Наша фантастика № 3:

ЗВЕЗДНЫЙ МОСТ-2001

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Дорогие читатели!

Перед вами — специальный выпуск альманаха «Наша фантастика», озаглавленный «Звездный Мост». Почему так? Ответ прост: этот выпуск альманаха целиком составлен из произведений, любезно предоставленных лауреатами премий, участниками и гостями ежегодного Международного фестиваля фантастики «Звездный Мост» в Харькове.

«Звездный Мост» впервые был проведен в октябре 1999 года, собрав на своих мероприятиях более двух тысяч человек, и сразу стал событием международным. Помимо гостей из СНГ, приезжали участники из США, фестиваль активно освещался средствами массовой информации Украины и России, в том числе газетами «Книжное обозрение», «Независимая газета», «Книжник-Ревю», журналами «Питер-book», «Если», «Уральский следопыт» и др. В 2000 году программа фестиваля была существенно расширена, увеличилось и число участников. Искренне надеемся, что эта тенденция будет сохраняться и впредь.

Уже два года профессиональные писатели, литераторы, молодые авторы, художники, переводчики, критики, издатели, редакторы, корреспонденты газет, журналов, радио и телевидения, просто любители фантастики приезжают в Харьков из многих городов России и Украины, а также из Беларуси, Прибалтики, США. Из писателей в «Звездном Мосте» успели принять участие Василий ГОЛОВАЧЕВ, Сергей ЛУКЬЯНЕНКО, Александр ГРОМОВ, Олег ДИВОВ, Николай БАСОВ, Алексей КАЛУГИН, Лев ВЕРШИНИН, Марина ДЯЧЕНКО, Петр ВЕРЕЩАГИН, Владимир АРЕНЕВ, Владимир КРЫШТАЛЕВ, Виктория УГРЮМОВА, Владимир ВАСИЛЬЕВ, Николай ЧАДОВИЧ, Евгений ЛУКИН, Юлий БУРКИН, Леонид КУДРЯВЦЕВ, Алексей КОРЕПАНОВ, Андрей БЕЛЯНИН, Роман ЗЛОТНИКОВ, Антон ПЕРВУШИН, Николай БОЛЬШАКОВ, Гинтас ИВАНИЦКАС, Дмитрий СКИРЮК, Генри Лайон ОЛДИ (Дмитрий ГРОМОВ и Олег ЛАДЫЖЕНСКИЙ), Андрей ВАЛЕНТИНОВ, Алексей БЕССОНОВ, Александр ЗОРИЧ, Андрей ДАШКОВ, Федор ЧЕШКО, Григорий ПАНЧЕНКО, Александр ЗОЛОТЬКО, Юлия ГОРИШНЯЯ, Дмитрий ДУДКО (БАРИНОВ) и другие.

На фестивалях были аккредитованы специальные корреспонденты московских «Книжного обозрения» и «Независимой газеты» («Ех Libris НГ»), а также многих харьковских и общеукраинских газет, журналов, радио- и телеканалов. В фестивале участвовали представители крупнейших московских издательств «ЭКСМО-Пресс» и «Центрполиграф», издательства «Эриданас» (Каунас), а также журналов «Химия и жизнь», «Звездная дорога» (Москва), «Порог» (Кировоград), «Питер-book» (СПб), «Империя» (Каунас), «Неведомый мир» (Харьков).

В программе фестиваля, помимо торжественного открытия, — творческие встречи с писателями и издателями, презентации новых изданий и книжных серий, вручение литературных премий, пресс-конференции, диспуты, доклады о современном состоянии фантастики, работа семинара молодых авторов, выступления мастеров воинских искусств, «уличное телевидение», художественные выставки, чемпионат по пейнтболу и многое другое.

Немного о премиях фестиваля. Премии вручаются по результатам общего голосования всех участников «Звездного Моста». Это как распространенные на других подобных конвентах премии «За лучший роман», «За лучшую дебютную книгу фантастики», так и призы уникальные, вручаемые только на «Звездном Мосту». Среди них: «За лучший цикл, сериал и роман с продолжением», «Эпиграмма-Ф» (за лучшую эпиграмму на писателя-фантаста или на фантастическое произведение), «Портрет Дориана Грея» (за лучшую неопубликованную иллюстрацию к произведению отечественной фантастики), «Мастер Фэн-До» (за лучшее изображение боевых искусств в фантастике). Кроме того, на «Звездном Мосту» впервые была реализована система с вручением премий не за одно, а за три лучших произведения в каждой номинации («золото», «серебро» и «бронза»). Также на «Звездном Мосту» вручается и ряд других премий.

Фестиваль проводится на базе Харьковского национального университета им. В. Н. Каразина (ХНУ). Председатель оргкомитета фестиваля, его главный вдохновитель и «крестный отец» — Николай Александрович Макаровский, кандидат физико-математических наук, доцент ХНУ, зам декана физического факультета, бессменный председатель харьковского КЛФ «Контакт».

Среди организаторов фестиваля — Харьковский национальный университет, творческая мастерская «Второй блин», харьковский КЛФ «Контакт», харьковская школа карате стиля «годзю-рю».

Участие в фестивале могут принять все желающие, в том числе простые фэны, читатели, любители фантастики, а не только писатели или издатели. Приглашаем всех, кто интересуется современной фантастикой!

Более подробную информацию о фестивале можно получить в сети Internet на сайте «Звездного Моста» по адресу: http://www.rusf.ru/star. Там же можно подать заявку на участие в фестивале.

И напоследок хотелось бы поблагодарить тех, без чьей помощи предыдущие фестивали навряд ли могли бы состояться. Это в первую очередь Харьковский национальный университет им. В. Н. Каразина (ХНУ), а также туркомплекс «Турист», полиграфическая фирма «Катран КПК», газета «Вечерний Харьков» и пейнтбольный клуб «ЭЛОТ К».

Особую благодарность оргкомитет фестиваля приносит московскому издательству «Центрполиграф», выпустившему в свет альманах «Звездный Мост», который вы держите в руках, и персонально ответственному редактору по фантастике «Центрполиграфа» Василию Мельнику, который курировал этот проект. Также от души благодарим всех авторов и художников, предоставивших для данного выпуска свои рассказы, повести, статьи, рецензии и рисунки. Огромное спасибо, друзья!

Кстати, это первый в истории отечественной фантастики случай, когда по итогам конвента (фестиваля) выходит полноценный альманах, представляющий творчество лауреатов, участников и гостей фестиваля. Искренне надеемся, что хорошее дело будет продолжено, и по итогам «Звездного Моста-2001», который пройдет в Харькове с 13-го по 16 сентября 2001 года, будет издан еще один аналогичный сборник.

До встречи на «Звездном Мосту» и на страницах «Нашей фантастики»!

Оргкомитет Харьковского Международного фестиваля фантастики «Звездный Мост»

ПРОЗА

Андрей Дашков

ПРОПУСК

1. Она

О том, что было раньше, трепаться незачем, хотя от дел своих прошлых не отрекаюсь. Вспоминать такое — все равно что в дерьме ковыряться. А начну вот с чего.

Я лежу в кювете возле перекрестка: ноги — в канаве, голова — вровень с асфальтом. На другой стороне дороги залег Ванька. Его мотоцикл спрятан в кукурузе метрах в пятидесяти от меня, чтобы не заметили издали. С этой же целью с него содран весь никель-хром. Траурная получилась тарахтелка, ничего не скажешь. Когда Ванька сидит на ней в своем кожаном прикиде — вылитый Черный Мститель. То бишь Осип Одноглазый из легенд бродяжьих. Правда, про Осипа сказывали, что он в молодые годы лошадок всяческой технике предпочитал да все больше глухими окольными тропами пробирался. А нам с Ванькой простор и скорость подавай — так, чтоб дух захватывало и в ушах свистело! Но и на просторе не больно разгуляешься; то и дело рожей в пыль падаешь, коли жить не надоело. Вот как сейчас, для примеру.

Чего мы ждем, непонятно, но я доверяю Ванькиным инстинктам. У него нюх на всякого рода опасности. Зато я лучше стреляю. Потому и терпим друг друга — пока это выгодно обоим. Ну и ясное дело, без сунь-высунь не обходится.

Из-за шума этой чертовой дикой кукурузы ни фига не разберешь. Как назло, поднялся ветер. Поля простираются до горизонта, спрятаться практически негде. Любой человечек на дороге — будто таракан на столе. Не говоря уже о тачке.

Волны гуляют по кукурузе. Толку от нее никакого, початки еще не созрели. Солнце садится, и я прикидываю, что скоро оно будет бить прямо в глаза. Гнилой расклад. Вдобавок щебень впивается в пузо. Вскоре это мне надоедает, и я приподнимаюсь, чтобы глянуть, как там Ванька. Он в оба глаза пялится в ту сторону, куда нам очень хотелось бы пробраться, но сразу замечает меня боковым зрением, делает страшную морду и машет рукой — ложись, мол, дура!

А чего тут ложиться? Поздно уже. Я поворачиваю голову — мамочка моя родная! Кукурузники повылазили из укрытий и прут на нас лавиной. Значит, самое время сматываться. Не повезло нам сегодня, не проскочим. Надо пробовать другую дорогу, во всяком случае в другой раз. А сейчас найти бы только Спокойное место, где можно переночевать, голод-жажду утолить, мирной беседе предаться…

Да, вот такая я — мечтаю о всякой чепухе, когда жить остается, может быть, пару минут. Принцип у меня такой: «Думай о хорошем». Это называется то ли оптимизм, то ли кретинизм. Наверное, и о Ваньке я слишком хорошо думала. Подвел меня, стервец. Ой подвел!..

Кукурузники были как на подбор — молодые, дурные и наглые. Совсем сопляки, рожи безволосые и прыщами усыпанные. И откуда только непуганые дебилы берутся — вроде их давно перебить должны были! Но нет, оказалось, что племя идиотов самое большое и неистребимое. Они количеством берут. Толпой кого угодно задавят; патронов на них не напасешься…

Эти вот даже не перебежками, а цепью наступали. Чуть ли не строем, будто на каком-нибудь долбаном параде. Все до единого были вооружены, но не стреляли. Хотели живьем взять — меня, конечно, в первую очередь, однако для забавы им и Ванька сгодился бы. Мне-то что — может, с кукурузниками и неплохо побаловаться, — но сдаться без боя злость не позволяла. Что ж мы, бродяги, хуже и трусливее этого оседлого дерьма?!

Отучу я вас, недоноски тупорылые, в психические атаки ходить!

Затвор передернула, встала в полный рост, словно в тире, и бабахнула длинной очередью. Прежде чем ухо заложило, успела услышать только, как Ванька заорал: «Твою мать!..» Свою дешевле, дурак! Хотел отлежаться, да? Думал, кукурузники твою тарахтелку не засекут? Решил, что тебя легко туда пропустят — с ходу влетишь, да еще с девкой на заднем сиденье? Нет, голуба, так в жизни не бывает — это я поняла еще когда трусы кровью не пачкала.

А теперь я совсем умная. Потому и просекла: ловить тут больше нечего. Положила всех гадов — кого в щебень мордой, кого в асфальт, а кого и в собственную юшку, — и давай деру!

Но то плохой был день. Куда ни кинь — везде гоплык! Перед тем я пятку растерла в чужих новеньких сапогах, которые были на размер больше, чем надо; опять же менструация в самом разrape — бегать трудно; да еще четыре полных рожка к поясу привешено. Так что у меня получился не бег, а последний вальс больной коровы.

А Ванька, падла, смекнул, что я за него половину опасной работы сделала. Гляжу — он уже тарахтелку из зарослей выкатывает. Я ему кричу: «Прикрой, зараза!» — потому как кукурузники начали рожи свои из пыли вынимать и погремушками звенеть. Куда там! Ваня мой даже не оглядывается, ножкой дрыгает, движок завести пытается. И такая меня ярость взяла — чуть не задохнулась! Напарничек называется — как до первого гнилого дела дошло, так сразу и скурвился… Хотелось очередью по нему полоснуть — желательно, чтобы бензобак взорвался. И гори ты, Ванек, синим пламенем!

Но я взрослая трезвая баба — все-таки уже не тринадцать лет, а целых девятнадцать. Потому взяла себя в руки, зубами скрипнула, обиду схавала и решила, что нельзя лишать себя мизерного шанса. Без мотоцикла здесь делать вообще нечего; после того как я столько «кукурузы» положила, они меня вряд ли жить оставят. Боль превозмогла и снова зашаркала копытами — а вдруг успею? Но тогда, Ванечка, будет у нас с тобой серьезный базар…

Ага, вот и пульки над ухом засвистели. Страшно? Нет, весело! Небо голубое и бездонное, облачка несутся, равнина до горизонта, ветер гуляет, адреналин по мозгам бьет сильнее любого бухла — жизнь!!!

Но, видимо, недолгая.

2. Он

По ее словам, за последние девять месяцев земля показалась ей адом. Но ад еще был у нее впереди.

Я слушал рассказ этой глупой телки и думал: «Не волнуйся, детка, провожу до самой преисподней. А вот сынку твоему придется чуток задержаться. Годков на шестьдесят». Почему-то я был уверен, что у нее родится именно сынок. Должно быть, это нашептала мне Черная Масья[1] — прошлой ночью, в пророческом сне. Да и не хотел бы я заполучить бабью плоть на очередной пожизненный срок!..

Мое время таяло стремительно; мне позарез нужен был преемник. И я уже точно знал, что некоторые вещи он должен впитать с молоком матери — в буквальном смысле слова. Иначе не осуществится то, что я ему предуготовил.

Я сидел в бывшей конторе на старом заброшенном заводе. Это была унылая тесная клетушка, часть которой занимали металлический шкаф и стол. На стене висел календарь с голой красоткой за две тысячи истлевший год. У красотки был отвратительный шоколадный загар и невероятно белые зубы.

Я с удобством разместился в мягком кресле, из которого два часа тому назад выгрузил скелет с пулевым отверстием в черепе. Его «улыбка», посланная с того света и обращенная ко всем живущим без разбора, была, ясное дело, саркастической. И он был прав — с тех пор как я почувствовал дыхание Костлявой на своем затылке, я стал ходячим фонтаном черного юмора. Этот поганый мир не заслуживал ничего другого. Над ним можно было только смеяться — в перерывах между стонами боли и отчаяния или тщетными попытками что-нибудь изменить. И я любил его таким. Я сам был одним из тех, кто ввергал людишек в отчаяние, и ни минуты не сожалел об этом. Но настал мой черед уходить. И теперь я жаждал утопить остающихся в крови и грязи.

Однако сейчас я заткнул фонтан и сидел тихо. Слушал. В двухстах шагах от меня в огромном здании цеха горел бродяжий костерок, вокруг которого сидели шестеро. Среди них — эта самая молодая баба с раздутым брюхом.

О, как долго ждал я подходящего случая! Давненько не встречал беременных; уже и не надеялся заполучить младенца, но, кажется, ночь обряда все-таки наступит! Моя ночь. Если все сработает, я еще поживу. Покопчу это небо сажей, погуляю по темной стороне… в новой, здоровенькой плоти.

Костер был умело замаскирован, и я не видел даже малейшего отблеска на уцелевших стеклах. Зато котик Барин видел и слышал все. Чудесный, послушный котик. Он подобрался к бродягам так близко, как только можно — без риска быть замеченным. Я «смотрел» его глазами, прекрасно видящими в темноте, и «слушал» его ушами, способными уловить малейший шорох мыши в подполе. При этом сам Барин был черным как ночь и бесшумным как тень. Я подобрал его издыхающим трехнедельным котенком и, кажется, неплохо поработал над ним. Во всяком случае, он полезен настолько, насколько вообще может быть полезна четвероногая тварь. Однако в моем распоряжении были еще нетопыри, ящерицы, змеи, крысы и прочая мелкая живность. Эти не предают. Они просто умирают после того, как я использую их. Так зачем же мне двуногий напарник, от которого пришлось бы ежеминутно ожидать слабости или предательства?

Спустя пару часов бродяги обменялись своими байками, новостями, сплетнями и приготовились спать, выставив часового.

Осторожные многоопытные топтуны, но мне было плевать на их осторожность. Я уже выбрал ту, в которую вопьюсь, словно невидимый клещ, и буду сопровождать повсюду до того самого момента, пока не начнутся родовые схватки. Надеюсь, она будет при этом одна. В противном случае придется избавиться от досадных помех. Любой ценой. Действительно ЛЮБОЙ ценой. В мои последние ночи я почувствовал вкус жизни. Она была горьким медом. Временами отвратительным, но его хотелось еще и еще…

Рис. А. Дашкова

3. Она

Завелся, Ванечка, завелся, сучонок — метров десять не добежала. Он прыг в седло и рванул с места с пробуксовкой — только щебень по моим джинсам застучал. Это он, красавец, умеет — пыль в глазки девичьи пустить. А ведь надо было подождать каких-нибудь пару секунд! Пришлось повернуться и отстреливаться, чтоб меня не подранили. Получилось, что я его, скотину, еще и прикрыла!

