Не стихал огонь в железной печи, согревая нутро палатки. Спали на нарах, устроенных вдоль стенок, как в якутской юрте. Девушки могли не вставать: мужчины повыносливее, такие, как сильный Вася или шустрый Рыжий, поднимались, подбрасывали в печь дрова.

В спальнике, под заячьим одеялом было тепло. Когда Аганя проснулась в палатке первый раз, то испугалась: показалось, что ресницы кто-то прикусил. Протерла глаза, стала поднимать голову, а она не отдирается — примерзла к подушке. Потихоньку отслоила волосы пучочками, скосила глаза на соседей — и в смех! У тех — куржак леденистый вместо лица! Кинулась умываться, а в ведре, которое с вечера оставляли с водой, чтоб было чем помыться, ледяная корка.

Иные трудно привыкали. Бывало, уезжали. Аганя такая уродилась, притерпелая ко всему: к весне, под первыми прогревающими солнечными лучами, босиком по снегу к костру выбегала, где горячий чай и каша. Но перед Аней она казалась себе неженкой: та обстирывала всех, обшивала, и клубок шерстяных ниток, проткнутый спицами, меняясь лишь в цвете, всегда лежал в изголовье ее по-армейски прибранной постели.

— На гора! — подавал снизу команду мерный голос.

Поскрипывал ворот колодца. Две воротовщицы — Аня с напарницей — налегали, крутили рукояти по обе стороны валика. Коллектор Аганя сортировала пробы, указывая данные на дощечках химическим карандашом.

— Земля ковыряй? — оторопело заглядывал в углубление шурфа старый эвенк Сахсылла.

Он был каюром, уже не первый год водил по тайге людей, копающих землю. Но удивление его не проходило.

По всему поверью его народа земля была священна, трогать ее запрещалась даже для того, чтоб посадить огород: нарушивший этот закон, обречен на погибель. В дальних местах охотник натыкался на дырявую обитель и прежде. Но вот пришлые люди, именем геологи, стали потрошить и его родные привилюйские земли — и ничего, духи на них не гневались! Только догадливый зверь скоро менял свои тропы, понуждая охотника заново приноравливаться.

— На гора, — доносилось вновь.

Проходку вел Вася Коловертнов. У него была особая лопата, сделанная на заказ: к обычной совковой лопате приварены два широких крыла по бокам. Три-четыре гребка — и бадья со стогом!

— Там земля нет? — указывал Сахсылла с тем же удивлением в дали дальние, видя, как вытащенную из ямы землю увозят куда-то на санях.

— Такой нет, — отвечали ему.

И он успокоенно кивал головой: откуда ей взяться, такой?

Да много и не поговоришь: Крючочек-петелька никому не давала передыху. В Черемховке у нее оставалось пятеро братьев и сестер с больной матерью. Она работала ради них: всех хотела поднять на ноги и, на что особенно упирала, дать образование.

«Духи», случалось, гневались: пугали не только Сахсыллу.

После ночного прожёга в шурфе скапливался угарный газ. Прежде, чем спускаться, горняк должен был бросить вниз горящую бумагу или ветку: погасла — нужна вентиляция, горит — дышать можно. Но сначала это не все знали, недоучитывали. Да и мужики-то, у всех — грудь колесом: как же, будем еще факелы кидать?! Аганя хорошо поняла выражение: «летит, как угорелый».

С тем же Васей было: «Кому потонуть, тому не сгореть». В бадью — как баба-Яга — и в забой. Воротовщики его опустили, раскрутив трос, наладились было ждать, когда он подравняет стенки шурфа, чтобы оползней не было, наполнит бадью… Вдруг трос забило, как леску на удилище: вниз глянули — а Вася в бадье во весь рост, вцепился в трос-то и мотает им, как звонарь на колокольне. Все кинулись к рукоятям — его так легко-то не поднимешь. А тут он еще и запрокидывается, набок тянет. Вытянули. Вася опять же — герой — из бадьи-то сам, всех ручищами, и в сторону. А самого клонит. Здесь уж схватили, уложили. Воздух, как рыбина на берегу, два-три раза глотками поймал — и заулыбался.

— Ты что, не кричал-то?! — стали ему говорить.

— Я и не сдогадался.

Судьба Васю приберегала.

Позже шурфы стали проходить не только «на прожёг», но и «на взрыв». Василий пробивал шпур — углубление — для того, чтобы уложить в него взрывчатку — тол. Устраивал патрон. Раскаленный до бела острый конец лома проходчик вставлял в шпур, ударами кувалды вгонял его до упора, раскачивал, ширя отверстие, потом в ход шел следующий огненный лом. Вася отработал — «остудил» — четыре лома, подал их в бадье наверх. Два из них были гнутыми, и на него ругнулись, мол, не налегай так-то, заставь дурака…

Верхонки у Агани заледенели: брала ими грунт, они и стали, как камень. Она укладывала новую партию разогретых ломов, вдруг одно стальное огненное жало зацепилось за край бадьи, выскользнуло, словно живое, из обледенелых рукавиц, взмыло на мгновение, развернулось острым концом вниз и стало падать…

Если искать соответствия тому времени, которое падающий лом с годами занял в сознании, в памяти Алмазной, то казалось, что падал он несколько дней или даже месяцев — летел, летел, все ярче сияя в сумерках, во тьме, где продолжал под ним неторопливо копошиться в заботах человек.

Перед глазами Агани успел мелькнуть проходчик, которого приткнул лом на дне канавы, как стрекозу. Она себя увидела, виновницу неминуемой Васиной смерти. И жизнь показалась — закончившейся.

— Вася! — кричали женщины сверху.

— Васька! — переходили они на визг.

— Ло-о-ом!!! — закрыли глаза женщины: девчонки, какой там женщины!

А едва различимый, оттого кажущийся еще большим и неповоротливым, в вечной глухоте своей к постороннему миру, парень не реагировал: ну, кричат себе бабы, и кричат.

И ведь это и спасло! Дернись, прыгни в сторону — и сам бы напоролся.

Пока Василий медленно разгибался, лом цепанул стену шурфа, выбил, метнув искры, камень со звоном, и встал перед ногами проходчика, чуть только в шпур не угодив.

— Чё это вы там ломами бросаетесь? — улыбчиво произнес проходчик, почесав лоб, куда ударил его высеченный из стены камешек.

«В рубашке родился», — говорили про него тогда.

«Любил Бог Васю», — стала думать она позже.

Всех любил, неведомо для чего отогревающих вечную мерзлоту и вкапывающихся в северные просторы. Здесь, в тайге, болячки, раны залечивались быстро. Даже на смерть мало обращали внимания: недавно страна выстояла в войне, победа в которой потребовала миллионы жертв: как могли они, потерявшие братьев, сестер, отцов, родных людей, жалеть себя здесь, где суждено им выправить эту пошатнувшуюся жизнь. Мало выправить — сделать крылатой, могучей, какой только и могла быть жизнь в их великой стране.

— А чё вы ищите? — часто допытывался беспокойный Рыжий.

— Редкие минералы, — отвечала Аганя, как учили.

— Ну, мине, мине-то ты можешь сказать?! Я ж могила!

— Да не знают они сами ниче… — тянул с ухмылкой Вася.

— Как не знают, должны знать! — возмущался Рыжий. — это мы с тобой рабсила, а оне — сознательный рабочий класс!

Звали Рыжего необычно: Элем — Энгельс, Ленин, Маркс. А фамилия была — Дроворубов. Элем Дроворубов. Люди или никак не могли запомнить его имя, принимали за немецкое, или смеялись. Выходило: над кем смеялись? Поэтому все его звали просто Рыжий. На Рыжего он и откликался.

В работе начальник партии называл его «циркачем». Проходка русла не каждому давалась. Нужно было до дна — на всю глубину, в два, три человеческих роста — «проморозить» реку: выдолбить, выбрать ледяной покров, но так, чтобы осталась надводная пластина, дождаться, когда снизу намерзнет, и врубаться глубже. Рыжий казался на льду прицепистым кузнечиком. Кайлил, будто чеканил, выгребал лопатой крошево: отвернешься, повернешься — а он уже по пояс в реку врос. Здесь и начиналось самое сложное — мало было быть сильным, требовалось быть чутким. Элемка припадал ко льду, присматривался, прислушивался, чтобы точно вымерить толщу надводного слоя, не перестараться, не превратить канаву в прорубь.

Случалось, и водным потоком захлестывало иных проходчиков, и едва живехонькие прибегали, в ледяной коре, как в слюдяной одежде. А Рыжий, на памяти не было, чтоб подошвы примочил! Пробивался, намораживая и выбирая слои льда, до конца, до грунта, до вожделенного галечника, где только и начиналась добыча «песков».

Мало того, на выдумку гораздый, скоро он стал «проходить» надводный покров, растапливая лед раскаленными на огне камнями. Василий потянулся за товарищем — тут же ухнул! Летел по белому простору, словно ожившее пугало, и зубами у костра лязгал, тараща глаза так, что было ясно: согреться можно ему только изнутри. «Как огонь прокатился» — чувствительно сказал он, глотнув спирта из фляжки. И ходил потом, поглядывал на всех снисходительно, хитро прихмыкивая: «Кому сгореть, тому не потонуть».

Как ни велика тайга, а тропы узки. Агане довелось познакомиться почти со всеми, кого некогда повстречала она на барже. С Полей — девушкой со скрипкой. Вот где пришла пора вновь удивляться! Аганю за то, что она книжку с собой взяла, в рюкзаке носила, ругали — лишний груз! Читать она любила, ой как любила!.. А тут скрипка! Но разницу между собой, другими девчонками, которые работали в тайге круглый год, и теми девушками, которые приезжали о т т у д а, из Москвы, Ленинграда, будучи еще студентками, или отучившись в институте, она уже понимала на иной лад.

Они прибывали по весне, уезжали осенью. Тягот на их шею тоже хватало. Ибо за весной, когда с треском вскрылись реки и прошла шуга, яростно пробилась и наполнила цветом жизнь упрямая северная растительность, пропели песню поднебесного зова пролетающие журавли и гуси, наступает пора остановившейся жары и поедом заедающей мошкары. Трудно было на переходах, вдали от воды. С шеи и с рук не сходила кровавая слизь. Кусок хлеба по пути ко рту превращался в живой комочек — обдувай, не обдувай. Гнул ноги терпеливый северный олень, а человек дюжил. Вновь прибывшие девчонки, хотя, может быть, были они румянее и белее, все сносили: они умели брать себя в руки. Скоро партия выходила к реке, на продуваемое место, разводил костры, дымокуры, а потом пожарища в шурфах. Мошкара, как чумное наваждение, отступала, река начинала журчать, лес шуметь, небо растворять своды… И тогда нет, нет, да и появлялось ревностное понимание: не в том разница, кто больше трудностей испытал.

Не только парни-рабочие робели перед теми, которых Аганя мысленно продолжала называть «нездешними». Геологи, начальники становились особо внимательными. Рядом с маленькой, но внутренне собранной, с упрямым, нацеленным взглядом Ларисой Попугаевой вели себя так, что и не разберешь, кто главнее. Рассказывали, что она оставила на мужа совсем маленького ребенка, приехала в Сибирь — все ради дела. А когда словно бы ниоткуда появилась та красивая женщина с гладкой косой и прошла ровной мягкой походкой будто бы в никуда, каждому улыбаясь, здороваясь, чуть склонив голову, то начальник партии ступал с ней рядом так, что шишки под ногами не хрустели. Поговаривали, что она знает несколько языков!

Но и это еще не было отличием. Не в этом оно крылось. Нездешние знали точно, что ищут.

Однажды, после перехода, когда приостановились на стоянку, рыжий Элемка вдруг заходил, пританцовывая, на блатной манер. Аня была рядом: а его при ней до ознобы брал кураж.

— Вы еще долго искать будете, а я нашел, — шепнул он и, очень независимый, пошагал дальше.

Сделал круг и снова:

— Чё у вас там, за открытие-то положено?!

— Чего нашел-то?! — не выдержала Тоня.

— Редки минералы. — Рыжий сохранял секретность.

Но терпежу не было. Приблизился он как бы невзначай к начальнику партии.

— Получите, — протянул что-то, не глядя, Рыжий.

— Что это? — не понял Бернштейн.

— Золото.

— Какое это золото?

— Како вам надо.

Начальник взял из руки проходчика «золото» и отбросил в сторону.

— Не понял? — посмотрел в сторону улетевшего в яму слитка первооткрыватель.

— Во-первых, это пирит. А во-вторых, золота здесь нет: мы не золото ищем.

Рыжий заулыбался, развел руками. Все заметили, что карманы у него крепко оттопырены. Он не растерялся и под общий смех стал показно выбрасывать камни.

— Как мы золотишком-то сорим! Направо, налево!

Аня его не отталкивала, но и не подпускала. Он ей нравился: работящий мужик. Пока на перебирал: а когда долго не перепадало ни «красенькой» ни «беленькой», Рыжий из мухаморов умел варить какую-то дурь — сома, называлась. Ее, говорил, древние воины пили, и в бой шли — откуда уж он это знал? Выпил, и давай буровить! Тут он тебе и воевал, и флаг на Рейхстаге раньше Егорова и Кантарии водрузил, но с другой стороны, с невидной, промашка, так сказать, маленько вышла! И по Чуйскому тракту до Монгольской границы на полуторке он ходил:

Есть по Чуйскому тракту дорога,

Много ездят по ней шоферов,

Но был самый отчаянный парень,

Звали Колька его Снегирев.

Как ни хотелось ему не раскрывать секрета, но тот самый отчаянный Колька Снегирев — он и есть! Нельзя же было его, как на самом деле назвать: Элем — Энгельс, Ленин, Маркс. И это у него случилась такая жгучая пламенная любовь с девушкой Раей, и это его трехтонная «Эмка» и ее «Форд» неслись пулями по тракту и вместе угодили по откос. Только ему суждено было выжить — и тяжко теперь влачить эту жизнь, так тяжко, что лучше бы и не родиться! А сел? За то и сел — за разбитое общественное имущество.

Но в другой раз он оказывался в прошлом моряком:

Моряки своих подруг не забывают…

Рвалось из самой Элемовой груди. Ну и посадили-то его, естественно, за любовь, за девушку, которую защитил он на берегу. Подрался с оборванцем. И вот уж когда оборванец на земле с кровавой раной лежал, в нем он брата родного узнал. Но эту песню многие знали.

— Там у них вроде наоборот было, — напоминали ему, — в песне-то: оборванец матроса порешил.

— То в песне, — не тушевался Элем, — а в жисни, оно обрат вышло: я родного брата полоснул. Но он живой, живой остался, брательник-то!..

Многие слушали его, рот раскрыв — ну чешет парень! Но Крючочек-петелька присматривала такого человека, который мог быть примером для младших ее братьев и сестер. А какой пример мог подать Рыжий? Плохой пример.

— Сыграл бы я вам, девоньки, на гармони, — не знал уныния Рыжий. — Да вот беда: кажинный палец на две клавиши ступат!

Сердце Агани выманивало ожидание. Когда приезжали геологи с материка, она ловила себя на том, что невольно ищет взглядом одного задумчивого человека. Иногда он представлялся: на берегу реки, привороженный движением вод, поворачивался и, просияв лицом, улыбался ей, как родной. Но не было его на берегу, не спускался он по отлогу. То ли не лежал сюда больше путь, то ли ходил другими тропами. Спросить хотелось, да неловко — сквозь землю, казалось, провалилась бы.

Да и разве объяснишь? Не потому ведь ждала она встречи, что видела в нем любимого или суженого: просто стронулось тогда что-то в душе, как лед на реке, был, был, и тронулся. Стоило подумать о человеке, и что-то трогалось в сердце, вперед звало.

Тогда она не знала, что уже найдены алмазы, подтверждалась научная версия существования коренных месторождений на Сибирской платформе. Оставалось найти кимберлитовую трубку, требовались, как говорили специалисты, расширенный фронт работ, сохранение уровня секретности. Для нее жизнь естественно менялась. Перестали прибывать бывшие заключенные. Будто они исчезли и, как минула война, также канули в лету тюрьмы и лагеря. Начали приезжать опытные старатели с золотых приисков, горняки: иногда прямо с семьями, с малыми детьми, на лошадях, с палатками, установленными на санях. В крутые склоны террас врезали обогатительные фабрики или располагали их на плотах. Ехали шофера, трактористы, строители. Дома рубили на якутский лад, без крыш, тонкостенные — лес на севере тонкоствольный. По тайге, как признак победного грядущего, стал витать запах пилорамы. Бревна распиливали на доски два рослых пильщика: внизу рамы, под бревном, сухощавый, с прямой, словно продолжение продольной пилы, клином расширяющейся спиной; наверху, над бревном — с бугристыми мышцами и бычьей шеей. Один — за две ручки тянул вниз, другой — вверх. Вверх, вниз, ширх, ширх… И топоры — тюк, тюк!.. Как удивительна музыка строящегося дома!

Сердце билось в такт общему движению. И только звездными ночами, когда соскальзывал с неба алмазный камень, его начинало щемить. Словно таился там кто, сидел с раскрытой кошелкой в самой глубине и ловил в нее огненные небесные слезы.

Белое платье

В такую звездную ночь вещунье-сердце, ощутив в себе горячую искорку, стало вдруг пламенеть и пламенеть. «Огонек»! — оттуда же, из жара, сказал ей голос.

Отряд сплавлялся по тихому притоку Вилюя. Лодка шла «пустым ходом», мужчины играли в преферанс — охватила одно время эта страсть всю партию от мала до велика. Аганя тоже научилась расписывать пульку, но карты ей прискучивали быстро. Тем более, что оказалась единственной в отряде женщиной, требовалось быть построже. «Смотрите траппы», — помнила она всегда наказ начальника геологов. А тут — на косе гряда трапповых пород! Подгребла к берегу, вышла из лодки, не тревожа игроков, набрала два мешка — взяла шлих и пробу десять литров на световой анализ.

Мужики тем временем тоже побросали игру, вышли на берег, стали заводиться с костром. Аганя лукошко берестяное взяла и в лес: а там брусники красным красно, ягода рясная-рясная. Набрала, напластала быстро лукошко со стогом. Вернулась, поставила ягоды под сосенку, села чаевничать. Пришла радиограмма: срочно спуститься к наслегу, а это, выходило по карте, еще километров пятнадцать.

Засобирались, мешки загрузили, отправились. Километра три проплыли, Аганя вспомнила: второпях лукошко с брусникой оставила! Потеря для тайги невелика, а примета известная: придется возвращаться.

Прибыли — ПО-2 спускается. Другая новость: на базу прилетел новый комсомольский инструктор из обкома, нужно срочно собрать актив, провести собрание. Какое собрание?! Среди поискового сезона?! Но, как говорится, надо, значит, надо! Кого послать? Аганю.

— Да какая ж я активистка? — развела было та руками.

— Разговорчики в строю! — прицыкнул, хмурясь в недоумении, начальник.

Очутиться на базе, на самолете пролететь, со старыми знакомыми встретиться, да и выходной дармовой получить — это был, конечно, подарок! На собрании, как положено, отсидела. Инструктором оказался бывший староста курсов, где она училась. Гордость брала, что простой парень, с которым, можно сказать, за одной партой сидели, так высоко взлетел!

Он говорил о бдительности. Что творили эти империалисты! Даже врачей самого товарища Сталина сумели завербовать в шпионы! Аганя смотрела по сторонам, и думала: какая она счастливая, живет там, куда враги не добрались. А как бы им здесь — здесь же все, как на ладони!

Оглянулась на людей, утешенно вздохнула и, как это с ней к стыду ее всегда случалось на всяких собраниях-заседаниях, унеслась в свои мысли, мечты. Сердце трепетало поверх всех слов, заходилось весенним скворушкой.

Потом шла привычной дорогой по селу. Радость захлестывала, била через край, как воды Вилюя через пороги. Заглянула в магазин.

…И увидела она белое платье: оно висело на «плечиках» рядом с деревянными полками и казалось присевшей на миг легкой бабочкой. С оборочками на груди, с рукавчиками-фонариками. Деньги обещали выдать только осенью. Продукты, мелкие товары продавщица Маша отпускала «под запись», но просить в долг дорогое платье Аганя не насмеливалась: его и за деньги-то взять было неловко! Постояла у прилавка, купила «подушечек» для виду, развернулась уходить, оглянулась невольно на платье еще раз.

— Бери, чего попусту пялиться, — улыбнулась широколицая добродушная Маша.

Платье вспорхнуло с полки и очутилось в руках Агани.

— Сколько там у тебя? — открыла записи продавец. — Да у тебя тут всего ничего, у других вона какие столбцы!

Сама не своя, Аганя прибежала к тетке Балыгей, нарядилась. Балыгей в ладоши прихлопывала и головой качала, и сама Аганя нравилась себе, виделась пушинкой. На танцы шла, как во сне. Ясное Море — так прозвали моториста с базы — играл на аккордеоне. Парень, длинный и нескладный стал приглашать ее на вальс. Она умела — должна бы уметь. Маленькой еще, дома у себя, училась. Рисовала квадрат мелом на полу — и раз, два, три по уголкам, и раз, два, три…

Парень протянул ей руку, улыбался, а у нее задеревенели ноги: вжалась, влипла в стенку, будто сургучная печать, самой себя оторвать — сил нет. Помотала головой, одергивая подол… Другие парни подходили, но она, как вкопанная. Постояла и, пока все танцевали, и никто не видел, домой направилась, к тетке Былыгей, точнее. Навстречу — бывший сокурсник. Разговорились. Она стала называть его на «Вы», и он ее не поправил.

Скатилась с неба звезда, проследили они вместе ее полет — и вспомнила она, будто к случаю, о Бобкове. Бывший сокурсник, ныне комсомольский инструктор, нахмурил брови круче, нежели тогда, во времена учебы:

— Не понимаю, как человека с таким прошлым могли поставить преподавателем!

— С каким «таким»?

— С сомнительным. С очень сомнительным! Человек был в немецком плену — ты понимаешь, что это значит?! Хорошо, на курсах нашлись сознательные люди! Собрали актив и поставили перед руководством вопрос об отстранении.

— А почему я ничего не знала?

— Тебе и не положено было знать: ты же не была членом актива!

Аганя и сама знала, что не была. Актив — это комсорг, староста, профорг и парторг — были среди слушателей и члены партии.

— Так он же не только у вас был преподавателем, почему вы за всех-то решили?

— Что-то я не пойму: ты чем недовольна? Ты выучилась? Выучилась. Работаешь? Работаешь, — сказал бывший сокурсник так, будто это была его личная заслуга. — Мы выразили мнение большинства. Если кто-то с ним был не согласен или, видите ли, не знал, то это не значит, что его не было.

Самое удивительное, что она могла быть согласна, окажись вместо Бобкова кто-то иной. Чуралась же в мыслях отца родного, мало помня его самого, но помня, что он «кулацкое отродье», «кержацкий сын».

— Там, в плену, — кивнула она в сторону разработок на речной излучине, — рассказывают, было еще тяжелее, чем на фронте.

— А чего тебе этот Бобков дался? — попытался заглянуть в глаза комсомольский инструктор. — Не мучься. У него жена, ребенок. К идеологической работе его мы не подпустим, а так, по специальности, пожалуйста, трудись, только без этих завихрений, никто не помеха. Надо же отдавать отчет: кто не хотел сдаваться, тот стрелялся!

Она помолчала, почертила носком по земле:

— Пойду я.

Лайка возле дома Балыгей ласково терлась ей о ноги. Аганя присела к собаке, погладила, прислонилась щекой к ее уху. Тихонько, чтоб не будить людей, вошла. Но Былагей все равно зашептала из тьмы, что постелила в левом углу. Аганя сбросила платье, и как семь пудов сняла. Юркнула под одеяло, утонула в перине — ах, как давно не спала она в такой постели! Лежала, свернувшись калачиком. И белело платье в мороке, белело метлячком, словно душа ее отлетевшая, белело. И не то во сне уже, не то в наваждении, танцевала она с ним, прошедшим плен, повзрослевшим Каем с искрящейся льдинкой в глазу, одни одинешеньки где-то кружились они — раз, два, три, раз, два, три!..

Вскочила ни свет, ни заря, натянула брюки, сапоги — и бегом на речку. Поманило искупаться, пока село не поднялось. Скинула одежду, плюхнулась в утреннюю воду. По-мужски проплыла, широкими взмахами, по-морски, разводя руками под водою, окунулась, стала выбираться на берег — два человека в тумане. Присела, притаилась за береговым выступом. По походке, по звукам шагов — мужчины. С рюкзаками, с лотком для промывки шлихов. Вдруг в первом из идущих четко обозначились знакомые черты: резковатые движения, нажимистые шаги. А когда у кромки берега, у лодки, приостановившись, человек круто переступил — перекинул тело — с ноги на ногу, сомнений не оставалось. Он.

Бобков пропустил идущего следом человека в лодку, закурил, глядя в туман над рекой. Аганя почти ползком, прячась в траву, пробралась к одежде. Так же ползком, перебежками, спряталась за илистым бугром. Торопилась. Ноги в штанины не попадали. У блузки путались рукава. Помчалась, по ходу надевая сапоги.

Мотор на лодке рыкнул. Левая нога угодила мимо голенища. Споткнулась. Мотор затарахтел. Бросилась, размахивая сапогом. Лодка отчаливала. Развернулась по дуге, быстро набрала скорость и ушла в туман.

— Э-э-э-й! — помахала она еще сапогом.

Почему раньше-то не крикнула, подосадовала она на себя, почему раньше-то… Села на сырой песок. И слезы опять, и радость. Так радостно сделалось. Радостно, вот и все, почему-то!

Вернулась Аганя в партию. Люди встретили ее смехом: пойдем, Огонек, за твоим лукошком. Прислали радиограмму: на той косе, где нагребла она два мешка, взять представительную пробу — сто кубометров. Потащили обратно, против течения, лодку волоком, с тремя тоннами поклажи, как бурлаки.

Пришли. Сунулась под сосну — лукошко, как стояло, так и стоит. Мужчины с такой охоткой ягоду поели, горстями прямо в рот гребли. Пересмеивались, мол, долго дюжили!

— Размечай линию, — скомандовал Агане начальник.

Линия — двадцать метров поперек косы. По ней пойдет канава. Параллельно — другая. И так дальше.

Пошла она по косе. Впереди — ровный зеленый ковер. Она не сразу поняла, что это за зелень. Приблизилась — лук, да так густо взошел, будто сеяный. Давай рвать. Набрала охапку, на взгорье поднимаясь. Разогнулась — вдали человек сидит, неподвижный, как истукан. Перед ним, на склоне, возвышалось дерево. Первой мыслью было — эвенк на сосну молится. Разговаривает с харги, с духами умерших. Только голова русоволосая. И плечи, словно их удерживает кто, знакомо отстранены назад, и вся худощавая фигура исполнена того же порыва, что и там, в лаборатории, перед гляделкой этой своей. Будто током шибануло — он! Но почему здесь? Почему молится — в мозгах уж засело, что человек молится. И лишь в следующее мгновение поняла: Бобков сидел не перед сосной, а перед обнажением — изучал обнажившиеся на склоне берега коренные породы. И как бы в подтверждение, он выбрал из нижней части террасы округлое стяжение и стал разбивать его геологическим молотком.

Аганя, прижимая к груди охапку зеленого лука, приблизилась к Бобкову. Но так, чтобы не помешать такому человеку в работе. Постояла в сторонке. Разочек он даже глянул на нее, то ли вообще не заметив, как бы в пустоту посмотрев, то ли не придав никакого значения — ну, стоит себе невесть откуда взявшийся человек, девушка, и пусть себе стоит.

Мысли у Агани закрутились, как педали у велосипеда. И придумала она пироги настряпать. Мука в лодке была, комбижир был — пироги с зеленым луком!

Пролетела опрометью вдоль берега, высмотрела палатку. Около нее возился с костром парнишка: тот самый, нескладный, все приглашавший Аганю танцевать.

— Вы надолго сюда? — спросила она, кивнув в сторону Бобкова.

— Кто его знает, — глуповато улыбался, переминаясь с ноги на ногу, парень. — Его не угадаешь, — мотнул головой он в ту же сторону.

— А почему ты не с ним? — удивилась она, зная, что рабочие сопровождают геолога в работе.

— А ты что за проверяльщица будешь? — парень брал тон повеселее.

— На пироги вас хотела пригласить. Пироги с луком!

— Я — за милую душу. А как Андрей Николаевич… Ты его знаешь?

— Училась у него.

— Тогда сама его и позови. Он целый день голодом. Ниче не ест почти. Вот сейчас за молоком ему в деревню ездил — чай с молоком пьет, и все. У него эта, язва: живот болит. Но, может, и поест в охотку — кто ее здесь, стрепню-то видит…

Аганя пошла в неуверенности. Она помнила: язвой мучился сосед по бараку, прошедший тюрьму. Вот прямо скрутит его, он соду густо разведет в стакане, выпьет, глядишь, отпустило. Когда скрутило — не до пирогов! С другой стороны: там, в плену, наголодался, тут на чае да в сухомятку — долго не протянешь! Оно, поди, и в студенчестве досыта не ел. Пироги — они пироги и есть!

Магма

Геолог осматривал крутой, волной нависающий берег. Она видела пласты глины и песка с бисером галечных выступов. А что открывалось ему в этих продольных земных жилах, в земном этом слоеном пироге, поднявшимся, как на дрожжах.

— Пирожки, — залепетала она, — правда, пресные, без дрожжей, но горячие.

Улыбка с трудом, медленно проступала на его лице.

— А где медведь?

— Какой медведь?

— Которого Машенька послала пироги отнести дедушке с бабушкой. А сама спряталась в короб, прикрыла себя пирогами, и чуть медведь присядет, она ему из короба: «Высоко сижу, далеко гляжу, не садись на пенек, не ешь пирожок!»

— А я подумала, вы про медвежонка Хабардина, — засмеялась Аганя: — Знаете его, Юрия Ивановича, из сто двадцать восьмой партии? Он охотник, лучше эвенков. Медведицу подстрелил, а у нее медвежата оказались! Так он медвежонка из соски выкармливал, как грудного ребенка. Машкой назвал. Она потом за ним прямо как за матерью, не отставала.

Он посмотрел на нее пристально, с прищуром, будто она сообщила ему что-то такое, от чего стоило призадуматься. Глянул на берег, поиграв желваками.

— Так что у нас с пирогами? — повернулся он вновь с улыбкой.

Она суетливо стала развязывать узел, стыдясь, что как старуха, принесла пироги в узелке. Он приблизился к ней, наклонился, втянул носом запах пирогов — они хоть и пресные, а такой аромат пошел, домашний.

— Как у мамы, из русской печи, — проговорил он серьезно.

Она вместе с ним улавливала этот печной запах, и на миг почувствовала себя не собой, а мамой его, хотелось жалостливо провести по волосам рукой, обнять согбенные перед ней плечи.

— Нет, про медвежонка я не слышал, — произнес Бобков так, будто про медвежонка этого только и желал услышать, — а вот про то, что Хабардин прошел Малую Ботуобию и не нашел там алмазы, про это мне часто говорили.

Он пошел впереди, и она нагнала его, заглянула в глаза.

— Чего не нашел?

— Алмазы.

Они мгновение смотрели друг на друга. В ушах ее свистел падающий метеорит.

«В мире минералов самым ценным…» — гулом поплыли слова.

Вот оно что! Значит, самый ценный минерал они и ищут!

И вдруг краем глаза, подспудным чувством опасности увидела то, что показалось наваждением, сном наяву. Берег — та его часть, перед которой только что стоял геолог, крутая, нависающая, словно бы вышагнула из общей береговой шеренги, сохраняя точно такие, лишь в несколько раз большие, очертания, какие имел уходящий от берега человек.

Аганя метнулась, заслонив его собой, распластанными руками, будто крыльями птица.

Береговая глыба рухнула, приахнув, словно от живой боли. Легла горбатым великаном, утопив голову в воде. Место, где только что стоял человек, разгадывая земные кольца, было завалено грунтом метра на три.

Они долго молчали, смотрели: что-то непостижимое было в случившимся.

— Вот и не верь после этого в Бога, — промолвил Бобков.

— А вы разве верите? — выговаривала она почти по слогам, и тотчас застыдилась своей глупости: такой человек, ученый, не может быть заблуждающимся.

— Я, конечно, материалист. И с этой точки зрения все легко объясняется. Пришел в первозданную природу человек, что-то тронул… В горах на крик — звуковой резонанс — свершаются громадные обвалы. Нарушилось тектоническое равновесие. Но вот именно в этот момент, перед тем, как человека неминуемо должно было завалить, он должен погибнуть, появляется другой человек. Девушка, с пирогами! И это в тайге, где на сотни километров ни единой живой души! Вот что трудно объяснить!

— С другой стороны, если бы я не подошла, вы бы не заговорили, может, и берег бы не обрушился…

— Обязательно бы обрушился, — сказал он со странной убежденностью.

И только сейчас ощутилось, как через немоту, ходульно и словно порозь движутся все части тела. А по спине мурашками пробегает нарастающее «у-у-х-ф»! Она несколько раз оглядывалась — не примерещилось ли? Нет. Выпавший из берега земляной кусок все также горбился поверженным зверем. Казался еще больше, тяжелее. Ей приходилось откапывать погибших под завалами в шурфе, доставать угоревших. Было жалко, горько. Были слезы и плачь. Но никогда сердце не пугалось: вот он, есть, и его уже нет! И так слаб, беззащитен во всем этом человек — даже самый сильный, самый талантливый и умный человечище!

— А вы хоть меня-то помните? — ей показалось, что он принимает ее за другую.

— А что? — стал он ощупывать голову. — У меня голова прохудилась?

Удивительно, как из серьезного, даже угрюмого, замкнутого, он делался враз шутливым и открытым.

— Нет, — засмеялась она. — Просто я ничем не особенная.

Засмеялся и он.

— Удивительны русские люди! — покачал он головой. — Девушки русские удивительны!

Ее почему-то изумило слово «русские» — и почему оно ее изумило?!

— Один торговец алмазами говорил, что в мире нет двух одинаковых алмазов. А уж тем более нет двух одинаковых людей. Ты особенная, Огонек, какая еще особенная!

«Советские», надо было сказать, — разгадала она причину своего недоумения, — «советские» же!

Они шли по луковой косе, по этому зеленому ворсистому ковру, раскинутому у реки. Она слышала только его шаги, ступающие бережно, жалеючи налитое трубчатое луковое тело. Но сгустившиеся зеленые сосцы все равно угадывали под ноги, сочились, и луковый въедливый дух застилал глаза.

— Алмазы — они только с неба падают? — помнила она его рассказ о метеорите Новый Урей.

— Почему только с неба?

— Ну, вы же сами нам лекцию рассказывали…

— Ах, вот как вы меня поняли! Гнать таких преподавателей надо в три шеи!

— Вы простите, — засмущалась она, — я ведь совсем не знала, что… что, — слова пропадали из головы, — что актив курса тогда обратился к руководству…

— Пустяки, — коротко засмеялся он. — Нет, не только с неба…

Он говорил, и земной зеленый мир будто выворачивался, виделся обратной стороной, будто доха наизнанку. Стал он желтым и голым. Под палящим солнцем терялась даль. От зноя пересохло в горле, и мал казался себе всяк пред этой выжженной далью с Оранжевой рекой, из которой не напьешься, потому что и вода в ней — оранжевая. На пустынном пространстве Южной Африки зияла большая дыра. Это был карьер Кимберли. Вокруг него ютились лачужки. А в самой дыре, казавшейся провалившимся вглубь земли многоэтажным домом, в люльках и на помостах, подвешенных за тросы и веревки, работали старатели. Словно дятлы и жуки-короеды, они углублялись в отвесные стены, выдалбливая свои лунки, выгрызая отдельные норы. Каждый заботился только о себе, о своем. Все, что касалось общего, было устроено плохо: подходы к этим проемам и скважинам, заграждения от обвалов и падающих камней, отводы для прорвавшихся подземных вод. Люди часто гибли. Забирала людей малярия, тиф, а иных и просто голод. Здесь каждый мог надеяться только на себя, прожить тем, что он добудет. Одни гибли, иные запивали. Но случалось, когда с утра у искателя во рту не было маковой росинки, к обеду он посматривал вниз и подумывал, не завершить ли всю эту историю разом, в один прыжок, и уж прикрывал глаза, примериваясь, а потом брал в руки инструмент и… к вечеру оказывался одним из богатейших людей округи!

О разбогатевших добытчиках слагались легенды. Правда, как и в народных сказках, где удача всегда идет тому, кто о ней не печется, в них мало рассказывалось о человеке, успеха добившегося трудом. А вот пошел некто в церковь, на колени встал в молитве, а он, алмаз, — и вот он! Играла девочка камешками, да в ухо один и засунула — вытаскивать-то стали, батюшки свет — алмаз! Иной брал хитростью: расточил на «камушки» донышко бутылки из-под Шампанского, в харчевне, как бы под пъяную лавочку, похвастался, что нашел столько алмазов на своем участке. Скоро втридорога продал этот участок, и поминай, как звали: больше его никто никогда не видел, но слух идет по сей день.

Добытчики тешили себя этими историями в часы отдыха и застолья, и вновь спускались в большую яму, взбивали, словно масло, пески в лотках, осадок раскладывали на берме, «прощупывали» каждый камешек деревянным скрепером. Самые неутомимые прихватывали для работы и ночь, запаляя факелы и свечи. Так что, если бы незнающий человек забрел в эти края и заглянул в карьер, он мог бы принять увиденное за бесовское наваждение, а то и за адовый котел! И раздавался крик в нем страшный, последний. И колотилось чье-то сердце в сладостном восторге, барабанило в раструбе ямы до небес, оглушая счастливого искателя!

Как Агане было жалко всех этих людей! Никто им не подвозил провизию, не высылал палатки, не выплачивал по осени заработную плату, независимо от того, есть результат поиска и или его нет! А главное, как жестоко они ошибались, стремясь к богатству: ведь счастлив человек только тогда, когда он работает для других, для общества!

Одно оправдывало их — они были первопроходцами. Прежде алмазы находили отдельные искатели в россыпях Индии и Бразилии. Именно в Южной Африке впервые началась промышленная разработка алмазных месторождений. Это было во второй половине девятнадцатого века. После того, как в одна тысяча восемьсот шестьдесят шестом году, маленький сын фермера нашел алмаз на берегу реки Оранжевой: белый мальчик, отделенный от забав с африканским детьми цветом кожи, от одиночества перебирал камушки, и облюбовал один из них, играющий светом.

Нагрянули сотни и тысячи, алчущих скорого богатства. Перекопав и просеяв гектары земли, они стали обнаруживать небольшие «очаги», на которых залежи алмазов сгущались. Особенно урожайными на такие «родники» оказались земли фермеров братьев Де Биров, которые тотчас сумели продать свой участок в десять раз дороже прежней цены. Как они радовались и полагали, что обхитрили всех, и как скоро кусали локотки и рвали на себе волосы, поняв, что земля их стоила больше в сотни тысяч раз!

Старатели, сняв верхние слои галечника, натыкались на голубоватый камень, и на этом бросали яму. Этот камень трудно было мельчить, да и глубина, на которой он располагался, становилась опасной для работ. Считалось также, что и алмазов в нем нет. И не появись в этих землях восемнадцатилетний чахоточный рыжий британец Сесил Родс, может, еще не скоро была бы разгадана тайна голубого камня. Он занимался продажей насосов для откачки воды из карьера, поглядывал на всех сверху и соображал. Скоро Родс стал скупать участки, которые большинство считали отработанными, подогревая слухи, что нет в голубом камне алмазов. Что двигало этим человеком? Знания? Он не пропивал деньги в харчевнях, не транжирил их в борделях и на бегах, а тратил на учебу. Догадка? Так или иначе, но именно голубой камень — кимберлит — оказался «виновником» появления производственной добычи алмаза в доступных человеку слоях Земли. А Сесил Родс стал владельцем кимберлитовой трубки — первого открытого на Земле природного месторождения алмазов.

Агане виделся этот веснушчатый рыжеволосый парень, заглядывающий в колодец с голубоватым каменным дном. И ему, тому юнцу, как и ей сейчас, открывалось, что камень — он только с виду камень. Когда-то, сотни миллионов и даже миллиарды лет назад он жидкой кипящей пучеглазой магмой вырвался из недр Земли, прихватив на пути — как бы смыв потоком — хранимые в глубине богатства. Алмазы.

Что это было для Земли? Прорвавшаяся рана? Дыхание пор? Роды?

Аганя ступала и подушечками пальцев, казалось, чувствовала, как на сто пятидесяти километровой глубине залегают кристаллизовавшиеся из углерода алмазы. Не так уж много — если по расстоянию. Но представить страшно — если прокопать вглубь. В тридцатиметровый шурф заглянешь — и то в голове начинает покачиваться. А тут… Получается, не столь алмазы они ищут, сколь камень, который в давние времена вынес их с земных глубин. Кимберлит: по названию городка, который вначале старатели окрестили Новая лихорадка, а потом тогдашний британский министр по делам колоний, видимо, из большой скромности присвоил ему собственное имя: Кимберли.

Алмазы называют «слезы земли». Но, может, это ее семя?

Бобков замолчал. Шел чуть впереди. Такой маленький между небом и землей. Небом, с которого падают алмазы, и землей, из которой они вырываются вверх. Казалось, все это стремление навстречу друг другу замыкается на нем. Вот сомкнулось, и слова ждет. Его слова, заповедного.

Он приблизился к костру, склонился над кипятком в котелке. Потер ладоши. Сразу стал простым и житейским.

— Я не стал заваривать, — заулыбался, поглядывая на Аганю, молодой рабочий, — знаю, что вы по-своему любите.

И так Агане сделалось хорошо. Костер горел. Светлая река текла. И зеленым зелено было вокруг. «Господи!» — мысленно промолвила она. Хорошо, что живет она здесь, в своей замечательной стране, где нет угнетения, а есть равенство и братство. Где леса кругом, прозрачная вода, и люди — заботливые, добрые люди!

Она разложила пироги на платке. Рабочий, Слава, заходил вокруг, потирая руки. Пристроился на валежине, рядом с Аганей, стал уминать пироги один за другим. Она даже испугалась: так и Бобкову ничего не останется. Но тому, видно, много было и не надо: он ел, отщипывая крохами.

— М-м, с лучком! — Бобков подхваливал стряпуху.

— Суховатое тесто, дрожжей нет, — оправдывалась Аганя.

— Были времена, Огонек, когда я думать забыл, что такое пироги. Забыл, что они существуют. А вот ведь все равно думалось, что буду сидеть вот так, и река будет течь, и костер гореть… А как насчет молочка в чай, Огонек?

— Так у нас буряты и якуты пьют.

— Так и на Волге пьют: татары, чуваши.

Молоко ли он подливал, чай ли горячий ко рту подносил, все продолжал делать порывисто, будто спешил куда-то, торопился.

— Помнишь, я рассказывал вам об Урейском метеорите? Как крестьяне приняли его за Божъего посланца?

— Он прямо на землю, что ли, упал?! — встрял Слава.

Аганя стала объяснять, да и сама удивилась, как она хорошо все запомнила.

— А вот представьте, — продолжил Бобков, — если бы появился там человек, скажем, ты. И стала бы ты им объяснять, что их целительный Христов камень имеет земной состав: оливин, пироксен, углекислое вещество, никелистое железо, сульфит железа, хромит…

— Да я сама этого не знаю, — засмеялась Аганя.

— Ну, представь. Как бы к этому отнеслись крестьяне?

Аганю все-таки смех брал: представлялось, как крестьяне разгрызают камень, а она подходит и говорит: «Что же вы пироксен с оливином жуете?»

— Пришибли бы, — помог молодой рабочий. — Это за святое дело, порешили бы!

— А ведь верно, могли бы, — застыдилась Аганя своей легкомысленности.

— Вот тебе и «актив».

Бобков закурил: чуть ли не в одно движение достал пачку «Беломора», сунул папиросу в рот, сплющил белую полую ее часть, чиркнул спичкой, затянулся. Чуть ощерился и стал смотреть на воду.

Над водой тянулся густой дым: парнишка-рабочий то и дело подкладывал в костер гнилушки, чтобы дыма было больше. Но комары его все равно донимали, и он постоянно махал дэйбиром — палкой с пучком конского хвоста.

Аганя выросла в тайге и, может, поэтому была к комарью терпима: они как-то ее меньше кусали. Люди вокруг часто шутили: «Да в ней кровиночки — на одного комара не хватит!» А для Бобкова комаров будто и не было. Она нарочно присматривалась: редкий, видно, особо хищный комар решался на него наброситься — подлетал, навострив хоботок, но у самой кожи, сантиметрах в двух, его как током отбрасывало! И он с каким-то изумленным писком, почти со взвизгом, уносился прочь!

Рабочий Слава, все орудуя дейбиром, глуповато улыбался, поглядывая на Аганю. Ему явно хотелось заговорить с ней, но побаивался геолога. Теперь улучив момент, поерзывая, придвинулся ближе, рукавом рубахи коснулся Агани. Та отпрянула, как ошпаренная, ткнув острым локотком парня в бок — не специально, получилось так. Он замер с раскрытым ртом, будто кол сглотил. Отдышался. Посмотрел с удивлением. Беззвучно, сдерживая голос, засмеялся — показал, что смеется. Покрутил пальцем у виска.

— Что ты там подкручиваешь? — присмотрелась Аганя.

— Что? — откликнулся Бобков. — Ну, вы тут сидите, я пройдусь.

Встал, пошел по кромке берега, подобрал плоский камешек, осмотрел его, кинул умело — «блинчики» цепочкой легли по воде. Странно, но Бобков, ученый, чем-то походил в движениях на вольноотпущенных. Внутри его, казалось, жил кто-то еще, неуемный, громадный, способный, если бы вышел наружу, размахнуться по всем просторам.

Вернулся, взял сумку, молоток, отошел в сторонку, почти к воде, присел на камень, стал разбивать какие-то сростки галечника и ракушек.

— Он же старик, — услышала она голос парня.

— Почему это, старик?

— А сколько ему? Лет тридцать, если не больше!

— А при чем здесь это?

— Думаешь, не видно, как ты на него смотришь?.

У Агани щеки зажгло от смущения.