Когда я заставила уродов залечь и снова глянула в ту сторону, куда Ванька дернул, то чуть автомат не выронила. Это ж надо — какая судьба все-таки сука! Наперерез мотоциклу из кукурузы баба с ружьем выскочила — здоровенная бабища, лет двадцать восемь, кровь с молоком, вымя — как мой патронташ. То ли в плену была у оседлых и охранника сиськами задушила, то ли без мыла проскочить захотела туда же, куда и мы.

В любом случае я сразу поняла, что убивать моего бывшего дружка она не собирается. Хотя запросто могла прикладом перетянуть — и полетели бы Ванька и его тарахтелка в разные стороны!.. Он еще вилять пытался, объехать эту булку сдобную, но бабища на него ружье наставила, и пришлось ему притормозить. Между нами: он, болван, дроби страшно боится. Когда одна дырка, говорит, ничего, а вот когда много… плохо заживает. Ну а если бы эта стерва в него с трех шагов засадила, его дурную башку враз с плеч сдуло бы.

В общем, на мое законное место, кровью и потом заслуженное, вскоре упала ее толстая задница, да так, что амортизаторы заскулили и тарахтелка до выхлопных труб просела. Ванька газ до упора отвернул, и полетели голубки к новому счастью. Мне осталось только вонючий выхлоп глотать, материться про себя и ждать, пока кукурузники станут в меня напоследок свои стояки засовывать. И тут тварь эта смышленая обернулась и показала мне средний палец. Да еще залыбилась на все тридцать два.

Этого я уже вынести не смогла! Если суждено подохнуть, так я с собой и вас, ловкачей, прихвачу, для приятной компании. Подняла автомат и знала, что не промахнусь, — с такого расстояния я никогда не промахивалась. Пальцем крючок потянула — и в этот самый момент какой-то гаденыш из мелкокалиберной пукалки мне в руку попал!

Дернулась, зажмурилась от боли мгновенной, выстрелила мимо. Приклад не сумела прижать как следует — отдачей плечо ушибла. Короче, все испоганила. А потом уже поздно было голубков на взлете подстреливать; пришлось собственную задницу из беды выручать. Опять в кювет рухнула, колени ободрала, и весь кайф будто ветром сдуло! Никакого удовольствия от такой войны. Спрятаться негде, смыться не на чем; кукурузники рано или поздно окружат, свинцом нашпигуют, а то и поле подожгут — и будет жареный бифштекс из ядреной девки. Свежайший. С кровью.

Кстати, кровь из раны пропитывала рукав рубашки. Руку я кое-как ремнем выше локтя перетянула, не забывая поглядывать по сторонам — вдруг молодые и дурные из щелей полезут. Но те поодаль между собой перегавкивались и даже меня звали. Развлечься приглашали. Обещали, что с ними будет весело. Нет, сынки, по-настоящему весело мне уже ни с кем, наверное, не будет… Только как оборону держать? Ни воды, ни жратвы — все в сумках осталось, к тарахтелке притороченных. Попался бы мне сейчас Ванечка — настругала бы его тонкими ломтиками и член пятаками нарубила бы!..

Но Ванечка далеко, а гоплык близко. И надо что-то делать. По мне — пусть самое худшее случится, лишь бы не лежать и тупо смерти дожидаться.

Однако долго лежать и не пришлось. Я услыхала шум мотора — явно что-то большое перло, грузовик или автобус. Оттуда же, откуда и нас с Ванькой принесла нелегкая. Кукурузники притихли. Везло им сегодня: добыча сама шла в руки. Еще один болван прирулил — и это за один вечер! Я представила, как оседлые сейчас расползаются по зарослям, радостно потирая ладошки, от онанизма мозолистые. Мотоциклиста не завалили — теперь уж они постараются на славу, следующую жертву им упустить ни в коем разе нельзя…

И для меня тоже забрезжила надежда — авось и выскочу под шумок! Нужно только не зевать и рассчитывать исключительно на себя. Я воткнула двойной магазин и приготовилась стрелять. В водителя или в кукурузников — это уж как придется.

Двигатель ревел совсем близко. Да, это был автобус — старый, раздолбанный, мало на что годный. На таком далеко не уедешь.

Но мне далеко не надо. Колеса есть, и спасибо… Сначала я увидела крышу и часть лобового стекла. Вверху с незапамятных времен была прикреплена панель с обозначением маршрута, которую, наверное, просто поленились отодрать. Должно быть, я еще и на свет не появилась, когда эти надписи что-то значили. А сейчас панель выглядела как нелепая хохма. Маршрут номер один. «Центральный парк культуры и отдыха — Аэропорт». Культуры и отдыха! Помереть можно со смеху! Будет вам, отдохнувшие и окультуренные, «аэропорт»! Взлетите прямиком на небеса без всяких приспособлений…

Я уже видела залысины на голове водителя, когда неподалеку от меня из кукурузы вылез какой-то хмырек, который, кажется, не подозревал о моем присутствии. Что ж, я всегда была низкого мнения об организационных способностях оседлых. В руках хмырек тащил смотанную «колючку».

Нет, так не пойдет! Хочешь меня последнего шанса лишить, гаденыш?.. Хорошо, что меня подстрелили в левую руку. Правой я достала нож из-за голенища сапога и метнула по всем правилам. Спасибо, папочка научил, прежде чем сам сгорел заживо в своей же тачке!

Клинок вонзился хмырю в горло, и тот умер без лишних звуков. Клубок «колючки» остался валяться в кювете, а я на всякий случай подползла поближе. К трупу прислонилась, ножик свой выдернула и потихоньку начинаю наверх выбираться. Дураки-кукурузники напрасно ждали подарка в виде автобуса с шинами продырявленными. Но это даже хуже — если начнут палить, то прострелят покрышки наверняка.

Автобус выскочил на пологий спуск. Красное закатное солнце отразилось в лобовом стекле, и я ни черта не могла разглядеть. Через пару секунд до оседлых дошло, что с «колючкой» не получилось, и раздался залп. Автобус притормозил и вильнул в сторону. «Жми, дурак!» — мысленно завопила я, потом сообразила, что на такой скорости все равно не сумею вскочить. На мое счастье, створки передней двери были выломаны. Вот он, мой единственный шанс! Чертовски малый шанс, однако я готова была зубами цепляться за бампер, лишь бы выбраться из передряги…

Не ожидала, что это окажется таким трудным — сделать несколько шагов под огнем навстречу железной коробке, пьяно вихляющей из стороны в сторону. Я представила себя со стороны — грязную, окровавленную лахудру с автоматом в руках. Пожалуй, на месте водителя размазала бы такую по асфальту — на всякий случай, чтоб не рисковать.

Но у того уже не было подобных забот — во лбу у него появилась черная дырочка, а через несколько мгновений он повалился на бок. Неуправляемый автобус катил прямо на меня. Двигался он, между прочим, не так уж быстро, но мне казалось — несся. Я отступила в сторону и пригнулась, гадая, что ждет меня там, внутри, даже если у меня получится этот безумный трюк, — пуля в лицо сразу или затяжное «веселье» вкруговую со всей бандой. Однако, насколько я могла судить, из автобуса вообще не стреляли. И людей в салоне не было видно. Залегли? А может, все-таки одиночка? Герой недоделанный. Что ж, тем лучше.

Пять метров, три, один… Пора. Я рванулась, и в глазах потемнело от боли. Автомат, казалось, весит целую тонну. На каждой ноге висело по цементному башмаку. А движущийся проем двери был таким узким… Черт, что за звуки? Визги чьи-то панические. Или это у меня в ушах звенит?..

Прыгаю. Отрываюсь от земли. Лечу. Автомат перед собой выставила. Схватиться не за что. Раздираю руки о загнутые края листового металла. Вдобавок мертвый водитель свалился в проход. И когда я ребрами ударилась о ступеньки, то очутилась с ним лицом к лицу. От него разило каким-то пахучим дерьмом, которым оседлые иногда мажут свои морды, чтобы быть попривлекательнее.

А в салоне визжали насмерть перепуганные детишки. Этот визг я с тех пор ни с чем не спутаю. Хоть я и со спекшимися мозгами была, но обстановку оценить пыталась. Жить очень хотелось… Что это за молодняк тут?! Слишком маленькие, чтобы стрелять? Дай-то бог! Но сейчас мне было не до них.

Ох, мои бедные ноги! Подковы скрежетали об асфальт, пока я не очухалась и не нашла в себе сил подтянуть копыта. Влезла. Выдохнула. Слюну кровавую сплюнула. Что теперь? Не расслабляйся и не жалуйся; все ведь только начинается, детка!.. Моей задачей было удержать автобус на дороге, не сгореть в кювете и не дать ублюдкам продырявить колеса.

Оттолкнув мертвеца, я кое-как забралась на место водителя. Судя по ощущениям, трещину в ребре точно заработала. Кроме того, прокусила щеку и чуть не выбила себе передние зубы. Ну и красотка была бы! Про грудь уже не вспоминаю — что-то там справа давно меня беспокоит, после того как прикладом стукнули…

Эх, где наша не пропадала! Я бросила автомат на бедра, схватила рулевое колесо и до предела утопила педаль газа. Дохленький движок натужно взвыл, но жестянка все-таки заметно ускорилась. Оба зеркала были разбиты, и я не знала, что творится сзади. Впрочем, догадывалась. Пули градом барабанили по корпусу, а покрышки, кажется, до сих пор оставались целыми.

Я не могла поверить в такое чудо, однако раз в жизни, говорят, и чудеса случаются. Лишь бы не нарваться на засаду впереди. Дайте мне дух перевести, гады; дайте раны зализать, и всех я вас тогда в гробу видала!..

Кровь заливала глаз — бровь была рассечена, что ли. Я все-таки улучила момент, чтобы посмотреть назад. У детишек хватило ума попадать в проход и не подставлять головы под пули. Так они и лежали вповалку, скуля, будто слепые щенки… Целых стекол в салоне давно не осталось. Стрельба почти прекратилась, зато теперь нас преследовал пикап, набитый кукурузниками. Ого, оседлые начинают осваивать бродяжьи приемчики!

Я выматерилась и резко дернула рулем. Пикап едва не ткнулся в мятую задницу автобуса своим бампером, но вовремя отвалил в сторону. Я снова обернулась и поняла, что дело хреново. Крупнокалиберный пулемет на турели — это серьезно, и не стоило ждать, пока мою жестянку разорвет в клочья и она рассыплется на ходу… Спасибо, хоть дорога впереди прямая. Я схватила автомат и на несколько секунд бросила руль. Высунулась из окна и всадила в пикап весь магазин.

Ствол, конечно, увело, но мне подвалила удача. В смысле, автобус тряхнуло на колдобине так удачно, что я замочила и водителя, и стрелка в кузове пикапа. Тачка вылетела с дороги на кукурузное поле и несколько раз перевернулась, ломая турель и разбрасывая тела будто тряпичных кукол. Приятная картинка, но досмотреть до конца мне не удалось — правые колеса автобуса уже шуршали по гравию обочины и камни бомбардировали днище. Я с трудом выровняла неповоротливую жестянку и продолжала давить на газ до тех пор, пока не убедилась, что владения кукурузников остались позади. Особой радости не испытала — наверняка миновала далеко не последняя и не самая страшная угроза. Ну что ж, никто и не обещал, что дорога туда будет усыпана розами. Было бы легко — очередь из фраеров дешевых стояла бы. Не протолкнешься.

4. Он

Барин зашевелился и начал пробираться поближе к костру, чтобы стащить какую-нибудь жратву. А вот это уже лишнее, братец!.. Я будто смотрел киношку на внутренней стороне закрытых век. Странная, искаженная картинка, да еще в непривычном ракурсе — Барин крался, припадая к выщербленному цементному полу. Я остановил его, послав жесткий приказ, и велел вернуться. Когда-нибудь жадность погубит тебя, котяра:

Неужели тебе мало мышей, которых я привожу прямо в твои когти? Ну так я заставлю тебя охотиться, проклятый лентяй!..

Убедившись, что Барин возвращается, я прервал контакт и открыл глаза. Несмотря на отсутствие луны, я видел довольно отчетливо. Вся жизнь прошла в потемках, и теперь яркий солнечный свет лишь слепит меня. Поневоле приходится действовать ночью, а днем забираться в норы потемнее.

Внизу был гигантский цех, наполненный мертвыми проржавевшими механизмами. Кое-где возвышались холмики нанесенной ветрами Земли, на которых бурно разрослись вездесущие сорняки. Эти холмики чертовски напоминали могилы. Но к сожалению, только напоминали. Я подумал о том, что сырья у меня хватит в лучшем случае на неделю. Потом, если я не найду ничего подходящего, ситуация станет критической. Шлюха, которая готовилась разродиться и за встречу с которой я благодарил Черную Масью, связывала меняло рукам и ногам. Мне придется следовать за нею, и я лишусь свободы передвижения…

Я укусил себя за руку и сразу же увидел темные полукружия кровоподтеков, проступившие на белой коже. Настолько белой, что она будто светилась в темноте. Боль длилась секунду — зато потом нахлынула ясность и вернулся полный самоконтроль. Но ненадолго.

Эта девка… Я буду не только следить за нею, но и охранять ее самым тщательным образом. Беречь не только от физической угрозы, но и от элементарного испуга. Возможно, придется кое-чем пожертвовать. Мне нужен здоровый и вполне доношенный пацан. Я не хочу оказаться каким-нибудь задохликом!

В этот момент коротко взвизгнул Барин. Я узнал бы его голос из тысячи воплей мартовских котов. Через мгновение я уже понял, что произошло непоправимое. И все-таки я вышел на контакт, не мог отказать себе в этом — для меня это был многократно испытанный способ пережить чужую смерть как свою собственную. Ну почти как свою собственную. Полезный опыт, который мигом вправляет мозги — каждому, кто хоть на минуту забыл, зачем он здесь, на этой грешной земле, и как легко забрать его отсюда.

Меня захлестнула мощная волна боли, ужаса и гнева. Ужас и боль были не моими, зато слепящая ярость принадлежала мне целиком. Несколько секунд я агонизировал вместе с моим любимым котиком, которого ловко поймал и прикончил ножом бродяга.

Смерть, как всегда, завораживала. И, как всегда, я остановился на границе кошмарной тьмы, то есть на границе дозволенного. Я знал свое место.

Передо мной разверзлась пропасть. Оттуда дул леденящий душу ветер, от которого шевелились волосы на голове и безжалостная игла страха пронизывала позвоночник снизу доверху. Там, в той вечной тьме, вспыхивали и гасли кольца света, который не был светом, а лишь иллюзией, порожденной моим мозгом. Однажды я испытал нечто столь ужасное, что это едва не отвратило меня от подобных экспериментов. Но смерть — это ведь тоже наркота, к тому же доступная немногим. Сильнейшая наркота — куда там дури и опиуму! И я знал, что не избавлюсь от влечения к ней, пока не получу свою последнюю «дозу»…

Я проводил Барина до безвидной ямы и следил за удалявшимся бесформенным сгустком, пока его тень не канула во тьму. А затем, стиснув зубы, пытался достойно перенести потерю, забыть о ноющем от страдания сердце и думать, думать, думать.

5. Она

Тем временем сгустились сумерки. Двигаться быстро стало опасно, тем более что фары выбиты. Но ехать с включенным светом я и не решилась бы. Лучше мишени не придумаешь… Перспектива голодной ночевки в чистом поле меня абсолютно не привлекала. Найти бы заброшенную деревеньку да подстрелить одичавшую скотинку… Помечтай, дуреха, помечтай!

Но видать, дуракам и впрямь везет. Не успела про деревеньку дофантазировать, глянь, а справа, за рощицей, какое-то строение виднеется. То ли дом, то ли элеватор полуразрушенный, в темноте не разберешь. Мне в общем-то без разницы, лишь бы нору поглубже сыскать и до утра отсидеться.

Конечно, весь этот выводок в салоне — только помеха. Мороки с ними много, а толку никакого. Ручонки еще слабоваты, чтоб пушку держать… Потому, прежде чем к развалинам сворачивать, притормозила я у обочины, обернулась и строго так говорю:

— А ну, малышня, брысь отсюда!

Они — снова в плач. Девчонка одна голубоглазая, от горшка полвершка, за руку меня схватила, целует и ноет:

— Не прогоняй нас! Ты теперь наша мама!..