— Доедай пироги-то.

— Доем.

Встала, пошла, обернулась попрощаться.

— А что, Хабардин в маршруты ходит с медвежонком? — вдруг вспомнил Бобков.

— Нет, что вы!

— Водили же, старые люди рассказывают, — встрял парень, — цыгане медведей на цепи. На ярмарках их показывали!

— Нет, нельзя было. Она едва подрастать начала, лошади как учуют, ржут, на дыбы встают, олени шарахаются… Юрий Иванович где-то в наслеге ее оставил. А она с ним-то послушная была, а без него, говорят, дичать стала, ни к кому не шла. Ее, рассказывают, на цепь привязали. Она же все-таки еще маленькая, считай, ребенок, по забору ходила, играла, и свалилась по ту сторону. Задохлась.

Как Агане было жалко ее — ой как жалко!..

— Дикий зверь. — Знатоком протянул Слава. — Домашний бы привык. Собаки еще могут тосковать, старого хозяина помнят, а скот, он быстро привыкает. А дикий, он, вишь, как…

— Найдет он еще, этот медвежатник, алмазы. Там же и найдет, — смотрел Бобков на воду.

И шла рябь по воде, словно брала ее дрожь.

Всю ночь, только смыкала Аганя глаза, вышагивал из берега образом Бобкова кусок земли, вырывался, раздирая себя в клочья, и рассыпался по воде шрапнелью.

На утро прибыли Берштейн и она, та необыкновенная женщина. Они приплыли на моторной лодке, поднялись на берег. Проходчики вкапывались в землю, Аганя сортировала пробы. Начальник партии бодро поприветствовал тружеников передового фронта, поздоровался с каждым отдельно, потрогал породу на ощуп. И настойчиво стал указывать своей спутнице, называя ее по имени-отчеству, Еленой Владимировной, на гряды траппов.

Аганя приглядывалась из-подтишка к Елене Владимировне и вновь удивлялась: почему эта женщина кажется такой необыкновенной? В сатиновых шароварах, в клетчатой хлопчатобумажной рубашке? Но как-то особенно выгнута спина, голова склонена, будто в робости, а гладкое лицо с чуть выпирающим подбородком и высоким лбом напоминало далекий утес, возвышающийся над водами.

С лопатой в руках Аганя попробовала повторить ее движения, и ей показалось, что получилось. Также плавно двигалась голова, подавалось плечо к подбородку, и лопата загребала, словно весло.

— Бог в помощь, — раздался резковатый голос.

Аганя одернула на себе одежду, будто прихватили ее голой. Из-за деревьев вышел Бобков. Проходчики приостановили работу, смотрели на него: «Бопомощь» — говорили старики в деревне. Но здесь так не говорил никто.

Бобков ни с кем отдельно не здоровался, но все проходчики дружно заулыбались ему, вскинули в приветствии руки. Он и похож был на них: вроде и улыбался, и поигрывал желваками. Чуть щерился и откидывал при ходьбе ворот рубахи плечами, как это обычно делали бывшие заключенные. Только ученый.

Подошел к геологам. Перекинулся двумя-тремя словами, и уже в следующее мгновение стоял в сторонке, смотрел на реку. Аганя замечала, что и во вчерашнем разговоре у костра он вдруг также оказывался в сторонке, и всегда в задумчивости вглядывался в течение вод.

Агане неловко было постоянно смотреть на геологов. Поэтому с каждым новым взглядом она замечала движение. Елену Владимировну словно утягивало к Бобкову. Нет, она не подходила к нему, оставалась рядом с начальником второй партии. Лишь отстранилась, как-то вся, всем существом подалась туда, где в мыслях своих стоял сухощавый плечистый человек. Аганя понимала это и, как ни странно, сердцем помогала ей. И почему так было жалко, так хотелось оберечь этого сильного и умного человека?

— Обратите внимание, Андрей Николаевич, сколько на этой косе трапповых галек и валунов, — заговорил Берштейн. — А именно здесь, как вы знаете, на днях, так сказать, «сдох олень».

Аганя слышала, как давались радиограммы: «Сдох олень». И сначала очень удивлялась: почему, когда сдыхает олень, очень радуются геологи? Потом радиограммы сменились: «Высылайте лаборантку». Здесь радость мужчин была понятна. Но она уже догадалась, что они означали очередную находку. Не знала только, какую именно.

— Если пойти в лес, обязательно найдешь гриб, — проговорил Бобков.

— Извините, Андрей Николаевич, — стал жестче начальник партии, — но этих грибов, как вы выразились, найдены уже тысячи. Пройдены сотни тысяч километров. Подняты сотни тысяч кубометровых проб! По каждой линии канав подсчитывалась количественная взаимосвязь между гальками траппов и пироксена с зернами наших находок! И везде среднеарифметические значения показывали: существует прямо пропорциональная закономерность!

— К сожалению, метод математического анализа не подтверждает этой зависимости, — Бобкову, видно, не очень хотелось спорить. Но и не спорить он не мог.

— Андрей, ведь твои исследования делались на основе наших находок! На моем же фактическом материале! И неужели ты мне будешь доказывать, что здесь, на Вилюе, дела обстояли иначе? Я избороздил его вдоль и поперек, я сам лично изучал каждый шурф и каждую канаву… И каждый раз убеждался: мой метод верен! По мере увеличения галек траппов и пироксена увеличиваются находки кристаллов, по мере уменьшения — соответственно уменьшаются.

— Это может доказывать, что угодно. Например, то, что здесь, на излучине, усиливается вынос со дна реки. Но это никакого отношения не имеет к природным месторождениям. — Начинал горячиться Бобков.

— Я не утверждаю, что траппы материнская порода. Я полагаю, что единая бальзатовая магма…

Аганя перестала понимать смысл. Слова звучали колдовским заговором: «Ультроосновные», «дифференцианты», «щелочные»… Ей было стыдно, что не знает этого языка ученых людей: вот они, рядом, а другие!

— Чушь, — отрезал Бобков. И круто переступил с ноги на ногу.

Для Агани это было, действительно, как гром среди ясного неба. Чтобы так разговаривать с начальником второй партии, с самим Берштейном, перед которым самые непокорные, бывший разбойный люд, выстраивались в цепочку с полуслова, цепенели с полувзгляда?!

— Если бы речь шла сугубо о моих наблюдениях, о моей теории, то я бы мог в ней усомниться, — был сдержан Берштейн. — Но о пространственной связи трапповых массивов с природными месторождениями кристаллов говорит практически вся геологическая наука. Это общее убеждение. Что, все не правы?! Прав ты один?!

— К сожалению, в науке так и бывает. И ученые столетия бьются над тем, как ртуть превратить в золото. В науке нужно всегда оставлять место для предположения, что ты не прав. Что не правы все. Иначе куда же идти поиску, если все уже понятно? И я не утверждаю, что за мной окончательная истина. Но действующий метод я признаю абсолютно ошибочным!

— Тогда выходит, — развел руками Берштейн и повернулся к рабочим, — что годы труда, все наши титанические усилия — впустую?! И сейчас вот эти люди работают напрасно?!

— Этого я не говорил, — Бобков дважды нервно перебросил свое тело с ноги на ногу. — Было время, когда любой метод был хорош. И я склоняю голову перед этими людьми, и перед тобой — вы сделали великое дело. Но сегодня надо искать иначе!

— Мы готовы, — плавно вошла в разговор Елена Владимировна. — Я и, как полагаю, Григорий Хаимович. Но для этого нужно узнать метод математической статистики. Пока — вы становитесь живой легендой, идут разговоры, слухи. А вы молчите и затворничаете.

— Я?! — Бобков опять делался мальчишкой. — Да я только и делаю, что ищу, кто бы меня выслушал, — глянул он вдруг с улыбкой на Аганю. Жестко провел ладонью по волосам: не то пригладил, не то темечко почесал. И вмиг в глазах его мелькнула странная боль. — Осенью на ученом совете, в Иркутске, будет мой доклад. Было бы здорово, если бы вы были.

Елена Владимировна теперь стояла ровно посредине между мужчинами.

Осенью Аганя была в Иркутске. Впервые за два года взяла отпуск, поехала. Купила себе модную плюшевую дошку, войлочные боты. На сам доклад, конечно, пойти постеснялась. Сидела на скамейке возле здания института. Волновалась. Ждала. Снег падал хлебными крошками. Подошла женщина с мальчиком лет пяти, присела по другую сторону скамейки. Мальчик достал из кармана пальто плоскую жестяную банку, стал открывать. Створки банки резко разошлись и на снег брызгами полетели… Аганя думала, что это ломпосейки — леденцы. Кинулась вместе с матерью мальчика собирать, и увидела, что рассыпаны камешки яркого граната.

После того, как минералог Бобков произнес вслух «алмаз», это слово будто получило негласное разрешение на Вилюе. Не часто, но Аганя стала слышать его. Быстрый, сметливый якутский парнишка Коля Давыдов подходил к Берштейну с точно такими, какие рассыпал мальчик, цветистыми гранатами. Говорил, что замечал подобные камушки везде, где «дохли олени», «требовались лаборантки». Может быть, вопрошал он открыто, это и есть спутники алмаза? На что начальник партии лишь пожал плечами: в самом деле, Коля был простым коллектором, хотя и учился заочно в институте.

Аганя выбирала яркие камушки из пороши на дорожке вместе с незнакомой женщиной и глазастым мальчиком лет пяти, и в голове почему-то теперь проносилось: «Спутники алмаза, спутники алмаза…»

— Отец ему привез из Якутии, — улыбчиво поясняла женщина, выскребая из снега камни. — Не расстается с ними.

У мальчика навернулись слезы, но он терпел, не плакал, собирал, бережно укладывал камушки в баночку.

— Муж сейчас делает доклад, — кивнула она на здание института. — А мы изволновались оба. Я-то ладно, понятно. Но ребенок, как чувствует?

Полнеющая, совершенно домашняя женщина. И мальчик упитанный, щекастый. Только в глазах те же далекие искорки, светящиеся камушки.

— Мы с ним с первого класса знакомы. Даже раньше: в одной деревни росли, но на разных улицах, — хотелось рассказать женщине. — А после десятого он уехал, сначала в институт поступил, потом на войну ушел… Связь полностью пропала. Несколько лет ни слуху, ни духу, и вдруг приезжает! А я уже в другом месте жила, далеко, в Ташкенте! Отыскал.

Стали выходить люди, вереницей, по двое, трое.

— Мальчишка! — возмущался один. — Люди годы здесь работали, сколько земли перелопатили — геологи с опытом, со стажем, с учеными степенями! А он приехал, без году неделя, и уже всех учит: «новый метод», «математический анализ», «кимберлитовая основа»!.. Чепуха на постном масле!

— Тем не менее, мы не имеем права бездоказательно отрицать его гипотезу. — утверждал другой. — Требуется тщательное изучение того района, на который он указывает!

— Малую Ботообию Хабардин прошел в пятидесятом. Результат — ноль целых и ноль десятых!

— Хабардин там был с одним рабочим, бывшим старателем. А старатели, если они понятия не имеют, что надо искать, упорно моют золото. Судит можно только после крупномасштабных проб!

— Если он прав, — задумывался третий, — то какая экономия: в средствах, в людских ресурсах!

— Да мы вообще, получается, не нужны. Один он — с линеечкой!

— Дело в том, товарищи, что все эти его разговорчики про «кимберлиты», про «кимберлитовую природу» — дурно пахнут, — поглядел строго четвертый. — Нельзя забывать, что ЮАР — это страна апартеида. Она не может и не должна служить нам примером.

Тень строгости легла на все людские лица.

Молча прошла геолог Катя Елагина: она была нездешняя, приезжая, но так с лица походила на местных, деревенских девчонок. Ямочки на ее округлых щеках словно таили мысли.

Женщина рядом то ли замерзла сидеть, то ли нервничала, встала, ходила взад-вперед, держа сына за руку.

Агане казалось, что Бобков должен выйти с Еленой Владимировной. Она даже позаботилась: как на это посмотрит жена? Но Андрей Николаевич появился один. В осеннем пальто с поднятым воротником, с непокрытой головой. И сразу свернул, пошел вдоль дома.

— Андрей! Андрюша! — окликнула его женщина.

Он оглянулся и, словно никого не увидел, сделал несколько шагов, обернулся второй раз — и только тогда вскинул руки, подхватил бросившегося к нему мальчика. Нет, он не был огорчен. Он не то растерянно, не то счастливо улыбался и смотрел, как это с ним бывало, слепо.

Мальчик Кай в Снежном королевстве. Познавший тайну клада земного. Только не слышимый людьми. Будто глохли его слова в выстуженных снежных покоях.

Они удалялись, мужчина с ребенком на руках, и женщина рядом с ними.

Аганя купила в подарок матери стеганое пальто с каракулевым воротником и поехала домой. С неделю ничего не делала, спала. Потом выдраила полы, как заставляла в детстве бабушка, с голяком, перемыла все, что могла, и засобиралась обратно.

— Медом там, чё ли, намазано, — вздыхала мать, — на Севере твоем?

Рядом

Следующим летом она провела рядом с ним, без малого, месяц. Это было самое короткое лето и самое долгое — меньше мгновения и дольше, чем вся её жизнь.

В тот год умер Сталин. О смерти вождя в отряде узнали много позже. Близилась северная весна, работы невпроворот: нужно было успеть вывезти все «пески» на рудные дворы: расчищенные от леса, кустарника и дёрна площадки, расположенные на террасах. Иначе — унесёт ледоходом, смешает с «торфами» дождевыми потоками. Время не ждало. Кто-то всплакнул, кто-то помолчал в задумчивости, сняв шапку. А иные, постреляв глазами по сторонам, сделали то же, что и остальные, закусив усмешку, — снова в работу, засучив рукава.

После долгой зимы — весеннее, летнее солнышко — в великую радость. До той, понятно, поры, пока не грянула жара и не изринулись из сыри комариные тьмы. С солнышком и люди новые наезжали: сезонники, геологи.

То лето началось с беды. Прибыли из Москвы пятеро студентов. Двое парней, три девчонки. Аганина ровня, но такие юные по виду, просто дети. С гитарой: тогда еще никто с гитарами не приезжал, если и объявлялись на базе с инструментом, то с гармошкой, с аккордеоном, бывало. Да вот еще Поля ходила со скрипкой, на которой отчего-то играла все реже. А эти — с гитарой. Играли, пели. Работали, правда, хорошо. Все делали, как это говорят, с огоньком. Уверенно в себе. Но на северных реках лучше быть уверенным в меру. Стали сплавляться по Вилюю без сопровождающего. Мастер еще их предупреждал, человека хотел дать — ну, куда там — самостоятельные! После порогов Кровавого Хана на берег вынесло щепу лодки да остатки скарба.

— Как ты мог?! — кричал начальник на мастера. — Как ты мог их отправить одних?! Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! Ты же людей погубил! Детей! У них там отцы, матери — кто перед ними ответит?! Мне, понимаешь, мне придется отвечать! А ты перед судом ответишь!..

Мастер был пожилым, седеющим. Очень тихим. Были у него у самого дети, не было ли? Тихо, бессловесно жил, людьми руководил. Тихо встал, пошел. Ну, пошел себе человек, и пошел. Мало ли? В такие минуты одному захотелось побыть. Видели, что к реке пошел. А потом вдруг — у реки-то нет. И негде нет. Не стало.

День, другой люди были как не в себе. Тихи и приглушенны, как ушедший седеющий человек. Но третьим днем солнце брызнуло задорно, причалил на ветке старый рыбак Сахсылла, прежде работавший каюром, с рыбой на снизке — на веревке, продернутой через жабры, послушно плыли за плоскодонным суденышком здоровенные осетры. И под добрую уху люди, словно из морока вышли на свет. Заговорили, шутки пошли. Да и мудрый Сахсылла все разумно вдруг объяснил: «Здесь ему тесно стал. Там вольный,» — показал он руками на действительно привольные небеса, воды и землю.

Но главное — работа. Работа не давала ни посидеть, ни пригорюниться. Как для геологов, так и для обогатителей в те годы, летний день был, что и для крестьянина: год кормил. Куда больше, чем для крестьянина: партия и правительство ждали и требовали от искателей стратегически важного для страны минерала реальных результатов.

С рудных дворов рабочие возили галечники в тачках на обогатительные фабрики. Были они все, как на подбор: ладные, с налитыми стальными мышцами, один за другим играючи, в прибежку, под звук железных колес о прогибающийся дощаный настил катили впереди себя тачки, вместимостью по два куба — два центнера — каждая. Какой-то особой породы люди! Потребовалась здесь и Васина сила: он был приметным даже в их ряду!

Спустя годы Алмазная увидела спортивный парад. Атлеты делали гимнастические упражнения. Память играла свои шутки и, люди из прошлого, двигающие впереди себя тачки, предстали сказочными исполинами: тайга им была по щиколотку, и головой они цепляли небеса, затмевая солнце, так что разбивались лучи его, образуя свечение, ангельские нимбы. И шли великаны с улыбками на суровых лицах, с крупными каплями скатывающегося пота по щекам, испещренным ранними морщинами. Шествовали по крохотной земле, словно плыли. Такой привиделся парад!

Груды галечника на маленьких обогатительных фабриках перемалывались в истирателях, отсеивалсь в ситах-грохотах, взбивались в отсадочных машинах. Легкая, большая часть песков — «пульпа» — уходила в отходы — в «хвосты». А «концентрат», полученный из тяжелых минералов, просматривался на рентгеновских установках. Ох, как Агане нравилось смотреть в волшебное оконце рентгеновского аппарата: вдруг раз, и вспыхнет, ударит лучом зернышко! «В мире минералов самым ценным…»

И алмазные отсветы эти со временем стали для нее небесными всполохами, воссиявшей далью былого.

В сиянии небесном, в переливах водного блистания и приплыл он. На плоту, под парусом. Под парусами здесь никто не ходил, поэтому широкий белый лепесток на мачте воспринимался не то верхом чудачества, не то сказкой. Нереальность дополнялась еще и тем, что свежеструганное дерево плота сливалось в солнечных отсветах с речной гладью, и терялось из виду. Казалось, человек просто стоит на воде и движется по течению с крестовиной паруса в руке.

Аганя помнила рассказы бабушки о том, как Христос ходил по воде, и даже картинку в ее доме видела, как Он шел, но ничего, кроме удивления, у нее это не вызывало — а ну, пойди-ка, по воде! Но в серпантине памяти Алмазной Андрей так и остался — движущимся по воде, в домотканой льняной рубахе, да еще, выходило, с крестом в руке.

И в следующие мгновения — в памяти этой — рядом с ним объявлялась, словно вынырнувшая и подсевшая рядом со склоненной головой русалка, она, Елена. И делался зримым плот. И парусом оказывались развешанные на крестовине, распластанные поперек для вяления, крупные рыбины…

Хотя также твердо держала память, что Елена Владимировна и Андрей Николаевич прибыли порознь тогда, каждый со своей партией. Но один день. Так, как сливаются две реки.

Плот появился позже. Его срубил сам Бобков: он был удивительный рукодельник! Аганя помогала ему: так счастлива была, что могла помочь. Когда-то ее мать силком заставляла делать лыко. Местные в их поселке в колхозе работали, а переселенцы, ссыльные, в основном, на сплаве леса. Одни рубили, скатывали вниз по шпалам бревна на коновозке — конь не тащил, а наоборот, удерживал повозку, чтоб не разнесло, не раскатилась по берегу. Другие вязали плоты, третьи сплавляли. А мать как раз тем и занималась, что парила вязки бревен. Якуты, как она потом заметила, вязали плоты сырыми ивовыми прутьями. А у них на верхней Лене было заведено — березовыми. Теперь Агане умение и пригодилось. Она развела большой огонь. Натесала березовой поросли — здесь они чахлые, березки-то, на лыко только и годны. Распаривала до мягкости на огне тонкоствольное деревцо, как ударом пастушьего кнута, цепляла его концом за вкопанный тесаный столб, туго накручивала на столб пареную березу, и выходила прочная мягкая веревка. Аганя смотрела, как Андрей Николаевич умело орудовал топором, стесывая кору лиственника, вязал бревна, будто только этим всю жизнь и занимался, и поднывало сердце. Все мерещилось, как строят они вместе дом, поднимают вагами бревна с двух сторон…

Плот приладили под паром. Работы велись на одной стороне реки, а палатки стояли на другой, подальше от промысла. Бобков спининговал с плота-парома. Рыбу вешал на крестовину, встроенную посредине. Где уж он взял домотканую рубаху с прямым воротом, но любил ее одевать. Елена Владимировна тоже иногда с ним ловила рыбу.

Аганя не то, что следила или подсматривала. Она и видеть-то их могла редко. Бобков и Елена Владимировна — иногда с людьми, иногда вдвоем каждый день с раннего утра уходили с геологическими молотками в руках на свои изыскания. Они были специально посланы, как узнала она позже, для изучения «Трубки Оффмана» — трубки взрыва, которую геолог Оффман принял за коренное месторождение. Возвращались только ко сну. Бывало, оставались ночевать там, на пути или временной стоянке. Спали в одной палатке, понимала Аганя. Это ничего не значило, так было принято: для жизни в палатках люди не делились на мужчин и женщин, а располагались по возможности исполнять обязанности: у мужчин больше силы, у женщин чутче ухо, мужчине легче приготовить дрова, женщине прибраться, от одних тепло, от других порядок. Но как не возвращались они в лагерь на ночлег, так сердце саднило. И вспомнилась та теплая домашняя женщина, с которой вместе они выбирали камушки из снега, влажные глаза ее — они, может, тогда и не были вовсе влажными, но сейчас, в памяти, стали такими, теплыми и влажными. Аганя сидела на берегу, и у нее самой были глаза на мокре. Она и не собой уж чувствовала себя, а той женщиной, которая где-то далеко, ждет, с ребенком, играющим папиными камушками. Как-то сразу — и собой, и ею.

Это ничего не значило, что они оставались вдвоем. Но другим днем Аганя увидела, как она стирала ему белье. И это ничего бы не значило: женщины обычно простирывали белье мужчинам, которые близки им были только тем, что рядом жили и вместе работали. Но для того, чтоб постирать, не требовались руки Елены Владимировны, начальника партии: это могла бы сделать любая из девчонок, попроще званием. Она стирала сама! Льняную рубашку, майку, трусы… И так заботливо промывала, что у Агани самой заходили, начали тереть друг о дружку костяшки пальцев, будто не другая женщина, а она, Аганя, стирала белье его.

Рано утром они пошли вдоль берега. На обнажение, догадалась Аганя. И стала пробираться за ними — кустами, скрытно, стыдясь того, что делает. И хотела, уговаривала себя остановиться, вернуться, да ноги несли, и руки разгребали чащобу, и царапали, стегали по лицу ветки, словно понукая, добавляя прыти.

Они останавливались, что-то показывали друг другу руками, записывали, выбирали, разбивали молотком округлые стяжки, снова шли вдоль обрывистого берега. «Кориолиса силы», — вспомнила Аганя. Хотя здесь, на излучине, вопреки этой силе, река намыла крутизну на левом берегу. С лучами солнца Бобков скинул верхнюю одежду и бросился в воду. Как же он хорошо плавал! Сразу было видно человека, выросшего на реке. Три-четыре взмаха, и уже далеко от берега, развернулся и, поплыв «солдатиком», обеими руками стал зазывать Елену Владимировну. Вышла и та из одежд, ступила в воду. Ладная, величественная, как олениха. И поплыла она, как олениха, не примочив подбородок.

Она приближалась к нему, и у Агани прихлынула кровь, помутилось в глазах. И словно бы когти вылезли из под ногтей. Мысленно она даже кинулась на плывущую женщину росомахой. Росомахой, самым злым, хотя и не самым крупным зверем в тайге. Заедающей добычу, попавшую в ловушку охотников. Отгрызающей себе лапу, если попалась сама. Единственным зверьком, способным напасть на человека, без того, чтобы человек не раздразнил зверя. Аганя бросилась росомахой, и кровавая муть пошла по воде… Но он, Андрей, не мог, не должен был видеть этого, он не мог остаться один. И сердце Аганино притихло, улеглись в нем страсти. Росомаха промахнулась, утопла, сгинула. А женщина поплыла, широко поводя под водой руками, высоко держа голову. Да уж и не женщина вроде никакая, а она сама, Аганя, плыла в ее теле.

Плыли они рядом, скользили по поверхности вод, уносимые течением, овевая друг дружку, ровно две белуги.

И два белых лебедя, будто в сказке, пролетали над ними. То ли лебеди отражались в реке, то ли люди в небесах?

Вслед за Андреем Николаевичем и Еленой Владимировной все геологи полюбили купанье.

Но, может быть, это происходило потому, что среди пришедших на Ахтаранду геологов все больше утверждалось мнение: искомого здесь нет. Скарновые породы «трубки взрыва» — не алмазаносны. Также все больше они смотрели в сторону Бобкова, признавали его взгляды, доказательства, метод. Аганя слышала не раз, как молодые ученые люди шептались меж собой, удивляясь, почему это руководство не только не прислушивается к Андрею Николаевичу, но даже наоборот, из сезона в сезон поступает вопреки ему. А самого его, как в насмешку или издевку, посылают туда, где, как он же доказывал, месторождения быть не может.

— А что если нам самим сорваться, — запламенел однажды вечером у костра рабочий Слава, — и уйти туда, куда вы говорите? Победителей не судят!

Слава при этом горделиво поглядывал на Аганю.

— В геологии — как в армии, — сдержанно улыбнулся Бобков, — нужно безукаснительно выполнить приказ. К тому же в науке существует доказательство от обратного: нужно исключить все «нет».

Андрей возвращался к вечеру с расцарапанными руками — так безукаснительно выполнял приказ. Но тогда, когда — даже Агане это было очевидно — действительно требовалось быть молчаливым и исполнительным, срывался. Прибыл куратор по партийной линии, все тот же Агананин однокурсник, только поднявшийся на ступеньку выше. Он похвалил за научную инициативность сидящего рядом Оффмана, других отдельно взятых товарищей, но особо воспел славу народным массам, которые, если потребуется, способны вверх тормашками перевернуть всю Сибирскую платформу.

— А народные массы и кубометровые пробы имеют одну и ту же единицу измерения? — спросил Андрей Николаевич.

— Что вы себе позволяете?! — выпятил грудь куратор.

— Ничего особенного. Дело в том, что масса — это плотность помноженная на объем. Вот я и хотел уточнить.

— Мы учтем ваши уточнения, — пообещал наставник.

Аганя полагала, что в эти дни, рядом с Еленой, Андрей был спокоен душой и счастлив. Но желваки, обострившаяся вмиг скула и словно зажатая веками боль в глазах, выдали в нем скрываемое смятение, почти тупиковую горечь.

Тем же вечером она увидела его пьяным. Если бы ей кто-то раньше сказал, что такой человек, как Андрей Николаевич, может пить допьяна, она бы просто рассмеялась. Но он напился, как самый обыкновенный деревенский мужик.

Ради встречи самого важного начальства налили всем раз-другой грамм по пятьдесят.

— Единица

— ноль,

Единица

— вздор.

Один

— даже если очень важный,

Не поднимет

— простое пятивершковое бревно…

Григорий Хаимович любил читать стихи Маяковского. Голос у него был, наверное, таким же, как у Маяковского: зычным, густым. Его обычно во время общих посиделок просили, и он читал.

— Как верно Маяковский ответил Есенину! — загорелась одна из девушек-практиканток:

В этой жизни

умереть не ново.

Сделать жизнь

значительно трудней!

Все с подъемом захлопали. Агане тоже очень понравился такой ответ: Маяковского они в школе проходили. А про Есенина она слышала от многих бывших заключенных: и дома еще, и здесь. Они пели его песни и стихи рассказывали. И хотя считала, что он такой же, из них же, из заключенных, но стихи этого Есенина ей до слез нравились, стыдно сказать, больше, чем самого Маяковского, нравились.

— Ответил-то хорошо, — вдруг из задумчивости заговорил Бобков. — Если бы сам потом не сделал того же. Так что ответили они одинаково.

Бывшие уголовники любили рассказывать, что Есенин покончил с собой. У них это выходило с надрывом, с тем чувством, что жизнь, подлянка, такого парня довела, а чего они живут, свет коптят?! Да только этим сукам назло и живут, и жить будут! Почему жизнь подлянка, и кто такие суки, было не ясно. Но было понятно, что людям в жизни досталось. Но вот чтобы Маяковский, маяк революции, ушел из жизни, как горемычный Есенин… Этого в школе не проходили, и уразуметь это Аганя не могла.

Другие, может быть, и знали. Знали, потому что не удивлялись, не спрашивали. Но как-то странно замолкли.

Бобков поднялся и пошел. И это тоже было неловким для всех — все-таки человек приехал, из выше стоящего руководства. Пошел себе, ни здравствуй, ни прощай. Так, конечно, тоже не делают.

Елене Владимировне идти за ним было не след. Она кивнула одной из девушек, Даше из ее партии, а та будто только этого и ждала. Прямо опрометью бросилась за ушедшим человеком.

Аганя посидела, подождала, чтобы сразу внимания не обращать, да и тоже пошла потихоньку.

И что же? Сидят они с дебелой, светловолосой Дашей в леске на валежине и распивают бражку! Даша эту бражку специально его пригласить и ставила, а тут случай подвернулся!

— Огонек! — позвал он. И пьяненький такой уже был. Веселенький. Руками размахивал. Не знать бы, ни за что не подумаешь, что ученый человек. — Сама са-адик я сади-ла…

Пел-то он хорошо, ладно пел.

— Ответили-то они одинаково, — вдруг задумывался он, — только перед кем?

— Сама бу-уду по-оливать… — помогла ему Даша. И налитые ее губы переспело вывернулись, словно готовые опасть.

— Знаете, что меня больше всего поразило в фашистском концлагере? — говорил он, что даже оно и весело выходило. — Нет, не то, что людей морили голодом. Изо дня в день одна прокисшая брюква, а работали по десять-двенадцать часов. Содержали, как со скот. А то, что так относились только к русским. К пленникам из России.

— Как так, из России? — не поняла Аганя. — Из Советского Союза?

— Для них мы все — якут, казах, грузин, русский, не важно — были Россией. Массы русских военнопленных. А рядом, через колючие заграждения жили такие же военнопленные, но французы, испанцы… К ним было совсем иное отношение. Как к людям! У них играла музыка. Кормили их так, что они даже нам иногда кидали еду через проволоку. Иные из жалости. Но бывало, что удивительно, из чувства превосходства, для забавы! Поманит иной наших куском хлеба, а, случалось, и тушенкой, мол, на победителя. А оголодалый до безумия человек… Знаете ли, алмаз и графит имеют один и тот же состав: соединение углерода. При нагревании твердый алмаз легко превращается в графит, из которого делают карандаши. Так и человек! Это уже почти и не человек, — наши дерутся, а тем смех! У тех — иная жизнь: их, извините, даже женщины посещали. Русским тоже устраивали праздник: дадут по полстакана водки полуживым людям, и выведут на улицу. Посмотрите, мол, вот они какие, русские: пьянь да рвань!

— Ох-о-ох, — вырвалось у Агани: она представила Андрея Николаевича среди отощалых, обессиленных и при этом пьяных людей, которых гонят стадом по незнакомой каменной улице под смех, свист и улюлюканье.

Даша подлила ему бражки. Он выпил, зажмурился, и проговорил с закрытыми глазами.

— Не убило. Не уберегло. А ударом взрыва унесло. Унесло за тридевять земель. Чтобы видеть, как метет… — он ощерился, будто от боли, тряхнул головой, открыл глаза: — Больше всего я жалел, что не погиб в бою.

Аганя заулыбались: хорошо ведь, что не погиб-то! Как еще хорошо!

Даша тоже улыбалась, но смотрела серьезно. Так, что Аганя вдруг испугалась — будто ждала его все эти годы, смотрела. Плеснула еще в кружку браги.

— И ведь не убежишь, — проговорила она чужим голосом. — Куда бежать? Кругом Германия.

— Трижды бежал. Два раза из немецкого плена, а третий раз от американцев. Союзнички… — закусил он слово, приметив Дашин взгляд. Тряхнул удало головой. — А ведь мы, девчата, с вами скоро найдем то, что ищем. Совсем скоро! Порадуем нашу матушку-Россию — я так мечтал ее порадовать!

Трезвел он скоро. Сразу. Встал и пошел, будто ни в одном глазу. Походка, правда, полегче, повеселее.

Елена Владимировна разговаривала с летчиком, с котором прибыл начальник. Летчики все были обольстителями, да и женщины их особо жаловали. Этот же был еще очень хорош собою, рослый, плечистый и, видимо, заносчивый. С гордецой. У Агани даже под ложечкой заныло — зачем же она с ним-то стоит? Да еще стоят как-то так они оба, вполоборота.

Андрей приостановился, и прошел мимо. Спустился к реке. Аганя пошла следом. А с ней и Даша.

— Извините, Слава, — мягко сказала Елена Владимировна летчику.

И Аганю вновь обожгло: с летчиками так нельзя. С ними надо построже.

Девушки устроились рядышком на крутом берегу, сверху, ну, будто бы на реку, на ширь и гладь ее полюбоваться.

Елена Владимировна тихо присела к Бобкову. Тот скинул одежду, бултыхнулся в воду. Поплыл «на синке», глядя на берег. Елена словно выскользнула из одежд, бросилась в реку с разбега.

Их подхватило течение, понесло. Так любили заплывать деревенские парни в последние деньки перед армией: катились широкой вереницей по течению, и головы, для форса одетые в кепочки, все больше казались прыгающими на водах мячиками, пока не исчезали из виду!

Подступали сумерки, и казалось, что Елены и Андрея не было очень долго. Возвращались они по кромке берега — она мягко ступала впереди, он за ней. Подошли к одеждам. Елена потрогала примоченные волосы, вдруг вытащила шпильки, встряхнула головой… Какие же дивные волосы упали на плечи ей и растеклись по крутые бедра. Она их снова заплетала, укладывала, он смотрел.

— Она ведь старше его, — отупело проговорила Даша. — Лет на шесть старше!

Заснуть Аганя не могла всю ночь. То ли Дашино чувство передалось, то ли еще что, но была она той ночью рядом с ним. И не совсем вроде собой, а Еленой. И грудь такая же крупная вздымалась у нее, и волосы текли, и уходила голова за подушку, и бедра расправлялись незнакомо.

Может, ничего там у них, у Андрея и Елены, и не было такого, а лежали они рядом и говорили об алмазах, как часто во все ночи говорили о них. Но виделось иное, и так виделось, что и в самом деле было не разобрать, с той ли женщиной или с ней самой?!

Из забытья ее вызволил дальний треск: будто стадо лосей продиралось через чащобу. Жар сна переходил в жар яви. Слышалось нарастающее общее людское движение. Так что в следующее мгновение она сама была уже вне палатки. Горела тайга.

Самолет, как бы не кстати, закрутил винтами. Заезжий начальник что-то еще прокричал с подножки и помахал шляпой, будто желал счастливо сгореть тут всем огнем. Так, что Аганю охватило полное ощущение вновь наступившего, иного сна. Люди тоже помахали улетающему самолету, хотя было не до него: с топорами и лопатами спешили к пожарищу.

Огонь наступал, как земной оползень. Он шел неохватной стеной, ломил, пожирал деревья, гнал птицу и зверя, и неминуемо, казалось, должен был слизнуть все, сделанное человеком — таежные пристанища, немудреные фабрики, электростанции, все, что давалось годами труда. А самому человеку, если не зазевается, оставить одно спасение — реку, где вилюйские пороги также в одночасье могут поглотить отступающих в панике людей.

Загуляли топоры, перестуком опережая друг друга. Мужчины врубались в тайгу, а женщины расчищали просеку. Агане чудилось, что она на войне. На фронте, сражается с фашистами, вероломно вторгнувшимися на родную землю. В детстве она часто представляла себя на войне. Особенно, когда удавалось проникнуть в спалвконтору и тихо постоять, послушать репродуктор или разговоры взрослых. Как заходилось сердце, как рвалась оно туда, где «наши», где бьются они с вражескими полчищами, как хотелось умереть за победу — и чтоб горн протрубил над ее могилой!

Бобков и здесь был неистов в работе. Он тоже будто сражался с врагом, которого не довелось ему добить на войне. Топор в его руках играл, как у плотника. Лишь изредка — Аганя замечала это — он чуть склонялся, опираясь на дерево, придавливая зажатым в руке топорищем живот. Разыгралась язва.

— Тебе плохо? Отдохни, — пыталась остановить его Елена.

Но он лишь отмахивался:

— Наотдыхаемся — зима впереди!

Закусывал боль, как удила, зажимал ее между обострившимися желваками, и снова взмахивал топором. Когда просека просияла, мужчины стали пускать встречное пламя. Андрею было весело это делать. Он поджигал, и смотрел на посланный им огонь, как баловной мальчишка. Даже посмеивался и подпрыгивал.

Пламя выскальзывало из-под него и, разрастаясь, словно бы ширя свою огненную пасть, змеиными клубками катилось на пожарище. Огни пожирали друг друга, угасали, словно уходили в землю, испускали дух.

Так день напролет, до темени. Ночью под сомкнутыми веками текли красные медяки, полыхали разводы и окутывало жаркое, бесстыдное наваждение. Языки пламени превращались в мужчину, в него, заласкивали, обнимали, она переворачивалась на живот, сжималась, утыкалась в подушку, потому что не он же это был, а что-то странное, поддельное, лишающее рассудка. К утру ветерок раздувал утихнувшую гарь. И вновь люди боролись с пожарищем.

Вдруг свежо проложенная просека уперлась в полуразрушенный арангкас — домовину, по-русски. Только русские закапывали домовину — гроб, если по-городскому, в землю, а якуты, эвенки — оставляли над землей. А вот похож арангкас был как раз на домовину: домик, и домик, только на двух ногах. Избушка такая, на курьих ножках.

Стоять было некогда, огонь наступал, но мужчины опустили топоры.

— Смотри-ка, тут еще кости целы, — заглянул один внутрь домовины.

И сразу, несмотря на огненную жару, повеяло сырью и холодом.

— Раньше, старые люди говорят, совсем в давние времена, эвенки просто на ветках хоронили.

— Земля-то проморожена: так оно сподручнее.

— Теперь уж якуты давно в землю зарывают. Эвенки еще, бывает, по-старинке хоронят.

— Кончай ночевать! Руби дальше!

И это было верным, если практически смотреть. Огонь не ждал!

— Могила же! — не решался первый рабочий.

— Да они же и подожгли! — расторопный говорил, конечно, не о духах покойного, а о его соплеменниках, о местных, — нас выкуривают!

Андрей ему и отвечать не стал. Посмотрел внутрь гробницы — как-то оглушенно посмотрел. И повел просеку в обход. У Агани от сердца отлегло — так она забоялась, что снесут таежную домовину. О матери подумала.

Тоску по родному дому она знала через людей — до угольков в глазах иные тосковали! Сначала принимала это за слабость, или того хуже, за напускное — напустят на себя, и ходят, кручинятся. А потом стала завидовать им: у них, привязанных сердцем к родному, за спиной всегда как бы оставался догляд — как ты там, в ином краю? Что наработал? Родное — оно не отпускало, оно вновь и вновь словно приходило с проверкой. Но оно — и оставляло возможность вернуться. Вернуться, и начать заново.

К отчему дому Аганя прирасти не успела, а при словах «родной дом» виделись горы бревен на склоне берега. На бревнах — в детстве играли «в дом», перегораживая проемы между бревенчатыми насыпями, укладывая тряпичных кукол в кроватки из коры. На бревнах добывали лакомство: ковыряли ножичками серу из-под коры кедрачей. Усраивали «прятки» или «догонялки» с большим риском для жизни. Бревна часто сметали удерживающие стояки, раскатывались, валом, высоко припрыгивая, летели в воду и уплывали, без призора, вниз по течению, где сноровистые людишки вылавливали их бограми. Кто — на истопку, а кто — на строительство. Взрослые гнали ребятишек с бревен, но переселенская детвора вновь обустраивала здесь свои «дома», отвоевав это их законное место у деревенских. За лето сказочные стены детских поселений все уменьшались, словно чахли, пока на берегу не оставались только ошметки коры. К следующему сплаву бревенчатые горы вырастали больше прежних, и вновь в них зарождалась потаенная ребячья жизнь, и опять Аганин «дом», как бы убыстряя ход самого человеческого существования, уплывал по реке в веренице плотов, вязки для которых парила вместе с другими переселенными женщинами ее мать.

Аганя обретала дом здесь: в тайге, в палатках, в маршрутах. Среди таких же, как и она, людей — геологи искали редкие минералы, а они, эти люди — родной дом. А мать как жила «временной переселенкой», — будто сирота в чужих людях, — так и живет.

Дом для матери надумала купить Аганя. Деньги кое-какие на сберкнижке у Агани скопились. Облигаций была целая пачка: их, облигации, хочешь, не хочешь, выдавали в счет зарплаты. И характер, северный, с размахом, проявился вдруг: под железом, самый большой в деревне — дом!

Дух спасенной могилы правил душой Агани. Дух, знать, призвал на подмогу местных из животноводческого колхоза.

Колхозники пришли на помощь не без помощи Бернштейна: умел Григорий Хаимович поднимать людей. Тем более, что скоро он явился сам, провозгласив:

— Да здравствует дружба народов!

Четыре конских волоса бросал старик Сахсылла на первый язык пламени. И никто не улыбался, мысли такой усмешливой не могло возникнуть. А наоборот, с верой неожиданной смотрели, с надеждой на эти волоски, видимо, должные связать их с духом огня. И «накормленный» огонь, казалось, и вправду бежал резвее. Деда поманивало взять бубен и колотушку, он оглядывался и не то, чтобы боялся — эти, приезжие ворошители земли, строгостей не соблюдали, — но «темным» слыть перед ним тоже не хотелось. Он лишь смешно прихлопывал и притопывал, будто отгонял птицу. Выпущенный им огненный петух прирученно кидался, накрывал распахнутыми крылами пожарище, затихая.

— Встреча была жаркой! — умудрялся шутить Григорий Хаимович. И пожимал руки трудящимся: — С огоньком поработали, товарищи!

Шли в лагерь, разгоряченные, раскрасневшиеся, налитые пламенем, и перепачканные сажей. Старика геологи зазвали с собой.

— Зачем земля ковыряй? — вновь удивлялся эвенк.

Наблюдая за людьми, копающими землю, он все более задавался вопросом: для дела они делают это, или для забавы?

Андрей слушал эвенка во все уши — с оторопью какой-то слушал его.

— Мы землю ковыряем, как ты говоришь, — убеждал эвенка Бернштейн. — Но мы это делаем и для вас. Может быть, в первую очередь для вас! Проведем электричество, построим города! Вы будете жить в теплых больших домах! С ярким электрическим светом!

— Оленя где будет? — вытягивалось лицо старика.

— В принципе, как средство передвижения он тебе будет не нужен — на автомобиле будешь разъезжать! — Григорий Хаимович то и дело оглядывался на Елену Владимировну, хотя говорил с охотником: — На «Победе» — по асфальту! А как средство питания — это, пожалуйста. Промысловые, животноводческие хозяйства. Фермы, птицефабрики — подъехал на «Победе», купил курицу, уже ощипанную, готовую. Как в Москве!

Эвенк кивал, но в глазах его поселялся ужас.

— Ты охотник? — помог разговору Бобков. — Знаешь, что такое хорошее ружье.

Таежный человек обрадовано закивал.

— Если снова начнется война, нам будет нужно новое оружие. Чтобы защитить нас, наших детей. Мы здесь ищем то, без чего это оружие сделать невозможно. Что делать? Не трогать землю? Но тогда мы не сможем защититься от врага. Или «ковырять», но сделать это хорошее ружье?

Бернштейн укоризненно глянул на Бобкова: зачем же он про стратегическое сырье? Путь и не впрямую, но, по сути, так?!

— Война сын убил, — приостановился старик.

Сделал несколько шагов и рассудил не без хитрецы:

— Моя вера такой. Твоя другой. Моя ковыряй земля нельзя. Твоя надо.

Всем угодил ответом: люди рассмеялись. И Берштейн дал отмашку рукой, как бы прощая Андрею «рассекречивание».

— Ну, дед! — бодро шагал он впереди. — Смотришь, простой, думаешь… Ан нет, валенки-то, оказывается, мы!

И старый эвенк шел, будто катился, с улыбкой за ним. И светилась лунно Елена Владимировна. И задумчивый Бобков сиял в непроходящем изумлении. И она, Аганя, была с ними рядом. И так нравились ей их разговоры о том, о чем другие люди и речи не ведут.

— Живут рядом два народа, — удивлялась Елена Владимировна, — в одних природных условиях, с похожим бытом, внешностью. А мир для них — прямо противоположный! У якутов злые духи — под землей, в нижнем мире, как они говорят, а боги — на небесах. А у эвенков наоборот: боги в нижнем мире, а нечисть в верхнем.

— Побывайте на Крайнем севере в полярную ночь, — советовал Григорий Хаимович, — темнота, темнота, а уж когда огненная полоса по небу прочертит!.. Черт, конечно, или злой дух. Эвенки с севера — они тунгусы.

— А ведь если и к русским поверьям присмотреться, к Гоголю: баба Яга и черти тоже с небом дружат!

— Почему войны начинаются? — вдруг задавался вопросом Бобков. — Из-за богатства или из-за веры — тире, из-за убеждений?

— Из-за разных социальных условий, из-за разных социальных систем, — перечислял Григорий Хаимович.

— Из-за женщин! — шутила Елена.

И на этом, было, все сошлись. Но подал голос старик:

— За земля.

Сказал так, что почему-то, все приуныли. Как бы огорошенные маленько. Земли-то необжитой здесь много — и откуда же он взял, что из-за земли? Из-за земли, которую, по их поверью, и трогать нельзя?

Бернштей довольно посмеивался: он не зря, не без умысла пригласил старика. Бобков, да и Елена Владимировна были для него все-таки пришлыми, гостями. «Отпускниками». Может, поэтому он никак не мог поверить в теорию Бобкова — в само то обстоятельство, что временами наезжающий сюда человек мог знать и понимать что-то большее, чем он, чем другие, ставшие уже жизнью своей, местными. Так было и для Агани, если бы дело не касалось Бобкова. Было ревностное чувство: приедут на лето — и самые умные! Но в тоже время всем, кто работал постоянно, укоренился, хотелось быть и гостеприимными. И порадовать хотелось, и подивить. Поэтому начальник партии и хитрил глаз, предвкушая уготовленное диво. Особенно с жаркой хитрецой постреливал, когда смотрел на Елену.

— Интернационализм, — подводил черту в споре Григорий Хаимович, как руководитель партии, — вот великая сила! Великая идея, которая объединит мир и сделает невозможными любые войны!

— Я тоже так считал, — сомневался Бобков, — до войны. А как попал туда, где, казалось бы, стерты все различия, тем более, национальные. Одинаковая роба, еда, работа. И вот надо же — в первую очередь люди стали объединяться по национальному признаку. Татарин с татарином, армянин с армянином… Русские, правда, были в этом смысле исключением. Объединялись по образованию, по интересам. Были со всеми. Не знаю уж, хорошо это или плохо.

Все вместе весело смывали сажу на реке, играючи плескали в друг друга водой, как в день Ивана Купалы.

— Такое наполненное время для жизни, — удивлялась Елена Владимировна, — и такое пустое для дела.

— А разве это не дело? — переводил все в шутку Бобков. — Тушить пожары! Тайгу надо беречь, это наше будущее.

— Мы рубили лес. Мы копали рвы.

Вечерами к нам подходили львы…

Продекламировала шутливо Елена Владимировна.

— Чье это? — удивился Бобков. Он плохо отмылся, остались разводы на щеках.

— Николая Гумилева. — Елена Владимировна, качая головой, взялась оттирать концом полотенца лицо Андрея.

— Не знаю. Не слышал про такого.

— Он жил в начале столетия. — улыбалась она, — по поводу «беречь тайгу» я согласна. Но почему именно ты должен был проверять версию Оффмана? Григорий Хаимович, может быть, вы подскажете? Почему этим должен заниматься ученый, за плечами которого научное открытие?

— Снова да ладом, — отстранялся от полотенца в руках Елены Бобков.

— Все просто, — потрясал мокрыми руками Файнштен, — один ученый выдвигает версию, другой ее проверяет. Вы проверили — дали исчерпывающий ответ. Шлагбаум открыт — можно отправляться дальше.

— Но почему версию, предположение, — Елена Владимировна проговорила слово «предположение» по слогам, — проверяет ученый, предложивший конкретный, научно доказательный метод? Метод, в скорейшем практическом подтверждении которого нуждается вся геология, страна, наконец! Почему именно этот ученый должен заниматься чужими догадками? Это для меня остается загадкой.

— Женщины, оказывается, куда непримиримее, чем мужчины, — Бобков помогал Берштейну отбить атаку. — По крайней мере, некоторые из женщин.

— Для порядка, Елена Владимировна, для порядка, — с большой долей серьезности брал шутливый тон и Григорий Хаимович. — Это я Аганю нашу повторяю. Когда этот куратор уезжал, то есть улетал, кто-то удивился: зачем, мол, приезжал? А она, девочка эта, я услышал, ответила: «Для порядка». О-очень мудрый ответ: для строгости, значит. Кстати, куратор сильно обиделся, что у нас не нашлось для него коньяка, спиртягой, понимаете ли, угощали!

Андрей выхватил полотенце, поднял его, как транспарант, чтоб Елена не дотянулась:

— Все это елочки-метелочки! Скоро мы пойдем в свой маршрут.

— Сезон заканчивается.

— Сезон потерпит.

— Потребуется согласование.

— Главный геолог, он же руководитель проекта, не против.

— Ты взял Ярушева в соавторы?!

— Что значит, я взял? Это он меня взял в помощники и соратники.

— Тогда я просто отказываюсь что-либо понимать. Самым серьезным образом — не понимаю! Ведь на Ахтаранду тебя отправили не без его согласия?

— В принципе, это его решение.

— Тогда где логика? Руководитель проекта должен быть крайне заинтересован в скорейшем его исполнении. Ведь так? Но вместо этого Ярушев отправляет тебя сюда, то есть делает прямо противоположное. Нет, знаете ли, Григорий Хаимрович, тут даже ваша замечательная теория про порядок не выдерживает на прочность.

Бернштейн смолчал. Хотя мог бы и отказаться: это ведь действительно были Аганины слова, про порядок. Он потоптался в неловкости, направился к костру, где ждал старый эвенк. По уговору, он должен был сегодня камлать.

Помолчал и Андрей Николаевич. Круто переступил с ноги на ногу. Резко, как это с ним бывало, словно в полном безлюдье, шагнул в сторону, сел — бросил тело — на камень. Было заметно, как он опять претерпевает боль. Боль давно сушила лицо и глаза его. «Язви тя в душу», — вспомнила Аганя ругательство деревенских стариков. Вот оно, оказывается, как, когда язвит душу.

Елена Владимировна стояла, ждала. Не торопила. Полотенце опять было у нее в руках.

— Я не тщеславный, Лена, — коротко бросил Бобков. — Или наоборот: может быть, самый тщеславный. Но мое тщеславие не в должностях, не в званиях или степенях. Оно в том, что я — должен сделать, и должен сделать именно я! У меня был выбор. Я мог пойти по пути Кухаренко, который еще до войны указывал на возможную связь алмаза со спутниками. К слову, не видно, чтобы кто-то прислушивался и к нему. Сардатских вот, только пошла по этому пути.

— Они муж и жена.

— Ну, значит, толк будет. Я не искал в том же направлении потому, что это уже сказанное слово. Мне нужно было свое. Я это свое нашел. Но существует порядок. Верно тут было сказано: порядок! Он сложился. Так повелось: бери больше, кидай дальше. Единым фронтом, героическими массами! Так проще. Для тех, конечно, кто дает указание. Главное, чтоб строгость была! Хорошо это, про строгость-то, а?

Аганя даже в краску бросило: почему ее слова им так понравились? Что она такого умного сказала? Поманивало рассказать про Колю Давыдова, который со «спутниками» приставал к Бернштейну, да неудобно же!

— Со всеми вопросами, — провозгласил сверху начальник партии, — к товарищу шаману.

Про шаманов Аганя слышала много страшного. Как один шаман вызвал из леса трех медведей, на глазах у людей отделил им головы, так, что кровь брызнула на три метра, а потом снова приставил головы, прирастил, и ни кровиночки вокруг, и в лес их опять под удары бубна отправил. Мертвых плясать заставлял. Девчонки и мальчишки обычно собирались где-нибудь в темном месте, рассказывали друг другу всякие жуткие истории, хотя, конечно, каждый учился в школе, был пионером и знал, что все это обман зрения, гипноз или просто выдумки. Но цепенели, и дух перехватывало, девчонки даже вскрикивали — таинственности еще нагоняло то, что шаманы и прочие темные силы были под запретом, а ведь очень хотелось заглянуть туда, куда нельзя.

Шаман, конечно, был «невзаправдошный». Шаманы, по представлению Агани, должны жить одиноко, в горах, в тайге, как сказочные колдуны. А здесь обыкновенный колхозник просто наряжался шаманом. Даже участники художественной самодеятельности для представления в сельском клубе переодевались за шторой, а на сцену выходили уже дворянами или революционерами. Он это делал при людях — без всякой таинственности! Спокойно пояснял, что каждая металлическая висюлька на кафтане из коровьей кожи имеет свое предназначение, соответствие духу природы; бубен похож на яйцо, потому что с яйца начинается жизнь; а колотушка вырезана из лиственницы, надломанной громовой огненной стрелой — только из такого дерева и можно было сделать колотушку.

Удивительно, но когда позже Алмазная впервые увидела дирижера симфонического оркестра, то он напомнил ей шамана: с такой же длинной задней полой, как птичий хвост, было его одеяние, и палочкой он взмахивал, будто шаман колотушкой, то ли прислушиваясь к себе, то ли ко всему сущему вокруг.

Закрыт был вход, задраены все просветы в большой палатке начальника. И зазывно замерцали тлеющие уголья на железном листе. И четыре волоса опять истаяли в огне, оставив живой паленый запах. Переодетый в шамана колхозник плеснул водой на четыре стороны, и уголья прошипели, заиграли приглушенным светом на лицах людских, вмиг полуисчезнувших, как бы ставших единым распавшимся лицом — обрубленная скула с глазом, отсеченный лоб или вылезший из ниоткуда нос… И рокот бубна словно бы переменил местами части этого единого людского распавшегося лица, и теперь здесь по-кошачьи блеснул глаз, а тут забелели зубы… И колхозник — перестал быть обыкновенным колхозником, а стал неведомо кем — и закричали его устами расправляющий крылья хищный орел на скале, и несшаяся над водами чайка, и медведь, поднимающийся во весь рост, и бегущая в страхе косуля… Полустертые людские лица постепенно проступали из тьмы, белели, как гнилушки в ночном лесу, лунно выправлялись.

Жившие единой жизнью люди пугающе зримо разделились на тех, кто знал, что ищет в этих землях, и на тех, кто трудился только ради хлеба. Причем, неожиданным образом.

Людей простого звания Аганя привыкла видеть более приспособленными к трудностям, выносливыми, «живучими». Но именно над непосвященными в цель своего занятия рабочими, шаманский причит возымел непонятную власть. Их лица мертвенно, подавленно побледнели. И сами они сделались похожими на тушканчиков, присевших в страхе у дороги на задние лапки.

А Бернштейн даже улыбался, озорно воротил глаз, мол, как оно, здорово это я устроил! И напоминал лося.

Елена Владимировна смотрела мягко, внимательно, нет, нет, да и переводя взгляд больших своих оленьих глаз на Бобкова.

И только он не был похож ни на кого. И никому не принадлежал — ни одной из разделенных половин. Но не принадлежал и себе — совсем нет. Вся песнь шамана оживала в нем: и блуждающий по верхушкам деревьев ветер, и высокий журавлиный полет… И Аганю он вынес из палатки. Она увидела землю с высоты — тайга была внизу, словно раскинувшаяся громадная ворсистая коровья шкура с пролежнями просек. Реку увидела, вьющуюся по земле замысловатым якутским узором. И другая река, поменьше, любовно впадала в эту, продолжающую виться по земле петлистым заячьим следом, призванным запутать хищного зверя или охотника.

Там, в излучине этих рек, давно жила душа Андрея. Жила, истомившись ждать его самого. Истомившись гулять по окаменелому кимберлитовому смерчу, выдувшемуся из земных глубин, до кровавых подтеков изранившись о застывшие в его вихряных оковах твердые сияющие бусинки — алмазы…

Шаман будто иссяк, истлел вместе с угольями.

— Духи жертва нужен, — сказал он просто и виновато.

И понятные эти слова показались самыми необычными: люди сидели, не шелохнувшись.

— Так и быть, отдам на закланье своего Хулигана! — переводил на шутку начальник. — Жеребца у меня так зовут, Хулиган!

Но никто не засмеялся. Мелькнуло лишь подобие улыбки, похожей на оскал.

И вдруг, будто откликаясь на утихнувший бубен, раскатисто громыхнуло в вышине. Сначала где-то там, вдали. Прокатилось рокотом по небу, и вдарило, содрогнув землю. Добавило ощущение тайного, пугающего. Как ни крути, а колдовского. И хлынул дождь, ливень! Желанный, нужный дождь — он-то все угасит, не даст разгореться!

Ливневая грозовая ночь ослепляла светом после шаманской тьмы. Люди выходили, казалось, замедленными, будто двигались вплавь. Одни пугливо озирались по сторонам, другие косились из-подтишка с тем же вопросом в глазах: не заметил ли кто за ним странности? Страха его необъяснимого не увидел ли кто? Подвластности этой внезапной? Но ничего не углядывали. Успокаивались, начинали радоваться, иные даже чересчур, до неловкого, до нелепых смешков. И охолонутые дождевой свежестью, разбегались по палаткам — пользуясь тем, что дождь, и можно скорее убежать.

Шаман вновь сделался приземистым, сутуловатым, неприметным пожилым колхозником. Разве что очень квелым. Дождя и грома в отличие от остальных он боялся, и выглянув едва, спрятался опять в палатку, перекрестившись с пришепотом: «Господи Иисусе.»

Андрей словно выпил силу шамана. Распрямился, расправился, жестко перекидывал тело с ноги на ногу, и глаза его сжимали небесные всполохи. Таким Аганя видела Бобкова в лаборатории перед камешками на стекле, таким он делался, когда говорил про алмазы. И Елена Владимировна рядом с ним была хороша. Словно бы вспыхивала и светилась под громом. Они держались за руки и говорили.

Странно, но Агане было в радость слышать то, от чего, казалось, ей впору плакать. Андрей сознавался Елене Владимировне, что знал ее давно, задолго до их встречи. Может быть, всегда. Он говорил порывисто, будто через муку, и выходило особо пронзительно, страстно. В студенческие годы в их институте бывала поэт Анна Ахматова. Когда Андрей впервые увидел Елену, то готов был поверить в чудо: по берегу шла Ахматова, только вдруг омолодившаяся, словно здесь, в Сибири, жило ее юное воплощение — более подлинное, как и все в этих землях. Воплощение поэзии, освободившейся от житейского и временного налета. И каково же было его удивление, когда он узнал, что Елена, как и Анна, с берегов Невы! Время и расстояние закольцевались — так смыкаются эти понятия в двух хрусталиках алмазов, найденных в разных местах, но имеющих одно и то же изначалье. Елена Владимировна и Анна Ахматова были похожи лицом, статью, голосом, но главное, как виделось Андрею, еще чем-то, что существовало и в них — и вне их. Некое коренное месторождение человеческой природы.

Елена Владимировна наклонила голову к плечу, и струи побежали по длинной ее шее. Будто речь шла о самом обыденном, сказала, что знала Ахматову с малых лет. Известная поэтесса часто бывала у них в доме, дружила с ее родителями, признанными учеными. И как только Лена подросла, на эту ее схожесть с Ахматовой указывали часто. Сначала ей это льстило, а после стало докучать. Стыдно получать внимание только потому, что была похожа на другую редкую и талантливую женщину. Унизительно, если не представляешь что-то из себя сама. Может быть, потому, она и не пошла в филологию, к коей всегда имела тяготение, а занялась наукой, до самоотречения требующей самостоятельности. Геологией.

Как теперь Андрей, резким дуновением смахивая капли с ресниц и глаз, смотрел на нее, Елену: в голове его, знать, творился новый виток изумления! А как удивительно все это было слышать Агане. Конечно, не быть ей никогда девочкой Гердой, спасающей Кая! Где там! Рядом с ним такая женщина — даже среди нездешних особая! Даже представить нельзя: поэты приходили к ней в дом, а родители — ученые! Хотя, если уж брать похожесть, то похожа Елена Владимировна больше на рисованную в книжке Снежную королеву. А на Герду все же больше походила Аганя…

Елена Владимировна плавно подняла взгляд, легким движением смахнула влагу со лба и бровей, потупилась. И также с некоторым изумлением стала признаваться. Поразительно, но в их встрече действительно проглядывалась странная закольцованность. Когда Елена увидела Андрея, то также подумала об одном замечательном поэте. О Николае Гумилеве, которого сегодня уже вспоминала. Он был мужем Анны Ахматовой. Гумилева она не видела, не могла видеть, он был расстрелян в двадцать первом году. Но много слышала о нем, читала стихи, отпечатанные на машинке. Переписывала их от руки, хотя родители строго запрещали это делать. И скорее всего, именно поэзия Гумилева, легенды о нем и его путешествиях, в ней и зародили страсть к иным землям, к другой, первозданной жизни.

— Он был расстрелян? — переспросил Андрей.

— Да, — повторила Елена, — по навету. После Кронштадского мятежа.

Может быть, тот лес — душа твоя.

Может быть, тот лес — любовь моя,

Читала под мерный шум речных вод Елена Андреевна.

Или, может быть, когда умрем,

Мы в тот лес отправимся вдвоем.

Во всю жизнь повторяла эти строки Алмазная. Они водили ее по прошлому, полнили верой, с ними совсем нестрашно было умирать.

Спустя четверть века в городской библиотеке Алмазная увидела книгу Николая Гумилева, первое посмертное издание. Открыла и содрогнулась, высчитав дату его гибели: двадцать пятого августа.

А тогда, в колдовскую ночь на двадцать четвертое августа пятьдесят третьего года, ей кошкой хотелось вцепиться в рубаху, в кожу Андрея, не отпускать. До мутных кругов перед глазами жутко было думать, что уедет он скоро. И пустым мир делался, и бесполезным! И не понимала она своих чувств, смятения не понимала, и уговаривала себя, так, что умиление стало теплиться в груди: пусть отправляются, надо отправляться.

Душой Андрей и Елена были уже в пути — в пути их души были всегда, но это уже был иной путь, вместе.

Собирались они быстро, будто сбегали. Аганя чуть их не пропустила: проснулась с тревогой, выскочила из палатки — две спины в тихом последождевом зареве на берегу.

Елена и Андрей, как водится, «присели перед дорожкой».

— Удивительно. На Севере жизнь обретает иные внутренние формы, — приглушенно заговорила Елена Владимировна, — Такие понятия, как Вечность, Космос, Земля перестают быть понятиями, а становятся ощутимыми, осязаемыми. Человек явственно чувствует себя частью природы, и природа напитывает человека, делается его внутренним содержанием. Жизнь — как чудо. Как непреходящее удивление. Но возвращаешься в город, входишь в квартиру: коридор, кухня, угол дома в окне… И все это чудесное странным образом уходит. Улетучивается. И каждый раз я пытаюсь сохранить это чародейственное ощущение силы природы, которая равно живет и в тебе, но его нет, оно очень скоро источается. И лишь память удерживает то, что оно было.

— Я, наверное, думаю об этом же. Только чуть иначе, — глядел перед собой Андрей Николаевич. — Я вдруг подумал, что мой метод подходит только для меня.

— Почему?

— Я не вижу, кто бы еще мог так заниматься биографией каждого камня и определять дальность его переноса. Я хочу сказать, что у меня может не оказаться последователей.

— Зачем тебе сейчас думать о последователях?

— Ну, если уж мы призадумались о вечности, — отшутился Бобков.

Они помолчали. Но не так, как перед дорогой, а так, как если бы только пытались начать разговор.

— Я тебе должна признаться, — подняла она на него глаза. — Твой соавтор, Марк Ярушев, был моим мужем.

Некоторое время он смотрел себе в колени. Язва, видать, опять заныла, крючила его, а он старался не показывать виду. Агане хотелось подлететь и сказать, что она смогла бы заниматься этой «биографией»! Сидела бы над гляделкой день и ночь на пролет, если бы… это ему было нужно. Для него. А для себя? Или, как это говорят, для науки? Как он? Тут и думать смешно. Нелепо даже.

Два белых берестяных стаканчика он вырезал накануне и подарил Агане.

— Почему два? — спросила она.

Он улыбнулся:

— Два — всегда лучше одного.

Петлистая река

Они уплывали на белом плоту, без паруса и крестовины, которую ставил он для сушки рыбы. Перебрав, перевязав плот на якутский лад, бревнами поперек, как ребристые меха гармошки.

Два чёрных ворона кружили в вышине. Кружили, плавно спускаясь к земле.

— Плохая примета, — тихим эхом послышался голос Даши.

У Агани оборвалось сердце, хотелось заткнуть ей рот — нельзя же, нельзя накликать порчи. Да еще людям в дорогу! И хотя знала Аганя, что все это суеверия и предрассудки, но брал страх. Помнила она, как замалчивают дурные сны якуты, как не говорят о звере во время охоты, как обходят иносказанием имя врага, как даже ребенку при рождении дают одно имя, а называют другим, чтобы сбить с пути порчу, запутать сглаз.

Когда это касалось её самой, приметы были нипочём, но когда других, когда его — так лучше никаким духам не перечить. Да и то верно, беда за Андреем всю жизнь по пятам ходила.

Четыре чёрных крыла так и кружили в сознании Алмазной, словно долгие клубы копотного дыма над сгоревшей тайгой.

Ветер задул им в дорогу, порывистый, бодрящий. Уносил душу её им вдогонку.

Она с детства привыкла по осени уплывать со своим «домом» и селиться в незнакомых землях с чужими людьми. И теперь душа её отлетела, Аганя была и здесь, и там, пока неведомо для себя, делаясь Алмазной.

Здесь лагерь снимался, готовился к уходу.

— Глыбка! Глыбка тут была! Куда подевалась глыбка? — вдруг закружился вокруг себя Бернштейн, — Аганя, ты не видела глыбку?

Там, куда он указывал, она действительно видела камень. Сейчас его не было. Но зачем он стал так нужен перед дорогой?

Кинулись искать. Нашли «глыбку» в канаве: кто-то, видно, сбросил туда, откуда добыли, чтоб не мешала под ногами.

Григорий собственноручно стал её разбивать — искры и колкое крошево разлетались по сторонам, попадали в лицо ему, но он сосредоточенно добирался до ее сердцевины.

А там — стремительно мчался плот.

Он летел, причмокивая о волны, словно зацеловывал, заласкивал страшный водный поток. И два человека, мужчина и женщина, в этом неистовом движении, в разворачивающейся поднебесной стихии успевали обняться, вжаться друг в друга и слиться в поцелуе. Скалы оковывали русло, сдавливали, наступали, причудливо нависая над людьми. И деревья, то словно измучено выползшие из камня, то наоборот, будто выстрелившие из него, казалось, как и люди на плоту, существовали на самой кромке, на пределе, на грани гибели и жизни. Река шумела, гудела.

— Э-э-эй! — задиристо прокричал человек.

— Ог-го-гой! — грозно приструнили берега.

Стиснутые воды, словно с перепуга, мчались еще быстрее, так что скалы и деревья становились неразличимыми, лишь менялись очертания того небесного проёма, который то ли виделся, то ли грезился впереди. А люди, он и она, будто только и ждали, искали всю жизнь этот пронзящий полет — вдвоем, вместе, с чистым единым биением сердец.

По ребристому перекату сложенный брёвнами поперек течения плот мчался, изгибаясь, подобно воздушному змею. Его крутануло в водовороте, захлестнуло волной, он исчез под водой и тотчас выскочил, сгорбившись, будто сплавившийся чебак. И по всему, людей должно бы смыть с него, но они были на плоту, крепко вцепившись в вязки и удерживая друг друга. Потому что женщиной — была и она, Аганя. Она была собою и ею. А она уже знала, как проходят здесь реку. Она имела чутье. И это она хваталась в вязки рукой той женщины, и припадала бок о бок с ним к ребристому плоту.

Здесь ветер рвал из рук палатку, Аганя удерживала её, будто стропы парашюта. Девушка Даша пособила и посмотрела на неё — её отражением.

В порыве ветра Бернштейн срекошетил молотком по камню, и крупная искра отлетела ему в глаз. Аганя невольно прикрыла ладонью свой глаз, почувствовав ожог.

Тогда Аганю впервые и обдало теплом это ощущение: будто она — все. И все — это она.

С летами это чувство делалось прочнее. Как, если в доме живет Домовой, обо всех все знающий, то её, стало быть, можно считать Алмазной. Не потому, что цены великой, как алмаз: она была всеми, а «все» — никогда ничего не стоили. А потому, что оставалась со всеми, ушедшими или ходившими по алмазы, и все оставались в ней.

Геолог с новым ударом расколол глыбу, и взял половины в руки, будто делил хлебный каравай.

А людям на плоту после вихрящего скольжения меж скал течение реки казалось мерным, привольным. Они в отдохновении ликовали: живы, всё позади! Как тут же виделось, что самое опасное — впереди. Русло рассекал клык скалы — ровно по золотому сечению, отметил Андрей, успев мысленно набросать рисунок. Разлученные воды реки дыбилась пеной и обрывалась в никуда. Кормило в его руке стало само воротить к берегу: требовалось отдышаться, присмотреться, собраться духом.

Деревья на отлогом берегу словно шагали навстречу, в воду. Их подмытые рекой корни казались когтистыми лапами, высоко замахнувшимися над землей, причудливо перекрюченными и цепко впивающимися в почву. И зловещий самоубийственный порыв виделся в этом карабкающемся массовом шествии. И сказочная, величественная мощь.

Двое вытащили на берег угол плота. Пока он привязывал его, она подошла к лиственнице, ветви которой были обвязаны салама — бесчисленными тряпочками и веревочками из конского волоса. Каждый, кому надлежал путь дальше по реке, подходил к этому священному дереву и отдавал что-то от себя — повязывал ли узелок, бросал ли монетку или оставлял под деревом часть еды. Так со временем стали делать все: верующие и коммунисты, местные и приезжие. А если кому-то и не позволял устав, то всё равно поглядывали на дерево с уважением и мысленно просили прощения, что не исполняют положенного обряда. Здесь никому не хотелось играться с судьбой. И вопреки разумению или убеждениям, физически ощутимым становилось присутствие духов тайги, земли, воды и неба.

Так было и с Аганей: сколько она не говорила себе, что человек царь природы, да плеснуло волной, и от царя — одно воспоминание. А повязывать салама на священное дерево ей почему-то ещё и просто-напросто нравилось — повяжет тесемочку свеженькую, не замытую дождями, а она как-то на ветви и заиграет! Как новогоднюю ёлку украшать!

Повязала Салама и Елена. Андрей тоже подошёл, торопливо — как всё, что он делал, кроме занятия камешками, — стал шарить по карманам. Ничего не нашёл, и Елена протянула ему булавку. Он помедлил, понимая, что для женщины в дороге это вещь бесценная, но она сунула ему булавку в руку, и он пристегнул её к ветви.

А за их спинами, поверх голов, во весь простор реки, Аганя попросила Великого шамана помочь этим двоим, как помог он своему младшему брату Ойустору, когда тот на берестяной лодке убегал от страшных людоедов, уже порешивших всё племя. Великий шаман тогда вздыбил в три гряды камни на пути злодеев, которые и стали потом порогами, или, как на казачий лад называли старые якуты, шиверами Куччугуй Ханом, Юс-ее и Улахан Ханом. Последний из Большого Хана геологи переименовали в Большую кровь, так много людских жизней осталось на этих шиверах. Великий шаман не только водрузил преграды, но и, спасая брата, повернул вспять течение реки: прежде Вилюй был рукавом батюшки-Енесея, а с той поры прирос к матушке-Лене. Так рассказывали местные якуты и эвенки, правда, Лену они величали не «матушкой», а «эге», — «бабушкой».

Здесь, у священного дерева, каюр Сахсылла всегда говорил с Великим шаманом. Он делал это молча, но все понимали, о чем он говорит с ним. Так и Алмазная теперь, немо, мысленно, прокричала во весь ствол реки: «Помоги этим двоим!»

И вновь их уносила река. Буйный поток мчал плот встречь пенящемуся водному обрыву. Ноги сами начинали упираться, будто можно было сдержать это движение, притормозить, а то и дать обратный ход. Но путь оставался только один, вперед, в бурлящую пропасть или в стремя жизни. Плот с растерявшимися на миг людьми влетел в водный гребешок, глухо ударил о глыбу, и рассыпался, как спички, по бревнышкам — успело мелькнуть в воображении Агани. Мог бы рассыпаться, если бы Алмазная опять легко ни подправила кормило, не призвала ещё раз Великого шамана, так, что плот скользнул по овалу и скатился, словно санки по ложбине.

Скоро с хода миновали пороги Малого хана, и опять люди поторопились радоваться. На тихом, ровном с виду месте, плот странно потащило по дуге, вернуло вспять, и стало водить по кругу. Мерно, спокойно. Будто в самом деле, там, в омуте, черти водились, зацепили снизу веревкой, и крутили, посмеиваясь. Или не вода это вовсе, не река здесь, а чудище громадное, разинуло пасть и неторопливо, с наслаждением заглатывает деревянное судёнышко с людьми.

У Агани кружилась голова. Партия продвигалась таёжной тропой. Впереди каюр, за ним начальник, следом рабочие с навьюченными лошадьми. Она стала приотставать, плелась в хвосте — шло кругом всё перед глазами, хоть лежми ложись. Ее даже мутило.

— А ты, подруга, случаем не на сносях? — обернулась к ней Даша.

— Как это, на сносях? — не поняла Аганя. Она подумала, что на сносях бывают только коровы.

— Не знаю, как это. Тебе лучше знать. А то я, гляжу, с чего это она наливаться вся вдруг стала, как ягодка? Да, подруга… Сильно тошнит-то?

Аганя покачала головой, всё ещё не очень понимая, о чем это Даша говорит. И только через несколько шагов, участившимся биением сердца, сбившимся дыханием остро почувствовала тесноту. Грудь была набрякшей, так, что тесемки лифчика больно впивались в тело. Набухшие, сделавшиеся пузырчатыми соски, до невыносимой истомы упирались, сдавливались шершавчатой тканью. Но и сами эти вздувшиеся окружности словно что-то удерживали внутри, рвущееся, стремящееся выплеснутся, истечь, иссочиться. И живот был тугим. Но не так, как перед месячными, когда хочется, чтобы это, заполнившее, ушло, скатилось скорее, исчезло. А наоборот — она невольно даже провела по животу рукой вверх — осталось, поднялось, росло.

Да неужели?! — обрадовалась Аганя. Неужели?.. Но ведь этого же не может быть! Ведь это были только мысли. Только в мыслях она была с ним. А так — не была. И ни с кем не была еще. Никогда. А из-за одних мыслей же — не может быть…

Впереди ритмично колыхался рюкзак и выпукло, размеренно ходили под ним крепкие Дашины ягодицы.

Какие-то вовсе странные, несуразные мысли пошли. «Непорочное зачатие», — бабушка говорила. Но ведь это же сказки, религиозные плутни. Опиум. А вдруг да и бывает — всего остального нет, а это и бывает. Ну, вот есть же, она сама чувствует, есть.

Дни эти красные она никогда не высчитывала: ну, пришли и пришли, чего их считать? Да из неё и выходило-то, как из скворушки какой. Аганя даже иногда побаивалась, глядя на других девчонок или женщин, что, может, непригодная уродилась? Но сейчас она пыталась вспомнить, и получалось, что давно, ещё до прибытия Андрея, они были. И хотя, по всему, этого не могло произойти, не могло случиться беременности, но таилась в душе радость: да неужели?!

Образом Елены она кружила с ним на плоту. Андрей удерживал наискось кормило, старался идти по самой кромке омута, учитывая законы физики. Центробежные силы при наибольшем радиусе должны бы вынести плот за пределы вращения, но омут жил по иным законам. Плот вновь укатывало в сердцевину, отбрасывало вспять, изматывая людей. И зазывное, усыпляющее, далекое, множащееся голосовое пение вдруг протяжно донеслось из-за береговых скал…

Из уроков истории Аганя хорошо запомнила про Одиссея, который всей корабельной команде велел залить уши воском, а себя приказал накрепко привязать к самой высокой мачте, дабы миновать остров сладкоголосых сирен. И как рвался он, привязанный в бочке к мачте, как манили его своим пением сирены! Аганя это поняла, когда в первое своё поисковое лето с рабочими и геологами прокружилась на плоту в водовороте два дня и две ночи, а к третьему закату солнца послышался голос сирен. И ведь знала она, и другие знали про Одиссея и сирены, но никто и представить не мог, что подобное может быть вправду. И не хотелось верить. И не верить было нельзя: голоса ветвились, убаюкивали. Ну, может быть, от кружения, от постоянного сверлящего шума воды, все это просто слышалось, хотя слышалось всем. И так хотелось лечь и заснуть, и забыть обо всём, и будь, что будет.

Старый каюр Сахсылла наверняка ничего не знал про Одиссея, но словно дождался нужного часа. «Абаасы», — кивнул он, прислушиваясь. Развёл костер, накормил огонь, плеснул тёплого масла по обе стороны, окропил себе лоб, и запел сам. Мало кто понимал слова, но каждый слышал, что каюр, сделавшийся тойкосутом, поэтом и певцом сразу, повел рассказ о себе, обо всех, попавших в ловушку духов воды, земли и неба. Как повествуют тойкосуты о событиях былых и настоящих в дни празднеств, как заводящий представляет каждого в осуохае — танце единения душ. Только размеренней, неторопливей, помня, что не с людьми, и не в праздник, а с верховными судиями судьбы ведёт он разговор. И они, выслушав, решат: достойны ли эти люди дальнейшего пути? Жизненного пути достойны ли? Им, верховным силам, не обязательно нужна твоя жизнь — им довольно рассказа о ней, если он правдив и достоин. Если же тебе нечего сказать о себе, или есть причины, по которым ты не можешь этого сделать: ты нагрешил, ты был бесчестен, или просто лишен голоса своего, то ты сам предрешил свою участь.

Двое на плоту также знали про Одиссея и про дурманящие сирены. Но не знали о том, что приленских сирен — абаасы — можно перепеть. Что зов голосистых абаасы — это знак духов природы, по которому наступает пора явить силу своего духа, мужества, выверить свою неизлукавленную судьбу. Они не умели складывать тойук — песнь, рождающуюся тотчас, утеряв и почти забыв эту способность древних прародителей — сказывать, баять, призывая в тягостный миг всю скопившуюся за времена родовую мощь. Но память, толкнувшееся из глубин корневое знание, вызволили то же самое. Они запели. Песню, сочиненную не ими, слишком уж вживленными в свое редкое, словно спрессовавшееся время. Старинную, русскую, через которую им было даже легче рассказать о себе.

То, ох, не ве-етер ве-етку кло-нит,

Тихо напевала Аганя на привале, сидя на корточках в сторонке.

Не-е дубра-авушка-а-а шу-мит,

Подпевал и Григорий Хаимович. Он-то имел право присесть, когда другие ставили палатки и разводили костёр. А она, нет. Её Даша отогнала, мол, без тебя управимся, отдыхай.

— Кто невесел, нос повесил? — шутливо приподнял начальник ей кончик носа.

— Как я его повешу, — улыбнулась Аганя, — если он у меня курносый?

То-о мое-о, мое-о сердечко сто-онет,

Продолжил приглушенно, как бы заговорщически, Бернштейн. И она подтянула, прислушиваясь мысленно к тому, как слаженно напевают там, двое, в кружении водоворота.

Ка-ак осе-енний ли-и-ист дрожжи-ит.

И рыбы, рыбищи, серебристые чиры и златоспинные нельмы всплывали, кишмя кишели вокруг них. То ли собрались на голоса, послушать состязания людей с абаасы, то ли показать слабым людям свою силу и превосходство в стихии вод. А щуки, здоровенные, обнаглевшие, потому как никто их здесь не считал за рыбу и не ловил, даже хватали зубами за весло.

— Если звезды зажигаются, — читал Бернштейн стихи нараспев, сидя у костра, когда над головами и впрямь проступали на небе звёзды, — значит, это кому-нибудь нужно…

Он любил читать стихи, и это у него выходило так, что сразу же хотелось подняться и идти маршевым строем прямиком в светлое будущее. Но сейчас он читал именно для неё, Агани. И выходило так, что редкие осенние звёзды зрели цветистее, и были они: и костёр, и люди вокруг, и те двое там, на реке, и она, кому-то нужны, коли зажглись, зажили.

— А ты стихи не сочиняешь, случаем? — спросил он. И добавил вдруг так, как с ней прежде говаривал только Бобков, тоном полушутливым, полусерьезным: — Мне кажется, у тебя должно получиться — стихи сочинять!

Для начальника крупной партии было странным уделять столько внимания рядовой коллекторше. И люди незлобливо переглядывались, кто-то даже подшутил, смотри, мол, Григорий Хаимович известный сердцеед. Но она-то знала, что это у него от того, что кружат их мысли в едином омуте.

Любите, пока любится…

Пели двое в водовороте средь играющих рыб уже озоровое. Да ему и весело было. Ничего иного он и не искал для своей судьбы, и не желал. А стремился сюда, в пороги, в омут, в неистовое речное движение с той поры, как себя помнил — как услышал про Христов камень, так всё это и примнилось. Знал, что отправиться за своим Христовым камнем, когда с котомкой уходил из деревни, приезжал в громадный город, носящий имя самого Ленина. Когда умирал: на войне, в плену, в концлагере, в побеге — звали его эти неведомые тогда места, и зов этот помогал ему выжить! И наконец-то он пришел сюда, он был почти у цели, вместе с дивной женщиной, смелой, сильной и неразгаданной, как эта река. И не могла природа так просто, легко пропустить их, они должны были сражаться, доказать ей право своё! И только язвенная болезнь стреляла вдруг темью в глаза: он чуть приседал. Но бьющие, цепляющиеся за конец весла щуки, подбавляли бойцовской злости, напоминая об опасности.

— Не бывать вашему пиру, волки вы водяные!

Она принадлежала к среде, изначально искривлённой доглядом. Вот призналась, что была замужем за Марком Ярушевым. Но как она за него вышла? По политическому обвинению он три года отбыл в лагере. Вдруг его выпустили. И один ответственный работник, в тёплом дружеском разговоре мягко предложил ей присмотреться, помочь выйти на верную дорогу другу её детства. И она согласилась: ей это показалось замечательным — помочь человеку, пожертвовать собой, своей ещё не обретённой любовью. Так они поженились. Марк получил интересную работу, и с настораживающей скоростью стал продвигаться по служебной лестнице. Его назначили одним из руководителей геологической структуры, куда попасть даже в качестве рядового сотрудника можно было только через серьезные проверки, фильтрацию. Она стала остро ощущать этот догляд. И предложила Марку развестись, тем более, что он уже и не нуждался в её помощи. Ей хотелось работать и… любить. При всех похвалах, при всём обилии комплиментов, она не была уверена, что являет из себя талантливого ученого. По большому счёту, для неё это не имело решающего значения. Но одно несомненное редкое качество она за собой знала: видеть и ценить талантливых людей. И именно это свойство было ей не безразлично. И наконец — догляд, напыщенная серьёзность отчетов, фиктивное соавторство научных рефератов — всё осталось там, где-то, не имело никакого значения, как на самом деле не имело никогда значения для неё. Здесь — всё было настоящим. Десятилетие она занималась поиском коренного месторождения самого ценного, самого твердого минерала. Андрей Бобков — был подлинным «коренным месторождением». Нёс в себе бесценный, неодолимый талант. Он шёл к цели, и она была рядом с ним. Она открывала его, а он для неё открывал самую жизнь.

Встречайся, пока встречается…

Ночью, во сне, Аганя ясно услышала как там, над вращающимися водами реки, свербящие голоса абаасы начали утихать, уползать змеями в расщелены и пещеры. Замолчал и Андрей, прислушиваясь, показывая рукой Елене, чтобы она продолжала. И так же чудно полился в ночной тиши над рекой светлый колыбельный распев её.

Ми-леньки-ий ты мо-ой…

Плот выщелкнуло из омута, словно звено цепи из кольца. И он поплыл, поплыл себе дальше, легко, спокойно, будто тыкался по дому в потёмках человек, метался, а потом открыл дверь, вышел — и куда как проще! Двое приобнялись счастливо, но уже не спешили радоваться — тешиться радостью, — дабы не нарушать единого дыхания с рекой, не забывая, что они здесь гости.

Аганя, — с утра вновь явил внимание к коллекторше начальник.

Отвел за локоток в сторонку. Посмотрел прямо, из-подлобъя. Черная крутая прядь свисала на его лоб. Аганя даже немножко испугалась.

— Аганя, — повторил начальник, — а ты ведь алмазы находила.

Так и сказал: алмазы!

— На косе, в прошлом году.

— Где лук рос?

— Ну, про лук я не помню.

— А в каком мешке они были? В большом или в маленьком? — большой Аганя набирала в одиночку, а маленький ей маленько пособили.

— Не знаю. Хочешь, узнаю?

— Не надо. Зачем?

Она была всеми — и все были ею.

Бершнтейн говорил с ней с глазу на глаз, никого не было рядом. Но стоило ему отойти, тотчас объявилась Даша:

— Вот и весь почёт! Ни премии, ни похвальной грамоты! За деревом сказал, ровно ты их украла. Но ничего, мы-то знаем, что ты у нас — Алмазная.

С той поры её часто стали называть: Алмазная. Иные даже и не знали, почему: многим прозвища давали.

Срывались с места быстро. Для недолгого перехода, и не без опаски. Каюр рядом с ночной стоянкой обнаружил остов урасы, вход в который был перекрыт жердью. Это означало, что здесь гиблое место. Деревянные детские игрушки валялись рядом в беспорядке: с высоты роста их можно было принять за кости для игры — маленькие, резные коровки, салазки, птицы. Причём, сделаны так, что у коровки — только рога, морда, шея, а всё остальное — туловище. У птицы — клюв и глаза. И остов урасы, и игрушки были еще белыми, свежеструганными — что-то стряслось здесь совсем недавно.

Григорий Хаимович в приметы не верил, предрассудки осуждал, но считал, что лучше все-таки уйти. Хотя бы ради спокойствия тех, кто в приметы верил. И поторапливал, поднимал скорее людей, чтоб уйти. Благо, места для стоянок, баз, будущих городов и всей новой жизни — хватало!

Так же и там, где заночевали Бобков и Елена, прибывший по уговору каюр сказал, что в этом месте останавливаться нельзя. Он указал на дерево у берега, чуть стёсанное сбоку. На старом потемнелом стёсе виделось резное изображение: две пущенные друг в друга стрелы. Это означало, что когда-то здесь в соперничестве между людьми или, может быть, целыми родами пролилась кровь. С той поры ненасытные духи вражды вновь и вновь вселяются в людей, задержавшихся на этом порченном месте.

— Быть вражде, — твердил каюр, молодой ещё якут.

Но рядом, на высоком берегу удобно располагалась изба, давно срубленная и обжитая людьми из партии. База, где требовалось дождаться самолета.

— Мы не можем уйти, — улыбнулся Бобков. — От судьбы не уйдешь.

Впрочем, здесь, на базе, ночлеге для многих, Андрей с Еленой и не собирались останавливаться. Им лучше было вдвоем, и ни уже облюбовали место на противоположном берегу. Каюр кивнул: на противоположном берегу, это уже на другом берегу.

Парень пообещал вечером накормить их карасями, и отправился на озеро. Они переплавились на лодке, поставили палатку почти у самой воды.

Он занялся картой, пытался вычертить схему маршрута, но нигде не мог пристроиться: то ходил с ней, как c плакатом, то присаживался, обматывая вокруг колен. Конечно, он больше дурачился.

По его глазам, по внезапному напряжению, когда зрачки будто оттягивало вглубь, она видела, что при всей веселости болезнь всё круче схватывала, рвала ему нутро. Она толкла, мельчила горох в порошок, добиваясь того, чтобы получилась почти жижка, как тыквенный сок.

Он оставил карту, бросился помогать, опять же дурашливо орудуя молотком: изучал кристаллическую основу гороха!

Он был просто счастлив! К боли, к телесному страданию он за жизнь привык. А вот счастья — близости того, о чем мечталось, к чему стремился годы, что иногда казалось несбыточным, и вдруг вот оно, совсем рядом! — счастье было нестерпимым. А боль он дюжил.

Послышалось гуденье самолета. Они вспомнили, что надо ещё успеть написать письма — отправить с пилотом.

Он черкнул несколько строк жене и сыну, поняв, что соскучился по ним. Что они ему самые родные. Почувствовав, что та, которая рядом, вдруг отдалилась. Ощутил удивление, что сердце тянется к той, родной. А почему перед этой он испытывает такое благоговение? Он глянул на неё, тоже в своем послании ушедшую куда-то, улетучившуюся. И вновь до сладости испытал это — чарующее благоговение. Она сидела на траве, уложив колени набок, с выгнутой спиной и чуть склоненной, удерживаемой вполоборота головой. И волосы были уложены, будто не в тайге она, не из похода, а только что из парикмахерской. Когда же она успевала их уложить? И как похожа была она движениями линий на эту реку. Прекрасную: то своенравную, то поразительно кроткую. Она — река. А та, другая, — берег.

Самолёт дал круг и приземлился на той стороне, где ему и надлежало. Подул винтами, и словно назвал ветер.

«Фших-х», — пронеслось по верхушкам деревьев. «Ф-фш-ших-х-х», — потемнело вдруг. Стебли деревьев забили друг о друга.

Пока двое плыли в лодке на другой берег — полетел косо, беспорядочно, струпьями снег. Будто рвал там кто-то небо клочьями, выжимал соки и расшвыривал пригоршнями по земле.

От самолёта, сгибаясь от ветра, бежали люди.

О том, что происходило дальше, казалось, потом даже птицы и звери сказывали криком да вытьём, и деревья в тайге шумели, так и оставаясь с растопыренными от полного непонимания ветвями. А уж люди судили и честили на разные лады с того времени и по сию пору.

От того Алмазной всё начало слышаться гулким, будто за каждым гуляло эхо, и видеться вытянутым и гнутым, словно тени ходили за каждым.

В непогожий вечер, когда ни лететь, ни плыть, ни пешим идти по неведомой тропе было нельзя, шестеро собрались в лесной избушке. Была у них на всех поллитра спирта и наваристая уха из жирных озёрных карасей. Впрочем, на русский вкус это не называлась ухой, а, скорее, караси со щербой: каюр сварил карасей, не добавляя в воду ничего, даже соли. Караси были крупные — невиданных для иных земель размеров, — округлые, как лепёшки. А щерба — карасиная юшка — мутно-белая, как топлёное молоко.

И спирт, и запивка — щерба с порами тающего молочно-белого жира, — и снимающееся легко с ребристых костей нежное, липкое карасиное мясо, всё должно бы утешить людей и раздобрить, как размягчает всегда ядреная выпивка и добрая закуска. Так оно и случилось. Все ели, наворачивали за оба уха, и даже Бобков, гладомырь, со смаком прихлёбывал щербу из своей любимой эмалированной мисочки. А скоро из избушки послышались песни, стал вдарять громкий смех.

— И вот этот дурень, — рассказывал летчик Савва, — угнал самолет! В руках ничего, кроме совковой лопаты, никогда не держал, а тут сел за штурвал, и чтоб вы думали, получилось!

У Саввы были темные вьющиеся волосы, озороватая улыбка не сходила с его губ, и красивый птичий носик как-то заинтересованно нависал над говорливым, широким ртом. Но по виску и по челюсти к шее спадали заметные шрамы, что придавало лицу выражения особой лихости, и располагало к человеку.