Еще чего! Этого мне только не хватало — мамашей считаться и всякой сопливой сволочи носы утирать! Между прочим, я строго слежу, чтоб не забеременеть. Тут и так любой бабе тяжко приходится, среди мужичья одичалого, а с брюхом и неделю не протянешь…

— Отвали! — прикрикнула я на нее.

Не выношу телячьих нежностей. Сама ласки с малых лет не видала и не надо. И уж конечно, никто мне никогда рук не целовал… Только отчего-то вдруг сердце у меня заболело. Ушиблась все-таки, наверное.

— Выметайтесь! — почти кричу. — Сейчас выкину по одному!..

Что тут поднялось! Завыли пуще прежнего. Орут, ползают передо мной, ноги обнимать наперебой лезут… Я сидела как отмороженная, пока в глазах щипать не начало. Причиной была пыль дорожная, а что же еще?

С трудом их от себя оторвала. Голубоглазая — самая смелая, до последнего цеплялась. Ну что ты им скажешь, куда будешь обузу эту девать? Не в расход же пускать, в самом деле!

И потом только я смекнула, что малышня мне и пригодиться может. Глядишь, с работорговцами договорюсь, если, не дай господь, встретиться доведется. Или на патроны поменяю, когда совсем прижмет. Было бы только с кем меняться…

— Ладно, — соглашаюсь. — Только не хныкать, под ногами не путаться, насчет жратвы не скулить! Сытую жизнь не обещаю. И в сортир чтобы просились: мне тут ваше дерьмо цыплячье ни к чему!..

По-моему, они слегка успокоились. Привыкли, значит, к такому обращению. Это хорошо. В будущем им ни черта не светило, если только… Если только я до того места не доберусь, куда мы с Ванькой рвануть решили. Но сначала мне бы до тебя, Ванюша, добраться…

Свернула я на проселочную дорогу, сорняком заросшую, и кое-как на малом газу до рощицы дотарахтела. Решила тут автобус оставить и сходить-разведать, свободна ли берлога, чтобы на горячий прием не нарваться. Вероятность такая имелась. Слишком уж близко от тракта проезжего строение это торчало…

Поставила жестянку так, чтобы ее ни с большой дороги, ни из развалин было не видать. Взяла автомат и приказала:

— Сидеть тихо! Если жить хотите, ни звука! Скоро вернусь. Стрельбу услышите — вылазьте и расползайтесь по кустам. А если не вернусь, значит, не повезло вам, детки…

Гляжу — пискуны мои заткнулись, глазами большими на меня уставились, точно совята. От страха дрожат, но внимают. Тошно мне стало — то ли от самой себя, то ли от своей благотворительности. Хотела еще что-то сказать — комок в горле встал. Только рукой махнула и двинула на разведку. Обернулась — ни один не вышел. Поверили, значит. Смыться от них, что ли? Но куда мне без автобуса?

Пока я кралась под кустиками, трижды прокляла судьбу. Весь организм страдал, а от голода кишки узлами сворачивались. Я уже про глотку пересохшую молчу. Зато с почками все в порядке. Присела разок и травку здешнюю окропила. Хорошая травка, густая и мягкая. Так и тянуло полежать на ней, заснуть, забыть обо всем. Но нельзя теперь. Я же не Ванька. Раз обещала, надо вернуться. Иначе уважать себя перестану, а себя ведь не обманешь. Если узнаешь наверняка, что сама ты есть первостатейное дерьмо, то что другие про тебя подумают, уже без разницы…

Наткнулась на остатки кирпичной стены и пошла вдоль нее. Везде было темно и тихо. Трудно поверить, что такое местечко никто из оседлых не облюбовал, однако люди-то мрут как мухи, а камень — что ему сделается… Колодец бы еще попался или хотя бы лужа. Но вряд ли — дождь давно был, на голых местах земля совсем высохла, потрескалась.

Смотрю — впереди темный провал в стене зияет. Дверь когда-то была. Сразу туда я соваться не стала, вначале камешек бросила и присела, жду, что будет. Потом еще один. Камешки по мусору прошуршали — и все. Но даже после этого я не вошла. Разных пакостей насмотрелась — из тех, что оседлые устраивают. Теперь я на всю жизнь пуганая. Если хозяева по какой надобности или в рейд отвалили, то мины-растяжки могли оставить. Или самострелы. Или ловушки. Да что угодно!.. Вот такое у меня поганое ремесло — днем стреляешь или под пулями мечешься, а вечером на брюхе ползаешь, пустые норы вынюхиваешь, чтоб было где пару часиков соснуть. Утром — всё сначала. Надоело до чертиков!

В общем, довольно долго я вокруг да около бродила, пока примерный план развалин себе в уме не составила. Что за строение, так и не поняла, но это и не важно. Наконец решилась и вошла. Побродила, убедилась в том, что все чисто. Откровенно говоря, была у меня тайная надежда, что и Ванька со своей коровой недоенной в этом гнездышке задержался. Тут бы я их за подлость и наказала. Ну ничего, как-нибудь в другой раз…

Присмотрела помещеньице с окнами на дорогу и с запасными выходами на три стороны. Пол бетонный, повсюду битое стекло, куски труб валяются. Сойдет. Главное, чтоб без других гостей обошлось, а удобства мне ни к чему. Отвыкла я от удобств. Уж и забыла, когда в последний раз на кровати валялась.

Тихонько и осторожненько вернулась обратно. Приблизилась к автобусу — тишина. Молодцы, малолетки, даже носами не шмыгают. Правда, когда я в салон заглянула, девчонки с перепугу взвизгнули. Я простила, нельзя же от такого соплячья взрослой выдержки требовать.

Велела им выйти и цепочкой выстроиться. Так они парами стали и за руки взялись. Шесть мальчишек и шесть девчонок. По росту. Голубоглазая в самом конце. Ни дать ни взять — утята доверчивые. Куда скажу, туда и двинут. Где ж это их в таком порядке ходить научили?.. У каждого в руке сверток или кулек был. Жратва, черт меня подери! Ну спасибо, детки, обрадовали: хоть какая-то польза от вас…

А теперь — шагом марш за мной! Нет, стоять. Сперва я мертвеца из автобуса выгрузила и в заросли оттащила. Детишек это не очень смутило — наверное, у них и похуже вечера бывали. Стояли и молчали подавленно, будто маленькие старики и старухи, горя сполна хлебнувшие. Потом, правда, малец один подскочил и в застывшую руку мертвеца что-то быстренько сунул. Я пригляделась — крест это был. Грубый деревянный крест, из двух веточек неумело выструганный.

Я ничего не сказала. Что тут говорить? Черви нашего брата хоть с крестом, хоть без креста принимают.

Постояла я над трупом, соображая, что с одежонкой его делать, а заодно дух перевела. Больно тяжелый он был — не мускулы, а мясо. Извини, браток, но похоронить тебя не смогу. Ни сил нет, ни инструмента, чтоб могилку вырыть. Кстати, тебе тоже спасибо. Ты свою половину маршрута честно проехал, вторую половину мне рулить придется. Лишь бы подольше продержаться… И не надо мне одежи твоей! Кто знает, может, и меня где-то смерть за поворотом ждет — такая же злая, такая же бесприютная. Не хотелось бы голой лежать, а впрочем, не имеет значения… Не понимаю только, на фига ты деток с собой потащил в эту свою последнюю поездку, и уже не пойму никогда, хороший ты человек был или хреновый. Корми червей, дружище! Все мы, в конце концов, только корм для червей…

Положила я беднягу под деревом и на всякий случай карманы его обшарила. Думала пушку сыскать, но этот лунатик наивный даже без ножа ехал! Видали такое? На что рассчитывал, непонятно. Нашла я только какую-то книжонку и картонные корочки. Документы то есть. Черт знает что творится! Кому он, тупица, их предъявлять собирался, в нашей-то дикой глуши?!

Покачала я головой — и скорее к выводку своему. Тэ-эк. Топаем за мной по одному! След в след, дурачье, понятно? Учитесь выживать, пока я жива. Эта наука дороже всего стоит, и никто вам ее не преподаст, окромя такой вот заразы дотошной. Топаем, детки, топаем…

Привела их в «спальню», а сама еще один контрольный обход сделала, хоть и валилась с копыт от усталости. Но лучше быть усталой, чем мертвой. Когда вернулась, глазам своим не поверила. Ох ты, блин! Во-первых, слабый свет появился в нашей голой конуре. А во-вторых, малолетки пакетики свои развернули и клееночку расстелили. Стол, значит, накрыли. Свечку припасенную зажгли, кружком расселись, но ни один к еде не притронулся, хоть изголодались до предела. Меня ждали. Культурные ребятки, воспитанные. Язык не шевельнулся отругать их за то, что первейшее правило маскировки нарушили…

Как только я вошла, они молиться начали, Бога благодарить за день прожитый и за еду, им посланную. Я только криво ухмылялась. Лично я благодарила бы того парня, который автомат придумал… Истово детки молились, искренне. Сразу стали до жути похожими друг на друга. И все почему-то одинаково одеты были — в костюмчики из грубого коричневого сукна. Потом они молиться закончили, снова сидели молча и терпеливо ждали.

Опять сердце перевернулось и защемило как-то по-особенному. Ни разу раньше такого со мной не было, даже когда папашка мой сгорел…

Насчет того, чтобы похавать, меня долго упрашивать не надо. Присела я с ними рядом — и давай наворачивать! Черствая еда была, старая, с плесенью, но она мне вкуснее любой другой показалась. Слаще меда… И вода у них тоже нашлась — у кого во фляге, у кого в глиняном сосудике с пробкой.

Напилась я и нажралась до полного блаженства. После такого пира мне только самокрутки не хватало, но тут уж я к деткам не в претензии… Не помню, как заснула. Вообще-то я чутко сплю, от малейшего шороха вскакиваю, но в ту ночь никто нас не потревожил. Выходит, дали мне все-таки передышку. Знала бы, кого за это благодарить, на колени бы встала.

Рис. А. Дашкова

6. Он

Итак, я недооценил дневное бродяжье племя. Черт подери, какая выдержка! Прикидывались, что не замечают слежки! О, проклятие на их головы!.. Я поглаживал одной рукой клинок ножа, а другой — ствол пистолета. Холод металла отрезвил меня. Холод предметов, раскаляющихся лишь тогда, когда они убивают… Кроме того, пистолет когда-то принадлежал Одноглазому Осипу, и я считал его самым дорогим трофеем, символом преодоленного рока.

Да, месть мы оставим на потом. Сыграно было честно. Все хотят жрать, а бродячий кот давно считался деликатесом и в более благополучных краях. Тем не менее я непременно отомщу ублюдку, которого Барин отметил своими когтями, и месть моя будет чернее и страшнее самого глубокого гнезда под гнилым пнем, кишащего гадюками. Сейчас же надо импровизировать, чтобы не потерять нечто гораздо более важное, чтобы не ускользнула сучка, таскающая в своем брюхе мою будущую жизнь…

Я пошарил вокруг слабым поисковым лучом. Нащупал множество насекомых, мышей и спящих птиц. Что ж, на крайний случай сойдет и мышь, хотя контролировать ее будет намного труднее. И еще — я ненавижу птичье искаженное поле зрения. Ни черта не поймешь, пока не привыкнешь. Но я не был уверен, что бродяги дадут мне время привыкать. В смерти Барина был один положительный момент — я понял, что имею дело с сильным противником, и приготовился к долгой изматывающей борьбе.

Но я не железный и нуждаюсь в отдыхе. Я выставил сторожевую мышь подальше от костра — лишь бы следила за брюхатой — и решил немного соснуть. Куда там! По случаю удачной охоты бродяги похерили сон и устроили пир. Достали бухло из неприкосновенных запасов, а потом на свет появилась и гитара, которую вытащил из латаного-перелатаного чехла пожилой дулец.[2] Однако и об осторожности они не забывали — двое из компании постоянно были начеку, прогуливаясь вокруг цеха. С интервалом примерно в полчаса их сменяла другая парочка. Только беременной дали послабление, и та постоянно торчала возле огонька.

Я отказался от мысли перещелкать их поодиночке (кроме, конечно, пузатой красавицы). Что мне оставалось? Лишь терпеливо ждать.

И я вынужден был далеко за полумеркоть[3] слушать этих грязных свиней, сожравших Барина, — их тоскливый вой вперемежку с веселой похабщиной, от которой все равно разило тоской и, как ни странно, намерением выстоять несмотря ни на что. Это были не просто песни. Каждая звучала как приговор без жалости и пощады, даже опусы типа «Мужчины писают стоя» или «Резиновая мама». Да, тяжелой будет теперешняя охота!..

Бродяги выли:

Слепая кляча бредет на погост,

Стонет под нею горбатый мост.

В телеге лежу, молодой и красивый —

Голодным сдох на Великий пост!

Могила вдали от Святой Земли,

Ее сторожат две белых совы.

Две белых совы у ворот Преисподней

И черный пес на железной цепи…

Потом мои чрезвычайно чувствительные ноздри учуяли едва уловимый аромат жареного, плывший над заводом. Ну и пытка! И все же мне нравилось прикосновение сотен раскаленных жал к моим нервам. Мне нравилась боль. В ней было что-то великолепное. Закрывая глаза, я видел свет, исходивший из головы Распятого в те часы, когда он страдал на Холме. Этот слабый свет доходил до меня сквозь тысячелетия…

Перевалив через апогей, страдание стало изысканнейшим наслаждением. А потом я сам ощутил зверский голод.

Под конец я подключился к мышке, чтобы проверить, на месте ли мой драгоценный товар. Вообще-то дневные бродяги обычно предпочитают пересидеть ночь в какой-нибудь конуре, но кто знает, что в голове у бабы на девятом месяце?

Нет, она никуда не делась. Подвыпившие дульцы ублажали ее слух хриплым вокалом. Они выли очередную песенку. Дрожь пробирала от этого мрачного хора. Фанатики. Такие не сдадутся…

Сверху пялится луна,

Как покойник бледная.

Ох, не спасут от ночника

Ветка голого куста,

Два серебряных креста

Да собака верная!..

Ну, это уж слишком! Они будто издевались надо мной. Вернее, не они, а слепой случай. Впрочем, подмечено точно: от ночника ничто не спасет. Тем более дурацкие амулеты. Кажется, молва превратила нас в подобие пугал, в почти фольклорный элемент, в детскую страшилку. Это значит, что до конца никто не верит в магию ночников. Придется сделать все возможное, чтобы опровергнуть несправедливое мнение…

Брюхатая не подпевала. Она сидела, откинувшись в полудреме на свой вещевой мешок, и блаженно улыбалась. Наверное, ей казалось, что у нее давно не было такой приятной и спокойной ночи в подходящей компании. Но на бедрах у нее лежали пистолеты. Ничего, милашка, отдыхай пока; сегодня я тебя не разочарую…

И только перед рассветом бродяги угомонились, а я сумел недолго покемарить.

7. Она

Проснулась я с первыми лучами солнца. Кости и ушибы ныли сильнее, чем вчера. И между ног все еще текло. Ну да ладно, мне не привыкать… Смотрела я на малышню спящую, на лица их, невинные и доверчивые, и думала: до чего ж они беззащитные, слабые, к жизни этой чертовой неприспособленные! А ведь все мы когда-то такими были — и я, и Ванька, и прочая падаль. Что ж из этих-то получится, вернее, из тех, которые выживут? Из кого — бродяги, из кого — оседлые. А из кого-то зверье бандитское выйдет, но сейчас никаких признаков не разглядишь. Где ж она, звериная эта суть, сейчас прячется? Внутри она сидит или потом в спящего человека исподтишка вползает, будто гадюка в ухо, и мозги ядом отравляет?

Что толку думать об этом! Решила я лучше вещи мертвеца рассмотреть. Книжка оказалась потрепанной, засаленной, с крестом на черной обложке. Библия то есть. Папашка мне когда-то про книжку такую рассказывал. Полистала я ее и захлопнула. Не было настроения напрягаться. Почитаем на досуге, хотя меня сразу обломало то, что имен там странных и ненашенских много и мути всякой про оседлых говнюков. Само собой, те страницы, которые не понравятся, можно вырвать и по прямому назначению использовать. Хоть на самокрутки пустить, хоть еще куда-нибудь. Бумага тонкая, хорошая…

Открыла корочки — в них тоже крест намалеван, мужик с кольцами вокруг головы, а ниже вообще чушь написана. «Приют Святого Андрея», что ли. И должность хмыря убитого — «Наставник». В самом низу малюсенькими буковками: «Спаси и сохрани!» Я так поняла, что это вроде девиза или наказа. Как же, сейчас! Спасет и сохранит! И куда эти наставники-чистоплюи без стволов и клинков лезут? На путь истинный наставлять? Да тут вдоль любого шоссе столько засад понатыкано, что на танке с трудом прорвешься! И где он, этот путь истинный?! Эх вы, импотенты безмозглые… Сидели бы в своих приютах, как суслики в норах, и носа наружу не высовывали. Чтоб нос не отстрелили…

Разбудила я выводок и подождала, пока они все в коридорчике за углом оправились. Потом построила и тем же порядком отвела к автобусу. Решила с утра не жрать — будем запасы экономить. Неизвестно, когда теперь смогу еду добыть. Двенадцать ртов, это же надо! На кой хрен такой хомут себе на шею повесила, до сих пор не пойму!