— Главное, начальство прибыло на фабрику, люди собрались. Идёт встреча, выступления, смотрят — самолёт полетел. Ну, полетел и полетел. Этим, с фабрики, дела нет: высадил самолёт начальство, и улетел. А начальству в голову прийти не могло, что на их самолёте кто-то решил полетать. И я смотрю, думаю, самолёт-то как на мой похож?.. А потом смотрю: так это ж мой самолёт! Ну, тут паника. Первая мысль: диверсия. Стали смотреть — кого нет? Ага, одного, из бывших. Понятно. Кража. Кинулись к нему, на его место. Все вещи целы, в спальнике деньги нащупали, припрятанные. Если человек свершил кражу, то зачем ему оставлять свои гроши? Кто-то вспомнил, что у него в деревне, неподалеку, бабёшка есть. Другая версия: выпил, и решил подружку попроведать! Радиограмму туда. Отвечают, самолёт замечен не был. Что ты будешь делать? По всем аэродромам радиограммы. Самолёты подняли. И чтоб вы думали: этот герой излетал всё топливо и на последнем дыхании, когда двигатель стал глохнуть, захлебываться, на бреющем полёте посадил самолёт на береговую отмель. Там место — в размах крыльев, не каждый опытный летчик справился бы! То есть ни кражи не было, ни, так сказать, к даме сердца он не собирался. Просто захотелось человеку полетать!

Смеялись все: чудили в этих землях немало, но «летун», похоже, всех перечудил.

— Полетал — годков эдак на десять! — прикрякнул натруженный моторист, тряхнув пачкой «Беломора».

— А по- военному времени, так и вышку бы дали! — оптимистично оценил молодой радист.

— И сейчас бы так надо! — тихо, но зло сказал невзрачный человек. — Три шкуры надо драть за такие вещи!

Андрей Бобков всегда чурался компаний. Особенно, когда шло веселье. Не то, чтоб ему прискучивали шутки, разговоры и балагурство — он терялся. Ему, столько знавшему, повидавшему, вдруг становилось нечего сказать. И смеяться он вовремя забывал, а то разбирал смех, аж до слёз, да позже, когда все уже отсмеялись. Обычно он отсиживался в сторонке, чтоб не наводить тень на плетень, думал о своем, слушал. Случались бумага и карандаш, рисовал. Это его и оправдывало в глазах людских — ну, сидит человек, рисует. Тем более, что он потом дарил свои рисунки.

На этот раз у него не получилось отсидеться в сторонке. Не только потому, что он не мог оставить Елену за столом с мужчинами одну: она, впрочем, и не осталась бы, а приютилась бы скоро рядом с ним, и пошла бы по швам вся вечеринка.

Она бы и теперь не стала томить его присутствием в застолье, увела бы, кабы не видела: охота ему побыть с людьми. Ему и нужно было побыть, хотя бы для того, чтобы не намозоливать душу свою думой о завтрашнем, не проделывать до очумения и без того захоженный в воображении маршрут. Кто-кто, а Елена Владимировна хорошо знала, что Бобков вовсе не был молчуном и нелюдимом, каким его считали. Он бывал даже многоречив. Когда они вдвоем. Когда речь шла о том, что ему интересно. Когда это было интересно и тому, с кем он вёл разговор.

— Главное, — продолжал Савва, причмокивая от рыбьей липкости, — был бы мальчишка, а то мужик лет двадцати пяти! Его едва от штурвала оттащили! Сидит, здоровый, как лось, на глазах слезы, всю жизнь, говорит, мечтал полетать! Сбылась, говорит, мечта-то!..

И всё было хорошо. Всё ладно.

И каждый, кого ни излавливала со временем Аганя, ни выспрашивала, ни припирала к стенке вопросом, так ничего толком не мог ответить, будто никого из них там и не было. Каждый твердил, пуча глаза: сидели, тары-бары, раста-бары, мирно, весело, вдруг… И каждому казалось, что седьмой, каюр, был всегда с ними. Никто не заметил, как он ушёл.

А он ушёл сразу же, выложив на чашу сваренных карасей и разлив по кружкам щербу. Он лишь чуть помялся, пригубил всё-таки спирта, и как ему ни хотелось остаться ещё, и людей послушать, и выпить, всё же ушел. Сделал глоток, поставил кружку и, пока не заиграло внутри, не задержало, быстро вышел.

— Вражда был, — толковал он Агане, — старый вражда. Но не мог объяснить: откуда ей взяться, если Андрей и этот Савва почти не знали друг друга? Между кем и кем вражда?!

Ведала Алмазная. Глазами Андрея она видела два взгляда, стеблями долгих водорослей всплывшие на поверхность.

Елена невольно засмотрелась на летчика Савву, как нельзя не обратить внимания на красивого, уверенного в себе человека. К нему были развернуты и все мужчины. Он был центром. Он возвышался над другими.

— Ах, как славно! Как это славно! — вдруг нараспев вырвалось у Бобкова.

Он тоже посмеивался: короткими, разрозненными смешками. И глаза малость странновато горели.

— Мечтал полетать — и полетал! Полетал-таки!

И сразу же товарищ Бобков отъехал в человеческих глазах не в сторонку даже, а в тёмный угол, в даль дальнюю, в подследственную камеру рядом с этим летуном, где ему, вполне возможно, при таких суждениях, и надлежало быть. Про него знали, что он талантливый минералог. Пока лишь по слухам. Но также в этой засекреченной и подведомственной жизни знали, где он провел войну.

Люди сделались на одно лицо, будто каждый из них получил назначение в инструкторы или кураторы.

— Будь моя воля, я бы этому мечтателю дал бы такую возможность: летать!

Бобков словно не заметил, что его не понимают. Не принимают. Даже рабочий Слава, который, что называется, смотрел ему в рот, ловил каждое слово, всё более вжимался взглядом в монолит. Или не хотел замечать.

— Наказал бы — двё недели без каши, — Бобков как-то издевательски посмеивался, — а потом — в училище бы его лётное! Глядишь, и новый Чкалов бы объявился.

Бобков сидел с краю. Стол словно проломился меж людьми.

— Чкалов?! — округлые Саввины щёки вмиг пошли накось, превратив лицо в зубчатую твердь. — Чтобы стать Чкаловым знаешь, что нужно?! Знаешь, сколько здесь погибло ребят, классных летчиков, в снегу, во льдах, в скалах? И они еще не Чкаловы!.. А тут на тебе, Чкалов выискался!

Лицо пилота вытянулось, вылезло вперед на полстола, будто петушиная голова с дыбящимися перьям на шее.

— А если б на войне? Если бы на войне? — рвался в бой радист.

— Вот! — рывком засучил рукав натруженный моторист.

Линией фронта легла через стол его изуродованная ранением рука.

— Я парнишкой совсем попал на фронт. В пехоту-матушку. А тоже в лётчики собирался. Получил ранение под Киевом. Оказался в окружении. И вот шёл, нёс вот так эту руку — она, считай, оторвана была. На жилочке болталась. Шёл, и нёс, потому что тоже думал о штурвале. Как я потом смогу без руки-то?! Думаю, лишь бы сознание не потерять, не упасть. Дошёл. Меня сразу на стол. Оперировать. И вот слышу, врач-то говорит: «Ампутация». Ах ты, думаю, я её принёс, а ты!.. И вот лежу на столе и говорю ему: «Отрежешь руку — застрелю. Гадом буду, застрелю!» Сказал, и потерял сознание. Ну, потом очнулся, смотрю — есть рука! Пальцы сначала не шевелились, а теперь — вот… Лётчик, не лётчик, а с моторами справляюсь. Так, может, меня бы лучше, в училище-то лётное?! — Моторист помял пальцами папиросу, дунул в её полую часть.

— Чтобы это понимать, нужно было пройти войну, — вздохнул тихий невзрачный человек.

Он крутил в руке спичечный коробок, ставил его ритмично на попа. Сказал со вздохом, и неторопливо поднялся на выход, нащупывая курево в кармане. И все, похлопывая себя по карманам, доставая сигареты, направились к двери.

Рабочий Слава задержался в растерянности между столом и дверью, не зная, выйти ли за другими или остаться с Бобковым и Еленой Владимировной. Но тихий тщедушный человек, который хоть и поднялся первым, но выходил почему-то последним, чуть подтолкнул молодого рабочего рукой, как бы уступая дорогу.

Елена придвинулась к Андрею, игриво толкнула плечом, улыбаясь, давая понять, что всё хорошо, пустячные столкновения не имеют значения. Он также улыбнулся, усмехнулся, тронул плечом Елену.

— Я выйду, — зашарил он тоже себя по карманам, — с мужиками.

И она кивнула. Кивнула с тем пониманием, что надо ему выйти, быть с другими. А то они всё неверно истолкуют. Понятно же, почему. То есть, конечно, совсем и непонятно, по полному недоразумению. Но надо быть вместе.

Он вышел. И мужской разговор стих.

— Не очень-то жалует нас погода! — попытался обрести он этот самый общий язык.

Люди молча затягивались, выпускали дым. Если прежде кто-то из компании мог не знать, где ему довелось провести почти всю войну, то теперь, похоже, все были осведомлены.

— Погода здесь изменчива, — опять вздохнул невзрачный.

Он, кажется, и не курил, а лишь поигрывал коробком. Сказал, и пошел в избу. И все, сделав последние затяжки, направились за ним.

Бобков остался один. Присел на лавку у бревенчатой стены. Тошно было от самого себя. И чего он кинулся набиваться в компанию? Сидел три года в своей заперти, и не надо из неё выходить. По крайней мере, пока. Пока дело не сделано. Но пружину эту, сжатую внутри его, кажется, некуда больше сжимать. Вот беда-то… Стремление это, рвение души свершить что-то, сделать, значительное, важное жило в нём всегда. «А вот если бы завтра ты смог стать таким же великим, как Ленин? — спросил он однажды товарища детства. — Ты согласен был бы завтра же умереть?» И тот на него выпучил от удивления глаза: «Зачем это мне, мертвому-то?» А он был согласен. Звало свершение его сердце. И когда ехал поступать в институт, и в те дни на передовой, когда командовал батареей, и в плену — в плену особенно. Там, в плену, одни стали прибиваться к своему, родовому, и тем спасались, другие отстаивали в себе веру в коммунистическое завтра, и крепили дух этим, он силён был своим зовом. Думалось так: родине послужить, России, Руси. И распевно так, широко и могуче звучали эти слова, то вдруг щемяще, жалостно, вопрошая к защите, как вся судьба его. И хотелось сопротивляться, драться, защищаться. Но думалось и том, что вот послужишь ты, порадеешь, не щадя сил, и принесешь в ладонях своих столь нужное всем, и приветят тебя, и почтят, и полюбят. Незнакомые люди, страна.

Андрей вдруг ощутимо физически обнаружил присутствие ещё одного человека. Незримо он здесь был уже давно.

— Мы с вами не годны для героев, — присел на лавку слева мудрый Марк Михайлович. Главный геолог, соавтор, бывший муж Елены. — Мы можем заниматься наукой, разрабатывать проекты, которые будет знать узкий круг специалистов. До которых народу нет дела. Народ должен узнать героя — первооткрывателя. Того, кто пришёл, увидел, победил. Никому не важно, что за ним годы труда тысяч людей, ночные бдения учёных, уже свершенные ими, по сути, открытия. Народу нужны конкретные герои: Матросов, Стаханов, Челюскин. Я пережил лагерь, но полностью реабилитирован. Следственная ошибка. И то понимаю, что нельзя. Нельзя с таким пунктом в биографии быть героем. А вы, милейший, Андрей Николаевич, метите в герои с тремя годами немецкого плена! С тремя! А потом еще и американского! Да вас могли там завербовать и перевербовать! Но партия поверила вам. Отправила на ответственейший участок работы. Партии нужны способные специалисты: способные заниматься конкретным делом. Но героем у нас, как известно, может быть каждый. Герой — призван принести нравственные уроки всему нашему обществу. Это человек кристально чистой биографии. Вам, как минералогу, надеюсь, не следует объяснять, что такое кристально чистый. Так что… Вы меня понимаете?

Понять было непросто: умиленнейшая улыбка блуждала на губах его, и всё, чего бы он ни касался, лишалось абсолютно какого-либо смысла.

В преклонные годы Алмазная оказалась за одним столиком с бывшим главным геологом ведомственного санатория. За обеденное время рядом с ним можно было потерять всякое понимание.

— Андрей Николаевич? Да, был такой молодой человек. Не без задатков. Ну и что? Нераскрытыми остаются только преступления, а в науке рано или поздно обязательно свершаются открытия. Андрей Николаевич отличался непростительной недальновидностью. Непростительнейшей! Не пускали? Помилуйте, кто же его не пускал, для него создавались всё условия? А если и координировались действия, то для его же блага. Увлекающийся человек! Причем, не всегда тем, что нужно ученому. Скажем, женщинами. Опасными женщинами! Но это бы ещё полбеды. Женщины увлекались им. И до безумия увлекались! А наука и женщины… это как гений и злодейство.

… Елена вышла из избы. Бобков всё сидел на лавке, скрестив от зябкости руки на груди. Присела рядом, справа. И незримый Ярушев сразу исчез, скользнул за угол, навострил там ухо.

— Я хотел бы стать героем, Лена. Скажу тебе честно, да, хотел бы, — проговорил вдруг Бобков страстно. — Хотел бы, за войну. За то, что там не стал. Хотя, может, и не в чем мне себя упрекнуть. Ты знаешь, я ушел добровольцем, был командиром орудия, мы стояли… Не случилось. Я до сих пор не могу приехать в свою деревню. Знаешь, после первого курса, экзамены сдавал, и всё представлял, как приеду… Студент! Из Ленинграда! Война. Потом, после войны приезжал. На один день. Хотел бы — с чистой душой по деревне пройтись! Но самому для себя, мне этого ничего не надо. Никаких там… Просто я боюсь не успеть… Вот, чего боюсь.

Она сама боялась этого: его болезни. Понимала, что ему надо бросить всё и лечиться. Но также знала, что пока он не пройдет свой маршрут, не добьётся своего, бесполезно говорить о лечении.

— Успеем, — погладила она по его по русой голове. Задержала руку: на темечке, как у младенца, билась жилочка.

Они вернулись в дом.

— А почему вы не дождались меня там, на Ахтаранде? — лётчик обращался теперь к одной Елене, так, будто она и дождаться должна была его одна.

— Мы были не уверены в погоде, а время не терпит, — размеренно улыбнулась Елена Владимировна.

— Всё равно пришлось меня ждать здесь — без меня вы никуда.

При смехе у Саввы сладкими с изюминками булочками округлялись гладкие щёки. А шрам, словно резцом вычерчивал крутой, рыцарским забралом вздёрнутый подбородок.

И вновь Андрей заметил колыхнувшиеся водоросли в глубоких водах её глаз. «У-а-х!», — береговым обнажением что-то рухнуло навзничь внутри. «У-а-х!» — разбился под темечком крик. Больно было не то, что она посмотрела. Ну, посмотрела и посмотрела, не без этого. Больно, что она посмотрела так, как смотрела на него. И как только, ему казалось, на него она и может смотреть. Так особенно. Влажной пристальностью двух тихих омутов. Он видел в них себя и думал, что это только его отображение.

— Хромает дисциплинка, — игриво грозил Савва пальцем: он словно получил право быть таким, назидательно-ироничным, — хромает…

И опять, даже здесь, в приоткрывшихся воротиках судьбы своей, к коей он докарабкался, дошёл, поднялся, наконец, даже здесь опять знали за него как ему жить. Когда там, в плену, все знали и решали за него, — там был враг, вражий стан. Но здесь-то, в своей стране, дома, среди своих, здесь-то почему все за него всё знают?! Почему он опять дурак, Ванька, которого валяют?! Он, учёный, проведавший тайну этой земли, единственный, может быть, — да, единственный, пока её прознавший!..

Заиграли, обострились желваки на исхудавшем лице, сжался до боли кулак, готовый стукнуть по столу, прекратить этот балаган! Но застолье уже миновало то, что должно бы вызвать его гнев. Мужчины запели. Фронтовая, победная «Катюша» будто для того и грянула, что бы поставить на вид: не имеют права такие, как Андрей Бобков, ширить от полноты чувств грудь, лишний он в стройном, плечом к плечу сомкнутом бойцовском ряду!

Он вспомнил, как гонял с сокурсниками футбол на стадионе: заканчивались экзамены, завершался первый курс, и мысленно он уже был дома! Вдруг черное ухо радио в углу стадиона заговорило тяжелым голосом. Все парни дружно ринулись в военкомат. И пока ждали призыва, пугало только одно, что они не успеют, и фашистов разобьют без них. Вспомнил как таких же, несокрушимо уверенных в быстрой победе юнцов, увозили неведомо куда в битком набитом вагоне: его тогда вдруг поразили странные, нелепые, будто в игре «замри», улыбки на лицах парней. И себя поймал на той же идиотской улыбке. Через время он понял их причину: врага должны были победить малой кровью, разгромить на его территории. И никак не укладывалось в голове, не входило в толк, что это они оказались в плену у врага! Улыбки скоро исчезли. Но вера — нет. Бывали минуты смятения, когда будущее виделось чёрной бездной, но тотчас, вопреки страху живому, поднималась в груди, крепила дух алмазной твердости вера: победа будет! Дыхание её начало чувствоваться, когда пленные из «несоветского» отсека стали дружелюбнее помахивать руками, подкармливать, да и надзиратели делались осмотрительнее.

Песнь мирной жизни зазвучала в застолье. Хорошая, любимая Андреем. «Я люблю, тебя жизнь, я люблю тебя снова и снова…» Он попытался подпеть, не получалось, будто набрал в рот тяжёлых камней. Выходило, что Савва любил эту жизнь больше и звонче хотел, чтоб стала она лучше. Но главное, правильнее любил! И каждый, из подпевавших, любил и стремился в её лучшее завтра так, что вроде как, в ней не было места для Андрея Бобкова.

Электрическая лампочка, питающаяся от дизельной станции, то ярко вспыхивала, то притухала. И в бегающей, отбрасываемой тени мужские лица, все, как одно, вновь делались похожими на Аганиного бывшего бдительного сокурсника, ставшего куратором. Он словно проступал в лицах, и даже в юнце с вздернутым носом кураторское право на истину выдавливало тяжеловесную судилищную печать.

Ах, кому это попала ледышка в глаз: ему ли, заиграв огоньками в хрусталиках, или ещё кому, холодом волчьего страха засветившись в вечной ночи?

Не открывая дверей, юркнул в избу и Ярушев. Присел в сторонке, в полутемени, за световым кругом. Достал колоду карт, увлекавший всех вокруг этой игрой, большой любитель преферанса, перетасовал и стал сдавать. Выбрасывал приманивающе пикантные картинки и смотрел с умилённейшей улыбочкой, исполненной иного, волглого, маслянистого всезнания.

— На войне человека было сразу видно, — задушевно проговорил неказистый человек в ярком отсвете. — Солдат он, который будет стоять до конца, или хлюст, который от страха может бросить винтовку и поднять руки.

Поэтому и было непонятно, когда Бобков вдарил кулаком по столу так, что подпрыгнула посуда, и побежал чай из опрокинутого стакана. С чего это он? Сидели, пели. Вдруг вскочил, заблажил:

— Эшелоны везли! Эшелоны пленных!.. И Рокоссовский здесь сидел, свои посадили! Тоже хлюст?! А почему Маяковский застрелился?!

Куда еще ни шло про эшелоны, про Рокоссовского — хотя бы понять было можно. Но чего он Маяковского приплёл?! Тогда Савва надменно посоветовал:

— Закусывать надо.

Что здесь уж такого обидного?

— Я знаю, что мне надо! Знаю!.. — прокричал Бобков так, будто у него отнимали самое дорогое в жизни. — Ты мне не указ!

И только тогда уже взорвался и Савва.

— Это ты мне не указ. Ты вообще для меня никто. Прихвостень фашистский, вот ты кто!

Бобков рванул стол, вскочил.

Так видели и помнили все, и только Алмазная знала, чувствовала, как со звоном распрямилась пружина внутри его.

Также распрямилась пружина в ней, когда полгода спустя встретила Савву и впилась, желанной росомахой расцарапала ему лицо. Тогда он выказал страшную силу и умение.

Андрей шел по избе, как бы ещё приглашая на бой, на середину. Драться ему приходилось и в детстве, когда задразнивали «пятёрочником», и в плену. Он был сноровист и ловок в драках. Вдруг его словно переломило, скрючило. Кулак здорового человека пришелся снизу, под дых, прямо в язвенную точку, приподнимая, выворачивая живот. Короткий, молниеносный этот удар со стороны виделся лёгким тычком. Андрей распрямился, стал настороженно примериваться к противнику, но на его плечах повисли, кинулись удерживать, заламывать руки. А он рвался и не понимал: почему его-то держат?! Его скручивают? И самое чудовищное — всё это было при Елене! Она всё видела, его позор, бессилие. И хуже того, она тоже металась вокруг него, пытаясь остановить!

Савва в охотку ещё наподдал зависшему в чужих руках противнику. Елена бросилась теперь к нему. Господи, стыдоба несусветная, она же, выходило, его и защищала! Но опять же так, взывая к разуму Саввы, мол, связался черт с младенцем… И тот был снисходителен, дескать, на кого он рогом прёт, этот васёк, у меня же семь спортивных разрядов…

Бобков крутнулся, выпал из рукавов своего свитера, выскочил в дверь, успев крикнуть в страстях: «Пристрелю!»

И этот собственный крик долго нагонял его в потёмках, горячил и противно жалил. Так, скатываясь по берегу, во мрак, к тяжёлой, словно замершей в ночи водной глади, он уже когда-то бежал из плена. И пули шлепали рядом, и надо было вперед, вперед, без оглядки, и страх колол спину, и радость желанной свободы подбавляла сил, и вода спасала, укрывала. Он уходил тогда длинными нырками, глотал воздух, и снова шел под водой. Эх, хорошо, что он вырос на Волге, на могучей вольной реке, где каждый мальчишка называл себя человеком-амфибией.

Андрей приостановился на миг у лодки. Но тотчас понял, что если он возьмёт лодку, то она не сможет к нему переплыть. Была такая надежда, да и уверенность была, что должна она приплыть. Это всё и решало: как быть потом? Собственное обещание «пристрелить» теперь виделось постыдным, добавляло позора.

— Славка! — криком позвал он своего рабочего. Хотел, чтоб тот перевёз, а потом вернулся. Холодно — вплавь-то!

Люди мелькнули наверху. В оконном отсвете казалось, что их много.

— Войну я закончил на фронте! — сорвано прокричал он еще раз, туда, наверх. — На Втором Белорусском, под руководством маршала Рокоссовского! Под Берлином!

Длинные тени косами скользнули по отлогому берегу. И это уже когда-то было: только лаяли собаки, и стрекотал автомат.

С разлету, не раздеваясь, Андрей прыгнул в воду. Ледяная вода, как огонь, опалила жгучими искрами. Потянули вниз наполнившиеся водой сапоги. На плаву он постарался скинуть сапоги, цепляя пятку за пятку, но они сидели туго на портянках, ноги застревали в подъеме. Так он и погрёб, пошёл вперёд с болтающимися сапогами. Стылость проникла внутрь: влилась в тело, словно в посудину, заполнила, скручиваясь где-то под ложечкой в мёрзлый ком. Наступила редкая ясность: все хороши. И все правы. Кроме него. Он и есть — помеха своему открытию. Такому близкому, и далёкому… пока он есть. И впервые, за всю его устремлённую вперёд жизнь, онемелая рука на миг, на долю мгновения потеряла стремительную силу своего движения. Пока он есть — и будет водить кругами по омуту. Пока он есть. Пока…

Он еще крутнулся винтом, гребнул с той самой улыбкой, с которой молодых забирали в плен: руки-ноги не слушались его, ровно их не было.

Она — река…

Шаман под старой лиственницей с летящими в друг друга стрелами степенно кивнул головой ему во след.

Алмазная не единожды бывала на этом месте, оставляла у дерева со стрелами кусочки еды. «Духи — жертва нужен», — беззвучно раздавалось во всю тайгу.

Сорвался с неба, полосонув до земли, рассыпался метеорит. Христов камень.

Она река… Ревнивые златокудрые русалки счастливо защебетали вокруг него, повлекли за собой, на встречу к Хозяину земли и вод. «Ты, смертный человек, прознал, что ведомо лишь нам, — встретил его длиннобородый дед, — с нами тебе и быть. А людям дорога отныне открыта».

Так слышалось у реки Алмазной. Так думалось ей. Так стала она знать.

Чаша

Три дня и три ночи Елена металась по реке, плавала с рабочими в моторной лодке, которые бороздили воду баграми. Цепляли траву, поднимали со дна топляки — багор вдруг натыкался на что-то упругое, мясистое, со страхом и надеждой тянули его вверх, рыхлое древесное тело безжизненно всплывало и тотчас ухало вниз, оставляя на течении облако мути. Теперь она становилась в душе росомахой, готовой кинуться и загрызть. Знать бы точно, кого: много виновников являлись ей, и на каждого хватило бы у нее сейчас хищной злости. Но хуже всего, что хотелось покусать себя. Закусать в кровь! Она призвана была оберегать его, лелеять! Ведь его Бог ниспослал для нее — и его ниспослал для всех!

Оленихой в эти дни представала себе Аганя. Была пора гона, и лес откликался её чувством. «Оп, оп», — со сладким прикрякиванием зазывала самца лосиха. Изюбр трубил в ответ, поспешая на встречу, ломая ветви на пути. Летел, не боясь сразиться, может быть, в смертном поединке с таким же бросившимся на любовный зов другим сохатым, с вожделенной пеной у рта и нацеленными мощными рогами. И олени сновали кругом, выбивая копытами на земле пятаки для поединков и любви. Но вот самка понесла, и весь пылкий звонкий трепетный мир исчез для неё, затаился украдкой внутри, а извне стал настораживающим и опасным.

И даже скатившаяся с неба звезда, зримо брызнувшая алмазами, лишь на миг заставила подумать о тревожном. Аганя оставалась неторопливой оленихой, с плавными бережными движениями. И день-другой спустя, когда страшная весть облетела тайгу, пошатнув всё сущее вокруг, у неё не подкосились ноженьки, не хлынули слёзоньки ручьями. Она заметила, как люди с удивлением на неё смотрели: на её спокойствие. Было странно: она уже словно знала, что такое случится, и одновременно не верила, что его больше нет, и не может быть. Она придержала, провела рукой по животу, где и он, и всё сущее неизъяснимо продолжалось.

«Время не ждёт, голубушка», — ясно услышала знакомый ласковый голос на исходе третьего дня Елена. Он прозвучал справа, из-за спины, почти над самым ухом. Она обернулась и даже, почудилось, успела увидеть его лицо: раздумчивое, улыбающееся, заботливое. «Да что случилось-то? — как бы говорило оно. — Мы ведь работники здесь, слуги. И дело надо сделать». Видела ли, нет ли, в следующий миг она уже не могла точно сказать. Но понимание это, скрепившее стержнем, осталось: надо идти, только делом, подтверждением дела его может свершится заветное, правда справдится, а кривда скривдится. Кривда ссучится узелком, а правда распрямится.

Ей не терпелось отправиться в путь, словно бы в нее вселился его вечный непокой, рвение. Но прибыл следователь, и требовалось дать объяснение. Она теперь хорошо понимала, что с ним творилось до этого, до последнего дня, как нелегко, мучительно ждать с этим жжением в груди, с этим запалом в сердце. И как он умудрялся скрывать, казаться даже беспечным. И каким на самом деле скрытным был этот по природе открытый, как обнажение, бесхитростный человек! Она объясняла для себя прошлое, но никак не могла понять, что же все-таки произошло там, в избушке? Что так выбило из себя? Что высекло искру? Неужто пустое слово, брошенное случайным человеком? И поднималось, волной находило чувство вины — точнее, возможной вины. Не в том, что не могла уберечь — как друг, любящий человек. Это вина понятная. А в том, что она — это она.

Всю неделю Аганя была как сама не своя, будто в наваждении, в непроходящей оторопи. А на день седьмой вновь открылся слух, будто кто-то убрал с ушей ладошки: и загудел тревогой лес, и заскрипел надсадно ворот колодца, и рабочий грязно выматерился в шурфе, и далекая птица поранено прокричала. И глаза увидели рвано покрытую, словно бы оплешивевшую, землю, и заголившийся также местами, пробоинами, хвойный лиственничный лес. Мир извне явился искорёженным, порченным. А мир вовне против всякого разумения исчезал.

Тёплая капелька, обдавая жутким ощущением холода, скатилась по ноге, забежала на коленку, юркнула в чашечку и заскользила по голени, на лодыжку. А её уже догоняла другая капля, струя. Потоки бежали по обеим ногам, так, что казалось, просочатся, намочат штанины и наполнят, польются через край из сапог. Она пошагала, как на ходулях, не сгибая колени, не оглядываясь, вперед, и дальше, как можно дальше от людей. Мнилось, будто сапоги уже полны, чертят след, две долгие полосы. Она ещё не понимала — не хотела понимать, что это такое, что из неё выходит, и даже коснувшись, глядя на руку, с трудом верила, что это кровь. Кровь, кровища, и откуда столько у неё взялось? И что, так и истечёт она этой пахучей, будто не своей, кровью? Истечёт, и останется одна оболочка, жухлая шкурка, как у гусеницы. Для этих дней она носила в рюкзаке вату: ей хватало щепотки. Но здесь нужно было перервать всё её белье, да и то не хватит. Да и пусть истечёт, даже и хорошо. Как уснёт. Аганя присела, прислонилась к дереву, не заботясь уже о том, что кровь проступила на штанинах, и стыдно возвращаться. Да и не надо возвращаться, и не к чему. Она вжалась в продолговатое, во всю спину, дупло с вывернутыми, будто губы, окоёмами: в высохшее чрево, не родившее ветвь. И стала ждать, когда также засохнет и умрёт. Или сначала умрёт, а потом засохнет. Вековечная, согбенная лиственница, по-старушечьи наклонившись над ней, стала что-то нашёптывать, если не колдовать. Аганя подняла голову, почему-то ожидая увидеть человеческое лицо. Но нет, кряжистая ветвь покачивала над ней кончиками мохнатой лапы, дерево покряхтывало, срываясь на стон, не то, жалуясь, не то, жалея. Мутные слёзы застилали глаза. Подумалось вдруг о Васе Коловёртове — какой он сильный. Он бы помог, он бы там им всем задал, защитил его. И самой защиты захотелось. Хотя и непонятно, от кого.

— Это бывает, — напугала её чуть не до смерти Даша, явившаяся невесть откуда. — Я знаю. Это мнимая беременность, так называется. Хорошо, что прошла, у иных до операции доходит.

Агане хотелось завыть в голос, зарыдать, как случалось с деревенскими бабами. Но она этого не умела: никогда не могла при людях. Да и никто здесь не голосил. Лишь всхлипнула пару раз, да замигала часто, придавливая его, крик-то.

— Ты мхом. Я у эвенок подсмотрела. Они сушат мох, и даже детей им перекладывают, вместо пелёнок. Оборачивают прокладками мха вроде трусов.

Мох снимался пухлой коркой, листами. Даже непросушенный, влажный, был, как губка, мягким и впитывающим. Осенняя земная стынь на мгновение пробиралась в колени, подтягивала спину, и она ощущала себя слитной с почвой, с мохнатым игольчатым лесом. Земной частью, только почему-то движущейся, как болотная кочка. Два дня Аганя спасалась мхом, набирая и скручивая его рулончиком, как вату. Отходила, уже начинала посмеиваться, что так может и всех оленей загубить, оставив без зимнего подножного корма.

Тогда Аганя стала курить. Она и прежде покуривала. В пору комарья, чтобы хоть маленько это зверьё отпугивать, в мороз, чтоб потеплей было. Теперь же по-мужицки сдавила крестом полую часть беломорины, и папироса как приросла к губам.

Так, решительно затянувшись папиросой, ещё не оздоровив до конца, в слабости ещё, Аганя вздумала сама найти алмаз. Не так, как раньше, что кто-то в набранном ей мешке его обнаружил, а сама должна найти, как та женщина, ставшая из нездешней и удивительной собою, Великой алмазницей.

Надо было спешить: осень уже подзывала зиму, утрами землю и деревья белил иней, и лужи подергивались ледяной коркой. Аганя поднималась засветло, а ложилась затемно — она почти не спала, уходила одна, дальше от людей, и «мыла пески», взбивая «тяжелую фракцию», оседающую внизу тёмным слоем. Она знала, что там, среди камешков с самым большим удельным весом и должен оказаться самый ценный и самый простой. Она знала, как искать, приходилось «отсаживать» концентрат, — тёмный нижний слой — на треноге. Но не знала — какой он, этот редкий минерал? Ей доводилось видеть лишь отражённый, отброшенный яростной вспышкой рентгеновский луч, но не сам алмаз. Она черпала и вливала, потрясая чашкой будто ситом, мутную жижку, вглядывалась, задеревеневшими пальцами перебирала осадок: рыбьей чешуёй обманно блестела слюдяная шелуха, высекали искру кварцевые сгустки, еще какие-то камушки, лезущие как раз наверх, на глаза, как грибы-поганки, лёгкие и ломкие. Прятала закоченевшие ладони в рукава телогрейки, и шмыгала носом в обидном понимании жуткой разницы: ведь та женщина, ставшая Великой алмазницей, искала в е г о чаше! А она — в своей. Что же можно найти в своей?! Он помогал и вёл ту, а её мало замечал прежде, и совсем оставил сейчас. Она бросала бесполезную чашку, вела поиск по-своему: переворачивала валуны и смотрела под ними. И чем больше был вросший в землю камень, тем сильнее колотила в сердце надежда, что под ним могут залегать алмазы. Ведь алмазы — это клад. А клады всегда хоронят под тяжёлым камнем. Она сама в детстве прятала что-нибудь — фантики, цветные лоскутики, монетки — устраивала под камнем тайник. Спрячет, а потом ходит такая гордая, помалкивает, знает, что у неё клад спрятан. И другие девчонки так делали. Играли: чужие клады разыскивали.

Алмазная потом смехом вспоминала, как она вдруг решила всех удивить и прославиться, найти алмаз под валуном. И с умилением подумывала: а не была ли вся трапповая теория, её несомненность, и увлеченность ею ребячливого Бернштейна, порождена все тем же детским первозданным чувством?

Аганя, как муравей, выворачивала, выколупывала из земли крупные камни. Уходила дальше, по отмели, по спадающему ручью, по распадку. Она уже не алмазы искала. Она жизнь свою искала. Хотела настоять на своём. И она — будет им замечена. И она может своего добиться. И она способна, и не хуже иных, и она ведь тоже, если разобраться, нездешняя. Это её дед погиб за лучшие идеалы человечества. За светлую жизнь, которую они сейчас строят. За то, что они в обществе, где нет бедных и богатых, где каждый сам выбирает свою судьбу — и она выбрала её, эту судьбу!

Она оступилась, прыгая с камня на камень, поскользнулась, упала, ударилась коленкой. Села, прижав ногу, покачиваясь от боли. И тут же услышала треск — треснула сухая ветка где-то за спиной. Обернулась — деревья высились, заросли тальника стояли неподвижны. Никого. Вроде никого. Самое странное, что Аганя уже слышала треск, не раз, но пока не придавала значения. Теперь же, замерев, она ещё раз остро почувствовала взгляд. Снова обернулась — та же картина, тишина и покой. Аганя настороженно поднялась, пошла, вся в слухе. Старалась ступать беззвучно, но сапоги шаркали, казалось, на пол-леса, и вдобавок гулко хлябали на ногах.

Новый треск заставил её остановиться. Она резко развернулась и успела заметить колыхнувшуюся ветвь. Постояла — вся внимание — подождала. Тишина опять, никаких признаков зверя или человека. Только взгляд — цепкие, пожирающие, нечеловеческие глаза смотрели на неё из леса.

Судорожно замелькали в памяти рассказы о медведях — как они выслеживают женщин. Выслеживают, уносят к себе, и живут с ними, как с медведицами. Своими глазами за всю свою таёжную жизнь она видела только двух маленьких медвежат — не считая грудного медвежонка Хабардина. Медвежата лазили по дереву, как на картинке в школьном учебнике, казались самыми безобидными существами. Но заторопилась с этого места: могла появиться медведица, и тогда несдобровать. Много раз слышала, как медведь ходил рядом с лагерем: но вокруг были люди. Зверь человека боится, но медведя манил не человек, а запах содержимого его вещмешка. Мишки хорошо узнавали вкус тушёнки, круп, а то и спирта. Продукты геологам в трудно доступных местах часто сбрасывали с самолёта. Посылки иногда скатывались по крутому склону в глубокий овраг, угадывали в расщелину, зависали на деревьях, торчащих на скале. Неуклюжие с виду мишки до них добирались. Жиманёт Михаил консервную банку — и в лепёшку. Слизнёт с лапы, что из банки вылезло, и за фляжку со спиртом. Но когда поневоле прикормленный зверь начинал бродить рядом, люди теряли покой. Находились и смельчаки. Прибыл однажды геолог из Москвы: дядя метра под два. Постоянно куда-то уходил, отставал, терялся — всё фотографировал. Его предупредили, осторожнее, мол, бродит медведь. А он смешком в ответ: пусть, дескать, попробует, сунется ко мне! И вот только сказал, подернув богатырскими плечами, отошёл — и слышно, крик страшный! Кто уж там, медведь орёт, другой кто — непонятно. Побежали, прихватив карабин, конечно. И что вышло? Приезжий геолог присел на камень перед склоном и стал фотографировать. Чувствует, его кто-то трогает за плечо и урчит. Он отмахнулся, думая, что это разыгрышь: «Да отвяжитесь, не мешайте!». Но сзади его не поняли. Сзади его, видно, приняли за вещмешок: он же сидел, согнулся с фотоаппаратом. Медведь опрокинул человека на бок, но опять же всё, ни то играючи, ни то бережно относясь к «мешку». И тут геолог увидел звериную морду, клыки над собой. Но действительно — вот ведь насколько человек привык быть уверенным в своих силах — как лежал, так и заехал зверю в нос обеими ногами. Неизвестно, кто больше испугался — медведь опустился на четвереньки и дал деру. Но успел со звериной своей скоростью цепануть когтями по ступням: содрал всё, и подошвы сапог, и… Геолога отправляли самолётом, и было ясно, что жить он будет, но по тайге больше не ходок. Так что, когда зверь начинал бродить вокруг, люди теряли покой. Надёжней было его отстрелить или, ещё спокойнее, призвать кого-то из местных: эти промашки не давали.

Аганя, чтоб не выказывать страха, вновь подналегла на валун. Будто имела дело с человеком, которого можно обхитрить. Зверя так не обманешь, ему и безразлично, наверное, боится она его или нет. Говорят, закричать надо. Страшно, во весь голос закричать! А вдруг это и не зверь вовсе? А кто-то из своих, подшучивает над ней. Кто-то взялся подсматривать за ней? А потом поднимет на смех. И ведь всё равно поднимут на смех. Скажут, Аганя-то наша, совсем того, камни по лесу ворочает!..

И сумерки уже подкрадывались, и ноги надо было уносить. Аганя пошла, торопливо, но не бегом: человек там или зверь, а виду показывать не хотелось. Решила спрямить. Не ручьём, к реке, а наискосок пошла. Да и здесь, в пойме, кругом она на виду, а там, в лесу, где этот прячется, и она укрыться сможет. А вот так, не совсем, а почти на этого, изъевшего страшными глазами, и пошла. Ножичек-то, «складишок» свой неразлучный, расправила в кармане, и как ни в чём ни бывало.

Так прошла она привольно, только что не напевая, просквозила мимо укрывшихся в зарослях глаз — мимо вдруг сделавшимися глазастыми деревьев. Набирала, ускоряла шаг — ноги сами собой перебирали всё быстрее. Ноги несли вперед, а уши будто развернулись обратно — стали затылком, спиной, поджилками колен.

Звук шагов, казалось, прилипал к следу, а собственное дыхание застилало слух прерывистым гудением мокрого ветра.

Она юркнула за кряжистый крючковатый ствол. Замерла, перестала дышать. Сердце замолотилось, ясно обнаруживая себя в этой заговорщической лесной тиши. Аганя даже подосадовала на него и слёзно помолила биться не так громко, притаённее. И оно послушалось, затикало, как дамские часики. Не было слышно позади шагов, и сухие ветки или шишки не трещали под ногами. Лишь дерево за спиной нашёптывало: не то подсказывало что-то, не то заговаривало. То ли укрывало, то ли забирало, наползало своими сросшимися с комлем корневищами. Вот стала бы она таким же корнем, приросшим к стволу — да и была тут! И деревья вокруг заговорщически смолчали бы об этом.

«Хра-а!» — кинулось что-то страшное сверху. Так, что Аганя только успела глубже вжаться в дерево, уткнуться щекой. Большая птица крупно замахала крыльями и скрылась за деревьями, глухо опустившись на землю.

Аганя припустила со всех ног. Только мелькали деревья, ветки били по лицу, и она успевала отпрыгнуть в сторону от словно бы налетающего ствола. Хорошо, что это был не еловый бор, где сыро и топко, не лиственничный, где бурелом чинил бы преграды, а сосновый, сухой, почти без валежин. Бежала и бежала, оленихой выбивала землю, лисицей смешивалась с поседевшим хвойным настом, петляла зайчихой, путая след. Стала переходить на быстрый шаг с перебежками. На шаг. Круги плыли перед глазами, ноги подкашивались, вышла на чистую поляну, упала наземь, оглядываясь.

Видно было уже совсем плохо. Солнце откуда-то, из-за горизонта слабо разбивалось по верхушкам деревьев. Тайга, которая прежде только радовала, всё более наполнялась опасностью, становилась пугающей каждая выбирающаяся из сумерек ветвь. Послышался хруст. Но не там, откуда выбежала она, а в другой стороне, справа, куда закатывалось солнце. Лось, будто кивая кому-то согласно рогатой головой, прошествовал в солнечных отсветах по поляне. А может, и не было никого, почудился ей преследователь и его взгляд? Мало ли что в ней, в тайге-то?

Она отдышалась, поднялась. И вдруг чётко поняла, что не знает, куда идти. Посмотрела на все четыре стороны, — а в какую сторону ей?

По инструкции, помнила Аганя, если потерялась в лесу, надо выходить к любому ручью и идти по течению. Ручей приведёт к малой реке, а малая — к большой. А на большой реке, на Вилюе, всегда встретишь людей, жилище, поселение. Но где он, этот ручей? Не весна же, осень. Сушь кругом, если не считать болотины. А болотина, она уж точно никуда не выведет, она лишь утянуть может.

Звериные тропы, вспоминала она, ведут к водопою, а значит, к реке. Аганя пошла — как шла — прямо. Куда глаза глядят, что разбирают в опускающейся тьме. Какая уж тут тропа?!

Как хорошо было идти за каюрами якутами или эвенками. Они шли по тайге, будто по своему огороду. И всегда объясняли своё точное знание нужного пути очень просто: «Я помню дверь дома, из которого вышел». Но как это так? Как в кружении по бескрайней тайге, помнить, где она, эта дверь дома, из которого вышел?! Невозможно уразуметь!

Аганя попыталась сообразить, представить эту дверь, из которой вышла она. Встала лицом туда, куда закатилось солнышко, к Западу. Якутские и эвенкийские жилища: ураса, юрта, яранга всегда располагалась входом на Восток. И охотник, здешний вековечный обитатель леса, посмотрев на солнце или луну, точно знал, где его дом. Он знал, даже не глядя: он никогда не выпускал его из своего внутреннего взора. Он мысленно не расставался с домом.

Палатку же ставили так, как было удобнее примостить её на земле, на пологой или ровной почве. Аганя, прикрыв глаза, силилась вспомнить, куда смотрел вход палатки, из которой она вышла, но ясно представился порог иного жилья. Тяжёлая дверь дома над крылечком, мимо которого вытягивали за уздцы Каурого, а конь выкручивал на неё, крохотную, бельмасый глаз. И мать выводила её, закутанную в полушалок, в эту дверь, тонко пискнувшую напоследок. Аганя с изумлением обнаружила, что к двери того дома, из которого вышла навсегда, она путь знает, и найдет её днем и ночью.

А вот сюда, куда-то рядом совсем, как ни кружись, не поймёт, в какую сторону идти. И кустища теперь смотрели ведьмаками, коряги таились лешими, и все тянулись уродливыми пальцами, норовили зацепить и утащить куда-то. И этот, глазастый, размножился и отовсюду пялил свои зенки.

Она вскарабкалась на сосну, ещё не осыпавшуюся, густую. Здесь она была невидна. Наломала прутьев, устроила полог меж двумя крепкими ветвями. Прислонилась к стволу, боясь упасть. Приютилась, понимая, что неспроста якуты любят селиться близь сосны: где сухо, теплее, и дышится легче. Прикемарила. Проснулась от холода. Тёрла себя, грелась, но озноб пробирал. Спустилась вниз, как ни страшно было, бегала вокруг, пугаясь собственного дыхания. Снова пряталась на дереве. Открыла глаза с первым светом. Шорох — настораживающий, подбирающийся. Полосатенький бурундучок облюбовал ветку рядом, вёл последние приготовления к зимней спячке.

Ложбинкой, пересохшим ручьём шлёпать было тяжело, вязко. Но Аганя боялась свернуть, потерять верный путь. Вдруг в просвет между деревьями увидела… палатку. Возликовала — спасена! — рванула, что было сил. Но перед полянкой, где она стояла, будто что-то упруго ударило в грудь, остановило. Палатка, как палатка. Но что-то в ней показалось странным. Что-то не так. И только в следующее мгновение — новым ударом — поняла: палатка виделась, словно через толщу вод. Верх был просевшим, а все боковые линии чуть сдвинутыми. И кастрюлька рядом с полуразрушенным очагом вросла, затягивалась землёй. Ноги сами запросились бежать, но сердце потянулось узнать. Приблизилась, приоткрыла створ палатки. Спальники лежали, валялся небрежно брошенный фотоаппарат: люди будто отлучились на пять минут. Но брезентовая ткань палатки настолько выцвела, что просвечивала. Округлое зеркальце, приколотое булавкой за дерматиновую оправу к брезенту, было матовым от пыли. Она ещё раз огляделась вокруг палатки, надеясь увидеть признаки людского обитания или того, что здесь случилось. Но лишь наткнулась на обвислые тенеты между верёвкой и боком палатки, покинутые даже пауком. Пошире распахнула вход, полезла к зеркальцу. Вытерла пыль. Потянулась посмотреться… И глянули из зеркала чужие страшные глаза. Она медленно, как стояла на карачках, посмотрела из-под руки, которой вытирала пыль, назад.