Прежде чем трогаться, открыла бензобак и веточкой обструганной уровень бензина замерила. Километров на сто хватит, а дальше… По правде говоря, на «дальше» я не рассчитывала. Это был бы уже оптимизм. Вернее, кретинизм.

Голубоглазая ко мне не на шутку приклеилась — повсюду ходит следом, во все дырки заглядывает, чуть ли не движения мои повторяет. Одежонка на ней как на пугале висит то ли с чужого плеча, то ли пошита на вырост. Иногда она ручонки из рукавов протягивает и автомат трогает. Думает, я не замечаю.

— Ты это, девка, брось, — говорю. — Иди со своими играй.

А она мне:

— Научи меня стрелять, мамочка!

Я чуть слюной не поперхнулась.

— Зачем тебе? — спрашиваю.

— Ты рулить будешь, а я отстреливаться…

Смышленая, заноза! Может, и впрямь из нее толк выйдет?

Я пыталась припомнить, когда сама впервые ствол в руки взяла, — так и не вспомнила. Но не автомат же!

— Ладно, — пообещала я. — Добудем тебе погремушку подходящую, тогда и учиться начнем.

По-моему, ей и этого хватило. Ускакала довольная. Я тебе покажу — «мамочка»!..

Едем. Ветер дует сильнее, чем вчера. Одна радость — кукурузные поля закончились и по обе стороны дороги потянулись унылые холмы.

Эх-х! И ждала ее тюрьма

Возле лысого холма,

Земляная камера —

Тесная и темная…

От песенки этой бродяжьей долго избавиться не могла; снова и снова мотивчик назойливо на ум возвращался.

Солнце напекло крышу, и к полудню стало жарковато, несмотря на обдув. Пискуны сомлели и спят на сиденьях. Одна голубоглазая сидит рядом и всякий раз внимательно глядит, как я врубаю передачу. А ведь до педалей еще лет пять доставать не сможет! Вот привязалась, хитрюга! Кого-то она мне напоминала. Очень сильно напоминала. Может, меня саму, сучку упрямую?

Когда скучно стало, я пытать принялась, откуда они такие взялись, зачем в путь опасный отправились и куда попасть хотели. Ей-богу, ничего нового не услышала. И не услышу, наверное, хоть триста лет проживу. Везде одно и то же. Мир на страхе и насилии держится, а где этого нет, значит, есть утонченный обман, лицемерие и, в конце концов, самое изощренное насилие — это когда ты врага своего полюбишь, за благодетеля истинного примешь и удовольствие начнешь получать от той роли унизительной, что тебе отведена. Интересуетесь, где печальный опыт приобрела? Да уж любила я поганца одного, на свое несчастье…

Дитя малолетнее, понятно, слов таких не знает, немногое помнит, а за наставника своего и вовсе не в ответе, однако вытянула я из голубоглазой, что жила она раньше в монастыре, надежном, как крепость, и была там полная идиллия. Даже приют сиротский организовали и молитву Божью в головы детские вдалбливали. Все друг друга братьями и сестрами называли, никто никого обидеть не смел, а барахлишко монастырское общим считалось, чтобы повода для раздоров не было. Так славно и мирно существовали, что слушок пошел про жизнь в санатории этом, и стали стекаться туда дармоеды и халявщики со всего ихнего края. Да еще эти, как их… паломники, вот. Главный всех принимал — не прогонишь же человека под стволы вражеские, если он к воротам твоим приполз помощи просить. Но в том-то и дело, что большинство только жрать хотело и ни черта не делать. Дескать, пусть нас Господь защитит и накормит, а пока он отдыхает, займитесь этим вы, его верные слуги!

Ни о чем подобном голубоглазая, разумеется, не болтала и выболтать не сумела бы, но я опять-таки домыслила. Думаю, не сильно ошиблась.

Разбухла община та счастливая, словно гнойник, — тут идиллии конец настал. Голод начался; кто-то заразу занес (сифилис, догадалась я); людишки давай святыни, надежд не оправдавшие, всячески осквернять, а потом и до междоусобицы дошло. Резня была, наверное, жуткая. Голубоглазая об этом и говорить не смогла: затряслась, будто лихоманка ее била. Ну, я давить не стала.

— Что дальше было? — спрашиваю.

Мужик, которого я гнить под открытым небом бросила, собрал сирот уцелевших, ворота тайком открыл и на автобусе всех вывез. Получается, выхода у него другого не было, вынужденная мера. И никакой он не лопух, а человек, на безнадегу наплевавший и жизнь не напрасно отдавший. Не знаю, решилась бы я вот так — без единого патрона, с полным кузовом малышни… Пожалела я даже, что не удалось с парнем тем словом переброситься. Отчего-то живыми мне все больше подонки попадаются.

Но почему малолетки так равнодушно приняли его смерть? Этого я в толк взять не могла и напрямик голубоглазую спросила, было ли ей наставника своего жалко, когда того замочили. Она насупилась и плечиками пожала.

— Боялась ты его, что ли?

— Он был строгим папой… — пробурчала девчонка, потупив взгляд. И больше на эту тему ни слова. Черт побери, каким же строгим надо быть, чтоб над твоим трупом слезу не пустили даже те, кого ты от верной гибели спасал?!

А еще я призадумалась, не будет ли со мной, как с монастырем тем — я ведь тоже слабость проявила, слишком много на себя взяла. Не лопни теперь, пузырь дутый!..

Надолго мы замолчали. Я о своем мечтала, а голубоглазая быстро разговор наш забыла. Если бы я умела так легко забывать!..

8. Он

Проснувшись от рези в глазах, я ощутил горячие следы этого дьявольского солнца на своих веках. Оно било прямо сквозь огромные прорехи в когда-то застекленной стене цеха. Зажмурившись, я порылся в рюкзаке и нащупал самый ценный для меня предмет на ближайшую пару суток — очки с закопченными стеклами. Напялив их на переносицу, я убедился, что даже самый яркий день очки превратят в сумерки. Наступало мое время. Время ночника.

Как я и предполагал, бродяги не спешили разбегаться. Стадный животный инстинкт заставлял их держаться вместе, но, к сожалению, у них были еще и вполне человеческие мозги. Ну, насчет шлюшонки понятно — у той все помыслы лишь о том, как уберечь детеныша и самой не сдохнуть при родах. Ох, детка, если бы ты доверилась мне, я доказал бы, что могу быть самым нежным и заботливым акушером и даже любящим папочкой — до тех пор, пока ты не выкормишь моего «сменщика».

А что? Может, и вправду прикинуться дневным олухом, сказаться знахарем — ведь я кое-что умею! Во всяком случае, от гриппа девка не сдохла бы, это уж точно!

Я повертел заманчивую мыслишку так-этак и отбросил ее на помойку, где валялись многие на первый взгляд гениальные проекты. Меня — с моей-то рожей — девка раскусит через пять секунд. Сразу же видно — пуганая стерва. Пальца в рот не клади. Палец отгрызет да еще ядом в рожу плюнет. И заразит чем-нибудь.

Я решил действовать медленно, но верно, скрываясь там, где я чувствовал себя комфортнее всего — в тени. То есть на своей территории.

Мышка, честно отстоявшая предутреннюю вахту, на этот раз не стала завтраком для Барина. Увы! Вряд ли когда-нибудь сыщется полноценная замена моему котику. Я отпустил зверька, и он мигом юркнул в какую-то щель. Тяжело вздохнув по потерянному другу, я выбрался из комнатушки, приютившей меня на ночь. Искренне надеюсь, что больше не придется сюда вернуться. Поганое место. Слишком много металла и бетона, так много, что я не ощущал сырости, исходящей от глубинных слоев земли, запаха перегноя, квинтэссенции спрессованного миллионолетнего праха. Может быть, потому и Барин погиб так бездарно… Но прочь сожаления! Впереди меня ждал сочный кусок плоти и самой жизни; надо только суметь укусить его и переварить с пользой.

Я предпочел лично следить за бродягами, чтобы выяснить новый расклад сил. Для этого мне пришлось подобраться поближе. Вскарабкавшись на ферму мостового крана, я мог видеть, как они копошатся внизу, и в то же время с моей позиции просматривался изрядный кусок прилегающей к цеху территории, заваленной всяким дерьмом и проржавевшим хламом. Тут были спрятаны три мотоцикла и сложенные палатки, а среди контейнеров стоял дурацкий автобус этой шлюхи.

Бродяги собирались в дорогу неохотно. Чувствовалось, что в отличие от меня им тут понравилось. Почему бы и нет? Ведь было сытно, весело, безопасно и надежно. Думаю, у каждого из них такие ночи случались очень редко. Так какого же дьявола они бросали все, включая друг друга, и отправлялись в путь, за каждым поворотом которого ждала могила?

Вот этого я не мог понять, сколько ни пытался. Если б не гнала крайняя нужда, я сидел бы тихо и не дергался. У меня была цель — продержаться как можно дольше. Кажется, у дневных другое правило в жизни: полезай хоть в пекло — лишь бы не скучать!.. Ладно, крошка, со мной тебе скучать не придется…

Самый молодой из бродяг помог девахе дотарабанить ее мешок до автобуса. Тяжелый мешок — должно быть, запаслась основательно. Я с удовлетворением увидел, что грубая рожа дульца исполосована багровыми следами когтей. Значит, именно этот ублюдок прикончил Барина. Отметины останутся надолго, если не навсегда. Я пристально наблюдал за ним. Вдруг сопляк увяжется за девкой? Тогда моя «работа» значительно усложнится. Но тем приятнее будет сделать ее.

На всякий случай я запоминал бродягу при дневном свете — лицо, фигуру, повадки, движения. Возможно, нам доведется встретиться снова лишь через много-много лет. Он выглядел достаточно ловким и быстрым, чтобы не сдохнуть раньше срока. А я должен буду узнать врага, как бы сильно тот ни изменился (и как бы сильно ни изменился я сам). Борода, шрам, протез — ничто не убережет его от моего глаза. Его дни были сочтены, сколько бы их ни осталось. Я не нарушаю клятв, иначе Черная Масья давно покарала бы меня за пустословие…

К моему огорчению, парень и девка дружески попрощались. По-бродяжьи — молниеносный переброс пальцев («ногти в вены») при рукопожатии, а затем он похлопал ее по выпирающему животу и приложился к нему губами.

До боли знакомый обычай — четырехкратный поцелуй «крестом». Воспоминание из другой жизни, подвернувшееся так некстати. Каково это — помнить двух матерей? А сколько их было на самом деле?..

Я следил за парочкой не мигая. Он оказал ей почтение. Ничего не скажешь, эта баба действительно заслуживала уважения. И я уважал ее. Но все равно убью, когда придет время.

Четверо бродяг отвалили на двух мотоциклах, а третью тарахтелку оседлал самый пожилой из всех — тот, что бренчал на гитаре. Гриф инструмента торчал у него за спиной, будто ствол или древко без флага.

Бродяга и его гитара… Оба были уже слишком старыми для дороги. Легкая добыча, удобрение для нового поколения. Деду явно пора на покой, а гитаре хватит мокнуть под дождем и трескаться под солнцем. Еще немного — и бродяга сломается первым. Самое время прибиться к караванщикам или торговцам и доживать свой век в относительной безопасности.

Кажется, девке пришло в голову то же самое. Она медлила, наблюдая за стариком. Даже на приличном расстоянии я без труда поставил ему диагноз. У него была болезнь, которую среди наших называли «тяжелые кости». Мне знакома эта боль, эта скованность, эти камни, тянущие на дно, эта невидимая резиновая стена, непрерывно растущая со всех сторон и мешающая свободно двигаться…

Но у меня было лекарство — облегчавшее жизнь до поры до времени. У него лекарства не было и быть не могло. А скоро перестанут гнуться пальцы, и тогда, дедуля, можешь засунуть свою гитару себе в задницу. Однако еще раньше тебя пристрелит какой-нибудь молокосос с микроскопическими мозгами, желудком вместо сердца и молниеносными рефлексами, — молокосос, выбравшийся на большую дорогу в поисках «свободы» и «кайфа».

Таков обычный конец не изменивших себе бродяг, и что самое смешное, они знают это с самого начала. Наверное, потому и в песнях ихних столько ничем не разбавленной тоски…

Девка окликнула старика и принялась что-то ему втолковывать, показывая то на автобус, то на свое пузо. Может, бабьим инстинктом уловила, что упирать надо не на старость, а на жалость. Только дед попался неподатливый. Знаю я такой типаж, этих кретинов-самоубийц, будто вырезанных из столетнего дуба. Снаружи — корявая кора, внутри — мертвое дерево, которое не гниет со временем, а превращается в камень…

Он выслушал молодуху, ухмыльнулся себе в бороду и покачал головой. Дескать, не по пути нам с тобой, дочка. Вот это верно. Одобряю. Вали, дедушка, подальше — у тебя впереди ох какие проблемы, — но девочку оставь мне. Я сам за нею пригляжу, поухаживаю…

Напоследок и он перекрестил ее брюхо — благословил, получается, однако целовать не стал, — а я беззвучно расхохотался, сидя на верхотуре. Ты ж сам, дурачок, пел ночью: «Не спасут от ночника два серебряных креста…» Зачем же теперь совершаешь лишние телодвижения? Неужели только затем, чтоб эту бабу приободрить и подготовить к худшему?

Затянул дед свой вещмешок, завел тарахтелку и запрыгал прочь по ухабам. Он уже скрылся из виду, и сизый дымок выхлопа развеялся, а девка все на том же месте стояла и внимательно оглядывалась по сторонам. Отяжелела до крайности — вот-вот сынок наружу запросится, — однако тело напряжено, руки на пушках: в любой момент ко всему готова — хоть стрелять, хоть бежать, хоть падать мордой в пыль.

Не иначе, почуяла неладное. Мое присутствие то есть… Я ей за это еще один балл добавил. Будущая мамуля нравилась мне все больше. Не знаю, кто там ее обрюхатил, но по материнской линии просматривалась славная наследственность.

Заметить меня она не могла (я же все-таки ночник), но смотрела в мою сторону, будто увидала тень скрытой угрозы. Лицо скорбное, губы сжаты, в глазах мечутся плененные черти. Да, непростой клиент на этот раз мне попался…

Наконец она поняла, что ни черта не высмотрит, забралась в свой автобус, и начала железка со двора выбираться. Я заторопился вниз, чтоб успеть приготовить собственный транспорт. Он был надежно припрятан и хорошо замаскирован — даже ушлые бродяги ничего не заметили, когда устраивали себе ночлег. В моем деле маскировка — это половина успеха. А теперь от дохляка зависела другая половина.

Дохляком я зову его отнюдь не за слабосильность. Наоборот, он не ведает усталости; другим неприятностям тоже не подвержен, и при этом даст фору любой тачке. Просто от него… как бы помягче выразиться… попахивает немного, вот. Вторая неделя пошла уже, как я его на ноги поставил, и, думаю, суток пять он еще побегает. Пока мослы отваливаться не начнут.

В общем, я спустился в пакгауз, к которому от самых заводских ворот вела пара рельсовых путей. Тут была устроена угольная яма и, соответственно, темень стояла как в утробе у крота. Я даже очечки свои снял. Присмотрелся — мои обереги лежат нетронутыми. Конечно — кто ж в такую дыру без крайней надобности сунется?

Чирикнул я словечко тайное; глядь — зашевелилась в углу угольная куча, и начал с растущего горба осыпаться антрацит. Дохляк мой сперва на колени встал, а затем и утвердился на всех четырех копытах.

Такой урод, что с непривычки и с перепугу помереть можно! Глаза гнойной пленкой затянуты, но они ему и без пользы — он моими гляделками теперь «смотрит». Шкура кое-где лохмотьями обвисает; от гривы и хвоста только отдельные волосины остались; губы отвалились, и оттого усмехается дохляк постоянно — страшнее, чем сама Костлявая.

Но мне он нравится. Пить, жрать не просит, не дышит даже; где поставишь, там и стоит без единого движения; где положишь с вечера, там с утра и найдешь. Удобнее транспорта, чем дохляки, я не знаю, хотя с малолетства множество железных тарахтелок и живых лошадок в моих руках перебывало. А насчет разной заразы трупной я не опасаюсь — не берет она ночников, зараза эта. К запаху мы тем более привычные…

Позвал я его на свет и убедился в том, что скотинка еще послужит. Приторочил к седлу мешок со жратвой и оружие, взгромоздился на дохляка и пустил галопом. Девка успела тем временем выбраться за ворота и погнала автобус по северной трассе. Я дохляка направил следом за нею и раздраконил до крейсерской скорости, а это побыстрее иного рысака будет. На плохой дороге его преимущества становились еще ощутимее. Все потому, что он уже был не организмом, а скорее механизмом, работающим на особом «топливе». За рецепт этого зелья один торговец мне когда-то два своих дома со всем содержимым предлагал, да только я не взял. Дом — он ведь сегодня есть, а завтра его пришлый народец спалит. Дохляков же всегда на земле в достатке будет. Возобновляемое сырье…

9. Она

На следующую ночь в заброшенной церкви устроились. Вначале я удивилась, что и эта роскошная жилплощадь пустует, а затем дошло до меня: чем дальше еду, тем глубже в особо опасные места забираюсь, в самый что ни на есть рассадник террора. Не без причины, видно, исход случился — народец-то ищет где поспокойнее. Не все ж готовы жертвовать имуществом и здоровьем ради цели призрачной. Может, и мне вернуться надо было бы, но не такая я, чтоб с пути выбранного сворачивать. Пру без оглядки — на том и шишки себе наживаю…

Сгорела, должно быть, церквушка давным-давно, а позже в ней бродяги много раз стоянки устраивали, костры разводили, оборону держали. Кто не без таланта, тот искусством занимался, своеобразным творчеством. В результате все стены в копоти, следами от пуль испещрены, словечками и рисунками похабными разукрашены поверх росписи первоначальной. Уже и не разберешь, что там было намалевано. Только под самым сводчатым потолком остались очертания каких-то крылатых мужичков.

Порхают себе в вышине и больше на привидения дурацкие смахивают, чем на небесных жителей.

А посередине зала торчит алтарь каменный для жертвоприношений. Я уже такие видала, но в церкви — ни разу. Вся эта глыба была когда-то кровью обильно полита; кое-где до сих пор коричневые прожилки остались. Не все водой дождевой и снегом талым смыто… По углам косточки белеют, паутиной слегка задрапированные; на полу знаки уродливые углем выведены.

Завела я детишек в это место сумрачное; гляжу — нехорошо им стало. Особенно когда у летучих мышей на колокольне активная житуха началась, с полетами и шорохами.

— Спокойно, детки! — говорю. — Не тех боитесь. Никого из двуногих тут нету, я проверила.

Все равно они от меня ни на шаг не отступают. Чувствую — не мышиная возня их пугает, а что-то другое. Самой тоже не по себе, но не более чем всегда в незнакомом месте. Отлить наружу вышла: все-таки церковь, а не сарай — уважение имею, хоть и без веры произрастала. И малолетки гуськом за мной, след в след — как научила. Даже неудобно при них нужду справлять…

Вернулась в помещение, села у стены, заснуть не могу. И они не спят. Ночь выдалась безлунная и беззвездная; темнота — хоть глаз выколи. Свечка сгорела еще до полумеркоти. Вскоре началось такое, что я надолго ту ночевку запомнила, а пискуны, наверное, на всю оставшуюся жизнь. Даже под кайфом со мной подобного не случалось, когда, бывало, на измене заторчишь. Думала, я заснула незаметно, и так же незаметно кошмарик подкрался. Но шутка в том заключается, что если на самом страшном месте не проснулся — значит, явь это. Не повезло.

Вот и нам не повезло. Нет, видать, в этой земле покоя!.. Выскочили мы из церкви словно ошпаренные — детишки впереди, я следом. Удивляюсь, как во тьме кромешной никто не расшибся. Не иначе, инстинкт дорогу указал. Детишки орут, а меня озноб бьет. В одежду мою ручонки детские вцепились, крепко-накрепко держатся, будто я им круг спасательный или деревяшка в бурном потоке.

А во что бы мне самой вцепиться, где защиту найти?! И главное, от автомата пользы не больше, чем от трухлявой палки. В кого палить будешь, когда тебя, для примеру, из-под земли голосом незабвенного папашки окликают?! А тут еще эти, неупокоенные, без вины на алтаре зарезанные, проклятия шепчут, стонами замогильными уши сверлят. Черной злобой все вокруг пропитано до такой степени, что я задыхаться начала. Будто черви скользкие в ноздри и в рот вползают, клубками свиваются. Чуть себе глотку ногтями не разодрала!

Потом мухи мне лицо облепили сплошным шевелящимся слоем. Ладонями их, липких, ощущала и хруст омерзительный слышала. Впору было поверить, что мордашка моя симпатичная бугорками покрылась и трещинами, а сквозь трещины насекомые наружу выбираются. В паху жуки копошатся, кожу под рубашкой лягушки мокрыми лапками ласкают, крысы дыры в сапогах прогрызают…

В какой-то момент поняла я, что нету, скорее всего, ни мух, ни червей, ни крыс, ни голосов подземных, а вот мозги мои пошаливают: сила непостижимая меня в крейзу превратить хочет. Ох, только не это! Крейза — как собака бешеная: много беды наделает, прежде чем ее грохнут. А грохнуть ее трудно. Она боли не чувствует и убивать будет, пока хоть один палец шевелится… Я знаю, о чем говорю. Встречаться с такими кадрами приходилось — еле ноги унесла.

Потому мне вдвойне страшно было — от декора наружного и от того, что в башке моей творилось. Хотя различить первое и второе оказалось почти невозможно. Сколько ни пыжилась, не сумела морок преодолеть. Один выход остался — смыться. Ну я и дернула из последних сил, по пути прорываясь сквозь сети паутины, невесть откуда падавшие. Не представляю даже, как мальцы проскользнули…

Нет, хватит с меня этих местных «гостиниц»! Уж лучше я в автобусе, на холодном металле до утра ворочаться буду, чем на камнях говорящих. И выводок мой был того же мнения. В салон ребятишки набились и только тогда чуть успокоились. Но все равно — какой теперь сон! Если бы не темень непроглядная, уехала бы я в ту же минуту. Ей-богу, рискнула бы, несмотря ни на что, — лишь бы подальше от проклятой церкви оказаться.

И потому, едва на востоке сереть начало и в двух шагах земля различимой стала, завела я движок и прочь устремилась с чрезвычайной поспешностью.

Рис. А. Дашкова

10. Он

Езда получалась жестковатой, однако ради неотложного дела я стерпел бы и худшие неудобства. Вскоре на горизонте ржавой коробочкой замаячил автобус. Я решил сохранять предельную дистанцию и чуток придержал дохляка, чтоб ненароком не спугнуть бабу. Несколько часов держался за нею — думал, отвалится моя костлявая задница! Чувствовал себя преотвратно — впервые в жизни (в этой жизни) катался под солнышком. Бр-р-р! Кожа на открытых участках отчаянно зудела, и пришлось натянуть на руки тонкие кожаные перчатки, но даже после этого зуд не унялся, а омерзительное ощущение щекочущего жара проникло вглубь, до самых костей. Физиономию я завесил платком и низко надвинул широкополую шляпу; таким образом, незащищенными остались лишь уши.

Я молил Масью, чтоб набежали тучи: на этом дьявольском солнце дохляк стал попахивать сильнее обычного. Очки прилегали не совсем плотно, и отдельные лучики жалили, как осы. Яркий дневной свет проникал повсюду, от него не было спасения. К полудню я чувствовал себя слизняком, изъятым из сырого темного лежбища под трухлявым пнем и брошенным на раскаленную сковородку. А на обряд дождя, как назло, не было времени.

Но цель оправдывала все — и мои нынешние мучения, и предстоящие мучения тех, кто попадется мне на пути и попытается мешать. Сцепив зубы и вытирая слезящиеся глаза, я преследовал автобус и одновременно поглядывал назад, чтобы уберечь девку от любых неожиданностей.

Определять время по солнцу — примерно то же самое, что по луне. Не думаю, что я ошибался больше чем на час. Примерно в три пополудни девка, очевидно, притомилась и решила передохнуть. И куда она пробирается с таким упорством, черт бы ее драл? Места повсюду гиблые, однако север, по чужим рассказам, — просто пустыня. Лихих людишек там совсем мало, но зато и жратвы днем с огнем не сыщешь, а также всего остального — оружия, одежды, бензина, патронов. Конечно, бабе на какое-то время понадобится уединение; с другой стороны, подыхать от голода ничуть не лучше, чем от пули. Скорее наоборот — дольше и мучительнее…

Однако молодуха, похоже, запаслась всем необходимым. Этот бабий здравый смысл немного смешил меня — обычно они не видят дальше собственного носа. Зато, надо отдать должное, под носом у них всегда все в порядке — ни соплей, ни прыщей, ни прочей грязи.

Моя подопечная подыскала местечко для привала, и я одобрил ее выбор — густой лесок над излучиной дороги, откуда хорошо просматривались окрестность и разбитая трасса в обоих направлениях. Растительность наступала, поглощая колею; было ясно, что здесь давно никто не ездил.

Дохляку пришлось свернуть с дороги и сделать изрядный крюк, чтобы подобраться незамеченным со стороны леса. Но я все равно поостерегся приближаться к девке — та сохраняла еще достаточно сил, чтобы застрелить незваного гостя. Остано вился в чаще и начал искать связника. Надыбал поодаль парочку косуль и молодого хряка. Эти не годились из-за своих крупных размеров. Кроме того, брюхатая, пожалуй, была бы не прочь отведать свежего мясца. Норные зверьки слишком тихоходные, и я — никуда не денешься! — зацепил первую попавшуюся птицу.

После этого я получил возможность, ничем не рискуя, наблюдать за брюхатой с расстояния всего нескольких метров. Пичуга сидела на дереве прямо над нею, почти полностью скрытая листвой. Девка начала подкрепляться, и я, находясь за пару миль от нее, тоже решил перекусить.

Жратва, которую я достал из мешка, выглядела при дневном свете не слишком аппетитно, зато в ее питательности и пользе я не сомневался. Периодически приглядывал за девкой. Та жевала вяло — не потому, что хотела есть, а потому, что надо было восстанавливать силы. Ничего, милашка, после близкого знакомства со мной я гарантирую тебе отменный аппетит и обилие молока в обоих твоих бурдюках!..

А вот с пушками она не расставалась ни на секунду. Это начинало меня беспокоить — самую малость. Я рассчитывал в нужный момент оказаться рядом, даже если баба не потеряет сознания. Но теперь опасался, как бы эта упрямая сучка не сдохла раньше времени!

Ладно, не надо забегать вперед, учила меня Масья. Чему быть, того не миновать; а что минует, тому и не бывать. Это правило номер восемь. Всего же правил около тридцати. Половину из них я сочинил сам. Чтобы с чистой совестью нарушать.

Я набил желудок под завязку — теперь жрать не захочется до самой ночи. Нахлебался воды из ручья, протекавшего неподалеку, и немного вздремнул в тени неподвижно торчавшего дохляка. Затем наблюдал, как баба справляет нужду. Для нее это было сейчас нелегким упражнением. Казалось бы, вот когда можно застать ее врасплох. Ан нет, черта с два! Она ни на миг не теряла бдительности. Лично я не рискнул бы своей шкурой, пытаясь напасть сзади.

Так что пока пришлось довольствоваться лишь созерцанием ее ягодиц, на одной из которых был вытатуирован огромный скорпион. Классный скорпион, сразу видно — работа мастера. Да и вся натура целиком, признаться, впечатляла. Если б только не этот загар, вызывавший у меня острую брезгливость! В нем было что-то грязновато-болезненное…

Я поймал себя на том, что чуть ли не впервые подумал о девке как о вероятном объекте удовлетворения. И содрогнулся от отвращения. Нет уж, я предпочитаю наших самок — с белой кожей, под которой видна каждая прожилка, с бескровными плоскими лицами и огромными глазами без белков. Жаль только, что попадаются они мне чрезвычайно редко…

11. Она

Полдня ехала не останавливаясь. Рельеф — как телеса шлюхи откормленной, сплошные приятные округлости. То вверх, то вниз катим, будто на качелях. Но вот жестянка взобралась на очередной холм, и я смачно выругалась. Город лежал впереди, а на кой мне город?! На открытой местности еще можно затеряться, но в городе у одиночки шансов ноль. Привезла я малолеток в самую что ни на есть смердящую клоаку. Хорошо, если сразу убьют, а то ведь еще и надругаются сначала… Точно знаю: в городе худшее отребье собирается. То самое зверье, которое вроде бы ниоткуда. Подонки из подонков. Тянет их сюда, здесь им проще, в стае волчьей и по законам стайным жить. Прах к праху отходит, а дерьмо к дерьму липнет…

Этот орешек мне не по зубам, и я решила его объехать. Однако на то, что я решила, судьбе наплевать. Она, судьба, все по-своему завертела. И видать, было мне на роду написано то, что потом случилось. Я никого своим базаром утомлять не хочу, сопли по стеклу развозить; ненавижу всю эту хрень, которой полно в черной книжке: как звали папашку, и папашку папашки, и папашку папашки папашки; где они жили, чем занимались и какие понты Богу выкатывали. Скучно это и даже мне неинтересно. Потому дальше постараюсь излагать покороче. А с Ванечкой все-таки свиделись — про встречу, такую для меня желанную, умолчать не могу.

Случилось это на третьи сутки после того, как мы город миновали. Миновали, да не совсем. Напали на нас ублюдки уличные — целая банда на мотоциклах. Хорошо, хоть не засада то была, а так — непредвиденные обстоятельства. Они из рейда возвращались, награбленным барахлом отягощенные. Только это нас и спасло. Двоих сразу, в лоб протаранила; пока остальные тарахтелки свои разворачивали, проскочила. Потом, когда догоняли, конечно, туговато пришлось, однако автобус надежнее оказался, чем я сперва думала.

Еще троих завалила, но байкеры настырные попались — на хвост сели и несколько часов не слазили. Ждали, пока у меня бензин кончится. Не дождались. А я неведомого умельца благодарила за то, что в автобусе дополнительный бак установил…

Потеряли шакалы терпение и попытались меня обойти. Тут бы мне напарница не помешала — спокойно бы их перещелкала. Но разве соплячка с автоматом управится? Ее ж отдачей в окно вышвырнет! Пришлось самой корячиться, работу кровавую делать. Ни на что уже не надеялась; потому, наверное, и уцелела. Пара свежих царапин не в счет.

Снова чудом отбилась, жестянку из-под обстрела увела и детишек всех сберегла, только голубоглазой мякоть на попке прострелили. Ничего, заживет. Рана пустяковая, однако сидеть подруге моей боевой трудновато было. Она даже гордилась тем, что подранили ее. Вбила себе в башку, что теперь на меня похожа; все спрашивала, останется шрам или нет. Мои она увидела, когда в речке искупаться довелось, пыль и вшей с себя смыть. Корма у меня, правда, целая, если не обращать внимания на скорпиона татуированного. Девка пристала ко мне: что это, мол, у тебя, мамулька? Я уж не стала ей рассказывать, как некоторые мужики на тату западают. Ванька, помню, аж зубами, сучонок, впивался… О чем это я?

Ах да, насчет очередного приключения, которые меня утомлять начали… От города отъехала, очухалась, шкуру поврежденную слегка подлечила, и наступило самое время итоги подбить. Неутешительные. Жратвы — с гулькин хер осталось, патронов — четыре штуки, бензина в баке на полпальца плещется. Как ни крути, а надо было на охоту отправляться. Ненавижу я это дело — сама навроде зверя становишься, в бандюгу превращаешься — но выход-то какой? Окромя работорговцев, меняться никто не хочет; чуть что — сразу стволы вынимают. Не успеешь подойти и окликнуть, как дыркой в башке наградят.

Для нас, бродяг, самый лакомый кусок — семейства оседлые. Те, которые объединяться не хотят, думают, что сами перебьются. Собственники гребаные. В земельке потихоньку ковыряются, брошенные домишки обживают, скотинку прикармливают. При малейшей опасности детенышей в подвал или в лес прячут, а сами запираются, оборону круговую занимают и свои смешные пукалки наружу выставляют. Редко когда приличное оружие у них увидишь. Эх, души земляные…

На таких я и набрела вскоре. Убивать не стала, честное слово. Как в дом проникла, рассказывать не буду. Вам это знать ни к чему. Мужику, прыти от меня не ожидавшему, промеж ног сапогом двинула, чтоб не рыпался, а бабе его пощечин надавала. Даже ружьишки их хреновые не взяла — из такого дерьма и курицу не завалишь.

Потом предложила по-хорошему договориться. Мужичонка слабосильный злобно из угла зыркал, хозяйство свое жалкое, ушибленное, потирал, но что ему делать, кроме как соглашаться? Он же не знал, что у меня всего четыре патрона и на него хоть один истратить было бы непозволительной роскошью. Короче, договорились мы. Считай, по-хорошему.