Это был не медведь и не человек. Это было человекоподобное и зверообразное существо. Аганя слышала про таких — и дома ещё, у себя в деревне, и здесь. В деревне о них говорили: «Лесные люди». Местные их звали «лочча». Впрочем, как рассказывали старики, так называли когда-то и заросших бородою, рослых, в сравнении с местными, невиданно большеглазых, крупноносых русских. Лоччи означало «урод». Одни считали, что лесные люди, «лоччи» — это всего-навсего беглые каторжане, от долгой лесной жизни перенявшие повадки зверей. Другие, что «лесные люди» — они и есть, лесные. Но все знали: лесные лоччи обладают страшной силой и очень любят обыкновенных девушек и молодых женщин. Иные бабы после встречи с ним становились кликухами, а иные, побойчее, как судачили, приносили в подоле от них «неведомо зверёнка». Слышать Аганя слышала, но никогда не верила, считала слухи небылицами. И вот оно стояло по другую сторону поляны, среди хвойной поросли, полагая, наверное, что остаётся незамеченным: громадное, лохматое, свирепое, как зверь, оно высилось прямо, на двух ногах, как разросшийся человек.

Она была в ловушке. Как, знать, может, и те оказались в ловушке, которые эту палатку поставили? И следа от них не осталось. Аганя неторопливо выудила складишок из кармана — может, хоть в глаз успеет ткнуть, — попятилась почти незаметными движениями. Следила через зеркальце, что там, за спиной. Не кидается ли? Выползла из палатки, распрямляясь, глянула назад ещё раз. И ясно увидела, как этот, лесной, метнулся, пригнувшись, в сторону, за чащобу. Боится он её, что ли? — изумилась она. Или в обход пошёл?

Бежать не стала — не убежишь. Пошла низом дальше, всё грея ручку ножичка в кармане. По деревьям ли прыгал лесной человек, крался ли неслышно по земле, но теперь она стойко чувствовала его взгляд и не пыталась скрыться.

И к полудню она вышла к незнакомой быстрой реке с обрывистыми берегами. Нашла сход. У кромки берега, в заводях, вода уже подернулась тонким льдом. Соскребла с сапог налипшую грязь, побултыхала ими в воде. Ополоснула руки, лицо, освежилась. Направилась берегом по течению. Река чуть разливалась, ширилась и выходила на береговую галечником занесенную косу. И только ступила она на камушки, и заюзил по гальке сапог — где-то там, за лесной кромкой, раздался ответный галечный скрежет. Она приостановилась, посмотрела почти спокойно — чему быть, того не миновать. Ни колыханья, ни движения, тишина, и только шум речного потока.

Река здесь шла перекатами, была неглубокой, лишь у противоположного, крутого берега цвет воды сгущался. Но там вереницей выступали глыбистые камни. Аганя направилась к воде, и как ни казалась себе спокойной, ноги под каждый шаг простреливало до пят. Так, настороженно, с обращённым назад слухом, она перешла по камням на другую сторону, и уже была готова выйти на берег, как в реке, у камня, блеснуло.

Сияние сочилось сквозь водный поток, разбивалось течением, как бы колыхалось на дне. Аганя стала закатывать рукав. Вот почему о н так долго водил её, заставлял бегать и кружить, вот почему. Чтобы прийти сюда и увидеть это свечение, чтобы тоже найти и стать Великой Алмазницей. Она почему-то была уверена, что на дне лежит именно алмаз. Рука опустилась по локоть, меняя очертания, делаясь широкой, разлапистой. Но алмаз словно отодвигался. И удалялось дно. Она с одного плеча стянула телогрейку, дальше завернула рукав. Пальцы почти дотягивались, но она боялась стронуть искристый камешек, смешать с песком. Потянулась глубже, намочив кофту, занемелыми пальцами ухватила горсть вместе с алмазиком… и коленка скользнула по мшистой оглаженной глыбе. Она еще не верила, что падает — как же так, ведь вот он, алмаз-то, в руке, — и покатилась по воде, закрутило её бурным течением. Она попыталась плыть, не разжимая правой руки, загребая кулаком. Её несло, кружило, и студёность пробирала насквозь, сцепила паха. Аганя ухватилась за каменный выступ на берегу, уже забыв про зажатую горсть, и песок с камешком пополз из-под ладони. Она перехватила руками за выступ повыше. Но берег был крут, и она соскользнула, вновь подхваченная течением. «Кариолиса силы», — промелькнуло в голове. «Кариолиса силы» — может ли она бороться с ними, с силами, установленными самой природой? Кариолиса силы… Её затягивало, и она ослабла, успев подумать, что вот для чего она шла, вот её удел, и теперь уж скоро они встретятся… Так Аганя успела понять судьбу, как вода разорвалась, она взлетела, и мелькнувшая рядом страшная волосистая человекообразная морда показалась прекрасной — потому что прекрасной была сама жизнь!

Он нёс её, этот звероподобный человек. В прошибающем насквозь ознобе, в обморочном тумане, она всё ещё жила страхом минувшего. Ведь она уже готова была умереть, она уже умерла мысленно, и её выдернули оттуда, из пасти смерти. И она прижималась к своему страшному спасителю, потому что не хотела туда, обратно. Потому что он был тёплым! Так хотелось жить! Пусть унесет её неведомо куда!

Он отпустил её — и она даже испугалась, что он оставит её здесь, коченеть. Но он принялся водить её руками — искусственное дыхание, догадалась Аганя. Она даже попыталась подняться, сказать ему, что хоть и накупалась, но не утопленница же, в своем уме. Вдруг внутри что-то булькнуло, и изо рта, как из ледовой пробоины, выплеснулась вода. Сразу так легко стало, она даже заулыбалась, и к своему изумлению услышала собственный смешливый голос: «Вот нахлебалась, так нахлебалась!».

Он кинулся собирать сушняк: лохматый, руки граблями. Но в одежде — в обыкновенной одежде! Промокшие спички плясали в его руках — выходит, он тоже продрог? Она потянулась к коробку — ей показалось, что она лучше, сноровистее разожжёт костёр. Но коробок сразу вылетел из её рук. Он ловко подхватил его, рассыпав всего несколько спичинок. Чиркнул по самому уголку — по сухой кромочке. Береста затрещала, вспыхнула, как порох. Слабое ещё, но уже ощутимое тепло пошло от огня.

Ах, ты, огонь! Отныне она тоже будет склоняться перед ним, огнём, разведенным человеком, согревающим, спасительным, и станет кормить его, прежде чем опробовать кушанье самой, как это делают здешние.

Он стащил с неё ватник, стянул сапоги, кофту — она не сопротивлялась, понимала, зачем это он: надо всё просушить, так легче согреться. Но когда начал снимать штаны, резко оттолкнула его и отскочила сама. Скомандовала: «Отвернись!».

Лесной человек стыдливо ссутулился, стал медленно, в неловкости, поворачиваться. И такая знакомая застенчивая улыбка мелькнула в лохматой бороде, и глаза как-то робко, светло так посмотрели из-под тяжелого крутого лба…

— Ты?! — воскликнула Аганя.

— Я. Кто ещё? — совсем уж Васькой Коловёртновым развел руки лесной человек.

— Вася!.. — счастливо заплакала Аганя.

Её и без того всю трясло, а тут уж вовсе забило дробью.

— Ну, отвернись тогда, отвернись же! — не своим голосом всплёскивала она.

— Да не гляжу я. Нужно мне больно.

Краем глаза, она видела, как и он стал стягивать с себя мокрое.

Так они сидели на корточках — в чем мать родила, — жались к костру. Сначала с разных сторон, незаметно как приблизились, прислонились, греясь друг о дружку спинами.

Настуженность потихонечку таяла, тело сладко наливалось теплом. Вдруг бросило в жар и перехватило дыхание: она остро почувствовала, что своей обнаженной спиной касается голого мужчины. Точнее, касалась — её отбросило, будто током. И только спина всё хранила это странное ощущение.

— А ты как здесь оказался? — спросила настороженно Аганя.

— Как, как? Шел.

— Куда шел?

— Куда, куда? Шел, да и всё. Гляжу, баба тонет.

— Я серьезно.

— А я что, шучу, что ли?

— А выслеживал меня кто?

— Кто?

— Вот я и спрашиваю: кто?

— Ну, чё ты, в самом деле? Ну, пришел тебя попроведать. Тебя нет. Пошел искать.

— А прятался тогда чего?

— Чего, чего. А ты чего в воде-то шарила?

— Ничего, — теперь стала темнить она.

— Алмазы, поди, искала?

— А ты как знаешь, про алмазы?! Про то, что здесь их ищут?

— Чё, люди дураки, что ли?

Она покосилась на него. Он сидел, такой могутной, положив дюжие руки с продольными узловатыми мускулами на колени. Дыбилась грудь долгими мышцами, а рёбра под рукой можно было пересчитать. Подобранный, подтянутый в пояснице живот удивительно складно, как у доброго скакуна, переходил в бедро, перерастал в длинную ногу… А из под ноги — она не сразу поняла, что это такое, — гриб такой свисал, боровик… Как у коня же!

Она хихикнула, и он обернулся к ней.

Посмотрели друг на друга, не отворачиваясь.

— Поброюсь хоть, думал, тогда и подойду. — Вдруг проговорил он, глядя во все глаза.

— Побреюсь надо говорить… — поправила она.

— Ну, побреюсь.

— А почему ты такой не бритый-то?

— Вот оно и есть, что не успел побриться.

Они смотрели теперь, будто заглядывали друг в дружку. Он робко-робко протянул к ней руку. И её пальцы, набрякшие огнем, потянулись на встречу. И пламя полыхало, взлетало ввысь, наполняло негой и удивительной силой.

«И открылись глаза у них обоих, — издалека далекого всплывали читанные бабушкой слова. И ведь не слушала она её, не хотела слушать. А слова эти словно сами в уши влились, — и узнали они, что наги…» Выходит, открывалось ей, что они, Адам и Ева, и до этого были наги. Только не знали, что наги. Жили, аки птицы и звери. Птицы и звери не знают, что наги, так для них и нет в том греха. И они так могли бы жить — и жили, выходит. А вот узнали, что наги — и этот стало грехом. Только потому, что узнали.

Говорили, что бывает больно. Для неё же только приблизилось небо — стало низким-низким, придавило крохотные деревья. А они — единое — сделались большими-большими. Громадными какими-то на маленькой земле. Распростёртыми небесными созвездиями.

Небо плавно взлетало вверх, возвращалось на место. И деревья закачали высокими верхушками. Она лежала на Васиной руке — сама жалась к его плечу! И никак не проходило удивление — неужели это произошло? Такое — и с ней?! И она, как все женщины?!

— Ты, рази, не была с им? — оглушённо прозвучал Васин голос.

Она поняла, о ком и о чём он спрашивает.

— Была, — ответила она: и сама не знала, почему так ответила.

А разве не была? А и не была — как была.

— Сочиняешь ты всё, — он придвинул её, притиснул, сел, прижал к груди, сгреб почти в охапку.

И почему он так её жалел?

— Я в бегах, — проговорил он. — Прости, что я для тебя человек бесполезный.

— В бегах?

— Но.

— Ты же, вроде… Работал, все хорошо. Спокойный такой. Подрался?

— Кто со мной драться-то станет?

Вася замялся. И вдруг смешок прорвался: светлый такой, счастливый.

— На аэроплане я полетал. Сам!

— Как это — сам?

— Ну, так. За штурвалом! Самолёт украл.

— Да ты что, Вася? — испугалась она.

— Ну, я ненадолго. Полетать. Манило меня. Вот таким ещё был, а как увижу в небе — там бегу!.. А жисть-то, вишь, как. Я не думал, красть-то. Подошел поглядеть — поглядел. Дверь чего-то потянул — а она открылась. Посижу-ка, думаю, на лётчиковом месте. А уж как сел… Ну, думаю, жисти не было, так хоть, дайка!.. Кто меня в лётчики-то пустит? Ах, как оно летать-то!.. Вот как с тобой. Почти что.

Он замолчал. Задумался. Теперь она прижала его ближе: так жалко-то его стало!

И сидели они перед костром, прижимались друг к другу, покачиваясь.

— А в каталажку-то заперли, — улыбался Вася, — ну, в сараюшку там, при милиции. Думаю про себя, одну мечту сполнил, отвёл душу. Добраться бы до нее ишшо — до тебя это! А сам места себе не нахожу: знаю же, что другой у тебя на уме. А удержу нет, хоть как, думаю, силой возьму, моя будет — а там трава не расти! И вот, веришь, нет, прямо голос стал чудиться — будто зовешь ты меня.

— А я думала про тебя, думала, и звала, звала!

— Думала? — с надеждой проговорил Вася. — Я почто не выходил-то: потешиться хотел над тобой, а как увидел, так и думать забыл. А на кой я, думаю, ей?! У её жисть, а у меня… А када сбежала — я, ить, тебя потерял. Как зверь какой сделался. И вот, веришь, нет, по нюху шёл. Иду, и сам поверить не могу — чую!

— Что ж за запах такой от меня? — засмеялась Аганя.

— У нас у всех тут запах один: кострища, гари. Токо у тебя есть ещё другой, тонюсенький. — Он говорил так, будто и в этот момент угадывал именно этот запах. — Мать на зиму ягоду всегда сушила. В голодные годы ягодой той да грибами токо и спасались. Вот запах ягоды — земляники сушёной — он у меня здесь, — Вася коснулся головы, — и от тебя он же.

— Так мы тоже с мамой всю войну на ягоде, на грибах. Ну, орехи ещё кедровые — сами с ней кедрачили!

— У нас, на Волге, кедра нет.

— Ты с Во-олги? — протянула Аганя.

— Но, — оторопел он перед её изумлением.

— Я ж того… мордва наполовину.

— Мордва?! — пуще прежнего она удивилась. — А ты про Христов камень слышал?!

— Про Христов? — изумился теперь он.

— Ну, про комету, которая упала там, у вас. А крестьяне её растолкли и съели.

— Нашто?!

— Суеверие. Считали, что силу придаёт. Исцеляет. Тебе камешки в детстве не давали, толчёные?

— От Христова камня, что ли, этого? — переспросил Вася. Пожал плечами. — Может, и давали, кто знат. У меня дед с бабкой шибко набожные были. Просвирку давали. Противная такая. Воду святую… Чего-то такое вроде было — вот ты сказала, и стало казаться, что вроде давали. Впихивали в рот. Но то ли, другое ли что?.. А к чему это ты?

— Так. Вон ты какой вырос!

— От Христова камня, что ли? — заулыбался Вася. — Сама ты суеверная, а не крестьяне.

Аганя обхватила руками колени, наклонилась к огню: вновь поразила закруглённость жизни — закольцованность её жизни.

— Ты помнишь двери дома, из которого вышел? — пристально посмотрела она.

— Мне разглядывать-то некогда было — вышиб, и дай Бог ноги. Какой там дом-то — сараюшка при милиции!

— Я не про ту. Дверь дома, где ты жил. Где ягодами сушёными пахло. Ты бы нашёл её, если бы пешком шёл?

— Чё ж не найти-то? — опустил голову Вася.

Она тихо прислонилась к его груди.

Он посидел недвижно, готовый заплакать. Что же ему за человека такого Бог послал? Говорит, спрашивает — о чём иные и думать не знают. Бережно склонился к ней.

Небо теперь не падало на землю, не укрывало их мягким одеялом. Всё оставалось на своих местах. Но они — единое — это были только они, а всё остальное — было всем остальным.

И вновь её удивляло, что такое — и с ней! И всё так просто — будто так и надо!

Голод охватил — живот объявлял войну. «Старый знакомый», — вооружился Вася её складишком. Пошёл на охоту: был лёгким, радостным, припрыгивал под каждое движение.

— Только недолго, далеко не уходи, — сказала она ему с удивлением то, что женщины обычно говорили в таких случаях своим мужчинам. Всегда подчеркивая, что этот мужчина именно их.

Они жарили куропатку, смачно ели, перемазываясь пригорелостью и жиром.

— Теперь поживу ещё! — повторял Вася, будто грозил кому-то. — Поживу!..

День и ночь стёрлись. Он принёс палатку и весь скарб невесть куда исчезнувших геологов — она лишь удивилась, что совсем не горюет, не думает о её бывших хозяевах, и рада этому пусть временному, но обозначенному их жилищу. Она не давала угаснуть огню, а он уже мастерил, наставлял силки на дичь. Он умел и мог всё, и она была ко всему сподручна. Он добывал, она готовила, они ели, и вновь сливались в единое.

Теперь ей казалось, что они — звери. Кружащиеся осенние олени, клубящиеся весенние змеи. Или ещё какое-то неведомое единое животное. И ей нравилось быть зверем, частью этого ненасытного животного.

— Говорил же, моей будешь, — умилённо водил он ладонью по её волосам, — так оно и вышло. А, ить, сам не верил, что выйдет.

Зря, наверное, он так сказал. Почему же его? — подспудной, дальней какой-то мыслью по телу прокатилось недоумение. И уже пересилив себя, она размягчённо согласилась: а ведь и его.

А он — её. И вдруг страшно становилось потерять его. А никуда не деться, если не потерять, то расстаться, и надолго, им было предписано.

— Смотря по какой линии пустят, — настраивал он её. — Если по воровской, то оно бы ничего. А если по политической, по диверсии, то… Тут уж меня не дождаться.

Первый срок он отбывал, как политический. Рассказывал он об этом со смехом.

Во время войны его посадили. Подростки работали в поле. Приехал председатель на пролетке. А Вася с напарницей, с деревенской же девчонкой, как раз лошадь выпрягли, пустили попастись — притомилась лошадёнка. Ну, председатель крут был, давай и паренька, и девчонку плетью охаживать. Хлестнул бы для острастки раз, другой, оно бы и ничего, дело понятное. Но разошёлся — лупить стал! Ладно бы одного Васю, а то и девчонку. А девка хороша была собой, чернявая, огневая. Васе нравилась. Кто знает, может, и председатель на неё глаз положил. Словом, отобрал Вася у мужика плеть, скрутил его, да и вдвоём с подружкой впрягли они председателя вместо коня в пролетку. И пустили по деревне, а девчонка ещё и погоняла.

Аганя представляла председателя колхоза, запряжённого в пролётку, — и тоже смеялась. Было над чем посмеяться, было над чем и поплакать.

Васю и его напарницу осудили ровно настолько, сколько прожили они к той поре на белом свете: на пятнадцать лет.

Но Вася не унывал, и считал, что жизнь их, в общем-то, сложилась неплохо.

— Она-то, Валюха, ещё сидит, — пояснял он, — ну, правда, при начальнике там. Собой-то она тада уже была — вся из себя, а счас, видать, и вовсе. Прописала, что на пианине там выучилась, и шиколад кажный день ест. Не обижатся. И меня наш начальник приветил — за большие кулаки. Он бокс устраивал. Ну, с одним меня стыкнул, с другим… Ну, пометелю маленько, ну, так, для виду. А тут умельца привезли. Чемпион какой-то он там был. Я выхожу, а он давай вокруг прыгать. И тык меня, тык. А у меня всё мимо. Он ускользат. Ну, начальник мне в перерыве говорит, одолеешь, пойдешь на волю, на поселение. А как? — зла-то нет, мы ж не ссорились, не ругались — не могу всурьёз ударить. А они там, видать, поспорили, наш-то, с ихним. И этому, чемпиону, тоже, видать, их-то чего-то посулил, как он меня давай метелить! Я в обиду-то и вошёл. Гляжу, уж он лежит. А этот, судья, кого-то ещё считать давай. Я ему говорю, ты кого считаешь? Помрёт же человек! Ну, крикнули людей, взяли его за руки за ноги и унесли. Думаю, ну, всё, убил, вместо свободы новый срок… Нет, гляжу, вышел, сел в уголке, руки свесил… Ну, жив. Ещё не сразу меня отпустил. Давай меня боксу учить! На всю страну чемпионом, говорит, станешь! Ну, кормежка, конечно… Вдруг вызывает, руку пожал. И я — вольный человек. А на завтра, сказывали, кака-то комиссия, и его самого…

— У нас в деревне беглый один был. Никто не знал, что он беглый. Приехал, стал работать. Потом уж узнали — сам, говорят, рассказал, что он беглый. Но никто его так и не искал!

И снова были, как прилипшие, и сами смеялись над собой — так их скоро тянуло друг к другу. Были, как дикие звери: она с охочестью, с жадностью пила кровь только что убитого животного, слизывала тёплый свежий мозг из разбитой кости — прежде она не только этого не могла, но даже отворачивалась, когда это делали другие. Их одежда, волосы пропитал дух жарящегося продымленного мяса, и лишь едкий, постыдный и дурманящий запах плоти побеждал его, зазывая в свою пряную обморочную жизнь.

День ли пролетел, три ли прошло, вечность ли минула?

Они затихли сдвоенными улитками.

Она проснулась первой. Приподнялась на локте. Вася от её движения тоже повернулся, раскинулся вниз лицом, вытянув вперёд, разбросив руки. Спал он богатырским сном. Сильный, красивый.

Палатка стояла рядом — да не по их простору была. Они лежали под открытым небом на прогретой кострищем, отвоёванной у холода земле. Вася нагромоздил дров, будто для оттайки, и теперь прогорающие руины пыхали жаром, тихо шаяли, а то вдруг занимались огнем. Выбившееся, взлетевшее пламя, словно в дивном танце, успевало покрасоваться своим гибким огненным телом, и тут же недоуменно скручивалось, трепыхалось, будто извиняясь и моля о пощаде. Словно напоследок, огонёк ровно мерцал свечой, и угасал смиренно, ещё некоторое время миражно существуя в человеческом взгляде. Головешки казали весело какие-то рожицы, но она знала и их предрешённую участь.

А, может, она, Аганя, и впрямь всё остальное выдумала? — выманивали её душу тлеющие уголья, будто на подтопку. Всё, кроме того, что есть сейчас? Был о н — не от мира сего. С ним была она — нездяшняя из нездешних. Они проплыли вдали, пролетели, как две невиданные прекрасные птицы. Аганю лишь повлекло за ними, как поманило Васю полетать. Но они, Аганя и Вася, способны только привстать на цыпочки. Они — земные. Обыкновенные. Они — и пара. Какая еще пара: привези Васю в деревню — все приахнут, — какой парнина! Они, Вася и Аганя, среди от роду простых — тоже, по своему, птицы редкие.

Так она говорила себе — и пугалась странной рассудительности своей.

Она прикрыла Васю телогрейкой, пора было одеваться, обуваться и начинать день. Ее сапоги, заботливо пристроенные Васей, стояли один к одному у костра. А вот свои ботинки он, видно, как скинул, так валялись они, как попало в разных местах. Аганя собрала, приставила к огню его тяжелые, расквасившиеся, большущие рабочие обувки. Посмотрела на них сверху, усмехнулась, покачав головой, — это же надо такие лапища иметь! По следам бы так и решили — лесной человек! И вдруг ее словно всю передернуло. Глаза резанули — разные шнурки. Точнее, на одном ботинке — толстый и перекрученный шнурок, а на другом — веревка, какой мешки завязывают.

Присела. Ну и что? — пыталась она убедить себя. Порвался один шнурок, завязал ботинки, чем было. Не из дому, не на танцы пришел. До шнурков ли?! Но снова оборачивалась на эти шнурки — тянуло обернуться — и ныло под ложечкой. Тоской какой-то, выжженностью пепельной. Бойкий огонёк вспыхнул из-под головешки, высек с треском взметнувшуюся крупную искру.

Да ведь и Андрей — по нему душенька и кручинилась! — был таким же, как они. Из таких. Как родничок или ручеёк весенний. Просто выучился, выбежал за пределы, в дали неведомые. И в том-то, может, всё и дело, потому и не стало его, что зажил среди них, других, забурлил в их запрудах — источился о них.

Она приоткрыла палатку, вновь посмотрела на Васю, поправила сползшую с него телогрейку. Хорош он был, Вася, да не с ним она — была с ним, да не его. И раньше была не его, и сейчас, и будет.

Тихонько надела свой ватник, натянула раскалённые сапоги. Снова посмотрела на шнурки в ботинках — разные! Шаг один сделала, другой, обернулась, как бы прощения испрашивая — хорош он был, лежал, будто замер в беге. Проткнула ножиком прогоревшую головешку и положила вместо себя подведённой чертой. Пошла, пошагала скоренько. Берегом, по течению реки.

Если тёплая весна и жаркое лето шли прежним ходом, то леденелой осенью Агане привелось понять: почему вождя всех времён и народов называли «Великим кормчим», и что такое остаться без кормчего. В прежние года, случалось, подолгу жили на одних крупах, но так, чтобы закончилось всё — делили по крупицам подгнившую пшенку и сверкали глазами от голода — такого не бывало.

«Продукты!» — слал короткие радиограммы начальник партии. В ответ кормили обещаниями. Люди ждали, смотрели с надеждой в небо, и опускали взоры в словно бы пронзившем их унынии и странной одинокости. Умелые охотники, ловкие рыбаки, собираясь с силами, отправлялись в тайгу, день-деньской проводили на реке, но возвращались, будто оглоушенные, окончательно вышибленные из себя самой переменой в природе, ни с чем. Не слышно было перелётных птиц, исчезли звери в лесу, и рыба ушла из вод — всё развольничалось без кормчего!

Ела Аганя всегда мало, была неприхотлива к еде. Но теперь ей хотелось есть постоянно. Да не есть, а поедать, жрать — напитывать ту разрастающуюся внутри особую жизнь, которая на этот раз сомнения не вызывала. Несмотря на проголодь, Аганя наливалась спелостью. Люди замечали, понимали. Берегли.

Ослабленные люди бросили работы, сохраняли силы и тратили их только на добычу пищи. Но если кому-то удавалось выловить линька, подстрелить кукшу — несли в общий котел, делили на всех поровну, а ей, беременной, по иным, сытым понятиям, нагулявшей живот неведомо от кого, наливали погуще, отдавали лучший кусочек.

Алмазная лишь четверть века спустя, когда переменилась вся жизнь, удивилась, что было так. Тогда казалась, что иначе и не бывает.

Самолет не летел, и Агане начинало мниться, что это лётчик не хочет к ним лететь, боится встречи с ней. И острились зубы, росли в тёплых варежках когти от этих мыслей. Но когда самолёт, наконец, прилетел — показался в небе, сделал один круг, другой, и не стал садиться, — всё внутри обожгло гневом. Да ведь, выходит, права она!

Да, была сильная наледь и отмель, куда приземлялся самолёт прежде, словно покрылась коростами. Причины имелись. Но Аганя чуяла: он, летчик, испугался совсем иного, иной страх не давал ему приземлиться.

Полетели с высоты мешки, ящики, но так, будто лётчик решил поиздеваться. Всё разносило широко, веером, разбрасывало по округе, разбивало о камни и деревья. Мешки с мукой словно взрывались, и тучи белой пыли вздымались над тайгой, тянулись вслед насмешливо помахавшему крылами, удаляющемуся самолёту.

Хотелось устроить пир — ой как хотелось! Навернуть банку тушёнки, облизав все краюшки, облизать и лавровый листик, смолотить бадью каши, спиртику хлебануть — насытиться в волюшку! Но знали. Бывали случаи, когда люди, затерявшись в тайге, выходили и набрасывались на еду. Плачевные случаи. Поэтому ели осторожно, сдерживая себя, и друг друга. И такая же разомлелость охватила, дрёмная сладость. И радость понимания: спасены.

Спасены, а ведь могли бы… Вот он как, человек-то устроен. Желает лучшего, стремится в новую жизнь, а оно раз — случай. Или там, где отправляют за новой жизнью, что-то поменялось. Или просто призабыли об этом — все же, люди, всё бывает…

Избежавшие мора люди вдруг потянулись к Агане. Одобряли, что она решила родить. Благим словом поминали Андрея Бобкова. Женщины пускали слезу, говоря о нем, мужчины простого звания сурово кренили головы, тыкали в сердце кулаком, которое почему-то ныло по этому головастому, с особым глазом парню. Люди поучёнее — признавали, склонялись, называли неоспоримым авторитетом.

И впредь стало так. Ей трогательно пожимали запястье, участливо брали за локоть — каждый находил нужным именно Агане выразить своё восхищение научными изысканиями Андрея Николаевича. Она терялась и не знала, что ответить. Впадала в стыд: начинало казаться, будто она обманывает людей. Ведь все они думают, что она носит е г о ребенка. Но тотчас говорила себе — а ведь и его. Это он — и ту женщину, сделавшуюся Великой, и её, оставшуюся рядовой, привел к своей находке, своему обретению.

К своему.

И на всех насылает прозрение. Не к ней подходят со словом люди, не к плоду, который вынашивает она — они должны это сказать для самих себя. Облегчить душу — освободить своё, чем-то придавленное, оно легко — со своим-то.

Каждому — по сердцу его.

И даже неподступный куратор, по-свойски, как старый товарищ, отвёл за локоток Аганю в сторонку и заверил, что при всех противоречиях и сложности международной политической обстановки всегда уважал, ценил, и что, так сказать, под знаменем научных идей товарища Бобкова и будут вестись широкомасштабные поисковые работы в грядущем отчётном сезоне.

Это было уже лютой зимой. Он прибыл, как всегда, ознакомить с политической обстановкой и помочь верно понять исторический момент. К тому времени уже все знали, что «товарищ Берия — вышел из доверия». Так подшучивали в народе. Но что этот человек, который был в членом Правительства всего Советского государства, почти с самой революции, с 1919 года сотрудничал с английской разведкой — не укладывалось в голове! Саботировал подъем сельского хозяйства — то-то они голодали! Он и его группа заговорщиков совершали террористические расправы над невинными людьми! Может, и её отец, дед — кержаки — попали под расправы? Они, конечно, были несознательными, но не настоящие же враги, если вдуматься?

Она слушала, и мутилась душа. Берию она видела в киножурнале, который показывали перед фильмом в кинотеатре: интеллигентный такой с виду человек — в шляпе, в очках. Главное — стоял на трибуне Мавзолея рядом с самим товарищем Сталиным! Если враг может так пристроиться, пролезть в руководство всего Советского Союза, то он может быть везде, кругом, притаиться среди них.

И она знала этого врага. Краем глаза Аганя следила за летчиком Саввой. Берию за измену Родине Верховный суд приговорил к высшей мере наказания — расстрелу. Она вычисленному ей врагу должна была вынести свой приговор — у неё свои с ним счеты.

Вражина поторговал на людях своим красивым лицом — противной совиной мордой — и пристроился к Даше. И та, дура, стала с ним улыбаться. Собрание шло в натопленной избе, и могло затянуться надолго: одному нравилось говорить, а других не очень-то тянуло на работы. Мороз стоял лютый, когда трещит земля, лопается ледяное небо и свистит воздух. Так проверяли: градусов до тридцати, если подуть, как бы в улыбке растянутые губы — воздух выходил с шипением и паром, после тридцати — с гудением и дымом, а поле пятидесяти — свистел и выпадал крахмалом. Агане нужно было, чтоб этот соволиций — она никак не хотела даже в мыслях назвать его по имени — остался один. Вышел на улицу. И ничего не могла удумать: как вызвать его?

— Скажи ему, что я хочу посылку отправить, — прошептала она Даше на ухо.

— Сама скажи, — удивилась та.

— Ну, скажи.

Даша передала.

— Пусть несёт, — услышала Аганя его ответ.

— Может, он со мной дойдёт, возьмёт, — воспользовалась Аганя своим положением.

Лётчик посмотрел с некоторым изумлением — бабы здесь в любом положении не требовали помощи — и мотнул головой.

Они вышли. Узорчатый куржак сразу же обволок глаза.

Аганя шла впереди. На какой-то миг она испытала чувство неловкости — все-таки добром выманила человека, а идёт со злым умыслом. А почему это со злым? — скорчившийся на полу Андрей представился ей. С добрым и идет. С самым, что ни есть, добрым.

Она приближалась к дереву — почему-то хотелось встать спиной к дереву. Слышала хруст снега за собой. Чувствовала, как в человеке, идущим следом, назревает гнев: студёно для прогулок-то! Но он молчал — мороз скручивал губы. Видать, поэтому якуты так немногословны.

Потихонечку она вынула руки из варежек — они были на тесёмочках. И тотчас, пока мороз не скрючил пальцы, развернулась и впилась, вцепилась, желанной росомахой, процарапала ему лицо.

Кровавые ледяные струи пролегли по его округлым щекам от выпученных совиных глаз. И она успевала, бросала через смерзающиеся губы в эти бесстыжие глаза всю правду. И ледовый крахмал наслаивался на кровь, превращал лицо его в красно-сизое месиво.

Он ловко, обучено заломил ей руки, прижал к дереву, и снег полетел им на головы.

— Ну, так знай, — мычаще, страшно закричал совиноглазый. — Вы из меня негодяя сделали, какого-то Дантеса. А вы, может, мне должны быть благодарны. Его нет — он теперь великий учёный. Таким он запомнился. А если бы он остался жив — кем бы ему быть? Никто бы не позволил ему стать первооткрывателем. По крайней мере, не дали бы хода его известности. Те, кто за этим следит, кто отвечает за нашу историю. Ты понимаешь это?

Она высматривала, приноравливалась к его лицу, сделавшемуся маской. И вцепилась зубами в выпуклый подбородок, глубоко проткнув — даже сама успела удивиться, ощутив себя зверьком с острыми клыками, — ненавистную мясистую плоть. Он взвыл и ударил её кулаком, как мужчину. Она упала и долго не могла подняться. Вставала на колено, и её клонило, разгибала ноги, и кидало в сторону. Оклемалась. Прислонилась спиной к дереву. И почувствовала — разливающуюся радость.

Радость жила во всей природе, в гулкой снежной белизне, в чудодейственно одетых в белые снежные покровы деревьях, в белых заиндевелых очертаниях хвойных ветвей. В чистом белом небе с голубоватым, словно ледяным окоёмом, в ровной белой речной дали с редкими ледяными торосами от шурфов.

На подбородке совиноликого к его украшающим шрамам прибавятся и два обезображивающих, оскалившихся бабьими зубами — была и мстительная радость. И успокоение, хоть небольшое.

Победного успокоения добавили и неожиданно заискивающие заверения Куратора. Мёртвым — он тоже любил Андрея Бобкова, и готов был идти его путём. Правда правдилась.

Но именно к началу нового поискового сезона для Агани складывалась иная дорожка. Декретный отпуск был двухнедельным, не спасали положение вещей и приплюсованные не отгулянные очередные отпуска. В её ситуации — приходилось увольняться.

Дом

На базе, в Нюрбе, разминулась с партией геологов, в основном девчонок, прибывших из Ленинграда. Некоторые, видно, впервые, отправлялись в маршрут. Свет закачался в глазах — так не хотелось уезжать. Расставаться с людьми, бросать работу. Главное, тогда, когда поисковое брожение, разбросанное по тысячам километров, направляется туда, куда указывал о н, на петлистую реку, где бывала она с ним душой.

— Первенца ждешь? — с улыбкой подошла Лариса Попугаева.

Это было странным. Небольшая росточком Лариса помнилась мало разговорчивой, скрытной. С упрямым прищуром в глазах, в которых, видимо, сдерживалась взрывная сила. Поговаривали, что у неё отец — был врагом народа. Но так что же: отец Агани тоже получался из врагов — но она-то, сама Аганя, никакая же не враг!

— А моей Наташке два года уже, — с тоской вздохнула Лариса. — Или всего два года. Когда дома, с ней, то удивляешься, что «уже два года!» А как уехала, оставила, так сразу думаешь: «Всего два годика!».

В прежние года Лариса работала вместе с Натальей Николаевной Сардатских, которую геологи очень почитали, и называли «серьёзным учёным».

— А Наталья Николаевна что, не приехала нынче? — поддержала разговор Аганя.

— Она родила! Тоже девочку. Вот только, в феврале.

Стало ясно, почему замкнутая Лариса, вдруг подошла к Агане — как к будущей матери.

— Ни пуха, — пожелала она, помахав рукой.

— Спасибо, — сказала Аганя, всегда забывая, что почему-то на подобное пожелание надо отвечать «к черту». Не любила она такие слова. Вдогонку тоже помахала Ларисе: — Тебе удачи!

Она мечтала о доме для матери, а выходило так, что покупала его — для себя и своего ребенка. Ещё не подошло то время, когда народ валом повалил в города, оставляя полуопустошёнными отчие селенья. Но уже стронулся — выбор домов на продажу был. Аганя с матерью и с тем, кто нетерпеливо стучал ножкой в животе, ходили, смотрели. Рядиться — торговаться — не умела ни она, ни мать. Получалось: больше казали себя и дивили людей. То, что она в положении, с брюхом — и без мужа, стало делом десятым. Односельчане в разум не могли взять: как так?! Тихая, незаметненькая в прошлом девчонка — сама, без родительской помощи, покупала дом! Да ещё искала, который получше! И так уважительно на Аганю смотрели, принимали с почтением. «Испрашивали» — как она, там-то жизнь, на новых стройках? Видать, покучерявее! И загорался глаз у человека, и подмывало его тоже долю свою попытать, в путь-дорогу, лишний раз убеждало тех, кто уже собрался, что поступают верно, ехать надо. Матери, правда, мерещились завистники, злопыхатели, но Аганя на все подобные разговоры никогда не обращала внимания: если даже такие есть, то ей-то какое до них дело? Пусть в своё удовольствие злопыхают!

Плохенькие избы мать смотрела уверенно: принюхивалась — не дымит ли печка, лезла в подпол — не сгнили ли коренники, не пошли ли плесенью лаги, поднималась на чердак — не течёт ли крыша.

А в добром пятистенке — оробела. Присела на лавку у входа, и замолчала. С годами мать делалась всё больше похожей на нерусскую: жалостливо обозначились навесики в уголках глаз — оползни такие лёгкие по краям, отчего глаза обрели чёткую форму треугольников. И скулы ещё круче обозначились. Сибирячка. Ей, кажется, более других было удивительно, не верилось, что её дочь может купить дом.

Ребёночек в животе настойчиво забил ножкой — дал команду. Аганя прошлась по дому — лиственничный сруб-то, вечный. В окна поглядела — прямо перед окнами, полисадник с кустами сирени. Ох, как Агане глянулся этот полисадник — когда ещё с улицы смотрела, глянулся! Присела она рядом с матерью и стала отсчитывать задаток.

— Маленько-то пускай сбавят, маленько сбавят, — затрясла руками мать, — чё ж так-то, сколь назвали, столь и даёшь.

— Чё ж сбавлять-то, чё ж сбавлять, сами видите, какой у нас дом, — не теряла своё опешившая хозяйка.

— Ну, маленько-то сбавим, — выгнул бровь кряжистый хозяин, — раз такое дело, раз с задатком пришли…

Из-под стола, откуда-то из-под руки Агани выпорхнула цветная бабочка. Это было странным: на улице ещё толком снег не сошёл.

— Проснулась, — как-то виновато указала хозяйка.

Небольшой участок под огород у них был и прежде, у барака, под окном. Пашню под картошку брали каждый год в лесхозе. Теперь огород, за своим домом, казался немереным — тянулся полосой до самого леса. Соток двадцать пять они засадили картошкой, а на остальных пяти разбили грядки, засеяли горох, подсолнечник. Мать не разгибалась — Аганя только и видела её, как курицу, к верху задницей. Силком с огорода утаскивать приходилось: к ночи распрямиться не может, ходит, охает на полусогнутых, а спозаранку уже на огороде! Кусты смородины, малины сажала, ранетку-дичку принесла, вкопала. Аганя помогала, но к огороду у неё мало руки лежали. Вот тёлку купили со звездой на лбу — подгадывали так, чтобы к следующей весне с молоком быть, — за «Звездочкой» Агане нравилось ходить.

Сердце, конечно, тосковало по работе, по своим, по этому общему духу, устремлённому вперед. Но что делать, жизнь устраивалась на новый лад, надолго ли, навсегда или на срок, надо было к ней привыкать. Единственное: для украса деревенской размеренности потребовалась — из кожи вон! — радиола. Эта мечта появилась ещё в Иркутске. На радиоле можно крутить пластинки, как на патефоне, и слушать её, как радио! Причем, не одну программу, как по репродуктору, а много: на длинной светящейся стеклянной планке впереди столбцами написаны названия разных городов! Нужно только повернуть колесико сбоку, передвинуть стерженек под стеклом, поймать волну — и в твоем доме заговорит Москва, Ленинград, Новосибирск, Пекин… Вся планета!

Радиолу завезли в сельпо. Приёмники и проигрыватели на ту пору были у многих, но так, чтобы всё это вместе — дивило! Люди смотрели, боязливо поглаживали жёлтые лакированные деревянные бока, сделанные с выемками впереди, как бы с гладкими лапками, любовались золотистой рифлёной тканью над стеклянной планкой. Открывали верхнюю крышку, под которой был круг для пластинок, рычажок с иглой и переключатель скорости вращения. Приглядывались, покачивали головами, и отступали.

Аганя постояла в сторонке, и помчалась домой. Сгребла деньги, какие остались, позвала мать. По дороге та узнала, что радиола эта размером с полсундука, заупрямилась, стала уговаривать вернуться, подрядить соседа с лошадью, тогда и ехать за покупкой. Но спорить с дочкой было бесполезно — она это знала. Брюхатая спешила без оглядки, прямиком прошла к прилавку, выложила деньги. Завязали они радиолу в старенькое покрывало, предусмотрительно прихваченное Аганей, просунули под узлы длинную палку, взялись за концы и понесли, чувствуя оторопелые взгляды за спинами. Была она уже на девятом месяце, и мать слезьми просила не торопиться, купили, мол, никуда теперь от тебя эта радиола не убежит, не кажилься, остановимся, спина от нее не гнется. Но — куда там — скорее хотелось щёлкнуть ручкой, и у себя дома услышать весь мир!

Ребятишки вьюнами просачивались в дом, постреливали глазенками, как мышки. Конечно, пока рядом была она или мать, а чуть отлучились: голос на пластинке заверещал или затянул вязко — давай рычажком скорости играть смеха ради! Люди постарше заходили с почтением, на улице останавливались с одобрительными кивками, дескать, вот тебе и без отца, и без мужика, а всем нос утерла! Агане становилось неловко, тем более, что со сверстниками выходила неувязка — как в детстве дичилась и чуралась она их, так теперь сторонились её.

У них в деревне «ловилось» лишь две волны: Всесоюзное радио и областное. И на том спасибо. Да просто красота! Она управлялась по дому, и лилась напевная музыка или звучал голос на всю страну знаменитого артиста! Нравилось ей слушать постановки — про героев, про любовь, — ой как нравилось! Зато с «последними известиями» была просто беда: старалась, твердила себе, что это надо, надо быть политически образованной, знать международное положение и события внутри страны… — и обнаруживала, что слушает приемник ровно в конце известий. Так было и тогда: она витала где-то, когда словно из пустоты выплыл округлый дикторский голос и пригвоздили её с мокрой тряпкой в руках к полу:

— … Открыто коренное месторождение… — и далее, почти неправдоподобное: — алмазов…

«Алмазов!» — эхом заликовало у неё всё внутри. А дикторский голос продолжал:

— Первооткрывательница геолог Лариса Попугаева…

«Лариска!» — Это она пожелала Агане «ни пуха», как своей.

— Первая открытая в Советском Союзе кембирлитовая трубка получила символическое название «Зарница»… Партия и Правительство нашей страны выражают глубокую благодарность всем труженикам сурового края…

В глазах стало сыро, а в доме тесно. Она выжала тряпку, бросила в ведро с водой. Помыла под рукомойником руки, лицо. Захотелось быть нарядной. В любимое белое платье уже не влезала. Одела специально сшитый сарафан из крепдешина. Постояла у зеркала. Вышла на крыльцо. Мать привычно ковырялась в огороде, склонившись над грядкой. Легко спустилась — почти сбежала — по ступенькам. Широко распахнула ворота. Казалось, во всей деревне должен царить праздник! Люди радуются, целуются от счастья, и духовая музыка вот-вот вырвется из репродуктора у сельсовета!

Оплавленной свечой она стояла в цветастом ярком сарафане посреди улицы, живущей будничным днём. Затарахтел трактор вдали, выбивая столб копоти из трубы. Свинья тёрлась о прясло, похрюкивая в лад. Высокий сухопарый сосед отвязывал лошадь, ловко управляясь единственной беспалой рукой. Вставил ногу в стремя, вскочил на коня.

— Скоро мальчонку-то ждать? — бросил он с суровой улыбкой, верхом проезжая мимо.

— Почему мальчонку? — крикнула она ему вслед.

— Так живот-то у тебя — огурцом выпер! — подстегнул он коня, переводя на рысцу.

Она вернулась во двор, походила кругами, пошла в огород. Наклонилась рядом с матерью над грядкой.

— Ты чё, в добром-то?.. — проворчала старуха, которой на ту пору было всего лишь сорок три года.

И под Аганей стала расходиться земля…

Сосед, понукая, крутил со свистом концами вожжей в воздухе, успевая той же рукой и править. Лошадь подбавляла хода, телегу знобило на ухабах.

Родила она в больнице. Легко — ровно оправиться сходила.

Молодая безмужняя мать никак не могла насмотреться на своё дитя. Не любовалась, не умилялась, а вот манило смотреть, и всё. Рядом с ней становилась и бабка.

— Как жисть приманывает, — удивлялась она. — От, ить, стоим, и так охота скоре увидать, каким он вырастет. Как большой станет. А, ить, впереде: у тебя — старость. А меня и вовсе изветна гостья ждет.

Жизнь перетекала в ребенка.