Набрала я у них копченой собачатины и воды из колодца, заставила припрятанную бочку с бензином из землянки выкатить и в автобус погрузить. Ага, еще кусок денима, который у них заместо дерюги на полу валялся, забрала, чтоб при случае голубоглазой джинсы сварганить. Если, конечно, та со мной останется. А пока рядом другие малолетки, любимчиков заводить не буду…

Семейству оседлому на прощанье посоветовала к таким же, как они, прибиться. Вместе и жратву добывать, и оборону держать легче — от таких, как я. Стало быть, советом, стерва, расплатилась. Это немало. Доброе слово в наше время дорогого стоит. Иной бродяга их просто порешил бы, на сопротивление нарвавшись.

На неделю провиантом запаслась, однако патроны меня куда больше интересовали. Пришлось засаду устраивать. Выбрала удобное место, автобус в ближайший лесок закатила, детишек покормила, а сама несколько часов на повороте провалялась, пока шум мотора не услышала.

Легковая тачка перла. Одна. То, что надо. Поворот крутой, поэтому тачка притормозит неизбежно. Позиция у меня была прекрасная. Но что-то со мной непонятное творилось — мягкотелость какая-то наступила. Старческий маразм, наверное. Преждевременный. Чувствую: не могу водителя убить. Не могу — и все! Представила себя на его месте. А если тем более там парочка вроде меня и Ваньки или еще почище — меня и голубоглазой? Они ж тоже счастье свое маленькое, призрачное ищут и от ублюдков всяких спасаются! А я, выходит, шанса этого их лишаю и жизни заодно. Значит, сама от ублюдков ничем не отличаюсь. Однако же мир так устроен: или я, или они. Ненавижу эту житуху, ненавижу!..

В общем, совсем я раскисла. Тачку рассмотрела — классная тачка, мощная, быстроходная, металлом обвешанная; только гранатой и возьмешь. К дверцам, капоту и крыльям шипы приварены; спереди понтовый знак торчит — добела выскобленный собачий череп. Колес почти не видать, рожи водительской тоже — только щель спереди шириной с мою ладонь. Может, я в щель эту и попала бы — расстояние было подходящее, а на повороте тачка еле ползла, — однако подержала я палец на спуске и ствол опустила. Выходит, не довезешь ты детишек до места назначения, медуза бесхребетная. Вот так-то, мамаша-героиня!..

Едем дальше. Мотор вот-вот заглохнет. На спусках иду накатом, чтобы хоть каплю бензина сберечь. Верчу баранку и матерюсь. Голубоглазая слушает внимательно, лексикон свой чистоплюйский расширяет.

Что теперь делать, а? Патроны с неба не упадут, это ясно. Рано или поздно выбирать все ж таки придется — добренькой остаться или живой. Ну и проблемы у тебя появились, старушка!..

Встал мотор. Скрепя сердце крышку с бочки отковырнула и бак залила. Полный бак, под завязку. Так, чтоб хоть костер славный получился, если кто, не такой совестливый, в меня из засады пальнет! Злюсь на себя, аж укусить хочется.

И тут вижу — поперек дороги толстенное бревно лежит. Тачка, которую я пропустила, пустая стоит, в бревно капотом уткнувшись. Двери распахнуты, внутри все кровью забрызгано — и тишина гробовая. Я сразу поняла: не повезло ребятам. Меня проскочили, а тут им и гоплык пришел. Мне бы сразу деру дать, но пока на тормоз давила, стало поздно.

Слева от дороги — частокол какой-то, горшками поверху утыканный. Когда подъехала поближе, разобрала, что не горшки это, а человеческие головы. Еще сильнее смыться захотелось, но дорога узкая, по обе стороны — канавы, не развернешься. Заднюю передачу врубила, однако ни к чему уже это было. Обернулась — сзади на асфальт бульдозер выбирается. Где ж они, суки, его прятали? Должно быть, в яме замаскированной. Все, пропала ты, девка! Допрыгалась. На этот раз не уйдешь.

Встала я и жду. Бульдозер тоже встал, хотя мог запросто ковшиком наехать. А что ему — куда я теперь денусь? Не буду же до бесконечности в жестянке сидеть и от голода подыхать! Обидно до чертиков. От кукурузников и от бандитов городских ушла, а тут в такую примитивную ловушку угодила. А еще обиднее, что патронов мало. Четверых уложу, ну, может, перышком дадут помахать, хотя вряд ли…

Тут мужик на дорогу выходит — здоровенный такой, красномордый, с усами вислыми — и топает медленно к автобусу, в себе уверен, значит. Кажется, безоружный даже. Лесной брат, мать его! Встал перед мордой автобусной, большие пальцы в карманы засунул, с пяток на носки покачивается и говорит спокойненько:

— Ствол опусти, дура! У нас все твои головастики на прицеле и сама ты тоже, само собой. У меня к тебе конкретное предложение. Дважды повторять не буду. Спускайся и железки выкидывай!

Я смекнула: если сразу не замочили, значит, я им для чего-то нужна. Для чего — понятно, но как бы этим воспользоваться?

— Ладно, — сказала я. — Только малолеток не трогайте! Тронете хоть одного — я себе вены перегрызу!

— Видали, какая б…ь? — Мужик обернулся, обращаясь к кому-то, кого я из автобуса не видела. — Она еще условия ставит! Ты чего-то не поняла, узколобая! Спускайся, говорю, обслужишь меня. Если постараешься, поживешь еще немного. До завтра.

Спорить бесполезно. Вышла я из автобуса, автомат бросила и нож засапожный тоже. Голой себя сразу почувствовала. Голой и ничтожной. И даже будто кожу с меня содрали. Между ребер ветер сквозит и нутро беззащитное обдувает… А этот ублюдок здоровенный уже штаны расстегнул и ваньку-встаньку своего вынул.

— Слушай, — говорю я ему. — Может, не при детях, а?

— Заткнись, паскуда, — отвечает. — Пусть привыкают. Ты у них первой учительницей будешь, если, конечно, я их на жаркое не пущу.

Я секунду колебалась. До ножа всего два шага было. Может, и не успею этого борова проткнуть, но хотя бы себе глотку перережу. Или кореша его пусть меня растерзают… Если бы я одна была, то наверняка так и сделала бы. Потому что унижение предстояло невиданное, нечеловеческое. Лучше сдохнуть. Но тогда и эти двенадцать сдохнут страшной смертью. А перед тем все самое худшее увидят. Ради чего же я их за собой тащила? Лучше бы уж в чистом поле бросила… Но если скота этого «обслужу», как сама жить дальше буду? Знала я точно, что пытка ждет меня ежесекундная и невыносимая. Не будет мне покоя ни днем ни ночью. Память проклятая доконает. Вдобавок черт меня дернул на частокол глянуть.

Узнала я головы ближайшие. Белые еще, совсем свеженькие. Слева — Ванечкина, а рядом — той бабищи, что меня кинула. Вот и свиделись. Глазенки ихние вороны выклевали, и очень уж был у обоих неприглядный вид. Выходит, поторопилась ты, толстуха, палец мне показывать. Самой тебе судьба палец показала… А ты, дурак, куда торопился? Значит, подвело тебя чутье твое знаменитое? Не знал ты, что тебя здесь ждет. Не свернул, не залег вовремя… Ну, не очень грустите, ребятки, скоро и моя черепушка рядом с вашими окажется, под солнышком забелеет. Прочим бродягам в назидание.

А под конец я голову голубоглазой отчего-то представила, на заостренный кол насаженную. Представила — и больше не колебалась. Подошла к мужику и опустилась перед ним на колени…

12. Он

Должен заметить, моя новая подруга себя не щадила. Полежала полчасика под деревом и снова начала собираться в путь. Даже дурацким птичьим глазом я различал на ее лице следы усталости, накапливавшейся в течение многих месяцев. Сейчас, когда дело шло к развязке, это лицо было слегка обрюзгшим, помятым и серым. Оно хранило остатки подпорченной красоты, но, на мой вкус, красоты дикарской и грубой. Слишком мясистые губы, слишком выпуклая лепка скул и подбородка, слишком крупные зубы… Нет, однозначно не мой тип.

Я осознал, почему так пристально изучаю ее. Я пытался угадать, какими окажутся черты будущего пацаненка. МОИ черты. Но что можно понять, если детеныш, сидящий внутри, высосал из нее все соки? Хотел бы я быть похожим на мамашу? Вряд ли — однако, как говорится, родителей (ха-ха!) не выбирают…

Девка залезла в автобус и вырулила на дорогу. Я снова взобрался на спину смердящего дохляка, и тот потрусил вслед, предоставив мне трястись, будто в лихоманке, и сыпать ругательствами. Спасибо, хоть палящий прожектор в небе слегка притух и начал падать к горизонту. Случись моя охота зимой или поздней осенью, все козыри были бы у меня на руках.

А впрочем, главные события еще впереди. Поглядим, что в прикупе. Неизвестно, куда девка меня за собой затянет, прежде чем наступит моя очередь определять направление. Я-то думал, что припрятал в рукаве туза и в любой момент могу его предъявить… Судя по всему, характерец у нее не подарок, а значит, тогда наверняка сгодится и ошейник, который я приготовил заранее. Это была вещица из тех, какими торговцы награждают своих невольников. Надежный сторож, добрая сталь — не всякая ножовка возьмет.

Смеркалось. Девка перла на север до тех пор, пока еще могла различить дорогу своими не слишком чувствительными гляделками. Хорошо, что автобусные фары были разбиты, а то у нее хватило бы наглости свет врубить.

Рельеф быстро менялся — и не в лучшую сторону. Кажется, мы забрались в предгорье. Впереди, сквозь облачную дымку, проступал изломанный контур какого-то хребта. Эти места были обделены растительностью; нас окружали голые скалы.

Вряд ли будущая мамашка стремилась достичь перевала; скорее всего, у нее здесь имелось укрытие. Эта шлюшка преподносила один приятный сюрприз за другим… Дорога почти потерялась под оползнями и завалами. С обеих сторон вздымались крутые склоны. Даже дохляк с трудом продвигался вверх, лавируя между нагромождениями камней, что ж тогда говорить об автобусе! Я очень быстро потерял его из виду в извилистом ущелье, но слышал все время. Натужный рев движка раздавался совсем близко, отражался от каменных стен, возвращался многократным эхом. Девка не жалела ни себя, ни железа. Я придержал дохляка, чтобы она тоже ненароком не услыхала, как стучат его копыта.

Ну и местечко выбрала, мать ее так! Ни одной животины в пределах досягаемости, и даже с костром могут возникнуть проблемы. Автобусный движок был на пределе. Не настолько же брюхатая тупа, чтобы не понимать этого!

Неужели отчаянная сучка не собиралась возвращаться? А если даже и так, то как тут жить? И невольно возникал вопрос: что находилось по ту сторону хребта? Чертовски интересно. Скорых и внятных ответов не предвиделось. В такую дыру меня еще никогда не заносило…

Тишина обрушилась внезапно, будто гигантский кулак раздавил назойливо жужжавшую муху. По моим понятиям, сгустились глубокие сумерки, а для девки, наверное, наступил непроглядный мрак. Я остановил дохляка и снял очки.

Новолуние. Звезды были как сверкающие острия иголок; воздух чистый и лишенный большинства привычных запахов. Слишком сухо, везде камень. И все чужое — даже оттенок неба. Будь они прокляты, эти приключения!

Поскольку ни зверя, ни птицы под рукой не было, пришлось самому топать на разведку. Я затолкал дохляка крупом вперед в первую попавшуюся щель, взял пистолет и полез вверх, стараясь производить поменьше шума. Не хотелось бы заполучить от девки пару свинцовых бляшек в подарок, когда цель так близка.

Недолго крался я до того места, где, по всем расчетам, должна была заглохнуть чертова жестянка. Только ни жестянки, ни беременной не обнаружил. Аж нехорошо стало, будто кто сосулькой живот проткнул! Если б она в пропасть рухнула, я б хоть что-нибудь услыхал. Да и пропасти подходящей поблизости не было. Дальше по склону имелся узкий проход между скал — кишка, в которую автобусу никак не протиснуться.

Неужто обхитрила меня, стерва?! Исчезла, как сквозь землю провалилась! Тут меня осенило. Сквозь землю! Это ж по моей части. Наследственный талант, от предков-диггеров доставшийся. Ну, хорошо. Один — ноль в твою пользу, зараза! Будем считать, что ты удачно пошутила.

13. Она

В общем, началось у нас что-то навроде сказок этой самой, как ее… Херозадой. Знала четко: пока я эту гниду усатую по-всякому ублажаю, он меня убивать не станет. Ну, таланты имею по этой части немалые, так что за себя я не очень боялась, а вот за деток… Кто разберет, что красномордому в следующую минуту в башку взбредет? Но видать, сильно он по бабе изголодался, раз условия мои принял — конечно, до поры до времени. Чуть какая угроза детишкам — я сразу запястье грызть начинаю, и знает он тоже четко: если что, я и член его откусить могу. Потому выводок мой не трогали, а изредка даже кормили.

Жили мы в шалашиках, метров за триста от дороги. Краснорожего Павлом звали. Атаманом он был. Жестокая тварь, но сильная. Всех лесных в железном кулаке держал. Уважали его и боялись. Тот еще жлоб и самодур! Тачку захваченную в свой личный транспорт превратил; никому дотрагиваться до нее не давал. Костями и клыками украсил машинку — да так обильно, что стала она похожа на передвижное звериное кладбище. Кстати, в тачке той два паренька тщедушных ехали. Судя по одежке, из далеких краев. Наверное, ребятишки думали, что у нас тут вроде аттракциона с гонками и стрельбой. Так-то оно так — настреляешься и нагоняешься, — только если ошибешься, кишки тебе взаправду выпустят…

Да-а, ошиблись, залетные. Крутыми себя возомнили. Захотелось острых ощущений. Вот и доставил им атаман ощущения — острее не придумаешь. Одного парня сразу застрелили, другого чуть позже забили до смерти, чему я сама невольным свидетелем была.

Меня Павло по нескольку раз в сутки домогался, а хозяйство у него тоже будто железное было. Неутомимое и нестираемое… Однажды я наглости набралась и спросила, чем же ему толстозадая так не угодила, что он тыкву ее на забор вывесил? А он заржал и говорит: «Ее напарничек порешил, как только моих братков увидал. Пришлось и его чпокнуть — за то, что удовольствия лишил».

Ну и ну, удивилась я. Ванечка-то, оказывается, на такие поступки способен был! Подружку от позора уберег и сам голову сложил! Да черт с ним, с Ванечкой, у меня теперь забота была посерьезнее. Двенадцать человечков мне являлись, когда я все-таки в сон проваливалась. Двенадцать — и никак не меньше. Мамочкой звали, помочь просили. В киселе каком-то жутком и мутном стояли по колено — не дотянуться до них, как ни старайся… А потом и вовсе в трясине этой тонули. «Спаси!» — кричали. И захлебывались… Я от тех звуков во сне с ума сходила. А наяву не лучше было. Не раз кончить себя хотела. Только человечки эти меня и удерживали…

Надолго застряли мы у лесных братьев — недели на три, которые мне тремя годами показались. Отряд небольшой был, но хорошо вооруженный. Ко мне Павло охранников приставил — старперов унылых, которых охмурять бесполезно. Я их бдительность старательно усыпляла, ждала удобного случая, чтобы сбежать, да не одна, а с клопами сопливыми. Понимала, что вряд ли случай такой представится и заплатить за свободу дорого придется.

Однако выдался день, когда почти вся банда в рейд свалила, даже старперы мои. Видать, никто по дороге той больше не ездил, опасная дорога стала, непроезжая. Добычи долго не было… Остались в лагере только Павло, старуха — мать его, которая была за повариху, — да пара ближайших собутыльников. Сволочь он был натуральная — сам без нужды башку под пули не совал, а когда добро награбленное делили, себе львиную долю хапал. Но это дела чужие, а для меня главным было, что их всего трое. Старуха не в счет.

Дождалась я, пока они напились как следует и потянуло их на забаву. Павло пришел, развязал меня и в свой шалашик атаманский привел, где они групповухой и занялись. Бабка бесстыжая, как назло, вокруг да около ходила и злорадно на меня поглядывала: так тебе, мол, и надо, бродячая сучка, знай свое место! Я безучастную рожу делала и думала: если на сей раз не забеременею, будет это очередное чудо…

Наконец двое холуев спьяну под лавку попадали, остался один Павло на ногах. Здоровенный, черт; самогонкой такого не свалишь. Но бдительность он потерял. Тут нам и посчитаться времечко пришло. За все сразу.