Мальчик спал и спал, и Аганя даже досадовала, что он спит — так хотелось ещё раз глянуть на его лучисто-голубые глаза. Когда он их открывал, меж век на умиротворенном личике сочился тихий глубокий небесный свет. Так часто — невидяще, в никуда, лучисто смотрел Андрей. Да и сомкнутые, будто в строгости, губки, прямые бровки — всё напоминало Андрея! Смотрел ребенок со странным, необычайным достоинством — и однажды, само собой, на его голову с высоким гладким лбом она мысленно примерила цилиндр. Мальчик был вылитым дедом, погибшим с гордо поднятой головой за рабочий класс. Подкачал только нос: пипочкой, с легкими белыми крапинками — это уж в неё.

— На деда находит, — заключила и мать. — А нос — он у всех маленьких такой. Я думала, ты безноса уродилась, а теперя вона какой панок.

На том и порешили: назвала она сына в честь легендарного деда, Леонидом.

Что бы она ни делала, ухаживала ли за маленьким, занималась ли хозяйством, читала ли книжку: начинались «Известия» — ухо было настороже. Ждала сообщений из алмазного края, как с фронта в войну. Что там, как?! Хотелось узнать, где нашли коренное месторождение? А то ведь сказали — «в Якутии» — а Якутия-то, говорят, в три раза больше Западной Европы. Но, что называется, как проехали! Не упоминали больше про алмазные находки. Получила от Даши письмо, с трепетом разворачивала конверт, в полной уверенности, что вот сейчас-то всё и узнает. Но та писала о человеке, с которым сошлась и собирается расписаться: Слава, рабочий Бобкова, он очень умный, изобрёл водяное колесо с черпаками, которое крутится течением реки, и само собой выскребает галечник. И ни словечка об открытии. Странная какая-то тоже!

Аганя перепеленала Лёньку, и отправилась с младенцем в библиотеку. Наконец-то она могла в волюшку начитаться: пока с животом ходила, постоянно брала по стопке книг, меняла.

— Ты их будто глотаешь, — посмеивалась библиотекарь.

Наткнулась на старую-престарую книгу, где рассказывалось про алмазы. Так интересно было: что только ни деялось во все времена вокруг самого ценного и самого простого минерала — в страшном сне не приснится! Аганя про это читать не любила. Ей нравилось про хорошее: «Вот алмаз, блеском он дороже и ценнее прочих. Никогда я не любил его: он укрощает ярость и сластолюбие, дает воздержание и целомудрие…» — так сам Иван Грозный говорил.

Или про вечность: на краю света стоит громадная алмазная гора до небес. Каждый день на эту гору прилетает громадная птица и чистит об неё свой громадный клюв. И вот когда гора сточится, тогда пройдёт — миг вечности.

У Агани перехватывало дух: не знала, чему больше удивляться: то ли тому, какая твердая эта гора, что надо затратить целый миг вечности, чтобы её источить, то ли тому, как велика вечность?!

Книжку эту она даже выпросила в библиотеке: купила вместо неё в магазине три других, современных, и отдала.

А как родила — так вышел сбой, просрочила в библиотеке положенный день. Зато явилась с новым «читателем». Поменяла книги и, покачивая маленького на руках, устроилась за столиком, заваленным подшивками газет. Стала листать: от последних к старым.

Она всё чувствовала себя воином, оставшимся после гибели Андрея Бобкова на поле брани — она мысленно всё вела незримую войну. И хотела теперь одного: увидеть как чёрным по белому написано в газете, что правота за ним! Перелистнула страницу — большой портрет Ларисы. И статья рядом о ней такая, что слёзы наворачивались: Лариса девчонкой в добровольческих рядах отправилась на войну, героически защищала Москву, и в мирной жизни она вновь оказалась на передовых рубежах трудового фронта! На другую статью наткнулась — опять про Ларису Попугаеву…

Это позже, когда стали давать награды и среди самых хороших людей неожиданным образом начался делёж заслуг, Алмазная узнала, как нелегко и непросто далось Ларисе её открытие.

«Лариса Попугаева, в девичестве Гнедич, была человеком, выражаясь фигурально, непросчитанным, — размышлял с подкупающим скепсисом в том же санатории престарелый Ярушев. — Это сегодня мы знаем: метод Бобкова — тире мой, метод Кухаренко-Сардатских-Попугаевой. Но тогда был поиск, было много идеей. Они лопались, как мыльные пузыри, и сразу отличить верную от неверной не представлялось возможным. Требовались проверки, время. Так среди прочих прошёл и доклад Попугаевой — сама идея, как таковая, была не нова, мы её знали. Но — не применительно к сибирской практике. Попугаеву выпустили. Как ни парадоксально, но приехала сама Сардатских, возможно, и не случилось бы для них „зарницы“. А Лариса вернулась с находкой. Прекрасно! Но вы знаете игру в кораблики? Когда на клеточках рисуют квадраты, в них вычерчивают корабли — и „бомбят“, указывая координаты. Клеточки вокруг были „расстреляны“. Свободных почти не оставалось. Вы меня понимаете?»

В дележе первой крупной победы «первооткрывательница», о героизме которой трубили газеты, оказалась чем-то вроде бильярдного шара в своей среде. У неё, Ларисы, как и у Агани, только, как у образованной, человека оттуда, из нездешних, с большей силой в мозгу, в затылке, в спинном мозгу сидело толкающее вперёд чувство вины. Понимание, что она — дочь врага. И надо добиться, надо свершить, надо доказать, что она чиста и неповинна, что чист и неповинен её отец, что чиста и неповинна её дочь, и они хотят в будущее вместе с другими, а, может быть, впереди других. Обязательно впереди!

Только к склону лет Алмазной вновь привелось встретиться с легендарной Ларисой: она ожидала увидеть пребывающего в великом почёте человека, а перед ней была маленькая, будто подраненная женщина — с давней, нутряной, незаживающей раной.

А тогда, в деревенской библиотеке, покачивая левой рукой ребёнка, а правой придерживая страницу газеты, в душе своей она невольно тоже поучаствовала в дележе. Так обидно стало — столько народу работало, мёрзло, преодолевало Улахан-Хан, сколько полегло, осталось в землях и водах навеки, — и вдруг одна Лариса героиня?!

«Пироповая дорожка», — поманило её название небольшой заметки. В ней говорилось о победе нового метода поиска алмазоносных месторождений — это был не тот метод, который предлагал Андрей. Попугаева шла по пиропам, спутникам алмазов.

Алые камушки взрывом высыпались из жестяной банки, легли дорожкой по снегу у ног мальчика лет пяти. Они легли по направлению к дому, где минералог Андрей Николаевич растолковывал учёному миру свой метод. Он был алмазом, простым и самым ценным. Она, вместе с матерью мальчика выбирающая из снега цветистые гранаты, — спутником, одним из рассыпанных крохотных камушков.

«Пироповая дорожка», — вторила мысленно Аганя, прижимая к себе ребенка, хрупкую, новую жизнь. Шла по улице и никак не могла понять, почему эти слова так засели в голове. Только одинокость чудилась во всем, затерянность. Одинокая собачонка пробежала на растопыренных ножках, виляя хвостиком, столбы с проводами стояли одиноко, гудели, и солнце одиноко силилось осветить всех.

Она помогала матери на лесосплаве «парить» вязки: тонкие берёзки скручивались, а потом распрямлялись витиеватой дорожкой, спутницей плота, которую, если не перетрут камни на перекате, то разрубит топор, разделяя брёвна. Тут же, присев в сторонке, кормила Лёньку, прикрываясь плечом от косых взглядов сплавщиков. Маленький припадал, елозил дёснами сосок, делая до постыдного сладко. Не так, как Вася, заставляя её выпадать за облака, по-другому, разнеживая, высвобождая, но чуть-чуть и похоже.

«Пироповая дорожка,» — воспринялась на иной лад, когда её стали называть Алмазной. Да ведь все они — и она, и даже Андрей, и та, пришедшая из нездешних, все, все, все, — «пироповая дорожка» и есть. Спутники, по которым надо ещё только найти — найти что-то, нужное, редкое, очень-очень ценное.

Мужики в болотных сапогах с завёрнутыми голенищами ходили по плоту на реке, ребятишки играли на сложенных штабелями брёвнах: худая девчушка взвизгивала, взмахивала косой, то приманивая, то убегая от парнишки. «Ноги переломаете, ити вашу мать», — привычно кричал конторский человек.

Уехать потянуло не медля. Но куда поедешь с грудным ребенком на руках? Оставалось ждать, как Аганя прикинула, до весны. Но и не загадывала — мало ли?

Лёнька начинал узнавать её, улыбаться, гулить, поднимать головку, переворачиваться, садиться, ползать. От недавней сонливости не осталось и следа. Летал по полу на холке, жалея коленки. Взвизгивая, гонялся за бабочками, которые и летом и зимой всё просыпались и просыпались. Причем, нарядные, одна красивей другой, редкие даже для улицы в солнечные дни бабочки-цыганочки. Мать сначала пугалась их, видела знак, начинала вспоминать, как жили прежние хозяева, не случалось ли у них чего такого, нехорошего или непонятного, гадать, почему они уехали. Пыталась поймать, выбросить бабочку за дверь.

Не лето же, замёрзнет, — вступилась Аганя. — Пусть летают: мешают они тебе, что ли?

Да пускай, — успокоилась мать, — хлеба не просят.

И теперь стала пугаться, когда они на время пропадали. Но скоро опять одна-две «цыганочки» порхали по дому, присаживались у замороженного белого окна, будто тоскуя.

Вместо ожидаемой зимней скуки, Агане некогда было присесть, приходилось, как в детские годы, ночь урывать, чтобы книжку почитать. Мать ругалась:

— Кто-то там понавыдумывал, а она сидит, лица нет, переживат. Молоко свернётся, будешь знать!

Но молоко, при её небольшой, вроде, груди и добром Лёнькином аппетите, оставалось, приходилось сцеживать. Отдавала одной роженице с соседней улицы: дородная, грудастая баба, а молоко не пошло. Выходило, Аганя выкармливала двоих. В клуб одно время повадилась по субботам бегать. Лёнька уже ползал — с матерью его оставляла или с девчонками соседскими. Танцевать понравилось — стесняться перестала и всё начало ладиться. Парни приглашали, набивались в ухажёры. Но она потанцует, и бегом домой, привяжется какой, всегда есть отговорка: сына кормить спешит. Парням-то, известно, чего надо. А тут ещё — не девочка уже, с нагулянным ребенком, по их-то понятиям. Курит папиросы. Аганя хотела от этой привычки отказаться, бросала то и дело, особенно, когда слышала, что на молоко влияет, но… и сама не заметила, как опять люлька во рту. Деревенские девушки, конечно, когда прикуривала в кругу парней, посматривали косо. И правильно — она бы тоже так смотрела. Но самое непонятное, Аганя здесь, в своей деревне, стала делать то, чего не позволяла себе даже среди самых матёрых мужиков, бывших заключенных. Просто на язык там это не шло. Стала матюкаться! Ну, не то, чтобы через слово, как случалось с некоторыми женщинами в северной жизни, а нет- нет, да и закрутит при случае в три этажа! А потом ещё и сплюнет, и пойдёт так, вольничая. На неё смотрели, как на матёрую, видавшую виды, и она против всякой воли своей такой себя казала. Переступала порог дома, видела Лёньку — и как с гуся вода. Или как с журавушки, со стерха. И повадки другие, и голос иной.

Уехать весной ей не удалось. Заболел Лёнька — по её вине. Так она считала, имея склонность во всём винить прежде всего себя.

К той поре мальчонка превратился в упитанного карапуза, поднялся на ножки, стал ходить, пока ещё пошатываясь, ухватывая воздух руками. Но сразу крутой, основательной поступью — Васиной, Коловёртовской. Мать, впрочем, считала, что дедовой — только уже другого деда, кержака. Там тоже ноженька-то была — как притопнет, так дом вздрагивал. Пошёл ребёнок в девять месяцев и в девять же заговорил: «Тлякай» — произнёс он первое слово, не оставляя выбора в судьбе, — трактор. А потом уж «ма-ма», «ба-ба». Шлёпал по полу босой, тотчас сбрасывая ползунки, сколь их не одевай. Оно и лучше так — хворь к нему не липла. За матерью бегал, как все дети в этом возрасте, уросил, пока та собиралась, но стоило ей за дверь — умолкал, как сказывали, будто кричал для близира. Словом, Аганя уходила и была спокойна.

Задержалась она в библиотеке. Лишку задержалась. Уже и книжки выбрала, и направилась к порогу — председатель колхоза навстречу. Фронтовик, в гимнастерке всё ещё, в галифе. Подтянутый, стремительный. Хотя и с чуть припадающей на одну ногу походкой. Аганя помнила его, пришедшим с войны. Он едва переступал на костылях, обе ноги, да и всё худое тело казались безжизненными. Но главное — он не говорил. Забыл после ранения слова. А те, что припомнил или выучил заново, выдавливал, как немой. «Помирать приехал», — говаривали про него. Так и думалось. А было ему тогда лет восемнадцать! Вдруг через год-два бросил костыли, как на копытцах, но стал ходить. Заговорил. Съездил в район, сдал экзамены за десятый класс. И уж совсем удивил народ, когда поехал в Якутск и поступил в институт. Ну, шла молва, пожалели инвалида, приняли. Аганя не видела его несколько лет, а когда встретила, то не узнала в бравом председателе — того самого дохляка, напоминавшего пустую шинель, которого односельчане заживо похоронили.

Аганя приостановилась с книгами в руке, заулыбалась. И председатель заговорил с ней.

— Не надоело ещё отдыхать? — глянул он требовательно. — В колхоз не думаешь?

— Кем я? По моей специальности… работы нет.

— А учителем в младшие классы? Или литературы? Я гляжу, ты всё с книжками.

— Какой с меня учитель? — Аганя не понимала, в шутку это он ей или всерьёз. — Сама с тройки на четверку переваливалась.

Призналась она и покраснела. Даже пожалела, что призналась. На самом деле, учителя постоянно твердили про её способности. Только отвлеченная она какая-то была: прозвенел звонок на урок, села, собралась слушать — звенит звонок с урока. И о чем думала?

— Я тоже не блистал. Точнее, блистал — колами, — было всё-таки удивительно, что как тот, полу мычащий человек, теперь выстреливал словами и рубил пятернёй воздух. — Жирные такие колы схватывал. Огород можно было городить! А время пришло, нет, брат, думаю, так дело не пойдёт. За свою жизнь надо отвечать.

— Перед кем? — заинтересовалась Аганя.

— Ну вот, а ты говоришь, троечница. Ладно, ты мне зубы-то не заговаривай: пойдёшь к нам работать?

— Я уж в Геологию написала, в Иркутск. Весна начинается — сезон.

— Тоже дело хорошее. Если по душе.

Она ещё задержалась, полистала газеты, подсматривая тайком: хотелось узнать, какие книги он возьмёт. Увидела: Льва Толстого, Карла Маркса и… словарь немецкого языка. Аганя невольно в недоумении расширила глаза, и подосадовала на себя: он заметил её взгляд и мигнул с улыбкой в ответ. Знать, привык уже на себе ловить и тихонько гасить бабьи одинокие послевоенные взоры.

Она шла и думала, что такой человек ей мог бы понравиться — нравились ей устремленные куда-то. Безудержные. И не просто безудержные, а настрадавшиеся, выстоявшие. Только такие — и нравились.

И то ли в наказание за все эти мысли, за задержку не случайную, то ли ещё за какую провинность, но дома сучилась беда. Она подходила к воротам — услышала, как радиола то заверещит, то затянет густо. Няньки, девчонки, с которыми оставила Лёньку, пластинки крутили, для смеха дергая туда-сюда рычажок скорости. И сердце, как оборвалось — вот почувствовала неладное. Заскочила в дом. Девчонки в комнате, а посреди кухни подпол открыт. Аганю к подполу будто потянуло — а там, на земле, на глубине метра в два, Лёнька лежит навзничь — и пена изо рта. А он как бы икает, вздрагивает, сглотить пытается. И молчит. Прикусил язык — так прикусил, что там уж не язык, а сплошной волдырь.

Мать картошку вытащила перебрать, крикнула девчонкам, чтоб подпол закрыли. А те… дети ведь ещё.

Никуда не уехала Аганя. Всю весну, лето по больницам. И так носила, и лежала с ним. Кололи мальчишку уколами, давали таблетки. Слюноотделение прекращалось, но заикался всё сильнее. «Ме-ме-ме», — силился, старался выпихнуть слово, а оно будто застревало. Чуть не покололи лекарствами, опять слюна пошла!

Верь, не верь в сглаз, но странная, уже знакомая закольцованность Агане виделась: вот постояла человеком, который из мычащего немтыря превратился в складно, на зависть другим умеющего говорить — и словно порчу принесла. С крохой сыном стало вершиться обратное. Спросила: перед кем надо в жизни отвечать? — и тут же ей ответ был дан. Суровый ответ.

С председателем она вновь столкнулась близко, когда в очередной раз ехала из районной больницы. Вышла на большак, голосанула попутку. Свернул к обочине ГАЗик, а за рулём — председатель. Она уже работала в колхозе, на прополке, на сенокосе — и трудодни нужны были, и сено для коровы. Так что рядом теперь сидел самый большой на деревне начальник. Она, с ребенком на руках, сторонилась его, прижималась к дверце. Было предубеждение.

Он это чувствовал. Хотя не должен бы чувствовать — это ведь только её домыслы. Но они, настрадавшиеся, изомнившиеся некогда сторонними взглядами, видно, становятся с особым чутьём.

— Ты его к бабке сводить не пробовала?

— К бабке? — удивилась Аганя.

— К бабке, которая умеет заговаривать.

— А вы… вас разве бабка вылечила?

Он усмехнулся.

— Меня жена вылечила. Стеша. Степанида.

Жена Евгения Федоровича, председателя, рядом с ним, совсем молодым ещё мужиком, выглядела тётей. Но сошлись они, действительно, тогда, когда все его считали не жильцом.

— Она мне слова все объясняла, — продолжил председатель, — складывала их со мной по буквам: я слова забыл, а буквы помнил. Она мне говорит — я пишу. Потом сам стал читать — по странице в день, по пять, двадцать пять, по сто. Вслух. А потом задумался: если я прочитал столько книг, чтобы выучиться говорить, то почему же мне дальше-то не учиться? Так что, не ранило бы, не контузило — ну, в лучшем случае, конюшил бы — любил лошадей. А скорее всего, сидел бы. Характер для этого подходящий. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

— Это вы меня успокаиваете?

— Да почему же успокаиваю? Рассказываю. К бабке меня тоже Степанида водила. Я против был — куда там! Получеловек, а, так сказать, как это я мог поддаться предрассудкам!

— Мама к бабке носила, — Аганя посмотрела на ребёнка: в машине укачивало, и он спал. — Лучше не стало.

— Бабки разные бывают. Надо к старинной бабке — к той, которая по-старинному живёт. Сейчас приедем, я тебя к Стеше отведу. Она знает. Она меня и к бабке, — проговорил он уже больше для себя. — И в больницу меня чуть не на руках носила. Это не ребёнка, а неходячего мужика. Осколки-то мне в больнице выковыривали. Не все, правда, выковыряли. Для танцулек остался не годен, что тоже, на поверку, оказалось к лучшему. Вместе со Степанидой и поедете.

Алмазной потом часто являлась бабка Акулина, к которой приехали они со Степанидой, и виделась собственным отражением в прошлом. Она была совсем непохожа на Алмазную: широкая, костистая, с толстой отвисшей нижней губой. Но тогда, в прошлом, все люди были другими. Костистее, кряжестее, узловатее. Сходным стало иное: остановившийся, навеки ушедший куда-то взгляд с полным знанием того, что есть и чему не миновать. И волосы — всклокоченные, выбивающиеся, как их не укладывай, топорщащиеся, как ветви старого дерева, как паутина старого паука, стремящегося сплести большие сети. Волосы у Алмаазной такими сделались после семидесяти — потянулись в стороны, к небесам, к водам, к земле, делаясь слышащими, видящими, чувствующими, вяжущими её со всем сущим.

Бабка Акулина повелела свезти её туда, где мальчик сделался заикой. В подполе она помела веничком, собрала на совок. Намела сор со всего в доме. Отрезала у каждого, в том числе и у девчонок, бывших тогда в доме, по клочку волос и клок шерсти у коровы. Всё это сложила в кучку и подожгла, приказав мальчику присесть с голой попкой над языком чадящего дыма — лицом к печи, — погладила его ласково по головке, по щёчкам, что-то нашёптывая, напоила травяным отваром, умыла заговорённой водой. Перекрестилась, и протянула на прощанье бутылку с настоем:

— «Давай по ложке, — сказала, — да сама попей. Тебе тоже надо». — И всё. Аганя и не поняла: в чём, собственно, лечение?

Ничего, конечно, не сказала, ни бабке, ни тем более Степаниде — человек хлопотал, суетился. Дала ребенку настоя, сама попила, раз велели. И заснули. Просыпается — а мальчонка-то бегает. И легкость в нём такая — облегченность, — сразу заметная. Резвится парень!

День, другой минул. Мальчонка залопотал: «Мять» — мяч, значит. «Сахиль» — сахар комковой ему полюбился. Чуть не досмотрели, схватил кусок — а он камень камнем — и давай грызть. А зубки-то какие ещё? А тут сосед однорукий зашёл, Семен. А на нём кепочка, восьмиклинка — новенькая, с иголочки. И он её так наглядно снял, задержал в руке, прежде, чем повесить. Чтоб заметили обновку.

— Дай сапку помелить, — вдруг проговорил Лёнька. Быстро так, без запинки!

Главное, не просто «дай шапку», а «померить»! Как взрослый, равный равному. В год и три месяца! После того, как боялись, что без языка останется. Сосед даже оторопел, замер с кепкой в руке. Он ведь не просто так заходил, а женихался. Мать — та подталкивала, мол, девка, не проворонь, ну, без руки, а на что она тебе, рука-то? Зато при лошади. При хозяйстве. Аганя помалкивала. Про себя подумывала: нет уж, если и решаться на что-то… Васю надо ждать. Шнурки-то те, разные, как-то и не забывались, как-то и непонятно делалось: почему они тогда так резанули?

Сосед напялил кепку Лёньке на голову, и та пришлась ему почти впору.

— «Закурили трубку мира, — громогласно и торжественно объявило радио, — табак отличный!»

И дальше пошли знакомые, родные фамилии: «Екатерина Елагина», «Юрий Хабардин». А потом целый список — руководителей экспедиции, учёных. Она с опаской, затаив дыхание, ждала, будет ли названо… И оно прозвучало, имя Андрея Бобкова.

Она поняла, что «закурили трубку мира» — это текст шифрованной радиограммы, которую после открытия нового месторождения, очень богатого ценным минералом — минералом номер один, отправила Екатерина Елагина, на деньги, которые оставляла она на почте для телеграмм любимому мужу, ждавшего весточки от неё в Москве.

Представилось, как все сидят рядком — все, все, кто встречался Агане на пути, кем стелится пироповая дорожка, геологи, горняки, обогатители — и передают друг другу большую дымящуюся трубку. Ей бы там, с краешку, примоститься.

На этот раз она не кидалась наряжаться, не ждала от людей праздника. Сидела и смотрела на маленького своего, во взрослой кепке, на мать, на соседа, сидевшего на лавке, уперевшись рукой в колено. Хотела бы она жить с ними, родными, близкими. Хотела бы оставаться. Но что-то случилось с ней, то ли нарушилось, то ли так и должно быть. Голодом засосала внутри тоска. Зазвала.

— Собирайся-ка, девонька, и езжай, — поднялась мать. — От тебя тут одна морока. Сама замаялась и нас замаяла. Мальчишка подрос, хватит титьку мамкину доить — так всю высосал! Молоко у нас есть, манку купим. Справлюсь без тебя.

— Я деньги высылать буду — сколько заработаю, столько и вышлю. Мне там они, зачем? Ты работу можешь бросить. Бросай! За Лёнькой смотри. Вам хватит! — обрадовалась Аганя.

Только сосед промолчал, так молча и вышел.

Аганя перетянула грудь вафельным полотенцем. Надела платье с глухим воротом. Чемоданчик в руки — и подалась. Завернула ещё по пути в сельсовет: попрощаться, поблагодарить председателя.

— Не будет его боле, — протянул счетовод.

— Как не будет?!

— В Райком забрали. На повышение.

Ей и вовсе сделалось легко. Вот ведь не думала ни о чем таком, а как с души ушло. Разные дороженьки.

Счетовод прокричал вдогонку:

— А ты опеть, никак, за длинным рублем?

Три круга

Всё у неё выходило не по-людски. Вновь ехала она тогда, когда добрые люди уезжали. Девчонки, незнакомые совсем, встречались на перевалочных базах, посматривали с высока — умудрёнными, познавшими жизнь людьми. Давали советы. И про пресловутое ведро без дна, и про плащ-палатку — всё для спасения шибко сладкого для комарья места. Агагня слушала, соглашалась, кивая. Им, чувствующим себя героинями, девчонкам, было невдомёк, что все эти «уроки» на её глазах и выдумывались. И что после лета останется она на зиму. Такая у неё доля: не сезонная уродилась.

— Как ты относишься к лисам, Аганя? — спросил с явным подвохом Бернштейн.

— Смотря к каким? — Ответила в том же духе Аганя. — Если в человеческом обличьи, то не очень.

— Роды тебе пошли на пользу. Рожать надо чаще! — Был неумолим Бернштейн. — К нормальным лисам. Рыжим. А впрочем, может быть, и чернобурым. Я не уточнял, у какой лисьей норы Хабардин с Елагиной кембирлитовую трубку откопали. Он же охотник, Хабардин, нору лучше собаки чует. Полез в нору — а там, понимаете ли, алмазы. Богатейшее коренное месторождение.

Смешной он был все-таки, хотя и начальник. Одно слово — цыган. Хотя люди сказывали, что он вовсе и не цыган.

— Словом, Аганя, хватит тебе по тайге ходить, — присоветовал Бернштейн. — На «Мире» будут крупную фабрику строить. Большое дело начинается. Ты у нас молодая мать. Оседай!

Это был великий ход. Весной. Шли люди. Целая армия. Были и те, кто для кого алмазоносные земли давно стали родным домом — старая гвардия. Шагали новобранцы. Шли нестройными рядами. Многие были с детьми, совсем малыми, лет до трёх. Вели скот. И пегая крупная корова вышагивала, побрякивая ботолом на шее и кивая головой с особым победным значением. Навьюченные маленькие лошади, ещё не скинувшие длинную зимнюю шерсть, и хрупкие на вид олени также шли, округлив глаза, словно исполненные пониманием важности происходящего.

Эх, ты, дорога длинная!

Выводил под гармошку красивый, пряменький, как стебелёк, молодой якут.

Здравствуй, земля целинная!

Подхватывали его. Земля была воистину целинной. Только нога охотника ступала здесь, редкого, настойчивого. Да геологи, как выяснялось, чуть не на брюхе исползали весь окрест. Копали рядом, брали пробы в считанных метрах от трубки, но, увы, то ли фарт выпал именно тому, кто обладал охотничьим нюхом и азартом, и не мог остановиться, «взяв след», то ли время подоспело. К той поре уже все — со знанием дела, «законно» — пользовались и «пироповой дорожкой», и путём поиска по «окатанности» минерала.

Аганя шла — со своим твёрдым пониманием. Это были его места — и душа её вместе с ним видела их с высоты птичьего полёта. Полагая про себя, что не умеет петь, она подпевала в едино дыхание с другими.

Скоро ли я увижу

Свою любимую в степном краю…

Это был не степной край — ох какой не степной! Но «любимую», «любимого» хотел увидеть каждый. Одни — оставили «её» или «его» дома, как бы ушли в разведку и уже дожидались встречи. Другие — для того и отправлялись в путь, чтобы найти любовь. Третьи, как Даша и Слава, изобретатель «водного» колеса с черпаками, как Аня с младшими братьями, как иные, идущие семьями, — пробивались к тому, без чего любви холодно, без чего она гаснет: к желанному очагу.

Здесь всеми двигала любовь!

Едут новосёлы,

Звонко продолжал гармонист.

Что-то не весёлы!

На шуточный лад рванул меха аккордеона Ясное море. Как завзятый подручный вечёрок и танцев, он угадал, что приспела этому пора.

Кто-то у кого-то

Свистнул чемодан!..

Он восседал на «пене» — большой железной волокуше — которую тянул, возглавляя поход, трактор. Там, на «пене» — ехали дети, присаживались передохнуть уставшие женщины да молодые специалисты, без привычки натершие ноги.

— А где мой чемодан? — спохватилась рядом с ним щекастенькая девчушка, одетая, как на театр. — Где чемодан?! Там же диплом!

Стали искать, оглядываться. Чемодана не было. Гармонист сообразил. Поставил инструмент, побежал обратно. Вернулся с чемоданом, из которого ручьями текла вода — парень подобрал его в ледянистой луже, которую люди обошли стороной, а «пена» проехала прямо.

Девушка достала из чемодана мокрые красные корочки диплома и залилась колокольчиком:

— Едет молодой специалист с подмоченной репутацией!

Я-асное море священный Байка-ал!

Грянул Ясное Море, нацеливая людей на торжественный лад. Цель была близка: впереди показались палатки и уже поднимающиеся стены обогатительной фабрики.

Людской единый порыв, его неостановимый ход Агане казался похожим на движение подземной магмы, про которое рассказал Андрей Бобков. Магмы, поднявшей из земных глубин на поверхность, в доступные человеку земные слои, редкие кристаллики. Люди шли, клинили дикую, по всем меркам, непригодную для жилья, природу. Ноги их вязли в топи, а души летели далеко впереди, в заоблачной небесной сини. Пробивались кипучим потоком в новую жизнь. Не на словах, а на деле, не в мечтах, а реально, не в будущем, а сегодня, сию секунду.

Алмазной потом так виделось это движение: не прямым, а будто восходящим по касательной к земле — люди уплывали по лучам восходящего солнца, как бы примагничиваемые им.

Загудели трактора, зарычали бульдозеры, экскаватор, подрагивая от напряжения, вгрызался и вычерпывал ковшом грунт.

— Там древнее захоронение! — прибежал молодой экскаваторщик, которого все знали, как гармониста. — Эвенкийская княжна, с русским лицом!

Он работал затемно, копнул — и в свете фар увидел могилу. «Княжна» лежала, как живая, разодетая в меха и серебро.

Люди кинулись смотреть. Прибежали — действительно, выемка какая-то в породе есть, ракушкой такой. Но никакой княжны в ней нет.

— Ушла! — решил парень.

И посмотрел на Аганю, просияв в оторопи белым азиатским лицом. Будто узнал в ней эту самую исчезнувшую из могилы княжну. И все за ним посмотрели на неё. Аганя внезапно почувствовала себя распознанной, даже усомнилась: а не лежала ли она на самом деле в этой земной ячейке? И ясно увидела уходящую эвенкийскую княжну. Та оглянулась — её, Аганиным, лицом, — и скрылась в тайге.

Под старость Алмазная так себя и стала понимать, как уже лежавшую в этой земле.

— Это хранительница! — оглушённо проговорил экскаваторщик. — Мы её раскопали, и она ушла.

— Так, — делово потёр ладони подоспевший Бернштейн. — Почему ты решил, что это эвенкийская княжна?

— По одежде! Эвенкийская одежда! Богато украшенная!

— А лицо у неё, говоришь, русское?

— Русское!

Парень опять странно посмотрел на Аганю.

— А разве так может быть?

— Я и сам удивился! Почему, думаю, лицо русское? — он был, конечно, не в себе, этот парень.

— Ну, допустим. Только ведь эвенки — в землю не хоронили. Им такое в голову придти не могло. Для них землю трогать — самый большой грех.

— Вот мы тронули, она и ушла.

— А ты, дружочек, часом не того, — принюхался Бернштейн под общие нестройные смешки.

— Это после бритья, «Тройной одеколон».

— Ну, это мы знаем, — переводил всё в шутку Григорий Хаимович. — Он и до бритья хорош, и после бритья…

— Да нет, что вы, я вообще не пью.

— Словом, порешим так. На гармони у тебя куда лучше получается. Гармонист, товарищи, он и есть гармонист!

Долгий взгляд парня, который он в очередной раз бросил на Аганю, скоро тоже нашёл для неё более реальное объяснение.

Коренное месторождение угораздило прорезаться средь топи. И народ не на шутку поговаривал, что алмазы, видать, заводятся от сырости. А после половодья, дождей пятачок людского обитания превращался в вязкую кашу, и звук «чва» сопутствовал конному и пешему. Если же он не раздавался, то — верное дело — сапог пешего остался в грязи. Человек проделывал чудеса ловкости, чтобы обуть его обратно, удерживаясь на одной ноге, а другой, отшагивая назад и пытаясь угодить точно в раструб голенища. Люди во всём жили взаимовыручкой, и к распластавшемуся журавлём «одноножке» спешил первый встречный, пособлял — и тут же терял с ноги свой сапог. Теперь второй шёл на выручку, и при близком рассмотрении обнаруживалось, что у «журавушки» — длинная коса, а у «встречного» — удалые усы. Они держались друг за друга, балансируя, и радовались обстоятельствам, которые просто не позволяли им расцепиться.

Так однажды зависла и Аганя, оглядываясь и приноравливаясь шагать взад пятки. «Чпок» — кто-то вытащил её сапог, натянул на ногу. И сам замахал портянкой в воздухе. Она подала руку — напортив, пряменький и счастливый, стоял незадачливый экскаваторщик-гармонист. Она знала: звали его Андрюша.

— Ты меня не помнишь? — просиял он.

— Не пойму, ты о чём? — она подумала о случае с «эвенкийской княжной».

— Ты в нашу деревню приезжала. К родне. К Тереховым.

И в лице парня тотчас проступил мальчишка, натягивающий тетиву лука.

— Ой, ой! — запричитала Аганя. — А что ж ты молчал? Почему сразу не подошел?

— К тебе подойдешь! Как посмотришь, так мурашки по коже.

— Разве я так смотрю? — удивилась Аганя. — Я, вроде, обычно смотрю.

— Ну да, обычно. Я сколько раз: хочу подойти, похожу, похожу, и мимо. Самое интересное, подойти я к тебе давно хотел, — признался Андрюша. — А узнал тоже не сразу. Вот только: там, на вскрыше. Ты как подбежала, посмотрела так — я гляжу: та самая девчонка, которая к нам приезжала!

— Это когда ты княжну откопал? — улыбнулась Аганя.

— Да что вы все ко мне с этой княжной. Ну, примерещилось, темно же!

— А ты сам-то из деревни давно?

— Я уж училище закончил…

Вечерами и по воскресеньям вокруг Андрея и его гармони собирались люди. Приходили в чистом: сначала меж палаток и рабочими местами потянулись тропки из набросанных жердей, а потом стали появляться и дощатые тротуары. На дождь и снег была клуб-палатка, а на погожий день — деревянный настил.

Гармонист пробегался пальцами по ладам, ловил верный звук, склонял голову на бочок, уводил бусинки зрачков в сторону, в уголки глаз, словно плывущих по белому лицу двумя уточками, пел.

Если б гармошка умела

Всё говорить, не тая.

Русая девушка, в кофточке белой,

Где ж ты, ромашка моя.

Это была его любимая песня. Аганя уж не стеснялась в своём красивом белом платье и в выходные надевала его: да оно и перестало казаться невидалью, многие оделись в шёлк и крепдешин.

В девках я была несмела,

Отказать я не умела…

Подсаливал Ясное море жизнь, срывал людей в пляс, не давая надолго впадать в мечтательные вздохи. Андрюша подыгрывал. Улучал время, и отвердевшим голосом снова пел о любви.

А утром у входа

Родного завода,

Любимая девушка встретится вновь.

И скажет: «Немало

Я книг прочитала,

Но нет ещё книги, про нашу любовь».

Каждый чувствовал: ни про жизнь их, ни про любовь, какая здесь у них только и может быть, конечно, книг ещё не написано.

Скоро напала северная летняя жара, с комарьём, мошкой и солнцепёком. Земля просохла, стала клочковатой, чешуйчатой, потом как бы зашелушилась под сапогами, копытами, колёсами, а потом, будто специально к якутскому празднику встречи лета утрамбовалась в гладкую ровную площадку. Про Ысыах многие здесь слышали впервые. Но кому из мужчин не хотелось помериться силой и сноровкой? Боролись и на якутский манер — до первого касания земли, и на русский, укладывая противника на обе лопатки. Перетягивали палку и давились на руках. Но особый азарт был вокруг гири: иные намотали себе руки так, что по нескольку дней у них от плеч висели плети, потеряв всякую работоспособность. Но зато как славно услышать одобряющие возгласы и жаркое хлопанье в ладоши, заполучить взгляд той, из-за которой и пластался! И уже по другому, податливее и нежнее, словно обтекая тебя всего, она пойдёт с тобой, таким героическим, в танец: вальс ли это, танго, пляска или хоровод!

Всем праздником заправлял Андрюша, но там, где пели и танцевали, он просто верховодил. Тем более, что многие из молодых русских стремительно кружили в вальсе, отплясывали, чеканя дробь и выделывая коленца. Но уже мало кто умел водить хороводы, выстраивать «ручейки» и «терема». Ведь это был до поры сорванный со своего вековечного посева люд, из корневых лунок своих, перекати-поле, бродяги, ставшие ими от судьбы, война ли ее виной иль «кулацкая» доля. Якутский паренек еще знал, как венком сплетается ехор — он же хоровод, если по-русски. Зазывал он и в горячий, сердцем бьющийся осуохай. Заводящий здесь выдавал строку — сочинял на ходу, рассказывая о себе и о каждом в круге, в голосе его слышалась верховая скачка, — и все в лад вторили ему, то стремительно сбиваясь спаянным кольцом в центре, то разлетаясь на ширину крепко сцепленных рук. По-русски это называлось: «Танец единения душ.»

Аганя смутно, из младенческого детства, припоминала, что и русские в деревне её отца танцевали похоже. Может быть, чуть медленнее, протяжнее, но также сходились округлым подсолнухом и расходились его листами, сближались солнышком и распадались его лучами. Да и вся жизнь, которую они, искатели и строители нового, молодые энтузиасты, обретали, будто бы уже была, она её смутно, но знала, видела. Успела застать. Память все настойчивее вызволяла склад похожего минувшего: как миром ходили на поле, собирали урожай, молотили зерно, как возвращались с песнями. Как и они теперь, в строящейся новой жизни.

Алмазной виделись в том времени — три круга. Один — праздничный, как каравай, круг вечерок и хороводов; другой — всё более углубляющаяся оспина в земле, делающаяся рудным карьером. И третий — круг, по которому все были связаны работой: одни добывали, выскабливали из земного дупла кимберлит, другие — везли на фабрику, третьи долбили руду и мельчили, просеивали, чтобы в конечном счёте из «отсаженного продукта» в цехе доводки были отобраны в чистоте своей маленькие прозрачные кристаллики. Земные, «невидимые миру слёзы». Самый твердый — «неодолимый» — минерал. Самый ценный и самый простой. Как правда.

В завершение всего, будто через игольное ушко пропущенные, кристаллики — итоги общего круглосуточного труда — поступали в лабораторию, где и работала Аганя. А вместе с ней стал работать и Андрюша: то ли он так нацелился на безмужнюю бабу с ребенком, будто других мало, то ли не лежала у него душа к карьеру после виденного или примнившегося.

— А ты не придумал тогда, с княжной? — допытывалась Аганя.

— Как бы я придумал? — сразу начинал выходить из себя Андрюша. — До сих пор перед людьми…

— Так ты её все-таки видел?

— Не знаю теперь сам. Экскаваторщик меня оставил одного: я при нём-то, в учениках, ловко работал. А без него… Сам не пойму, как такое могло причудиться?

— А лицо какое у неё было?

— Лицо?

— Ты говорил — русское?

— Русское. — Смотрел парень на Аганю как тогда, в карьере.

— А какое? На кого похожа — можешь описать?

— Не знаю, не помню я. Русское, да и всё, — краснел Андрюша. — Ну, что ты, опять, говорю же, причудилось!..

Агане очень хотелось спросить прямо: похожа ли была «княжна» на неё, но почему-то не решалась. Так и не спросила. Причудиться, действительно, могло.

В тот год, когда встало на поток производство, легендой ходила история о том, как Первый секретарь Якутского обкома партии Семён Захарович Борисов в обыкновенном портфеле привёз и принёс для наглядного отчета главе государства Никите Сергеевичу Хрущеву первые мирнинские алмазы. Об этом рассказывали друг другу по секрету, с большой доверительностью, не переставая удивляться. Ведь Москва-то, она — ого-го! Там палец в рот не клади — побывшие в столице северяне, как правило, возвращались с вывернутыми карманами. Что не мешало взахлёб восторгаться метро с движущимися ступеньками — эскалаторами — «стоишь, а лесенка тебя сама поднимает!», Большим театром, Мавзолеем и ВДНХ! И вот, с портфельчиком-то, в котором… на миллионы! А представлялось-то, что Семён Захарович, так же на метро, с пересадками, попутно прикупив в «Детском мире» подарков для детишек, со всем этим, зажав под мышками, — к главе государства! А ведь там, в Москве-то, в переходах этих, там не только наши жулики, там тебе, может, и английская разведка, и американцы не дремлют… Словом, дошел товарищ Борисов до самого Никиты Сергеевича, и алмазики ему — фш-шить — на стол!..

И никого не удивляло, когда, закончив смену, Аганя или Андрюша брали мешочек с алмазами, садились на лошадку, и ехали двадцать верст до аэродрома: до ближайшей взлётной площадки. В полном одиночестве, если не считать, что лошадь, тоже душа живая. По пустынным местам. С пистолетом, правда, системы «наган». Знай себе, погоняй!

Алмазная впервые отметила, что это может быть удивительным, когда к ней стали приходить разные люди с расспросами о прошлом. «С целым состоянием в мешочке?» — неизменно улыбались они и круглили глаза.

А кому оно было нужно? Кабану или лосю?

Хотя, конечно, ездить приходилось с опаской. Метель загуляла, стала путать тропку. Смерч закружил, а из него, покажется, кто-то зловещий глянул, и пошёл, пошёл кругом, подбираясь. Птица истошно прокричала, будто приколдовывая. Невидимая Хозяйка листами прошелестела. От такой боязни даже, ой как, замирало сердце! И пришёптывали губы слышанные или выдуманные заклинания — местные ведь многое сочиняли на ходу. Так, как в детской «взаправдашней» игре, она и дорога короче: села на коня — слезла с коня.

— Не приходило ли в голову, взять этот мешочек, с алмазами, да и… махнуть куда-нибудь в Рио-де-Жанейро? — спросил Алмазную паренёк: журналист, что ли?

Она не сразу сообразила, о чём это он? А когда растолковали, то лишь развела руками: куда махнуть? Тайга же кругом!

— Нет, в принципе! — настаивал журналист. — В принципе, мысли такие появлялись: взять, да и… прибрать к рукам, так сказать?

Ей опять принялись объяснять. И она, в общем-то, понимала, даже усмехнулась: причудинка какая-то никак не вкраивалась в её мозги, зазоринки не совпадали.

— Мы же были не рабы, — пояснила Алмазная, от чего у парня почему-то отвисла челюсть.

Ко дню открытия треста, в двадцать пять лет Аганю уже называли «ветераном алмазодобывающего фронта». Так объявили, когда в числе нескольких отмеченных «ветеранов», «ударников труда» профком поощрил её путевкой на Юг. Она была, что называется, ни седьмом небе, держала в руке свернутый листок с рисунком большого трехэтажного здания и склонёнными к нему клубастыми деревьями. Во сне не снилось ей побывать там, куда её направляли: в тёплых края, где растут яблоки и виноград, которые она видела в кино, цветут розы, про которые читала, на Чёрном море, про которое сложено столько песен! Фабрика и страна заботились о ней!

Товарищ Ленин.

Я вам докладываю, —

Трубно звучал голос Бернштейна. Он, геолог, изыскатель, стихами любимого поэта напутствовал и воздавал славу производственникам.

Не по службе, а по душе:

Работа адовая будет сделана.

И делается уже!

Много позже, когда у Алмазной стали складываться свои рифмованные строчки, вдруг как по голове тюкнуло: а почему «адовая»? Почему он «адовая-то» написал? Это ведь совсем иное получается, если адовая?

Кому это было важно тогда? Как ни назови, адовая, каторжная или героическая: каждый бы услышал одно — работа, которую нужно сделать, делается уже!

Они были — первооткрывателями, первопроходчиками и первостроителями новой производственной отрасли в стране! Они были не просто первыми — они были авангардом передового рабочего класса! В считанные годы они сумели сделать то, на что капиталистам потребовалось столетие! Причём, капиталисты пристроились разрабатывать алмазные копи в тёплой жаркой Африке, а они это сделали здесь, в условиях экстремального Севера. Преодолели целую эпоху! Они даже обогнали капиталистов: те до сих пор отделяли алмазы дедовским «жировым» способом — алмаз, как и северянин, любит жирок, прилипает к нему. А у них был разработан и внедрён в производство новейший метод «люминесцентной сепарации». Сами названия говорили за себя: «жировой» — и «люминесцентный!» Основанный на том, что алмаз не пропускает рентгеновский луч! Они и сами, сбитые единым ядром, высвечивали будущее пронзающим лучом.

До аэродрома повёз её Андрюша. Устроились «сменщики» верхом, друг за дружкой на их спокойной лошадке, и «почохали». «Чох»- так понукают буряты. Но и у них стали говорить: «Почохал». Оно, видно, с языка не слетает про якутскую лошадку сказать: «поскакал».

Тот, кто рожден был у моря,

Тот полюбил навсегда…

Радовался за неё и напевал Андрюша. Будто и сам был рождён на море и навсегда полюбил белые мачты на рейде.

По пути они приостановились, сошли с лошади, повязали салама на священном дереве: он не мог её отправить без этого. Каждый попросил о своём. Аганя подумала о сыне, о матери и о… Васе: ему ведь всех тяжелее, ему бы сил да радости. О чем просил Андрюша, она не знала.

Поехали просекой дальше. Андрюша молчал. Она почувствовала, как потихонечку стал приближаться к ней спиной. Не потому, что лошадь качнула, или повода натянул, да откинулся назад. А притираться так, настороженно. Она была женщиной с ребёнком — иногда даже сама себе казалась замужней женщиной с ребёнком. Он — молодым парнем, младше её годами. Отведёнными большими пальцами Аганя с силой ткнула в бока Андрею и засмеялась. Тот припрыгнул на месте и понужнул коня.