Дальше было как в тумане. Помню, ножны под руку подвернулись, когда атаман меня на стол завалил, одежи с себя не снимая. Изловчилась я и ножик из ножен вытащила. Воткнула его Павлуше в шею, а он на меня вроде даже удивленно поглядел: дескать, что за комар меня там кусает?

Ждать не стала, пока он протрезвеет; ножик выдернула и по горлу полоснула. Открылся у скота еще один ротик — беззубый и безгубый, со страшненькой улыбочкой. Кровь оттуда мне прямо в рожу хлынула, я едва отодвинуться успела.

Навалился на меня кабан недорезанный всей немалой тяжестью, хрипит и заготовками дергает. Я из-под него выползти не могу, а он, сволочь, не издыхает и только зенками своими желтыми, выпученными, пялится. Тут и бабка на шум примчалась, как заверещит! Думала, она меня когтями своими раздерет, на ремни располосует.

Потом, слава богу, Павлуша куда-то вбок свалился, и я встать смогла. Старуху бешеную навеки успокоила и к мучителю своему обернулась. Хотела местью насладиться…

Он еще жил, сволочь, и кое-что даже понимал. Надеюсь, страдал от бессилия полного. Я ему член его поганый отрезала и дождалась, пока Павлуша на глазах у меня кровью истек. Сразу легче мне стало, как только он дух испустил, клянусь, легче! Теперь, может, и покой найду, и мозги мои, от воспоминаний пылающие, чуток поостынут…

На пьяненьких дружков я патронов не пожалела — пристрелила из ихних же пушек. Потом по шалашикам прошлась, выводок свой собрала. Всех двенадцать человечков, как во сне. Кто в погребе заперт был, кого в загоне вместе со скотиной держали, а кого и на цепь посадили. Несладкая в лагере житуха — некоторых даже на огородиках с коноплей нагибали. Худые стали, бледненькие, глаза тусклые, взгляды затравленные. Даже голубоглазая поникла. Ну ничего, маленькие, все позади. Мамочка за вами вернулась!

Думала, они мною брезговать станут — после того, что из автобуса наблюдали. Нет, рады до чертиков, вцепились в штанины, снова хнычут, снова руки целовать тянутся. Да-а, когда подрастут, такого отношения от них не дождешься. У нас, у взрослых, какая-то гадость в душе заводится, сорняками зарастает клумба наша внутренняя — да так, что и цветов вскоре не видать…

Жестянка моя, к счастью, в лагере осталась; для рейда автобус — штука слишком приметная. Залила я бак, жратвы в мешки насобирала, патроны все, что нашла, в железный ящик сложила и под водительское сиденье спрятала. Автомат свой, правда, не надыбала — кто-то из лесных с собой прихватил, — но на первое время сойдут и пистолеты. Бульдозер облила бензином и подпалила, тачку атаманскую тоже. Всем хороша была дикобразина стальная — вот только места в ней лишь для двоих, а никак не для тринадцати. Заодно и шалаши подожгла. Надеюсь, сгорело логово бандитское дотла!

Выехала на дорогу и полетела, как птица из клетки, припевая от радости. Ничто больше не имело значения, кроме того мгновения, когда я ощутила себя свободной…

Пустой карман — моя свобода,

А тяжкий груз внутри несу.

Мамаша, не гони урода!

Скажи, где юсы,[4] — я уйду…

14. Он

Я спустился вниз, на дно ущелья, и тут уж найти каверну не составило труда. Я ощущал подземные пустоты как раны под собственной кожей. А здесь пещера была такой огромной, что во мне будто образовалась водянка размером с дыню. К тому же удачно расположена, вход сверху прикрыт козырьком, со склонов не виден, а дорогу даже один человек может держать под прицелом и оборонять хоть целый месяц — лишь бы патронов хватило. Я был уверен, что ушлая девка и об этом позаботилась. Вдобавок ко всем имеющимся удобствам сюда доносился еле слышный шум горной речки.

Кто же поведал брюхатой про эту уютную норку? Может, тот старый пердун, который отказался от ее помощи? Она-то выглядела слишком молодой, чтобы самой успеть обзавестись надежными схронами. Оно ж ведь как: пока прыгаешь по жизни, молодой и здоровый, то мозгами насчет собственной старости и грядущей немощи не очень-то шевелишь. Вот и я когда-то дурня валял, пока не припекло…

Из осторожности я не стал сразу заходить в пещеру; достаточно того, что из нее перло горячим железом и бензиновым духом. Выходит, тут и будет моя вторая родина. Ночник-горец — это что-то новенькое! Своим расскажешь — со смеху подохнут.

В этот момент девка выскользнула из пещеры и, несмотря на громадное брюхо, двигалась плавно и бесшумно. Чуть не подловила меня на противоходе. Я замер, будто дохляк, и слился с мраком. Приняла меня тьма как родного, спрятала, поглотила. Баба прошла в двух шагах, но ничего не заметила. Мне нечасто приходится пользоваться этим приемом, однако он неизменно выручает ночника, когда не остается другого выхода…

Девка находилась так близко, что я чуял запах давно не мывшейся самки. У меня самого в эти мгновения не было даже запаха. Ничто не просачивалось наружу сквозь сомкнувшуюся вокруг тела раковину темноты.

Девка дошла до скалистого уступа и долго стояла на нем, глядя на дорогу и оставшуюся внизу долину. У меня была возможность спрятаться, но я предпочел наблюдать за нею. Я-то слишком хорошо понимал, каково это — знать, что рядом никого нет, и в то же время ощущать чужое присутствие. Подозрения явно не давали ей покоя, однако еще хуже, когда нет рациональных причин для тревоги. Тонкое это дело — заставить жертву барахтаться в трясине бессмыслицы и нарастающего страха. Тут важно не перегнуть палку. Но сейчас был другой случай.

Внезапно раздался долгий протяжный вой, от которого мороз продирал по коже. Совсем близко, может быть, рядом с тем местом, где я припарковал дохляка. Похоже на волка, но откуда, черт подери, здесь взялся волк?! Если с другой стороны хребта, из-за перевала, то кто послал его?

Это был хороший вопрос, не такой глупый, как могло показаться сперва. Интуиция нашептывала мне, что зверь появился не случайно. Сторож? Охотник? Во всяком случае, он был закрыт, надежно защищен, причем незнакомым мне способом. Работу ночника я узнал бы сразу. Чтобы взломать эту защиту, надо потратить силы и время, которых у меня оставалось в обрез.

Было отчего прийти в замешательство. Когда зверь подал голос, девка даже не дернулась. Вероятно, ей было известно больше, чем мне. Я видел ее силуэт на фоне звезд. И могу дать руку на отсечение, она смотрела на них и улыбалась. Да, вот именно об этом я всегда и мечтал: остаться один на один со свихнувшейся беременной бабой!

Меня же при одном взгляде вверх охватывало жгучее желание зарыться поглубже, чтоб не разлететься на куски и не забрызгать своим дерьмом эту жадную трясину. Когда я был еще ребенком и не мог заснуть, Масья часто повторяла то, чего я не понимал: «Время пожирает сны, сынок…» Я думал обмануть время, но как избежать бездонной пасти, разинутой вверху и грозящей поглотить меня целиком?..

Ну ладно, хватит этих соплей, а то еще захочется повыть на луну дуэтом с девкой — исполнить что-нибудь из ихнего бродяжьего репертуара. Я сопроводил ее обратно — аккуратно, не отделяясь от ее тени, хотя для нее было так темно, что она двигалась исключительно на ощупь. Бедняга! Иногда хотелось дунуть ей в самое ухо: «Куда прешь, курица слепая?!» Но я сдержался. Клиент и так дозревал на глазах.

15. Она

Не торопите меня, я почти закончила. Остается совсем немного. Думала, что с меня хватит, однако еще пару гадостей заглотила — по самое «не хочу». Словно Меня нарочно испытывали, на прочность проверяли…

Однажды странного незнакомца встретила. На шоссе это было, в темный холодный полдень, под проливным дождем. Еду, кручу баранку, а детки мои от сырости дрожат, друг к дружке жмутся. Капли по крыше барабанят однообразно-усыпляюще, и у меня глаза слипаются. Пару раз чуть в кювете не оказалась…

Гляжу — фигура впереди, на обочине. Скособоченная какая-то и вроде зыбкая, будто отражение в струящейся воде. Потом фигура надвое развалилась и сразу перестала на чучело смахивать. Теперь горбун это был, урод скрюченный. Рядом с ним тварь четвероногая с поджатым хвостом крутилась. Я ее вначале за волка приняла. Ей-богу, похожа — все-таки волка от шавки отличить могу. А когда до них метров триста оставалось, зверь этот прочь метнулся и в дальних зарослях пропал.

Я внимание удвоила, жду неприятностей. Одной рукой за руль держусь, другой пушку вынимаю. Скорость увеличила, и дождь стал в кабину захлестывать. Сон сразу как рукой сняло от душа освежающего. И при этом знала, что скоро промокну до костей, но я и к худшему привыкла.

Подъехала ближе, и почудилось мне, что силуэт на краю дороги очертания изменил, хотя раньше я на зрение не жаловалась. Судя по широким плечам, мужик там стоял — не кривой и не горбатый, а лишь слегка сутулый. Оно и понятно в такую погоду. От носа до колен в черный плащ завернут, шляпа с рваными полями на глаза опущена, сапоги фраерские на высоких каблуках гладкой кожей поблескивают…

Давить или не давить — вот в чем вопрос. Поскольку я теперь совестливая стала и первой никого не обижаю, приготовилась к возможному нападению. По сторонам посмотрела — голое поле, спрятаться негде. Лес, в который волчара убежал, слишком далеко. В общем, засадой не пахло — у меня ведь к тому времени тоже нюх на такие вещи прорезался…

Тут незнакомец руку поднял и начал знаки подавать на бродяжьем тайном языке жестов. Подвезти просил. Это в корне меняло дело. Я вначале даже обрадовалась встрече с одним из наших. Конечно, от уловок подлых никто не застрахован, но как же мы, бродяги, выживем, если перестанем друг другу помогать, из беды выручать? Или подыхать будем поодиночке, всех и всего на свете опасаясь? Каждый за себя — хорошее правило, пока у тебя самого все в порядке. И разве я когда-то не ползла по зимней обледенелой дороге с последней самокруткой в зубах, тщетно пытаясь душу коченеющую табачным дымом согреть? Спасибо, бродяги подобрали, накормили, не дали замерзнуть, в колоду превратиться… И кто знает, как жизнь повернется, — а вдруг это и есть напарничек мой будущий, верный и надежный? Чем черт не шутит!

И все же я осторожность проявила. Мимо стоячего промчалась, грязью его обдала — он даже головой не повел, только руку опустил. С полкилометра отъехала, остановилась, выждала немного. Все было тихо. Фигура в черном по-прежнему неподвижно торчала на обочине. Покорность судьбе воплощала.

«Ладно, приятель, — думаю. — Сегодня у тебя удачный день».

Возвратилась, рядом с ним притормозила. Он поднялся по ступенькам не спеша и с достоинством. В проходе встал и выпрямился во весь свой немалый рост.

С неприятным холодком в груди ждала, что вот сейчас и расплата за наивность последует — может, дробовик из-под плаща появится, а может, пуля снайперская издалека прилетит, мозги мои незрелые по кабине разбросает. Однако незнакомец всего лишь поля шляпы пальцем приподнял и вежливо сказал:

— Спасибо, подруга.

Приятный голос. И физиономия, можно сказать, красивая. Только уж очень бледная, будто восковая, и оттого губы ядовито-красными кажутся. Наверное, парень сроду от солнца прятался. А может, он из тех бродяг был, которых наши ночниками зовут. Это вид особый, не каждому по нраву. Темная у них вера, и обычаи жутковатые. В могилках ковыряются, с нетопырями и гадами управляться научились, контакт наладили, чтобы тех вместо себя в опасные места засылать, чужими глазами разведывать. Говорят, ночники в тяжелые времена и человечиной не брезгуют; кровь у них за лучшее вино считается… Но почему он тогда среди бела дня на дорогу выбрался? Что-то не вяжется…

Разглядывала я его с откровенным подозрением, однако много не высмотрела. Глаза непроницаемо-черные, ресницы густые и бархатные, как у бабы. Кожа чистая, без морщин. Улыбка будто приклеенная. Пальцы перстнями, унизаны — стало быть, не боится парень грабежа, хоть и в одиночку пробирается. В общем, странный типчик — я же говорила! Скользкий и непонятный. Опасный и привлекательный одновременно. И запах, исходящий от него, я ноздрями поймала — то ли мясом горелым пахло, то ли паленой шерстью.

Он на пистолеты мои поглядел, улыбнулся и в шутку руки поднял.

— Я без оружия, — предупредил.

Так я тебе и поверила! А с другой стороны, на кой хрен ты мне тогда нужен, бродяга без оружия? У меня уже двенадцать безоружных на горбу сидят. Не хватало мне только бугая здорового защищать… Кстати, от рук его, мертвенно-бледных, холодом повеяло, будто они ледяными были. Поежилась я и пожалела, что подобрала этого пассажира. Вряд ли напарничка приобрела — скорее новую проблему. И что за талант такой у меня, прости господи, — себе на голову проблемы находить?

— Куда тебе? — спрашиваю.

— Туда, куда и тебе.

Что ж, решила я до конца неписаному бродяжьему закону следовать. Никто не ведает, где начало у дороги, а где конец. Случай сводит, случай разводит. Все в одном лабиринте бродим — слепые, голодные крысы. Потому я еще только один вопрос задала:

— Давно на дороге, маз?[5]

— Так давно, что тебе и не снилось.

Черт с тобой, думаю. Не хочешь трепаться — и не надо. Однако быстро твою вежливость дождем смыло! Имя твое мне знать ни к чему, а места в автобусе не жалко; когда захочешь, тогда и соскочишь.

Но не дотерпела я до этого момента; пришлось самой бледнолицего прогонять. Двое суток он мне нервишки трепал — притом что со мною лично и десятком слов не обмолвился. Нет, я его не интересовала. Ни в каком смысле — немного обидно даже.

Он за детишек принялся. Всерьез.

Я что-то неладное почуяла, когда он начал подарки раздавать. Откуда подарки эти взялись, до сих пор не пойму. Он, как фокусник балаганный, их из-под плаща своего выуживал — то печенье хрустящее, то конфету, то куклу, то оловянного солдатика, то бутылку лимонада, то губную гармошку, то часики блестящие, то еще какую-нибудь дрянь. Но у детишек бедных глазки загорелись — они ж такого с младенчества не видывали! Ручонки тянут, подачку хватают, в рот запихивают, по карманам прячут… Чуть не перессорил сопляков моих, рожа восковая! Хотел любовь и привязанность детскую задешево купить.

Я ему на первом же привале все высказала. А он мне: «Не лезь не в свое дело, подруга!» Я не сразу нашлась — такое переварить надо. Была в нем, безоружном, какая-то сила психическая. Вполне убедительная. В глаза его черные, засасывающие, старалась не смотреть, чтоб не поддаться… Чему? Желанию, черт возьми! Где уж тут спорить с ним?

Но я споров и не затевала. Ствол к башке его приставила — и, кажется, все ему стало ясно.

— Будь по-твоему, — говорит. — Больше никаких подарков.

Ухмыльнулся он нехорошо, а я усомнилась в том, что он ствола испугался. Играл он со мною, хоть и в моих руках пушка была. Неуверенно я себя почувствовала, будто почву привычную у меня из-под ног вышибли. Не знала, как себя с ним вести, с этим грязным клоуном.

Но подарков действительно больше не было. Зато теперь он на заднем сиденье с детишками болтал, с каждым по очереди.

Развлекал и завлекал. Вкрадчиво, ласково разговаривал — не знаю только о чем. Но догадываюсь. Мальчишкам открытки какие-то поганые показывал, а девчонок норовил себе на колени усадить и ляжки их тощие оглаживал. Спать укладывал, сны нашептывал, с рук кормил…

Мерзость с губ его стекала, и с пальцев тоже. Невидимая слизь. Даже я, в кабине сидя, мерзость эту ощущала — будто по спине с десяток громадных улиток ползало. Мамой клянусь, все время чесаться хотелось! А как-то раз он плеер с наушниками достал, и потекла мерзость прямо детишкам в уши…

Потом, когда возле костра грелись, у него хватило наглости попросить у меня книжку — ту самую, черную, с крестом, которую я у мертвеца взяла. Но разговор у нас короткий вышел.

— Зачем тебе?

— Полистаю на сон грядущий. Что-то не спится…

— Отстань!

Тошно мне было от одного его присутствия, однако почему-то терпела, прогнать не могла. Пока он рядом был, сны только про одно снились — мутные, липкие сны, спермой обильно политые. Непременно в этих снах темный зверь присутствовал — то ли шакал, то ли волк. Тот самый, который при моем приближении в лесу укрылся. Даже вспоминать не хочу, чем мы с ним занимались.