Привычный для Агани путь сегодня был не в двадцать километров — сегодня, по тоненькой жилочке, связывающей их с остальным миром, она преодолевала бескрайние просторы и расстояния. Сердце её колотилось на весь лес, на все эти неохватные дали, до самых тёплых краёв. Оно стучало так громко, потому что в нём слышалось и сердце Андрюши, с замиранием бьющееся впереди, и весёлый молотобойный перестук всех и каждого, живущих здесь единым кругом.

Стук большого сердца, упрятанного в груди Агани, раскатывался до самой оранжевой Африки. Ей захотелось вступить в освободительное движение, и она стала рассказывать Андрею про жалкую долю негра-раба, укравшего алмаз.

Он уже знал от неё про Христов камень, про «большую дыру» в оранжевой Африке, похожую на преисподнюю. Они оба не очень-то понимали, что такое преисподняя. Но ясно было: порождение капитализма. У них — преисподни не может быть. У них и не дыра, а карьер, где светят прожектора, и работает современная техника. У них даже машины, которые возят руду на фабрику, шофера додумались обогревать печками: ставят в кабине сваренную из железа печку, едут и подкидывают дрова. У них всё для человека!

Про негра она слышала не от Бобкова, а знала из школьного урока — вот ведь многое пропускала мимо ушей, а это запомнила. А потом вычитала в старинной книге про алмазы. Ей всегда запоминалось про угнетённых. Он, негр, даже и не крал — он нашёл его, редкий алмаз, который остался в истории под названиями «Регент» и «Питт». И решил сокрыть. Невольники на рудниках в Южной Африке работали под надзором стражи. Тех, кому позволяли выйти за пределы рудника, тщательно обыскивали и вдобавок давали слабительное, чтобы ценный минерал нельзя было пронести в животе. Тогда этот негр, нашедший алмаз, разрезал ногу и укрыл камень в ране. На берегу он нашел матроса, который провел его на корабль. Но во время плавания матрос отобрал алмаз у беглеца, а самого его скинул в море. Однако захваченный силой камень не принёс матросу счастья: на вырученные за него деньги он загулял, промотался и… повесился. Негра было жаль: ведь он сопротивлялся эксплуататорскому классу. Они вообще хорошие парни, эти негры. Почти что наши. Помочь бы им только скинуть рабство и угнетение!

Она сидела за спиной Андрюши, переваливалась на холке лошади, являя собой пример победы социализма над капитализмом.

Сколько она потом себя корила, что ей пришёл на язык этот незадачливый раб, укрывший алмаз. Он просто зацепился за язык и не сходил с него весь путь: как специально, как назло!

Простилась со сменщиком у самолета. И глаза его — две весёлые стерлядки — превратились в испуганных головастиков. Стали уплывать куда-то внутрь, в тину, теряться. И всё лицо сделалось белой выемкой, легло ложбинкой на небесный скат — будто тогда уже была на нём печать.

Она шагнула — и наткнулась на другой взгляд. Лётчик Савва, совиноглазый, скорее прятал глаза: косился, склонив голову, не то, чтоб виновато, а напряженно. С мукой. Хотел заговорить. Молча потянулся за вещами, но она отстранилась. Сама занесла: не велика ноша.

Так и полетели. Он потянулся закрыть дверцу в кабину, но тоже не стал. Сидел с говорящей спиной.

Она ещё посмотрела сверху на уменьшившегося Андрюшу рядом с крохотной, как якутская деревянная кукла, лошадкой. И унеслась в радостные миры: стала думать, как после Юга заедет к Лёньке и матери — накупит там всего, яблок, и винограду этого привезёт…

— Что мне теперь, повеситься, что ли? — Савва сидел напротив.

Самолёт уже приземлился, и винты беззвучно замедляли ход.

— Кто говорит, что повеситься, — посмотрела кротко Аганя.

— А что, тогда?

— Тебе я, что ли, помеха?

— Да не ты… — вздохнул лётчик. — Ты прости, что я тогда… Но так ведь тоже нельзя: я же не нарочно!

Аганя высмотрела на его подбородке небольшие рытвинки, как от заячьих зубов, и заулыбалась с утешением: мстительная такая она оказалась, что ли?

— Летаешь, и летай. Чего тебе? — поднялась она.

— Уеду я. Уеду.

«Вольному — воля, — запоздало вспомнила она присказку бабушки, — спасённому — рай». Шла и повторяла. Хм, воля… Хм, рай… Что такое воля — Аганя понимала. А вот что такое рай? Она знала: это то, где оказывается душа человеческая после смерти, если покойный правильно жил. Никогда бы Аганя не стала забивать себе голову этими религиозными мыслями, если бы не Бобков. Она чувствовала его присутствие почти постоянно. То с небес посмотрит, то над деревьями, а то в спину взглядом упрётся. Не сумасшедшая же она? В раю ли он? В аду ли? Ну, из ада, наверное, не выпустили бы — на то он и ад! Или ни туда, ни сюда не приняли — не смогли, как и на земле, приладить его к точному месту, — душа-то и мечется здесь? Да и не мечется вовсе — летает. Спокойная. И посматривает любовно. С добром. Иногда строго. Требовательно. Но получается: если есть воля, то не будет рая? Всё не ладом. Ведь хорошо-то, в лад для человека: и воля, и рай. Поэтому, видно, и свершилась революция, чтобы построить рай на земле. Чтобы были — рай и воля.

Андрюша, казалось, шёл рядом: прямо идёт рядышком, и провожает.

Другая планета

Она ехала в поезде, хотела смотреть в окно, на незнакомые сёла особенно. Но мерное покачивание, стук колёс, тепло и полное безделье её усыпляли. Она терпела, но глаза смыкались, поднималась к себе на вторую полку. Пробуждалась обычно на станции, когда поезд останавливался, и в вагоне начиналось движение. Если успевала, то выскакивала на платформу, что-нибудь покупала себе. Напал какой-то бесстыдный жор. Ела и спала! И сосед по купе, старик с чапаевскими усами, нарочно громко, прихмыкивая, говорил своей старухе про молодёжь, которой ничего не интересно, забаловалась совсем, лишь бы поспать. А ей в интерес было быть забалованной — вот нравилось. И она сладко, разнежено — совсем, совсем забаловано — потягивалась. Лежала пластом, думала ни о чём. В дрёме.

Сон слетел только на шестые сутки пути от вскрика: «Волга!». Придвинулась к окну, устремилась взглядом вниз. Была ночь. Поезд стремительно громыхал по железному мосту. Мелькали сваи и перегородки. Вода в свете прожекторов высвечивалась клочками. Аганя цеплялась, хваталась глазами за эту воду, будто могла узреть, узнать что-то большее, чем было видно. Поверхность гладкая. Поток ровный, сильный. Русло широкое. Могучая река. Во-олга!

С рассветом ей показалось, что она на другой планете. В сентябре здесь стояло лето! Тёплый, даже обжигающий воздух бил в приоткрытое вагонное окно. В глаза въедалась нежилая какая-то желтизна, сухость земли и клочковатое растительное буйство. Всё было наоборот: она привыкла к тому, что деревня — это дома, поставленные друг от друга далеко, городьба или плетень. А деревья — рощи, лес, тайга — начинались за домами, за задами огородов и тянулись, тянулись — даже с самолёта не окинуть взглядом. Здесь же леса не было совсем! Между посёлками — ни деревца. А рощей, раскидистым островом стояла именно деревня. Дома утопали в зелени. Улица, идущая вдоль дороги, напоминала пышную конскую гриву, свешивающуюся из-за заборов. А улицы продольные — чащобную просеку! Проглядывали местами только крыши домов, углы стен. Да и сами дома были иными: не бревенчатыми, а мазанными и белёными.

Увидела она и яблоки — она их сразу узнала. Яблоки: красные, белые, желтоватые, небольшие, с кулачок, и громадные, с голову ребёнка, густо смотрели из зелёной гривы, тяжело гнули ветви. Много-много! Прямо на деревьях росли и крупные чёрные ягоды: сливы, поняла она, вспомнив «чернослив» в «сухофруктах». Они и впрямь были, как ягодный слив.

Люди шли такие неторопливые, опрятные. И всё здесь виделось неспешным, разнеженным. Даже поезд замедлил движение, стал часто останавливаться, трогался нехотя, подергиваясь, будто засыпал на ходу. А и не разгонишься: села да города, хутора да деревни. Лишь на станциях, вокруг вагонной двери всё оживало, кружилось, раздавался бойкий говор с украинским напевом — она знала его по северу. Начиналась торговля: яблоки здесь продавали ведрами — как картошку!

Так и ступила Аганя на крымскую землю, как на другую планету. Обрадовалась пальме — она думала, что пальмы растут только в Африке. Нет, вот она, чешуйчатая, стояла, с широколистным хохолком, как у брюквы. Гроздья винограда свисали в маленьких двориках прямо над головами людей, будто оплывшие весенние сосульки. Протяни руку — и срывай! И сами дворы были затянуты виноградными лозами, словно вьюном. Осёл, ушастый, как у Хаджи Насреддина, вытянув морду, скрипуче кричал — один к одному — несмазанный колодезный ворот!

Море напугало её. Оно не кончалось. Оно покачивалось. И волнами, и сразу всем. Оно зазывало. Заманивало. Хотелось пойти по нему. Запрыгать по весёлым, снежным будто, гребешкам. А ведь так лишь казалось, что можно пойти. Аганя мысленно ступала по воде и обрывалась, уходила в глубь, там, далеко, ближе к середине. Ведь не пойдёшь, потонешь. Душа обмирала — сладостно манило потонуть.

Она отворачивалась, старалась попусту не смотреть: не из боязни, а чтобы не растерять — не засмотреть в себе эту плавь, негу эту волнистую.

На пляже, рядом с людьми, она почувствовала себя бледной картофельной ботвой, проросшей в подполе. Собрала вещички, отошла подальше, к камням. К мшистым глыбищам. Потрогала воду — как парное молоко! Зашла по колкой гальке, поплыла — ой! — пойти по воде, может, и не пойдёшь, но и потонуть, не потонешь. Она прямо выталкивает, вода-то, и соленущая, аж горько — щедрый хозяюшко-то, не поскупился!

Так было день, другой. Она ела, купалась, загорала, кожу стало сушить и пощипывать, истомой наливаться тело. Она тоже делалась замедленной, морёной. Голова наливалась солодом, пустела — ничего, казалось, в ней не было и не бывало, в этой голове. Зато тело под южным солнцем словно набухало, росло изнутри, она вся превращалась только в тело: в беспокоящуюся, чего-то просящую грудь, в немеющий к низу, втягивающийся живот, в лучащиеся кверху коленки.

«Ушу-х-х, — услышала она средь ночи. — Ушу-х-х…». Не поняла, что это такое? «Ушу-ух-х!» Оделась, вышла.

Это билось море. «Прибой», — вспомнила она. «Ушу-ух-х…» — море куда-то стремилось. Из берегов, к простору, разлиться, растечься. Оно истомилось внутри себя, море.

Через неделю в комнате появилась соседка и сразу же взяла Аганю в оборот.

— Так хорошо? — выставляла она пухленькую ногу перед зеркалом, прикидывая платье. — А так? — подносила к уху серьгу.

Движения её были мягкими и плавными, но при этом она не прекращала вращаться и говорить.

— А ты чего сидишь? Ну-ка, поднимайся! Одевайся — мы идём в ресторан! — протянула соседка, будто дело было решённым, и она удивлялась Аганиной нерасторопности.

— В какой ресторан? — Аганя решила, что «новенькая» просто не знает режима Дома отдыха. — Здесь трехразовое питание! Кормят, как на убой!

Соседка впервые приостановилась. Над её влажной верхней губой растянулись тонким рядком тёмные волосики.

— Если тебя волнует вопрос денег, то не бойся. Нас приглашают офицеры!

— Меня никто не приглашал! — соседка, видно, чего-то путала.

— Ты откуда будешь?

— С Сибири. С Севера. — Аганя помнила, что работает в закрытой организации, и не называла точный адрес.

— О таких вещах надо предупреждать, — приложила ладонь к сердцу новая товарка. — В ресторан ходят не для того, чтобы питаться. Тем более, на убой. В ресторан ходят… Впрочем, женщина должна это понять сама. Быстро одеваться! Если я говорю, пригласили, значит, пригласили. Капитан — это, сразу оговариваю, будет мой. Твой лейтенант. Твой даже будет покрасивее!

Какой лейтенант? Зачем? Вслед за соседкой — её звали Фая — Аганя тоже стала вращаться. Крутилась, переодевалась, почему-то делала всё впопыхах, будто они опаздывали, или офицеры могли испариться.

— Да тебя можно в цирке показывать, — разводила ладони Фая, — С виду сухарик, а жилочка к жилочке. И мускулы! Ты, наверное, гимнастикой занималась?

Любимое Аганино белое платье она забраковала, закатив в полном изумлении глаза. Принялась веером доставать, выбрасывать на кровать свои наряды: ажурные блузки, плиссированные юбки. Аганя вновь чётко ощутила себя только телом, и это растомлённое тело запросилось в кружева, в мягкие льющиеся ткани. Она стала примерять чужое, вращаясь перед зеркалом. Все было широковато, но сидело.

— Вот тут подтянуть поясочек, — помогала соседка. — И ты — Любовь Орлова!

— Может, лучше, пойти, купить? — Агане всё-таки неловко одевать с чужого плеча.

— Хорошее стоит денег.

Деньги лежали в чемодане. Аганя достала и показала.

— Спрячь! — выставила Фая руки, испуганно оглядываясь, словно в комнате мог быть ещё кто-то. — Ты совсем, что ли? Такие деньги нельзя показывать! Хорошо, это я такая, а мало ли кого рядом могли поселить! Тебе надо деньги на аккредитив положить.

— А у меня и на аккредитиве есть.

— Ты откуда такая взялась?

— Я же уже говорила.

— Я не в этом смысле. У вас там что, все такие?

— Какие?

Фая вздохнула. И рассмеялась, покачивая головой.

— Нельзя такие деньги показывать. И говорить про них нельзя. Есть, а ты делай вид, что нет. Ты одна. Тебя могут ограбить. Убить могут за них! Это же юг, курорт. Сюда жульё со всей страны съезжается. А ты где работаешь? — заинтересовалась она.

Аганя задумалась: не поворачивался язык сказать, где. Не потому, что нельзя, а не хотела, и всё. Как не хотела пускаться в разъяснении, что это деньги, заработанные за год, и отпуск у неё — три месяца. Надо на что-то жить.

— В торговле? — угадывала Фая. — В продуктах? Нынче где продукты, там навар. Я сама в торговой системе. В комиссионке, — почему-то кивнула она на горку собственных платьев.

Фая загворщески приложила палец к губам. Таинственно открыла свою дамскую сумочку, которую она ставила на тумбочку зеркала, когда примеряла наряды, и одела ремешком на руку, когда занялась Аганей.

Из сумочки Фая осторожно извлекла бархатный футлярчик. Открыла, оставила крышку стоймя. И медленно, поглядывая загадочно на Аганю, стала вытягивать золотую цепочку. Чуть задержала руку, готовя и предвкушая момент, и выудила плоское золотое сердечко. Сердечко развернулось на цепочке — и брызнул искрами метеорит.

Маленький кристаллик чуть покачивался в золотом окоёме и, будто стосковавшись по свету, пускал собранные в пучок солнечные лучики. Бесцветный камешек был для Агани таким знакомым — и совершенно незнакомым. Гранёным — она видела алмаз впервые.

— Бриллиант, — гордилась новая товарка. — Пятьдесят семь граней! «Идеальная огранка» — так называется, мне сказали, «идеальная».

Колёный, пышущий жаром лом полетел в разморенном сознании Агани, полыхнули с треском шурфы, закачались сита-грохота…

— Эх, — вздохнула товарка добродушно. — Так и думала, что ты ничего не поймёшь. Болото! И офицеры такие же. Вам что стекло, что алмаз! Вот и старайся, стремись к чему-то в жизни!..

Она приподняла подбородок, застегнула за шеей цепочку — и шея её сделалась длинной, спина взяла стать, а золотое сердечко с бриллиантом одноглазо засветилось меж белыми овалами груди.

Капитан, однако, всё оценил по достоинству: если не бриллиант, то саму Фаю, к которой так и липли взгляды самых представительных женщин и мужчин. В ресторане было много света: люстра громадная. Аганя посматривала вверх и ждала, когда она упадет, — светильники над каждым столом вдоль стен. Фая гордо кружилась в вальсе, нацелив грудь на капитана, и поблёскивая маслянистыми губами, а бриллиантик выстреливал на все стороны и лады лучиками. Люди оборачивались, отслеживая свечение, женщины начинали трогать свои сережки и броши и, казалось, все и каждый топорщились, причем, отдельными частями — оголённой в глубокой выемке платья спиной, свисающим локоном или — вдруг — портсигаром. Капитан прогибался дугой, будто вбирал в себя всю распавшуюся ресторанную плоть, кружил женщину и оголодало выкатывал бельма.

Аганя, похихикавая про себя, улыбалась, победно представляя, что было бы, если бы сказать им здесь, что целые пригоршни алмазов, так запросто держала она в руках. Как сейчас, наверное, перебирает их, разглядывает в бинокуляр, раскладывает по весу и качеству, сменщик Андрюша! Потом пойдёт в клуб, возьмёт в руки гармошку или аккордеон — в последнее время он пристрастился больше к аккордеону, пробежится пальцами по ладам и:

… Где ж ты ромашка моя?

Впрочем, ничего он не пересчитывает и не играет, а дрыхнет глубоким сном: ночь там у них — она с умилением отметила это «у них», — почти утро.

Официант подскочил, поставил на стол длинную бутылку. Согнулся. Не хворый вроде, не изболелся: другой работы не нашёл, что ли? Мужик ведь.

Там, куда улетала в мыслях, она была Аганей, а здесь она чувствовала себя телесной обложкой, вдёрнутой в чужое платье — вот рука пошла, подняла бокал. Вкусное, вообще-то, вино. Мускат. Виноград виноградом.

— Человек в форме! — налегал на стол чуб с погонами. — Это человек в форме!

Но чего Аганя никак не ожидала, так это того, что лейтенант, или вообще кто-либо из мужчин, может полезть к ней, наброситься как лев какой.

Вернулись в Дом отдыха. Фая ушла с капитаном. Остались они вдвоём с чубатым лейтенантом. «Отвернись», — попросила. Сбросила чужое платье — в нём уже стало не в моготу, — и он напрыгнул, прямо кочетом налетел! Повалил на кровать. Аганя месяцами жила одна рядом с мужчинами, ночивала бок о бок даже с бывшими зэками, но никто никогда даже намеком не предлагал просто потешиться. Её порой удивляло: к иным девчонкам приставали, тискали, те взвизгивали, потом рассказывали, мол, такой нахалюга оказался, сразу давай ему. К ней — нет. Замуж звали. При этом девчонки все-таки выскакивали замуж: иная потому и заводила речь, чтобы погордиться: как ловко окрутила парня — она ему «нет», а он её в ЗАГС! Аганя же так и оставалась незамужней.

На мгновение она опешила, просто не понимая в чем дело: больно уж в диковинку было, что так могут с ней. И, главное, в интерес. Парень раздвигал её сомкнутые и подогнутые колени, Аганя ждала, смотрела: сумеет ли он разогнуть их, ноги, на которых она сама находила тысячи километров и на себе пронесла, наверное, не одну тонну груза. Они же каменные, ноги-то.

Не дождалась: ноги сами распрямились — самострелом.

Полежала. Тишина. Приподнялась — жив ли, человек-то?

— Ну и что? — затравленно выглядывал лейтенант из тёмного угла. — Ты хочешь сказать, что так и будешь одна весь отпуск?

— А ты думаешь, что если ты ляжешь рядом, так я буду не одна?

Следующим днём Аганя опять шла по другой планете. Море волнами кидалось ей навстречу. Парусник в его синем безбрежье припрыгивал и кренился поплавком из гусиного пера. Она уже не походила на белесую ботву из подпола, и не стеснялась раздеться на пляже, где люди красовались друг перед дружкой загаром. Потянула с себя платье и замерла, почувствовав колкий взгляд в спину. Это был не тот взгляд, который Аганя ощущала почти всюду и, не оборачиваясь, видела добрые оберегающие глаза Андрея. Другой, тоже, кажется, знакомый, но которого не могло быть никак. Обернулась: парни стайкой косились на неё в сторонке.

С опущенной головой прямиком направилась к воде, ступила, и забыла обо всём — набежавшая волна приподнимала, вновь захлёстывала радостью творящегося чуда.

После купания Аганя припала к горячему песку, сгребла руками его в горку у груди. Дети и взрослые строили песочные замки, наращивая витиеватые верхушки, стараясь и соревнуясь с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела их жизнь.

Сладко было думать, как она вернётся, и будет рассказывать обо всем: как люди станут слушать и качать в удивлении головами, тайно вздыхать, как засветится сменщик Андрюша, который и без того так умеет пропеть о море, словно бывал здесь. Её уносило, Аганя видела себя оттуда — из своего рассказа, — и сердце млело от собственного счастья.

В жаркий полдень Аганя отправилась в тир. Давно уж её туда манило. Взялась за дверную ручку — и опять как бы придержали наблюдающие за ней глаза. Она даже ощупала поясницу тыльной стороной ладони. Посмотрела: улица, как улица, никого.

В тире стояла прохлада. На прилавке рядком лежали винтовки, и тёмные кругляши мишеней звали к выстрелу. Вдруг сбоку, где стена, на неё глянула какая-то девица: щёки её были нежно-шоколадными, вокруг зрачков — синеватая бездонность и русая прядь в каштановых волосах, а в зрачках — по кристаллику, как у Бобкова. Аганя даже вздрогнула, и лишь в следующие мгновения поняла, что в зеркале — она.

— Пэрсик, на-астоящ пэрсик, — словно подкрутил пальцами воздух, тирщик.

Пятачок мельницы был на мушке, под срез, когда кто-то опередил её. Рядом, из-за приклада, смотрел вчерашний лейтенант. Она глубоко вздохнула: отлегло от сердца. Ладно, решила, постреляем. Пошло состязание. «Щёлк», — бил офицер. «Цик,» — падал «заяц» на движущейся мишени. «Щёлк», — стреляла она. И разлеталась спичинка. «Щелк», — целил лейтенант в крохотную точку на носу самолёта. «Дзынь,» — вздрагивал самолёт от удара в хвост и оставался на месте. «Фшу-ух,» — слетел он по проволоке после выстрела Агани. «Вах!» — бросал на прилавок новую партию пулек тирщик.

Когда в тире появились Фая и капитан, Аганя выигрывала уже значительно, и бледнеющий, несмотря на загар, лейтенант палил в паническом самозабвении. Не могла же объяснить ему Аганя, что стрелять её учили настоящие охотники, которые белку в глаз били — пуля в один попадала, а в другой вылетала. Пробовала так и она: белка расстелилась по ветви — на этом охота закончилась. Крупного тайменя, которого водил и не мог вытянуть на леске рыбак, стреляла — куда ж деваться-то, хочешь рыбку есть… Здесь, на юге, рыба была совсем иного вкуса: постная, словно обезжиренная. Аганя поначалу заказывала по меню в столовой, после не стала: не по её языку. Непривычная.

От «воздушек» стрелков оттащила разумная Фая:

— Так можно все деньги прощёлкать!

Задувал ветер. Море темнело, зубрилось, походило на стёсанный ковшом экскаватора кимберлит. Трехъярусный белый корабль неколебимо стоял на причале.

Вчетвером они шли берегом. Собирали пустые раковины, камешки.

— Петушиный бог! — воскликнула Фая, показывая издырявленного каменного уродца. — Это на счастье! На сча — стье…

Запнулась она на полуслове, замерла, увидев кого-то.

Впереди, на утёсе, высился не то монумент, не то живой человек. Он стоял вполоборота, дополняя своими очертаниями утёс, дыбящееся море, величественный белый корабль.

«Монумент» пошевелился — плечи прошли широкой волной, распрямил стать. Красив он был. В бостоновом кофейном костюме, в блистающей белизной рубашке, в широком, чуть небрежно повязанном, коричневом галстуке. Сила и мужество играли в его фигуре, достоинством полнилось лицо с крутым подбородком, впалыми щеками и упрямым, до жути упорным взглядом из- под тяжёлых бровей.

— Я за тобой, — неожиданно застенчиво улыбнулся молодец.

И только тогда Аганя перестала не верить глазам своим. Вася Коловёртнов.

Она приблизилась к нему. Он протянул руку. Аганя подала свою. Всё было так, будто жизнь шла обычным чередом, и лишь кто-то из них отлучился ненадолго.

Вася повлек её, Аганя задержалась на миг, обернулась попрощаться. Такими же маленькими, как бы ненастоящими показались ей довольно крепкие, вполне рослые мужчины, офицеры. Фая, будто намагниченная, отстояла от них метра на три, удерживая в протянутой руке петушиного бога, вторая рука у неё тоже почему-то зависла в воздухе, чуть пониже, и глуповатая улыбка текла по её масляным губам, и глаз не сводила с Васи.

Молодец едва заметно усмехнулся — так, будто привык к таким женским взглядам, к внезапной полной очарованности им, и ничего не умел с этим поделать.

Аганя и сама шла рядом, держалась за руку, как дитя. Нет, нет, да и посматривала с сомнением: а Вася ли это? В костюме, при галстуке — как большой начальник!

— Ты откуда? — удивлялась она.

— С Севера.

— А здесь как?

— Приехал.

— Ты же в тюрьме был… — спросила Аганя напрямик.

— Когда Сталина за ноги вытащили, меня освободили. Я же по политической сидел.

Аганя глянула строго. Не понравилось, что он сказал: «за ноги». Ей помнились слова Бернштейна: «Конечно, перегибов было много. Надо было сказать об этом. Но не надо было устраивать шумиху. Сказали — и забыли». Так он говорил после митинга, на котором прибывший Куратор горячо заклеймил культ личности и с большим воодушевлением восславил новый курс партии. Сдержанно, понятно, проговорил, между своими, непривычно нервно стряхнув пепелок сигареты. Люди уходили тогда собрания молчаливыми, подавленными. Не радуясь, наступившей свободе. Не потому, что, как стали писать, кто-то слепо верил в Вождя или очень ему сочувствовал. Череда перемен в правительстве, цепь раскрытых заговоров подготовили людей к такому обороту.

Дело было не в поклонении. Дело было в нарушении порядка. Не в том, который блюдет милиция, хотя и в этом тоже. В другом. Ведь если даже там, на самом верху народной власти, призванной вести их, передовой рабочий класс, в грядущее, венчающей все усилия и достижения — если у самого руля такая неразбериха, подлог, то, что же это такое?.. Ненадежность. Зыбкость. Сразу увиделась собственная неопределенность. Вырастет ли город на этом месте или, как заговорили, создадут производственную инфраструктуру, и до свидания. Кому-то совсем помашут ручкой, кого-то на работу станут привозить: а это уже совсем иная жизнь, иной настрой. «Алмазы будут нужны при любом правительстве,» — начали раздаваться голоса. Как это, при любом? Так ой-ей-ей, куда можно зайти, помахивая рукой. Нет, так не годится. Так не пойдёт.

Аганя шагала молча, насупясь.

— Ну, списался. Мне отписали, что ты поехала сюда. К вам-то мне хода нет. Вы же закрытые. А я, вишь, какая персона. На мне штамп особый. — Васе не нравилось всё это говорить. — Хотя меня и амнистировали. На золотых приисках я работаю, в старательской артели. Вместе с Рыжим. Помнишь Рыжего?

— С Элемкой?!

Она коснулась головой его плеча: его-то разве можно в чём-то винить? Он-то уж настрадался.

— И вечно прячется, подсматривает!

— А ты как думала: за тобой глаз да глаз.

Всё повторялось, и было по-новому.

Ей виделась юрта среди снегов. Намерзшийся охотник с добычей, вошедший в тепло, тянущий настывшие ладони к пылающему в очаге огню.

Она видела юрту и юртой была сама, теплой юртой с жарким внутри её огнем.

Ей виделась пашня и русый пахарь в льнянной просторной рубахе. Пахарь налегал на плуг, вёл борозду, и во влажную землю, под отвалы, в ямочки ложилось пшеничное семя.

Она видела пашню и пашней была сама, вспаханной, раскрытой солнцу землей, вобравшей золотое семя.

Жили они в отдельном домике с садом. И это стало новым чудом — сад, когда яблоко можно сорвать прямо с дерева. И самым спелым и вкусным оказывается то, которое отваливается само — чуть тронул его, оно уже и в руке. Или падалица. Или червивое — червяк-то, он тоже, не дурак, знает, в какое яблоко залезть. А можно срезать гроздь винограда — поднялась на стул, чик ножницами — и она в твоей руке, ядристая, с просвечивающимися внутри косточками. Но больше всего подивил грецких орех: Аганя сначала думала — не то слива растёт такая, не то, ещё что? Она считала, что орех таким и растёт, каким, случалось, его привозили на Север: как бы в костной оболочке. А оказалось, он в мягкой зелёной шкурке вызревает на дереве! Так, наверное, делилась она с Васей, и южане думают, что кедровый орех растет на дереве не в шишках, а как в магазинах продают, отдельными орешинками?

— А ты меня не приревновал? — она бросила виноградное ядрышко в рот.

Был вечер, и они сидели вдвоём на открытой терраске.

— К кому? — Вася качался на кресле, поставленном на полу дуги, как у деревянного детского коня.

— К кому, к кому. С кем ты меня встретил? Или ты там только на Фаю смотрел?

— На какую Фаю?

— О, господи! Ну, к офицеру, с которым я шла.

— К лейтенанту, что ли? Что к нему ревновать?

— Почему? Он очень даже ничего. Офицер!

— Что я тебя, не знаю, что ли? К нему — нет, — сказал он с нажимом на это «к нему».

И Аганя перестала спрашивать. Вася понял, о чём или, точнее, о ком она могла подумать. И подумала. Потому что о нем же подумал и сам он.

— К морю!

Вася повлёк её за собой, поднял на руки, закружил, понёс по тёмной аллее. Она забила ногами, стала шутливо отбиваться.

Ей нравилось купаться ночью. Было пустынно, только буи покачивались в полутьме, да отсветы корабельных огней тянулись к берегу по воде.

В три гребка Вася почти исчез из виду. А потом и вовсе — нырнул. Аганя плыла, разводила руками, смотрела по сторонам, а его все не было и не было. И она увидела — как вспомнила — стремительные воды Вилюя в ночи, человека, уносимого ими, такого сильного и такого беспомощного, такого редкого и так запросто скрученного потоком. Человек — в её взоре — ещё успел крутнуться, не то отчаянно сопротивляясь, не то махнув горячо на прощание, мол, живите! Аганя всполошилась, бросилась вперед, всё проглядывая в подступающей панике пустоту — да что же это, что же это за всесилие такое? — гребла она и смотрела, будто пыталась разорвать плоть надменных вод. Как там, далеко за буём, воды разорвались сами. Выбился столб брызг, а в них как бы и не человек — что-то долготелое, длиннорукое, обитающее в недрах морских.

Её охватила слабость, и она едва доплыла, ухватилась за буй. Хотела заругаться, но когда по другую сторону повис на буе Вася, лишь прыснула счастливым смешком.

— Мы доплыли до буя, — становился вдруг баловным Вася, — там не видно… — она пригрозила ему кулаком, — ни руля! Только ярко-красный буй, из воды торчит… как руль!

На море бегали они по нескольку раз за ночь, и несчетно — днём. Вася шутил, что на месте Емели-дурачка заставил бы ездить не печку, а кровать. Казалось, он мало о чём думал и просто жил, как живётся. Но даже когда он был очень весел, стоило заглянуть ему в глаза — тоска из них закатывалась ей в душу. И виделся путь: далёкий путь куда-то.

— Помнишь, ты мне сказку сказывала, — заговаривал он раздумчиво. — Как мальчишку забрала Снежная королева. Я всё гадал: а почему это ему надо было слово «вечность» сложить, чтоб освободиться? И ведь ты знаешь, догадался.

Они лежали на тёплых валунах. Чистая синь стояла перед глазами, и солнечные блики мешали смотреть.

— У кого в голове вечность, над тем хозяина нет, — Вася обернулся к ней в смущении, а она признательно сжала его мизинец.

Морские воды, как в люльке, нянчили Аганю и Васю, баюкали, завораживали, окутывали их в единые покровы. Теперь она понимала, почему так часто купались Андрей с Еленой. Они купались не в воде, а в неге, в неразлучности, в слитности своей.

Ей не раз хотелось рассказать Васе, что у них есть сын. Лёнька. Без мамки там, совсем не зная отца. С бабкой. Им бы не купаться тут, не нежиться, а ехать к нему да растить парня. Аганя думала заговорить об этом и в доме, и по пути, и особенно здесь, на море, когда поднималась волна и душа выпрыгивала наружу.

«У тебя есть сын!» — рвалось из её груди. Она набирала дыхания и… рот приоткрывался, а слова не шли. Будто за язык кто держал.

Протяжный жалобный крик младенца послышался вдруг. Аганя увидела — так успела подумать — как две сказочно громадные рыбы-птицы взвились над морскими водами. Но в следующий миг догадалась — дельфины.

Рыбы-птицы мелькнули, как наваждение, и скрылись. В груди осталось ощущение полета и чувство собственной неуклюжести. Вот только Аганя видела себя и Васю такими красивыми и ловкими, а сейчас даже он, сильный из сильных, разводил в воде ногами большущим лягушонком.

Они возвращались с моря, и ей всё виделось, как стремительно мелькнули и умчались куда-то восвояси дельфины.

— А тебя наши часто вспоминают, — повернулась Аганя к Васе.

— Про что? — посмотрел он с улыбкой, но пристально.

— Про то, как ты на самолёте полетал.

— Я думал, про то, как я двухкубовую тачку катал: с наваренными бортами.

— Про это тоже.

А не разотдыхалась ли, не раскупалась ли и не разнежилась ли чересчур здесь, укоряла она себя. Про Дом отдыха совсем забыла, там, поди, её потеряли — безответственная какая-то стала совсем, надо же! Там ведь столовая, оплаченное производством питание.

Только успела подумать, что надо хотя бы дойти, предупредить дежурных, соседку по комнате, Фая навстречу — у калитки столкнулись.

Разодетая! Как в театр или ресторан.

— Что же ты так, ушла и пропала. Я же о тебе волнуюсь. Пошла искать.

— И как нашла? — удивилась Аганя.

— Ну-у! — заулыбалась она Васе. — Такого мужчину не спрячешь. Я местных женщин спросить не успела, мне сразу указали, — приподнялась её грудь в кофейном загаре, увенчанная бриллиантом.

— Шпиона, значит, из меня не получится? — усмехнулся и Вася.

Втроём они пили на терраске чай. Фая восторженно разводила руками, переливчато вращала мягкими плечами. Бриллиант хитрил, играл, то прятался за выпуклые кофейные овалы в прорези платья, то выскакивал, брызнув радостными искрами.

«Андрей + Аганя =?» — Выложил однажды из алмазов сменщик Андрюша. Знать бы ему, что значили для неё эти слова. Эта надпись, будто собранная из звёзд.

Она смотрела на неё, едва удерживаясь на ногах. А он стоял рядом, совершенно счастливый.

Лучики бриллианта с Фаиной груди выстригли у Аганя слезу. Чуткий Вася это заметил, переклонился через стол, зацепил пальцем цепочку на нежной коричневой Фаиной шее, принялся разглядывать кулон на весу.

— Бриллиант чистой воды, — сказала Фая бездыханно.

И грудь её стала крупно вздыматься в опасной близости от мужской руки.

Вася посмотрел на Аганю.

— Я ей уже показывала, — заторопилась Фая. — Но ей же что бижутерия, что алмаз, платьишко есть одно, и хорошо. Вот вы, сразу видно, человек со вкусом…

Она осеклась под его взглядом.

— Если хотите, могу уступить, — Фая смотрела прямо и как-то очень преданно. — Это очень дорогая вещь, вы, конечно, понимаете, но для вас… Для нашей северянки…

— Для меня? — удивилась Аганя. — Мне не надо, не надо!

Мужской палец медленно выпустил цепочку и золотое сердечко с бриллиантом увенчало дыньками округлившуюся грудь.

— Такие вещи так сразу не покупаются. Надо всё хорошо обдумать, все взвесить, — обращалась Фая только к мужчине. — Вы приходите ко мне в Дом отдыха, и мы все обсудим. Приходите!..

Фая всё-таки мельком глянула на Аганю. Поднялась со стула, зачем-то передвинула его, постояла на вытяжку перед Васей.

И пошла. Будто по шаткой дорожке.

— Как ты ей сразу понравился, — проговорила Аганя.

Вася чуть улыбнулся, посмотрев искоса. Спросить что-то хотел: уголок глаза словно сдавливал вопрос.

Она пошарила взглядом по столу, по саду.

— Опять, поди, сбежать думаешь? — Спросил он не то, что хотел. Спросил, как ответил. — Черную головушку оставить.

— С чего ты взял?

— Да уж вижу.

— Так ты меня насквозь видишь?

— Насквозь, не насквозь. А вижу.

Она, наконец, нашла, что искала. Васины обувки: он был в сандалиях, на застежках. Без шнурков.

— Может, и думала, — призналась Аганя. — Только не хочу.

— Айда в ресторан! — подал Вася руку. — Шампанского выпьем, шашлык рубанём! А то на этих фруктах и овощах скоро просвечивать начнём.

Он надел свой красивый костюм. Подумав, пиджак снял, закатал рукава рубашки. Обул правый ботинок, потянул шнурок на левом… и порвал. Связал посредине, не долго думая, спрятал усики узла под кант с дырочками. И у Агани со звоном лопнула какая-то струнка внутри, а потом скрутилось. С усилием, с настойчивостью, в её нежелании ничего не рвать: да что же такого-то? Что случилось? Ну, порвался шнурок, и ничего больше. Они, Вася и Аганя, должны быть вместе: так уж судьба велела.

По пути Аганя заскочила в Дом отдыха: а то, в самом деле, в одной одёжке на все случаи жизни. Она же купила платье модное, с воротником-стоечкой, с подкладными плечами. И пока переодевалась, поймала себя на неожиданной ревности. Фая выбегала к поджидавшему в коридоре Васе, залетала обратно, возбуждённая и радостная, снова выскакивала. Успевала что-то нашушукивать ему, даже когда Аганя и Вася направились уходить, взявшись за руки.

— Для нашего уважаемого гостя с далекого Севера, — провозглашала артистка на ресторанной эстрадке, — у которого в таёжной трясине утонул трактор.

Кругом вековая тайга.

И бродят там дикие звери.

Машины не ходят туда.

Бегут, спотыкаясь, олени.

Навстречу, от эстрадки, широко размахнув руками, мешая парочкам на танцевальном пятачке, шёл Рыжий. Невысокий, Элемка ступал, будто великан косой сажени в плечах. Пятерни же его были, словно действительно приделанными от великана — наработанными, разносившимися. Он двигался по проходу: рыжий чуб, да клешастые пятерни.

— Братцы! — с маху саданул Рыжий себя дюжей ладошкой в грудь. — Какой я радый за вас! Я за вас — весь, — приложился теперь он двумя кулаками и словно бы разодрал грудь, — спереживался! Три или… скоко ден уж я тут! А моря ещё не видал! Братцы! Вы, хоть, мне скажите: какое оно, море?!

— Вернемся, расскажу, — хлопнул друга по плечу Вася.

Рядом с Васей в ресторане всё виделось, как и должно быть: если кто-то и топорщился, выставлялся, то примерно так, как высовывается суслик из норы или мельтешит мышь. И согнувшийся угодливо официант не вызвал неловкости за него: а как ещё ему стоять перед таким, как Вася?

Официант принимал заказ, записывал в блокнотик, как вдруг присел, вздрогнув, глазёнки его забегали, он задергал головой, будто вытаскивал свой взгляд из-под Васи:

— И-из-звитните, м-минуточку…

И через мгновение уже стоял возле соседнего столика. Впрочем, слово «стоял» не подходило. Аганя видела на такой манер согнутых людей — буквой «г» с провисшей верхней палочкой, — только на рисунке к пьесе Гоголя «Ревизор». Но тогда был царизм! Она никак не предполагала, что склоняться так могут и при советской власти!

Прогибала спину около этого столика и женщина с обесцвеченными уложенными шапкой волосами, которую Аганя приметила у входа рядом с табличкой: «Администратор».

За столик устраивались трое. Точнее, один, потому что другой расторопно подставлял ему стул, а третий, перехватив «меню» у официанта, раскрыл половинки и угодливо протянул этому первому. Были они всё трое, как с доски почета. И только главному для окончательно правильного выражения лица мешал окладистый подбородок.

Стол их заполнялся, как скатерть-самобранка.

— Для нашего гостя с далекого Севера, — опять сладкоголосо заводила девушка у микрофона:

Я знаю, меня ты не ждешь.

И писем моих не читаешь.

Встречать ты меня не придешь.

А если придешь, не узнаешь.

Вася задумчиво сидел, положив крупные длинные руки по обе стороны одиноко стоящей подставки с солонкой, перцем и горчицей. Тень заметно набегала на его лицо, густилась. Пальцы начинали выстукивать дробь и стекленели белые волосики на запястьях.

— Прости, — проговорил он жалостно. — Но я так не могу.

Он встал, шагнул к столу, где потчивались трое. Круглый столик с богатством яств легко поднялся над головами и встал рядом с Аганей. А их, пустой, также плавно переместился на место первого. Вася придвинул убранный стол поудобнее, между Аганей и собой. Присел и так беспечно, спокойно посмотрел. Если, конечно, не считать в его глазах обычной грусти и долгого пути.

— Ну, вот это другое дело!

Аганя ожидала, что эти трое сейчас кинутся на Васю, начнется драка. Но ничего подобного! Они как сидели, так и продолжали сидеть.

Официант с администраторшей пропрыгали в кружении, как маленький кобель с большой сучкой. А к троим, сидящим неподвижно, устремились сразу несколько официантов с подносами. Но те не прикасались ни к чему, только лица их делались ещё правильнее, почетнее, требовательнее.

Вася, как ни в чём ни бывало, подливал вино, придвигал ей ближе виноград, улыбался. Аганя стала успокаиваться: всё же по справедливости.

— Вот говорят: «Самое дорогое у человека — это жизнь». А чем она так дорога? — Он всегда стыдливо щурился, когда пускался в размышления. — Кому дорога? Ему? — указал Вася на окладистый подбородок. — Ему дорога? А помнишь, я тебе про девчонку рассказывал, которая со мной лошадник на председателя надела, про Валюху. Она тоже освободилась. Вышла, сказывают, красавица. На пианино играет — ну, ясно дело, при хозяине жила. А ей тут, на свободе, через неделю глаз вышибли. Ей, может, эта жизнь, и вовсе не мила теперь?

— Цель нужна, — вылетело у Агани. — Без цели человеку никак. — Сказала она и покраснела: человеком, по которому она могла мерить «главное», был для нее только Бобков.

— Про цель я понимаю, — опустил Вася глаза. — Только таких, как он был — один, два и обчелся. Таких много и не надо. Я не такой, как он. Только и таким, как этот, — кивнул он опять на «окладистого», — быть не хочу. Смотри-ка, бедный, весь складками изошёл — всё, поди, о народе печётся. Нет, самое дорогое у человека это — не жизнь. Само дорогое — это…

Он сидел вполоборота, двигаясь, меняя, перебрасывая ногу на ногу. Усики узла на новом лакированном левом ботинке вылезли из-под кантика, лохматились, болтались в воздухе. Ботинки вставали рядом и разница бросалась в глаза: один шнурок лежал ровным стежком, другой — выкручивался мозолью. Аганя корила себя, что в такой момент, когда надо думать о Васе, она рассматривала эти шнурки. Они виделись разными — разными и были.

Вдруг он тоже уставился на шнурки. И усмехнулся. Агане жутко сделалось: ей часто казалось, что он всё про неё знает. Как знала она про Бобкова. И сейчас Вася точно услышал её мысли.

В глазах его вновь проглянул покой, долгий путь и добрая снисходительность. Двумя пальцами он что-то выудил из своего нагрудного кармана, взял её руку и вложил в неё… — как она сразу не догадалась, когда Фая бегала туда-сюда? — бархатную коробочку. Аганя разжала руку, раскрыла коробочку и выудила за цепочку бриллиант в золотой оправе. Она успела заметить как, будто в его отражении, окончательно расплылось и растянулось, потеряв всю свою пристойность, лицо с окладистым подбородком. Словно бы отлетела, ударенная током, приближавшаяся администраторша. И приостановились, будто на них нацелили пистолет, два милиционера.

— Так лучше. Я же вижу, — улыбался Вася. — Это хулиганка, много не дадут, не переживай. Считай, я всё это нарочно. Ты из-за совести мучишься, а у мне самому уйти кишка тонка. Вот, подручные и пособят.

Рыжий вылетел на пути с широким замахом: «Кто на наших?!» И растерялся: Вася первым перехватил руку, скрутил, откинул в сторону и жёстко пригрозил кулаком. Рыжий так и остался стоять в растопырку, ничего не понимая.

— Для гостя с далёкого Севера…

Будь проклята ты, Колыма.

Что названа чудной планетой.

Сойдешь поневоле с ума.

Отсюда возврата уж нету.

С её оттопыренного мизинца свисал на цепочке маяком поблёскивающий камешек. Раскалённый до бела лом вылетал из памяти, нагонял своим огненным жалом Васю Коловёртова.

Вася уходил в густом малорослом людском окружении. Спокойный, вразвалку. С вечностью в голове.

Перед отъездом Аганя ещё раз увидела его. Вася стоял с метлой во дворе отделения милиции. Рядом с ним была Фая. Она принесла продукты, доставала из сетки и показывала всё по отдельности: колбаску, рыбку, баночку с икрой. Вася на гостинцы взирал равнодушно, но когда Фая, улучив момент, уже из своей сумочки сунула ему за пазуху чекушку, размяк и просветлел в улыбке.

Это Фая сумела договориться, чтобы «потерпевшие» забрали заявление из милиции: взяла у Агани деньги, и договорилась. Только поставила одно условие: Аганя уезжает, не простившись с Васей. Добрая Фая и подарки матери и Лёньке помогла купить, и вещи её упаковала. Так что Аганя уезжала со спокойным сердцем: пылающий огнём лом и на этот раз миновал Васю.

Ей было ясно: как прежде она чувствовала себя Еленой, которая уплывала рука об руку вместе с Андреем, так в эти дни Андрей поместился в большом Васе. А теперь вновь зажил отдельно, как бы опять смотрел со стороны, звал в дорогу.

В поезде она всё гадала: а чего же Вася сказать хотел про «самое дорогое?» Подставляла слова: родина. Выходило: конечно, родина для неё была дороже жизни. Любовь. И опять выходило: сказали бы сейчас, камень на шею и в воду, а о н будет жить — без раздумий. Дети — она теперь уж для Лёньки и живет. Даже — работа. Ну, тут на смерть бы она не согласна. Но если бы завтра построился город, все бы вошли в новые светлые теплые квартиры, и мать бы с Лёнькой тоже — опять же это было бы дороже её жизни.

Аганю поманило глянуть на гранёный алмазик, перед которым там, на юге, все немели. Юг — теперь казался ей, в самом деле, какой-то другой планетой. Только уже не потому, что там море и виноград с пальмами, а просто — другой.

В чемодане, во внутреннем кармашке, куда Аганя спрятала футлярчик с алмазиком, почему-то лежал морской камень с дырочками, который Фая нашла на берегу. Она называла его «куриный бог» и говорила, что он приносит счастье. А бархатной коробочки не было.

Сросток

Алмазов не было.

Лаборант Андрюша стоял перед столом и ошеломлённо вперивал глаза в выложенную им надпись: «Аганя + Андрей =» Только что, накануне ему удалось сложить всё уравнение: «Аганя + Андрей = ЛЮБОВЬ!» «Аганя» — из чистых бесцветных алмазов. «Андрей» — из мелких, с шероховатостями и вкраплениями. А слово ЛЮБОВЬ выстроилось петлистым узором из самых крупных, ярких, редких кристаллов.

Это были алмазы, отобранные за долгие месяцы специально для того, чтобы показывать — демонстрировать плоды трудовых достижений — приезжим комиссиям или делегациям. Они хранились в отдельной баночке, и не требовалась выкладывать надпись, чтобы понять, что их нет: не было самой баночки. Баночки со всей фабричной заначкой! Но Андрюша все же достал по одному кристаллику из эмалированной кастрюли все имеющиеся алмазы, надеясь, что вот как-нибудь да выудятся и те, особо ценные. Но чуда не случилось. И теперь он стоял, не веря глазам своим, всё пытаясь увидеть будто растаявшее слово, которое ещё минувшим вечером так светло и радостно лучилось, играло с ним в гляделки.

Закрыв глаза, Андрюша ясно представлял бисером выплетенное слово и каждый кристалл по отдельности. Слово завершала «жирная» точка в восклицательном знаке — алмаз, необыкновенный, даже среди редких! В прозрачном камне чётко просматривались два сердечка, закольцевавшиеся друг в друге.

Лаборант готовился стать минералогом, как Бобков, которого вспоминали люди с таким почтением, что и самому помереть не жалко, только бы стать, как он. Стать даже лучше — потому что он уже был. Потому что Аганя при имени его тупит глаза и светлеет лицом. Андрюша не расставался с книжкой об алмазах, старой-престарой, которую оставила ему Аганя.

Он держал камень-самоцвет в руке, впервые испытав странное и пугающее чувство: алмаз с сердечками не хотелось выпускать, класть вместе с другими кристаллами.

Это был сросток «двойник» — два сросшихся, проникших друг в друга алмаза. Так же чувствовала себя сросшейся — сердце в сердце — душа его с душой Агани.

Он зажал камень в кулаке, приложил к груди, прикрыл левой ладонью. Там, в притаённом у груди мирке слышимо забились два сердца, слились в одно русло две реки, земля обрадовалась солнцу.

С усилием Андрюша отстранил зажатую в кулак руку от груди, медленно развёл пальцы. Алмаз лежал на ладони, будто сколок неба.

В той же старой книжке он вычитал про огранщика Иосифа Ашера, который упал без чувств, расколов точно по задуманной схеме самый крупный из когда-либо найденных в мире алмазов Куллинан. Андрюша никогда не видел как работает огранщик, но знал, как вырезают чароны и украшения из мамонтовой кости. Его родной дядя Михаил слыл редким мастером, хотя у него от природы не было обеих кистей рук. Вместе с деревенским кузнецом они соорудили различные приспособления, крюки, зажимы: дядя одевал их на запястья, меняя по надобности, и управлялся с любым делом не хуже самого рукастого. На войну его не брали, поэтому он старался за всех, кто на неё уходил, и кто на ней остался. Рыбачил, охотился, а уж как ладил чароны и украшения — мог позавидовать любой. Андрей раскровянил не один палец, равняясь на дядю, пока хорошенько ни пригляделся к нему и не понял: прежде, чем взяться за нож, тот очень внимательно изучает строение дерева, линии изгибы бивня.

Бивень мамонта — почти как камень. Но его кладут в воду, и он размякает, как дерево, поддается ножу. Алмаз — обрабатывают таким, каков он есть. Андрюша догадывался, что это значит — огранить алмаз! Представлял, как старый огранщик Ашер долго изучал камень, как он мысленно ходил, ползал до изнеможения по прозрачному нутру его, познавая на ощупь каждую малейшую излучину, почти невидимые глазу трещинки. Определял направление спайкости, разметил черной тушью контуры раскалывания. Были сделаны и расколоты десятки макетов. Так длилось больше года, наконец, он посчитал себя готовым, сделал насечку, вставил в неё клин, несильно, на сто раз выверено, ударил молоточком и… рухнул без чувств.

«Двойник» на ладони всё более приоткрывал изменчивую и цветистую сущность света, распахивал свои пределы, вовлекал в удивительные миры. Лаборант улыбнулся, заметив как в алмазе — в сращении двух сердец — будто кто-то ожил. Он и она, Аганя.

Они бежали наперегонки по снежной белизне на лыжах. Он — на широких, подбитых оленьей шкурой, она — на узких, с ботинками, какие он видел у городских. Он поспешал за ней, она опережала, пока не заехала с сугроб, и не провалилась по колени в снег. Тогда он спокойно подошел и вытащил ее, поднял на руки…

«Настоящий алмаз должен жить, он должен разговаривать с вами», — понимал Андрюша эти книжные слова. Так же, наверное, алмазы разговаривали с Бобковым, поэтому он и прознал, откуда они, ещё не бывая в этих местах.

Осторожно, со вздохом, он опустил камень в банку. Нет, конечно, он и не думал о том, чтобы взять его себе, как-то скрыть, но что-то такое, повинное, в чувствах осталось. Андрюша даже с опаской и стыдом оглянулся по сторонам, хотя в лаборатории он был один и заметить его движения с камнем никто не мог. Может, ощущение повинности в том и состояло, что он заигрался, как ребёнок, и сам же себя, как взрослый, на этом себя поймал.

— Айда, там девчата ждут! — распахнул дверь Ясное море.

И они вместе вылетели, хлопнув дверью, которая отскочила от косяка и так и осталась полуоткрытой. Не привык он к замкам и запором. У них в улусе никто ничего никогда не закрывал. О воровстве Андрюша в детстве слышал, но только так, что где-то, у кого-то, но не свои у своих. Правда, было, сам у дяди Миши притырил нож с костяной рукояткой: взял постругать, перед друзьями похвалиться, а потом он как-то и остался. Но сам же однажды по забывчивости при дяде Мише и достал. Вспомнил, и тихо положил на стол. Дядя сделал вид, будто не заметил.

Ни разу не случалось и здесь воровства. Появлялся картёжник — давай чесать всех мужиков. Мало, что те ему получку всю относили, так ещё и на работу ходили как осенние мухи: поспать было некогда. Мужние бабы собрались — как уж там, не известно, но поучили по-своему. Игры на деньги прекратились. На время. Скоро отчаянней прежнего начались: он, может, и сам себе был не рад, этот картёжник — как больной, не мог без игры. Бабы на этот раз взяли с собой Аганю. И перед ней, которая, как рассказывали, сама вся исстыдилась, человек — картёжник этот — как вылинял весь. Помаялся с неделю: играть не может и бросить не в силах, — собрал вещички, да умахал.

Не от кого было прятать алмазы: их добывали все, знали, как они достаются, и делали это для себя и для своей страны. Вот наган Андрюша закрывал в сейфе. В городке было уже столько детворы, пацанов, а пистолет уж очень заманчивая игрушка. Мало ли! Да и ревнивцы сильно пылкие, случалось, объявлялись: бегал как-то один, палил из ружья по тайге, где его жена пряталась с другим. Ну, так, по верхушкам.

Дверь оставалась полуоткрытой не в первый раз. Андрюша до полуночи преспокойно жарил на аккордеоне — облюбовал он и освоил этот инструмент. В перерывах, когда играл Ясное море, «приударял» за Раей: с ней они шуточно, для людей, «женихались» с той поры, как он выудил из лужи и принёс ей чемодан с «подмоченной репутацией».

— А ты знаешь, что значил алмаз в старину? — спрашивал Раю Андрюша, а всё видел перед собой «двойника», и себя с Аганей в нём. — Он был знаком силы и непобедимости. В боях с Александром Македонским и Наполеоном всегда был алмаз!

— А Кутузов разбил Наполеона, разбил! Потому что с ним был простой народ!

— А ты знаешь, что писатель Шекспир говорил про алмазы? — жил своим Андрюша.

— Кому? Тебе лично?! — подсмеивалась Рая над товарищем, словно бы ослепнувшим от своих шибко больших познаний.

— Алмаз дарит целомудрие влюбленным!

Рая заметила, как он очень смутился, произнеся слово «целомудрие». И глаза Андрюши со странной тоской посмотрели куда-то вдаль поверх её головы, будто кто-то его оттуда позвал: по крайней мере, так рассказывала потом Рая.

Лаборант вернулся на рабочее место. Ему требовалось отсортировать алмазы: по размеру, цвету, качеству. Прежде, пока Андрюша мало что про них знал, блестящие кристаллики были для него просто конечным продуктом, нужным стране ценным минералом, стратегически важным сырьем. Теперь он не переставал удивляться. Как же ценились эти бусинки с древних лет, если мерой веса был избран карат? — так в Индии называется зёрнышко акации. Сколько человеческой крови пролито вокруг каждого из именитых алмазов. Один «Кох-и-нор» — «Гора света» — чего стоит! Все восемнадцать его владельцев пали жертвами своего же сокровища: одних предательски убили, другие погибли на поле брани, а третьи — «счастливцы» — обнищали до побирушества и сумы! И всё это — султаны, шахи, императоры! И каждый из них знал судьбу предыдущих хозяев бриллианта, но старался любыми путями завладеть камнем. Видно, у этих властителей и обладателей несметных сокровищ, с головой не в порядке, если они готовы умереть, лишь бы иметь редчайший алмаз: держать на ладони, зажимать в кулаке, носить у сердца. Так думал он, и всё сильнее манило ещё раз глянуть на «двойника», где остались счастливо бегать на лыжах маленькие Аганя и Андрюша. Хорошо, понимал он, что этот алмаз найден в советской стране, где, конечно же, будет служить только добрым делам!

Он привычно потянулся к банке с отборными алмазами… И рука зависла над пустотой.

Теперь он стоял перед несложившимся уравнением: «Аганя + Андрей =» — и чувство вины высверливало в груди воронку. Вина подтачивала колени, лодыжки, уходила в пол, всверливалась глубоко в землю.

В полую голову навязчиво лезла мысль о персидском шахе Надире. Он был другом Великого могола Мохаммед-шаха, который на ту пору владел «Кох-и-нором». Надир-шах так хотел заполучить алмаз, что влюбил в себя одну из жён Мохаммеда, и та поведала завоевателю, что её муж носит камень в своём тюрбане. В знак вечной дружбы персидский шах предложил Великому моголу обменяться тюрбанами. Последний оказался истинным другом, не посмел отказать.

Ясное море, когда Андрюша играл на аккордеоне, куда-то отлучался. Лаборант не хотел об этом думать, сопротивлялся противной мысли, но она ввинчивалась внутрь вместе с чувством вины.

В комнате общежития ещё пахло стружкой. Ясное море был на смене. Андрюша собирался поискать, порыться в чемодане, в вещах. Не смог. Не то, чтоб не осмелился, а… Алмазное слово «Любовь» выплыло перед глазами, подхватило высоким чувством. Парень взял в руки аккордеон.

Не для тебя ли в садах наших вишни

Рано так начали зреть?

— Ты чего, того, что ли? — спросонья приподнялся парень на соседней кровати.

— А ты знаешь, чем расплатились персы за убийство писателя Грибоедова?

— Это который «Горе от ума» написал?

— Да. Он был послом в Персии, и его убили. А потом задобрили царское правительство: подарили алмаз под названием «Шах».

Парень долго и озадаченно смотрел на Андрюшу. Лег на спину, помолчал.

— Надо было, конечно, нашим не останавливаться в Берлине. Переть и переть дальше. Чтоб ни царей, ни капиталистов на земле не осталось.

Рано весенняя звездочка вышла,

Чтоб на тебя посмотреть.

Допел Андрюша куплет. Так было легче — ему хотелось говорить только про алмазы.

Работал Ясное море в карьере. Андрей шёл и всё больше становился уверенным, что дружка-аккордеониста на месте не будет — смотался он с алмазами-то, с «двойником». Там ведь, если богатством мерить, у королей с шахами столько не было!

Над этим посмеивались, и сам Андрюша подшучивал над собой, но карьер его, действительно, пугал. Завораживал, и всё как-то не до конца верилось в то, что видели глаза. Клювастые экскаваторы, зубастые, будто оскалившиеся, бульдозеры медленно, но верно выгрызали, словно громадные жуки-короеды каменистую землю, вкапывались глубже и глубже. Тяжёлые, придавленные каменным грузом машины также медленно, надсадно поднимались по дуге серпантина. Неужели всё это сделали и продолжали делать люди?! Такие маленькие во всём этом, невидненькие, как бы теряющиеся вовсе?!

— Ты ко мне? — выглянул из кабины, приостановив бульдозер, Ясное море.

— Да нет, я так, — Андрюша переступил с ноги на ногу и остался стоять на месте.

Бульдозер тронулся, развернулся, было, и вновь резко встал.

— Ну, ты чего?! — Ясное море спрыгнул с гусеницы, растопырил руки. На его широкой груди распахнуто выскочил полосатый уголок тельняшки.

— Ничего.

Ясное море оглянулся: ему показалось, что приятель смотрит куда-то за него. Но позади стоял бульдозер — чего на него смотреть-то?

— На технику, что ли, опять, хочешь? Садись, попробуй. Хотя я бы не советовал. Не машинный ты человек!

Лаборант стоял штырём. Мысленно он падал, проваливался в эту высверливающуюся его же душой воронку, проваливался в кимберлитовую бездну, напичканную алмазами: стыдоба брала — стыдобища!

— А ты знаешь, как в древней Индии добывали алмазы? — странно заулыбался он. — Алмазы были в пропасти, кишащей змеями. Спуститься туда люди не могли. И вот что они придумали. Они кидали куски мяса в пропасть, птицы хватали это мясо и приносили в гнезда, а люди потом выбирали алмазы из гнёзд.

— Сказка какая-то, — озадачился Ясное море.

— Почему же сказка? Всё на научной основе. Алмазы прилипают к жиру. А пропасть — это вымытая дождями кимберлитовая трубка.

— Мяса не напасёшься! — попытался пошутить бульдозерист. И снова оглянулся: ну, смотрел Андрюша куда-то назад, и всё.

Дружище засмеялся, засветился весь радостью — аж весь припрыгнул.

— Ты, однако, Райку-то сёдня уговорил? — понял дело Ясное море.

Он тоже обрадовался. Подошел, хлопнул приятеля по плечу. И тот его в ответ весело прихлопнул. Так они порадовались, похлопали друг дружку. Но надо было работать. И бульдозерист направился к машине, всё похохатывая.

А лаборант резко повернулся и зашагал, как солдатик, в свою сторону.

Сверху, с насыпи Андрюша бесстрашно глянул на большую яму, определяя теперь уже в воздухе то место, где он видел эвинкийскую княжну. А все же была она. Была она здесь! Хозяйка.

Ещё раз внимательно осмотрел стол, надеясь, что банка с крупными алмазами может вдруг — и появится! Пошарил взглядом под столом, по полу, по углам — нет ли дырки и не утащила ли драгоценности крыса? Глаза застилала какая-то тупиковая дума, понимание, что всё это напрасно, алмазы пропали — потому что они должны были пропасть. Что-то нечистое мерещилось в самом себе, требующее наказания. И он постоянно забывал о том, чем сейчас занят.

Негр-раб виделся ему: убегающий в страхе, прихрамывающий на ногу, в которой был упрятан алмаз. Так же люди теперь станут говорить про него, Андрюшу. Будут считать, что он украл. Об этом узнает мать, дядя Миша. Так расскажут Агане, когда та вернётся. Позор ляжет на него — куда больший, чем на того негра. Ведь негр был рабом и украл у хозяина, который грабил его же, негра, и всех других рабов. А он, Андрюша, получается, украл у своих — у своей семьи, у всего советского общества! И хотя он не крал, и не думал об этом, а так, на миг пожелал камешек для одного себя, для двоих, точнее, для себя и Агани — а камни возьми да исчезни! Но даже, если бы у него и вовсе не водилось потаенных мыслей, все равно вина неискупима. Ведь это он отвечал за сохранность, ему доверили под личную роспись пистолет!

Наган был на месте, в сейфе. Отливал чернотой металла. Документация по алмазам лежала рядом. А на верхней полке — обшитые меховые охотничьи рукавицы с полыми выемками для указательных пальцев. Сын племени охотников, Андрюша улыбнулся им, как старым верным друзьям: приближалась зима, и рукавицы просились в дело. Мысленно он перенёсся в заснеженную тайгу, втянул носом морозный воздух. Грудь его развернулась и к плечу словно прирос ружейный приклад.

Увиделась охота на медведя. Как она мудрёно обставлялась! Разведавший берлогу охотник, зазывая на помощь других, не говорил прямо, а как бы невзначай, о чем-то неважном, намеком давал понять, дескать, был у соседа, проведал его жильё. Люди собирались тем же днём, ночевали неподалеку от берлоги, наутро мастерили преграду из жердей, которую нужно было обязательно связывать только руками, ни в коем случае ни помогая зубами. Приближались к берлоге, зевая, делая вид, что всем хочется спать, а то в самом деле пристраивались ненадолго вздремнуть.

Всё виделось так, как он помнил. Только у перегороженной крестовиной из жердей берлоги оказались он и Аганя. Маленькие, в сросшемся сердцами алмазе. Они изображали сонливость, потягивались, и никак не могли решить, кому из них орудовать длиной жердью, накручивая на конец шерсть и, вытягивая, вызывая пробудившегося, цепляющегося зубами за жердь соседушку, а кому стрелять…

Андрюша взял наган. Подержал на весу. Пальцы удобно обнимали рукоять. А палец указательный так ловко ложился на курок. Андрюша переломил наган, крутанул барабан, заполненный желтоватыми пятачками патронов. Снова со щелчком поставил дуло на место. В этом тоже была своя красивая, будоражащая кровь музыка. Он вообще бы не расставался с пистолетом, если бы позволяла инструкция. Прищурив глаз, попробовал прицел. Положил пистолет во внутренний карман.

«Аганя», — выложил теперь он лишь одно слово из всех алмазов. Цветистый, вьющийся получился бисер! Подумал, и переложил на иной лад: «Огонёк».

Вышел со своей неразлучной подругой-гармошкой на крыльцо, запер за собой дверь, сел на ступеньку.

С неба звездочку достану

И на па-амять подарю…

Хозяйка в эвенкийском наряде промелькнула вдали, за деревьями. Посмотрела глазами Агани. Жгуче хотелось любить всех и быть всеми любимым.

«Это не мы тебя убили, а нужда наша, — говорили по обряду охотники рядом с поражённым на смерть „соседом“. — Это вороны тебя едят, а не мы.»

Он скинул лямку с правого плеча, рукоять нагана твёрдо упёрлась в оклад басов.

Сросток «двойник» в его голове сверкнул разорвавшейся кометой, счастливо высветив тьму. Ясно вспомнилось, как заскочил Ясное море и он, в этом внутреннем движении укрыть, притаить, понежить камень с сердечками, сунул баночку с алмазами в сейф за пухлые меховые рукавицы.

Промахиваться Андрюшу не учили, и подруга-гармонь на его коленях издала долгий прощальный звук.

Цветущая сирень

Весной Аганя посадила на могиле Андрюши сирень.

Привезла она её из Иркутска, самолётом. Люди с ней летели все новые, незнакомые. Сидели в два ряда друг напротив друга, посматривали, не понимая, зачем это на Север нужно тащиться с кустищем?! А молодые бородатые геологи видели повод поближе познакомиться, посмеивались, дескать, для вашего горняцкого дела прихватила бы лучше побольше тола с бикфордовым шнуром. Аганя опускала глаза под их игривыми взглядами и одергивала полы демисезонного пальто.

Со стороны, под пальто, было пока не заметно, но рука её хорошо чувствовала округлившийся тыковкой живот. На первых порах, когда вернулась с юга, она не раз хотела избавиться от беременности. Так и мать советовала: ну, что это такое?! Один ребёнок, и тот растёт не только без отца, а, считай, и без матери.

Лёнька звал бабушку мамой. Ей, Агане, тоже говорил «мама», но с большим сомнением, в задумчивости. Хорошо, однорукий сосед подсказал выход: бабушка осталась мамой, Аганя же стала — «мамочка».

Как учили добрые люди, Аганя поднимала, таскала тяжёлое, чтоб плод кровью вышел: сундук кованный двигала из угла в угол, шкаф двустворчатый от стенки к стенке переставляла, мешки грузила: но он Васин же, плод-то! Хоть бы чуть там засаднило, заныло внутри.

А как узнала об Андрюше, так и решила: ушёл человек — а она человека родит. Как бы даже для него, для Андрюши: там ему и легче будет, если она так думать станет.

Так и люди думать стали.

Поселковым нравилось, что она привезла сирень. Им очень хотелось, чтобы на вечной мерзлоте, рядом с кимберлитовой каменоломней, куст сирени прижился. Но верить не верили. Считали: если уж не росла она здесь, сирень, то и расти не будет.

Понимали Аганю по-своему: первенец у неё от утонувшего, второго ждёт от погибшего. Доля такая. Сердце — его и тянет. Корешок посадил — будто жизнь воскресил.

Сиреневый куст в начале лета взорвался ярким цветом, словно здесь, на могилке влюбленного песенника и тойуксута, воспряли и глянули бутонами глазков все ушедшие по алмазы души.

Катька родилась звонкой и беспокойной. Люди глядели на неё и качали умиленно головами: «Вся в отца.» Скуластенькая, тёмненькая, с клюквенными бусинками в беличьих глазах!

Дети в посёлке всё настойчивее подавали голос. Младенцы рождались, никого не испрашивая, просились на свет, будто самоцветы, выносимые подземной, рвущейся на поверхность магмой. Пока далёкие власти судили да рядили, любовь решила, что городу быть!

Юные папы и мамы наспех облепляли карьер «засыпушками» — опалубку из жердей набивали опилками с колотым стеклом, чтоб стены не проедали мыши, также засыпали потолок, делали крышу под толью в один скат, вот тебе и теремок. Ставили более долговечные балки, а потом и добрые тёсовые дома. Строились миром, собираясь по выходным бригадой, сменой и роднёй.

Родственники съезжались ко всем и отовсюду. Иные переселялись чуть ли не целыми деревнями или хуторами.

Аганя тоже обрастала роднёй. Списалась с одними, рассказала про Андрюшу — прибыла троюродная сестра. Стала разыскивать родственников по отцу и… отыскался родной брат. Выяснилась, что сразу же, как отца увезли, он сбежал с этапа. Это был Крайний север, непроходимые места, лютый мороз. Его и посчитали погибшим. А он дошёл до жилых земель, укрылся в Киренске. Знать о себе не давал по понятным причинам — нет и нет. Женился там, завёл другую семью. Однако погибнуть ему всё же было суждено, но уже на войне, как герою. Брат приехал, устроился шофером на «БелаАз».

Люди не делились. Все были — как родня. И директор отдавал молодожёнам выстроенный для него дом, ибо отлаживающуюся на вековечный общинный лад новую жизнь вернее всего крепила совесть.

Запели медные трубы: посыпались медали, ордена, звёзды, которые даже назывались пугающе: высокие правительственные награды. И здесь одним из первых был партийный куратор, бывший Аганин сокурсник, которому повесили «Ленина» на грудь, и скоро забрали в Москву.

Награждённые первопроходцы, первооткрыватели, труженики, ученые продолжали жить со всеми единой жизнью: в порядке очереди получали такие же, как и других, квартиры в новых домах, «выдавали общий план». Только спрос с них был строже, и старались они больше, доказывая, что не зря носят звания героев. Ведь в герои тут годился почти любой! И с годами орденоносцев и лауреатов сделалось так много, что если каждому ставить памятник, то городок превратился бы сплошное монументальное изваяние. «Всем мядали, мне ня дали!» — шутила работящая Крючочек-петелька, укладывая в специальный альбом очередную почетную грамоту.

Редкий именной алмаз, новый высотный дом, жилой квартал — были общей победой!

Космическая орбита, по которой пролетели северные лайки Белка и Стрелка, словно накрутилась на тугой клубок их здешней жизни: люди радовались, как их личному — да разве может быть счастье личным? — общему достижению. Тем более, что это было так, космические спутники не взлетели бы без добытых ими алмазов, без того, что твердые сплавы можно обработать только этим «неодолимым» минералом!

Фотография на обложке столичного журнала двух младенцев в комбинезонах, идущих, как пингвинчики, по заиндевелой от мороза улице с расплывающимся светом машинных фар, — общей гордостью!

Полёт Гагарина — общим ликованием, бессонной счастливой ночью и сиянием просветленных глаз! Гагарин, казалось, был с ними, среди них!

Они летели сердцами вместе со спутниками Земли, пущенными с советских космодромов. Они сами были населением спутника, мчащегося вперед!

Корешки от разросшейся на могилке сирени переселялись к домам, на уличные аллеи, давали свои всходы, расцветали там, где не росла прежде сирень.

Светики

Алмазная стояла на краю рукодельного кратера, ухающего вниз, под ноги, так что казалось, будто ты уже не на земле.

Карьер, знала она, давно жил своей, отдельной от людей жизнью. То затягивался густым туманом, словно табачным дымом, то наоборот, обнажал каждую свою чёрточку, как бы пытался вывернуться наизнанку. А то, будто расковырянное врачом дупло гнилого зуба, отдавал смрадом. Учёные люди называли это инверсией: сменой воздушных пластов при перепаде давления. В жизни, видно, тоже происходила инверсия.

Миг вечности потребовался, чтобы гигантская птица сточила клювом алмазную гору до небес. Люди выбрали подземную алмазную гору меньше, чем за полвека. Карьер «затапливали» — называли так — «затопление». На самом деле наоборот, должны были залить дно бетоном, чтоб не поднимались воды, и продолжать добычу: распростираться под землёй щупальцами штольней. Алмазная такие уже видела: им, ветеранам, устраивали экскурсию на «Интер». Подземные хладные полутёмные лабиринты, череда горизонтов с влажными соляными и кимберлитовыми стенками так и остались в сознании растопыренными пальцами. Словно бы их свозили на луну. И не кончалось изумление: неужели это все сделали люди?! И не какие-то там, а те, которых знала, среди которых жила? Да и она сама, в конечном-то итоге? Алмазная так и не могла понять, чего от увиденного в ней больше: гордости или ужаса?

Она вглядывалась вглубь карьера, в самое горлышко этого каменного зева. Едва различимо на дне его разворачивался, будто игрушечный, жёлтенький экскаватор и к нему кузовом пятился такой же крохотный сорокотонный «БелАз».

В нем, на пассажирском сидении, был её внучек, Андрейка. Привезли его, и она решила: пусть посмотрит, побывает в карьере. Это, конечно, запрещено, но ей начальник не мог отказать. Да и водитель, Паша — Павел Петрович, старейшина, лет около сорока в карьере.

Машина содрогнулась, словно живая, под десятками тон камня, брошенного в кузов ковшом экскаватора. Андрейка, не по годам длиннотелый, втянул голову в плечи, журавлём изогнул шею. Старый водитель со смехом потрепал его по острой макушке, на которую, как парнишке, видать, показалось, могли обрушиться камни. Мальчишка посмотрел на потолок кабины, над которой нависал большущий железный козырек. Распрямился, и с покаянными смешками повернулся к шоферу.

— А на первых-то машинах козырьков не было, — улыбался Павел Петрович, — это после придумали. Но тоже, сначала только над кабиной, так камень то в прожектор угодит, то в зеркало. Теперь целая танцплощадка!

Андрейка слышал водителя, будто через стекло. Стал тереть уши ладонями.

— Заложило? — догадался Павел Петрович.

— У меня так в самолёте было: когда самолёт взлетал, — вспомнил парнишка.

— Чего ж ты хотел, мы на полкилометра в земле. Тот же самолёт, только наоборот.

Из-под козырька над кабиной не было видно края карьера, только часть отвесной стены, по которой хотелось взобраться.

— Ты пальцами нос зажми и дуй.

— А вы не глохнете, что ли? — удивился Андрейка: водитель улыбался, как ни в чём ни бывало.

— Я-то что? Привык.

Мальчик последовал совету, в ушах хрустнуло, и гуденье экскаватора стало оглушающим.

Под новыми грохотаниями каменной груды машина заметно оседала. Парень сгибал теперь уже плечи, будто принимал на себя часть груза. Шофер улыбался с пониманием: машинный человек.

Павел Петрович привычными неторопливыми размерянными движениями снял ручку тормоза, включил передачу.

Андрейка знал систему управления легковыми машинами: там рукояти передач высоко торчат между сидений. Поэтому его очень удивляло, что в «Белазе», с которого вниз смотреть — будто со второго этажа — скорости переключались маленьким рычажком, как у инвалидки! Только у инвалидки он на руле, а здесь на панели, словно рубильничек.

Придавленная тяжёлым грузом машина плавно тронулась, медленно стала выползать на дорогу, которая широким собачьим языком выпадала из стены на дно карьера.

На склоне из-под козырька машины стало видно шире. Снизу карьер походил на громадную опрокинутую ступенчатую ракету. Ступени образовывала дорога. Она крупной винтовой нарезью поднималась вверх, по округлой стене карьера. Называлась: серпантин.

По серпантину, словно божьи коровки, ползли машины. Небо стояло вровень с землёй, и за краями кимберлитовой трубки, казалось, не было и не могло быть ничего, кроме того же бестелесного неба.

Выплыла белая тучка и обернулась добродушным снеговиком, изумлённо посмотревшим в кимберлитовый колодец. Небо отодвинулось за снеговика-тучку, и вернулось на место: стало опять высоким.

И в поднебесье, на краю карьера, будто парила бабушка вместе со своими «светиками» — Андрюша их высматривал, высматривал, но так и не увидел.

«Светики» — птицы такие, похожие на ласточек, только больше, как чайки, и совсем прозрачные. Поэтому их и не видно. Они нарисованы у бабушки на картинке. Но на самом деле — это души тех, кто, как бабушка говорит, навеки ушёл по алмазы. А карьер — он и не карьер совсем, а большое гнездо. «Светики» могут подниматься высоко-высоко. Так, что над трубкой — над их гнездом — образовалась озоновая дыра.

Андрейка торопливо глянул на дедушку за рулём — не заметил ли тот его улёта.

Тот, как бы между прочим, управлял тяжёлой машиной, то и дело посматривая налево, где вдоль каменной стены висели железные сети. Камнеуловители. Сети не были закреплены снизу, чтобы обвалившийся камень не рвал их на лету, а путался, меняя траекторию движения.

Камни всё-таки часто, словно ночные зверьки, пробегали перед колесами машины. Андрейка сначала удивлялся, что шофер ездит по одной и той же дороге уже сорок лет! Теперь понял: дорога одна, но она всё время разная.

Встречный «Белаз» взял левее, завернул в карман на дороге и остановился. А дед наоборот, пошел ближе к обочине.

— А почему вот эти ступени на карьере называются горизонт? — спросил Андрей. — Горизонт — ведь это там, где небо сходится с землёй.

— А кто него знает? — подивился Павел Петрович: сколько ездит, а такого вопроса не возникало. — Горизонт, он и есть горизонт…

Андрейка, привстав, глянул вниз. И хотя под дорогой выступали решётки, — отпрянул от окна, как видно, сообразив, почему «горизонт».

Павел Петрович со стыдом стал ждать вопроса: почему расстояние между горизонтами называется бермой? Но мальчишка, весь, вытянувшись, глядя перед собой, сказал:

— А вы когда-нибудь находили алмаз?

— Как же я его тут найду? — опешил старик.

— Но хотя бы видели?!

— Может, и видел, кто его знает, — неуютно заёрзал водитель на месте. — Едешь, блеснёт вдруг, а что это? Алмаз, или так что?

— А вы бы остановились, посмотрели!

— Хе-хе, будешь тут останавливаться, так…

— А если бы найти алмаз, то на это, что бы сразу можно купить? Джип можно?

— Если бы найти, то надо развернуться пошире, да бросить его подальше.

— Почему?!

— А потому.

Павлу Петровичу стало вдруг обидно. Ему, мальчонкой, только бы за баранку сесть — леденцов не надо! А как этих тут нынче растят? Алмаз бы на шельмочка найти, да джип купить. Поддавил резче гашетку газа. Машина юзанула на круче.

— Ух, так и улететь можно! — воскликнул мальчик.

— Мачмала, — пояснил хмуро дед. — Ну, вроде грязи. Воду вон резервуарами ловят, но все равно где-то пробивается, стекает.

Павел Петрович был недоволен собой: лет двадцать его не забрасывало на мачмале. Это молодые обычно газуют. Так и ребёнка угробить можно.

— Ты про алмазы бабку лучше спроси. Она их много находила!

Внук с улыбкой, наклонив голову, снова глянул на бабушку. Как-то не верилось, чтобы она находила алмазы. Волосы её, словно паутинки, расходились в стороны.

Бабушка, обычно посмеиваясь, вытягивала их и говорила, что это нити земли.

Она всё наоборот, чем все другие люди, видела. Изнутри земли. Человек старается, думает, говорила, что добывает ценные минералы, для себя и для украшений. А на самом деле — земля приманивает его красотой. Тяжело же ей, с кимберлитом в жилочках. Так же в чаге на березё — есть лекарства, чтоб человек снял больной нарост. В плесени — пенициллин. Вот вычистит человек все забитые земные поры — и нужен ли он будет здесь потом? Зачем? Соберут, может, самых работящих, да пошлют на иные планеты.

Не охота, чтоб так. Слетать куда-то Андрейка не против, но чтобы и здесь остаться.

Некоторое время ехали молча.

— Алмаз я не видал: на что он мне, алмаз? Я «вышибалу» зато придумал! — захотелось погордиться старому шоферу.

— Чего-о? — Андрейка подумал, что водитель говорит про какого-то кулачного бойца — «Вышибалу».

— Штырь такой железный. Выйдешь, посмотришь. Раньше то и дело: камень меж шин застрянет на задке — там спаренные шины, — пока едешь, он шину где-нибудь и пропорет. У «БелАза» колесо поменять — это не на легковушке и даже не на «КАМАЗе». Целая бригада нужна. И дорога перепружена: где тут разъехаться-то? Вот «вышибалу» и стали делать: чтоб камень вышибала, пока он ещё не залез меж шин. А теперь прямо с завода машины с «вышибалами». Они, заводские-то приезжают, расспрашивают нас: как и что?

Водитель заулыбался: вспомнилось, как она придумалась, «вышибала». Промучился полсмены с колесом, вечером выпил с устатку, стал ласкать молодую жену: а у ней груди-то, как спаренные шины — и медальончик меж ними. Вот она, «вышибала» и есть! Молодой был.

Встречная машина вновь прижалась и остановилась у левой стены. Улыбчивый якут за рулём приветственно поднял руку.

— Запомнил шофера? — радостно помахал в ответ дед. — Сейчас другой такой же поедет.

И точно: следующую машину и её водителя за рулём с приветственным движением руки можно было принять за повторившийся кадр.

— Двойняшки. Знаменитости! Я как сюда ехать, их в журнале на фотографии увидал. Вот такие, года по два, зимой, все в инее. А теперь, вишь, тоже карьеристы.

— Кто?

— Карьеристы. В карьере работаем.

Андрейка привстал: из-за края колодца показалась телевышка, крыша дома, а потом горизонт откатился, и просторы раскинулись необъятные — по одну сторону город, по другую разгоняющийся по взлетной полосе самолёт!

Как же хорошо, когда глаза видят ширь!

С карьера они пошли в Церковь. Алмазную не переставало удивлять и то, что здесь — голова так ясно держала пустошь да хлябь — вознесся золоченый Храм.

Она не то, чтобы стала верующей, но Бог всё чаще звал её для разговора. И она не видела, с кем ещё так могла поговорить.

Нравилось ей глядеть на иконы!

— А почему он такой старый? — внучек стоял перед иконой «Адам и Ева».

Адам на иконе был с седой бородой до колен — столетний. А Ева рядышком — лет шестнадцати.

— А потому, что жил, жил, Адам, без Евы, и уж устал жить, постарел весь. Тут Бог ему на утешенье Еву и дал.

Она думала про Андрея Николаевича: как он уже нажился, как устал, когда они повстречались. Понимать бы это ей тогда.

За жизнь она о нём столько передумала, что под старость у неё само собой стало получаться то, что он смолоду умел: стихи записывать, картинки рисовать.

— А почему у тебя на рисунке дяденьки с тележками такие большие? — удивлялся внук. — Выше облаков?

— Такими они и были, — помнила Алмазная.

Яркие фонарики вспыхивали в глазах внука. Как же походили эти огоньки на те далекие искрящиеся кристаллики в глазах учёного человека — надо же, как походили!

— А почему трактор и люди поднимаются по солнечным лучам? — допытывался Адрейка.

— А как бы ещё они сюда пришли?

Вечерело. Проглядывали звезды. Бабушка и внучек держали путь на Нижний поселок. Андрейка забегал всё время вперед: долговязый для своих годков, с длинными, выдававшимися, будто ветви ели, руками. Ни дать, ни взять — Вася Коловертнов, только как бы уменьшенный.

— Садитесь, подвезу, — остановилась рядом иностранная машина.

В былые годы так делали все, останавливались, если по пути, подвозили. Предложи деньги, обиделись бы — никогда не брали. Теперь иначе.

— Спасибо, — удивилась Алмазная. Внучек прижался к ней в явном желании поскорее забраться в красивую машину.

Сели на заднее сидение. Радио с двух сторон, словно ладошами, шибануло по ушам. Передавали «новости».

— Что творится! — громче радио прокричал водитель. — Коммуняки были, драли. Это ж надо, у Георгадзе, бывшего Секретаря Президиума Верховного Совета — 8 килограмм одних бриллиантов нашли! Бриллиантов, не считая валюты и золотых слитков! Я когда об этом прочитал, волосы дыбом, ну, думал, воры!

Парня за рулем Алмазная не припоминала: не знала она уж их, молодых. Но он, видно, её знал.

— А теперь смотрю: да они дети в сравнении с демократами. Младенцы! Что там восемь килограммов?! Весь Гохран, считай, подломили! Понаделали совместных предприятий по огранке, и концов не найти! Накрыли только одну «Голден АДА» — они на двести миллионов страну нагрели! А у нас таких — больше сотни!

«Новое мышление», — вспомнила она передачу по телевизору. В ней старик с вислым подбородком и щетинившимися бровями сжигал партийный билет. Он долго водил огоньком зажигалки по «красным корочкам», но те покрывались копотью и никак не хотели загораться. Тогда трясущимися руками одутловатый старик вывернул билет наизнанку, и огонь покатился по гербовой бумаге. И так вдруг старик заулыбался, странно просветлел лицом, стал вертеть билетом, улавливая яркое пламя, словно готовил растопку. Бережно, оберегая руку, положил в пепельницу пылающий билет, который покорежился, превращаясь в черный сургучный сгусток. Над догорающим документом новомыслящий человек с тем же утешением дал отповедь партократии, «навсегда уходящему прошлому», где на его долю выпали гонения и борьба с системой. И только когда старик заговорил о Бобкове, талантливом учёном, идеи которого в те суровые годы он, единственный, отстаивал и пробивал, Алмазная признала в человеке на экране своего бывшего сокурсника, вечного, как выяснялось, куратора. И простила вдруг ему всё: спасибо, что помнил, что всегда, выходит, понимал, кем был Андрей Николаевич для этой земли.

— Израиль на миллиард долларов необработанных алмазов продает! А где он их, спрашивается, берет?! — Негодовал парень. — У них ведь ни карата не сами добывают! Да что Гохран! Всю страну разбазарили! Рынок у них!..

Вася ей увиделся, Коловёртнов. Недавно он дал о себе знать. Прислал письмо. Да таким еще бисерным почерком написанное, с виньеточками, будто всю жизнь где-то при конторе работал, а не землю кайлил. Вася сообщил, что стал коммунистом. В партию он вступил после августа девяносто первого года, когда распалась страна Советов. На минувшем собрании члены районной партийной ячейки единогласно избрали Василия Коловёртнова секретарём по идеологии. А на Первомай ему было доверено нести красное знамя. И Вася гордо пронёс бьющейся на ветру флаг по центральной районной улице впереди колонны демонстрантов.

— Всё на вашем горбу! — . — Я про ваше поколение, говорю! У меня, батя, тут с шестьдесят третьего. Беспартийный коммунист. За жизнь на Севере едва на квартиру заработал! Помню, в Ленинград прилетели, я в восьмом классе тогда учился! Пришли в гостиницу, а нас не селят. Я ему говорю, сунь четвертак. А он: да как же, неловко! Я у него паспорт взял, четвертак в него положил, подал в окошечко — я, пацан! — и нам тут же люкс нашёлся! Тогда на вашем горбу ехали! А сейчас — поедом сжирают всё, что вы сделали! Ведь это надо было столько понаделать — до сих пор разворовать не могут!

«Инверсия», — подумала Алмазная. Жизненная инверсия представала сном. Причём сном, приснившимся не ей. Сном чужого человека.

Чужой сон утягивал в свою тесную пустоту, где не пели птицы, не шептали деревья, не пахли цветы, не шумела река, не пылал костёр и не томилась высоким зовом душа. Мир превращался в скрученный кукишь. И даже Васе Коловёртнову, который виделся молодым, гордым и небывало сильным, не удавалось выскользнуть из этой крепко сложенной фиги. Он так и застревал меж чьих-то неведомых пальцев с высоко поднятым красным знаменем в руке.

— Останови, — тихо попросила Алмазная.

— Вы что, обиделись на что-то? — притормозил парень.

— Пойдем мы. Пешком. Мне пешком привычнее.

— Ну, баб, — заныл Андрейка. — Баб!

Она вытянула его молча, махнула виновато парню рукой — душевный парень-то, заботливый. И машина у него хорошая. Богатая. А покоя в душе нет.

Андрейка нехотя вышел за бабушкой, но, скоро, из её руки в его, видно, перелилось радостное чувство.

Звезды сверху смотрели. Мир вновь делался удивительным и привольным.

Алмазная могла видеть себя и внука, бредущих по земле, оттуда, из-под небес. Или даже из-за небес. С планет Урана или Нептуна, у которых, как пишут, может, и вся поверхность состоит из алмазов, потому они так и блестят.

Оттуда, с Нептуна и Урана, где они примостились с Андрейкой, хорошо виделась вся Земля. В её Северном полушарии зияла небольшая лунка, выкопанная сорванными с отчих мест, жаждавшими обрести свое, прирасти к родному, людьми. Их души и нашли себе место в ней, как птенцы в гнезде. И те, кто упокоился недалече, и те, кого схоронили в иных землях.

Выше всех, в высь почти необозримую возносился Андрей, прежде других и ушедший. И Елена, какой и была в жизни, величественно устремлялась за ним.

Она ушла совсем недавно. Приезжала — успела напоследок. Постояли рядом. Сделались они теперь похожими. Не было у ни у той, ни у другой повода головы клонить, а внутри маету держать — был.

— Винишь себя до сих пор? — спросила Алмазная.

— Виню, — ответила Великая Алмазница.

— Вини. Я себя во всё время виню.

— Ты-то в чём могла быть повинна?

И Алмазная услышала ту давнюю, давно уже отслоившуюся и отлетевшую в гарь снисходительность, которую знала прежде.

— Я-то и повинна, — тоже снисходительно усмехнулась и она.

Великая уехала, и очень скоро вернулась уже невидимой.

Словно бы напевая, высоко витал образом птицы и сменщик Андрюша. Прозрачные сросшиеся сердечки бились в его груди.

И Бернштейн озоровал, выделывал кружевные петли, как голубь: хоть он и не цыган был, а всё одно — цыган.

Души всех, коснувшихся неодолимого камня, поднимались в полёте, став прозрачными острокрылыми птицами. Уносились в сияющем кружении высоко-высоко, за Уран и Нептун, в бесконечность. Их было много, этих прекрасных птиц, видимо-невидимо, и всем здесь хватало места, и не могли они наиграться, наплаваться в воздушном в танце: в нескончаемом танце единения душ.

Алмазной виделась и старая глубокая лунка с обратной стороны Земли, с противоположной. Над ней тоже кружили дивные птицы. Только их было мало. Очень мало. Они кружили — величественные и навсегда одинокие.

Светящиеся лучи восходили из Северного и Южного полушарий, и Земля казалась тугим клубком шерстяных ниток, нанизанным на вязальные спицы.

Content

Владимир Карпов
Танец единения душ
(Осуохай)

Нездешние

Христов камень

Крючочек-петелька

Пылающий лом

Белое платье

Магма

Рядом

Петлистая река

Чаша

Дом

Три круга

Другая планета

Сросток

Цветущая сирень

Светики