Но наяву победило отвращение — прикосновение ледяных рук было нестерпимым. А как вообразила себе, что чужак сосульку свою стылую в меня вставляет, — дрожь сильнейшая прошибла и низ живота холодом сковало.

И еще мне казалось, что четвероногий ублюдок постоянно за автобусом следует — порой я тень его неясную на дороге замечала, но ни разу как следует разглядеть не сумела. Не отставала тень, даже когда я на максимальной скорости гнала…

И все же кончилось мое терпение, как только бродяга голубоглазую в оборот взял. Хорошо, что она меня вовремя в беседы ихние посвятила. Выдалась у нас на очередном привале минутка, чтоб парой слов наедине переброситься. И волосы на голове моей дыбом встали.

Оказывается, он ребятишек уйти подбивал, за собою звал, обещал в другой монастырь отвести, где заживут они еще лучше, чем прежде. Всего там будет вдоволь — и еды вкусной, и одежды красивой, и даже героев сказочных, волшебников и защитников всемогущих. Игрушек невообразимых на всех хватит. У каждого появятся родители любящие — своя мама и свой папа (сыскал он якобы ихних мам и пап, которые ждут потерявшихся чад с огромным нетерпением). Никаких скучных молитв и нудных наставников, одни лишь песни веселые, аттракционы да игры от зари до зари… Бросить уговаривал «тетку грубую», с которой им ничего, кроме опасностей, голода и лишений, не видать, и к нему, ласковому, в объятия податься. Не туда тетка вас везет, совсем не туда! Сгубить хочет, ведьма злобная!..

Услышала я такое и больше не колебалась. Когда чужак уже собирался в автобус залезть, осадила его, снова между глаз стволом ткнула и объявила:

— Стоп, маз! Ты дальше не едешь.

Он сперва не поверил; пришлось шляпу его пулей продырявить. Снесло шляпу, а эхо выстрела в лесу заглохло. Волосы я увидела — черные, прилизанные, на шерсть звериную похожие; на лбу — две большие залысины.

Надо отдать ему должное — он даже глазом не моргнул и в лицо мне рассмеялся:

— Глупая сука! Неужели ты думаешь, что можешь меня убить?

— Попробую, — сказала я, хотя к тому моменту мной овладела жуткая и необъяснимая уверенность в обратном.

Из травы, куда его шляпа упала, черный ворон выпорхнул и в ветвях скрылся. Я не слишком впечатлительная, но разве этого мало?

Вероятно, чужак мог запросто меня прикончить, однако совсем другую игру вел. Правила у этой игры на первый взгляд простые, а на самом деле хитрые: сами, добровольно должны человечки выбирать, в какую сторону и с кем им топать. Принуждение не допускается, доподлинное, искреннее желание требуется…

Отвернулся он от меня и медленно побрел в глубь леса. Ожидал, наверное, что пискуны за ним гурьбой бросятся; думал, что барахлом обещанным их прельстил и байкой позорной про несуществующих родителей… Я ни слова не произносила — будто остекленела внутри и снаружи. Я ведь тоже с некоторых пор по тем правилам играла.

Уходил он, а между деревьев его шакал поджидал. Сблизились они, шакал ему ноги облизал. Слились два Силуэта в один, и этот новый опять кособоким вышел — все-таки не обмануло меня зрение там, на дороге, не подвело! Справа нарост у него торчал, будто голова звериная прямо из туловища росла…

Побежал ублюдок прочь, на кривую ногу припадая, и когда он в утреннем воздухе растворился, отряхнула я паутину незримую, как ночной кошмар. И тут же подумала, насколько труднее малолеткам мороку этому не поддаться! Если и поддались они, то совсем чуть-чуть. Недалеко отошли, не успели заблудиться; поляна, с которой их в чащу заманивали, еще видна была.

Вернулись они ко мне, и поехали мы дальше. Значит, не такие глупые детки оказались. — тоже мерзость незнакомца ощутили, несмотря на его фальшивые ласки… О бродяге том я старалась вспоминать как можно реже. Ночью дрыхла без всяких сновидений. И возникло у меня предчувствие, что до цели теперь рукой подать.

16. Он

Спустя два часа утомленная дальней дорогой баба дрыхла без задних ног, а я шлялся неподалеку от пещеры, чтобы не прозевать зверя. Было до чертиков интересно, чем тварь здесь питается; ведь не дохляка же брюхатой подсунули, в самом деле?! Дохляк — он ведь ничего не излучает, а своих я по личной метке нахожу, и метка эта не из тех, которые соскрести можно. Моего, для примера, чужак не обнаружит, пока в упор не увидит или запашок не почует…

Нет, не дохляк, это точно. Значит, когда оголодает зверь, тогда и в гости сунется. На этот случай я уже и ножик приготовил, чтоб, не дай бог, не потревожить будущую мамашку выстрелом. Но волчара (или его неведомый хозяин) оказался осторожным. В ту ночь я оставил намерение набить из него чучело и вернулся туда, где положено было торчать дохляку.

Выяснилось, что, пока я следил за девкой, моей скотине перегрызли обе передние ноги. Представляю, что это была за работенка, но зверь честно ее выполнил. Теперь лошадь лежала на боку и хорошо, что хотя бы не мучилась (отмучилась уже — неделю назад). Вдобавок мой рюкзак был растерзан и большая часть припасов исчезла — как я полагаю, у зверя в желудке. А несъедобные — те, что необходимы для обряда, — смешались с пылью.

Тут уж я сам едва не взвыл по-звериному. Проиграл всухую! И кто кому, получается, приготовил западню? Я остался в горах без жратвы, без средства передвижения и почти без надежды. Меня сделали, как мальчика, как последнего кретина. И если девка была всего лишь живцом, то кто тогда рыбак? Вопрос вдруг стал жизненно важным, единственным, требовавшим ответа в эту самую секунду, хоть мне все равно предстояло скоро подохнуть.

При мысли, что игра закончена и я отброшу копыта ЗДЕСЬ, меня охватил не страх, а тоска — нестерпимая, физическая, которая выдавливала глазные яблоки и завязывала в узел кишки… Выходит, тебе не все равно, где подыхать, малыш, сказал я себе.

В общем, я недолго терзался сомнениями. Дыхание Костлявой — штука чертовски неприятная, но, надо признать, многое упрощает. Остаток ночи я потратил на сооружение каменной насыпи над трупом бедной клячи. Таскал камни, словно каторжник, несмотря на подорванное здоровье и преклонный возраст. Утешался, по крайней мере, тем, что от этого места ветер не мог задувать в пещеру. Потом ополоснулся в ручье, смыл с себя пот и прах, чтоб не слишком сильно пахло. Туда же и справил нужду. А вскоре и рассвет подкрался — незаметно, будто старость.

Лично для меня наступал один из самых, паршивых дней. О будущем я уже не мечтал — лишь бы дотянуть до следующей ночи. Устал как собака, а пустой желудок напоминал о себе болезненными спазмами. Видать, спать сегодня не придется. Если вообще удастся отдохнуть — ведь у девки теперь появился четвероногий напарник…

Кое-как я доковылял до ближайшей расселины и нырнул в нее, уповая на то, что хотя бы мое шестое чувство еще при мне. Очутился в совсем маленькой пещерке, навевавшей не к месту ассоциации с уютным семейным склепом. Не хватало только гробиков с останками предков и тяжелой двери. Но по мне, чем меньше пещера, тем лучше — проще держать под прицелом вход.

Тут я и продремал почти целый день с открытыми глазами, вскидываясь при малейшем шорохе и даже при изменении освещенности или появлении слабого запаха. Все тревоги оказались ложными. Зверюга не рискнула навестить меня в этом укрытии. Под вечер я снова попробовал наладить с ней контакт, однако наткнулся на барьер, сквозь который не проникало ничего — ни единого сигнала. Я испытывал препоганое чувство, будто мозг запаян в железном ящике: все, что я видел своими зрачками, было дурацкой бутафорией, а настоящий «глаз» ослеп.

Кто ж это мне свинью подложил? Неужто какой-то ночник продался бродягам с потрохами и теперь мастерит для них сторожей и дохляков, ставит по заказу защиту, насылает морок? Если так, то способный Иудушка нашелся. А ведь я себя полагал одним из самых опытных и продвинутых…

И только сейчас, жалкий тупица, сообразил, что у меня, должно быть, объявился конкурент; что кто-то другой тоже может претензию на детеныша иметь! Наверняка этот другой волчару заслал, а потом и сам явится, на все готовенькое. Вот только другой или другая? Актеры меняют маски… Не узнав возлюбленную в обличье старухи (дульца, зверя, ребенка), я зарежу ее… Не разглядев ангела, я прокляну его…

Ну нет, приятель, только через мой труп! Впрочем, у такого парня за трупом дело не станет. Трупом больше, трупом меньше — чего тут мелочиться?

Привалившись спиной к холодным камням, я сочинил правило номер восемнадцать: «Продавая душу дьяволу, будь готов к возврату негодного товара».

17. Она

Вечером следующего дня я догнала психа. Почему психа, спрашиваете, — вокруг ведь и так одни придурки?! Согласна. Но этот был совсем конченый. Он катил по шоссе не на чем-нибудь, а на самом настоящем велосипеде, и при недолгом нашем знакомстве нес ахинею, которую на голову не натянешь.

Если по порядку излагать, то я его допотопный аппарат издалека заметила. Такое разве можно пропустить? Это ж бесплатный цирк! Думала сперва, что какой-то местный недоносок развлекается, а когда меня увидит, в кусты шмыгнет. Ничуть не бывало! Катит себе, руль бросил, в небо пялится и, кажется, даже насвистывает.

При виде такого вопиющего пренебрежения опасностью мне стало не по себе. И в то же время любопытно — будто пришелец объявился, напрочь отмороженный; прямиком на меня свалился с планетки своей, а там у него тишь, гладь и божья благодать…

Казалось бы, после бледнорожего хватит с меня попутчиков. Ан нет! Проклятая бабья натура свое берет. Поравнялась с психом и газ сбросила. На всякий случай пушку наготове держу. Малолетки мои из окон высунулись, позабыв о правилах, — наверняка впервые в жизни велик увидели. Им тоже любопытства не занимать.

Псих в мою сторону голову повернул, ухмыльнулся по-доброму и вдруг как заорет:

— Тормози! Поговорить надо!

Я не знала, что и думать. Совсем молодой он был, молоко на губах не обсохло. И прикинут странно — куртка пацификами размалевана, на джинсах — черти и языки адского пламени, на шее цепь велосипедная болтается, а к нагрудному карману ведущая звездочка проволокой прицеплена. В отверстия кепки цветочки воткнуты. Из багажа — один худой рюкзак.

Не наш человек. До такой степени не наш, что хочется его с небес на землю приспустить.

То, что парня до сих пор не шлепнули, само по себе было почти невероятным. Ну а кляча двухколесная меня просто добила. Старая рухлядь с лысыми покрышками, косо подваренной рамой и погнутой передней вилкой могла рассыпаться в любую секунду, однако паренек крутил педальки с жеребячьей жизнерадостностью. Давно я такого лица не видела и не скоро, наверное, увижу — светлое, свеженькое, довольное; глаза все окружающее жадно впитывают, и в то же время из них веселье брызжет. Но не пьяная удаль, как у наших мужланов случается, а натуральное веселье, от щенячьей игривости проистекающее.

Хоть и псих, но вполне безобидный, решила я. Побольше бы на него похожих — глядишь, и не так скучно было бы жить.

Останавливаюсь и выхожу из автобуса. Псих свой велосипедик аккуратно на обочине положил и приглашает меня посидеть на ближайшем пригорке. При этом на пушки мои не обращает ни малейшего внимания. Осмотрелась я — местность равнинная, чужих издали видать. Если что, в автобус вскочить успею. Присела с психом на травку, и начали мы беседовать.

Солнышко закатное нам спины пригревало, птички вокруг щебетали, цветочки ароматы распространяли, детки за кузнечиками и ящерицами бегали. Идиллия, да и только! Даже немного на сон смахивает… Хорошо мне было, расслабилась — может, потому и бредовый разговор поддерживала. Глаза у психа были особенные — под таким взглядом сама себе кажешься мертвой молью в нафталине. У одних людишек глаза будто пылью присыпанные, у других — пеплом припорошенные. А у психа они искрились жизнью.

Сначала я его воспитывать принялась:

— Какого черта выделываешься, сынок? Хочешь, чтоб башку на ходу отстрелили?

На «сынка» он, может, и обиделся, но виду не подал. Это мне понравилось. Да и вообще он мне нравился, если честно.

— Меня послал великий магистр ордена, — затарахтел парень вместо ответа. — Я монах-воин, кавалер малой ведущей звезды, заслуживший почетное право носить стошестнадцатизвенную цепь…

«Монах-воин»! Чуть не расхохоталась ему в лицо, потом вспомнила, что с убогим дело имею. А он продолжает как ни в чем не бывало:

— Послан в западные земли со специальной миссией — искоренять бензиновую ересь.

— Чего-чего?!

— Ересь бензиновую искоренять.

— А такая бывает?

— Еще как! — подхватывает он. Такому много не надо — заводится с полоборота. Я сразу поняла, что кто-то крепко ему в башку всю эту чушь вбил. Так обработал, что возникла у «монаха-воина» легкая манечка. Готов он теперь во славу дурацкого «ордена» собою жертвовать.

Жаль таких вот пацанов безмозглых — вечно их всякие подонки в своих интересах используют. При этом о свободе болтают, о вере и справедливости. Цацки разные придумывают, чтоб у молодняка глазки горели да и самим интереснее играть было… Меня-то уж точно никто не заставит под свою дудку плясать и за чужое дерьмо головой рисковать. Только лично путь выбираю. И лично решаю, что ересью считать, а что нет.

— Еще бывает ересь пороховая. — Это паренек меня просвещать взялся с великим воодушевлением — думал, благодатную почву нашел. — И антропоморфная.

— А это еще что? — буркнула я, наслаждаясь вечерним покоем. Прекрасная погода стояла, и в душе затишье наступило — видать, не к добру.

Судя по базару, паренек был из образованных. Словечки разные многосложные вкручивал, но я ведь тоже не мурло дремучее.

— Антропоморфная ересь идет от Степана Шатуна. Он впервые уподобил человека велосипеду без колес. Всякой детали якобы соответствует какой-либо орган тела. Однако отсутствие колес, являющихся символом непрерывно отлетающей и возвращающейся души, делает всю плотскую конструкцию бессмысленной и несовершенной. В отличие от несравненного металлического прототипа…

Слушать дальше этот бред я не могла, а то уснула бы. Или что похуже сотворила бы. Болтовня паренька действовала на меня как снотворное вместе со слабительным.

— Хватит трындеть! — перебиваю его. — Тебя куда подбросить?

— Нет-нет-нет! — замотал головой. — Чтобы я проклятым бензиновым гробом воспользовался — да никогда в жизни!

— Как хочешь. Ну, мне пора.

Встала я и джинсы отряхиваю. А он тоже вскочил, руками размахивает, свою программу втюхать торопится:

— Все беды — от пороха и бензина. Раньше, пока эту гадость не изобрели, люди были чистыми и добрыми, а миром правила любовь…

Никогда такого не было, подумала я, но не стала перебивать. Что толку с психом спорить? Себе дороже…

Закончил он тем, что надо весь бензин сжечь, от машин отказаться, пушки повыбрасывать, к незамысловатой естественной жизни вернуться. И само собой, двухколесному идолу хвалу воздать за то, что природу-матушку не загрязняет. Объявить его единственным возможным средством передвижения. Дескать, другая эпоха начнется, когда спешить перестанем, друг дружку давить, угаром травить и пульками дырявить.

С последним утверждением я, может, и согласилась бы, но во всей этой картине не было ни капли правдоподобия. «Монах-воин» показался мне сущим младенцем. Да вдобавок еще и обманутым. У голубоглазой, пожалуй, и то больше здравого смысла имелось.

— Как же ты ересь искоренять будешь, дурашка? — спрашиваю. — Проповедями заумными? Так тебя на первом же суку вздернут!

Тут он, наконец, фонтан свой заткнул, цепь с шеи снял, замок на ней расстегнул и выпрямил цепь так, что превратилась она в гибкий прут.

— Ха! — сказала я, но только это и успела произнести — не то что до пушек дотянуться.

Дважды раздался короткий свист, в глазах сверкнуло, и мне показалось, что мою голову мгновенно обрили с обеих сторон. Потрогала — нет, волосья на месте. Уши тоже.

— Неплохо, — говорю. — Но ради баловства ты больше так не делай. Это я спокойная, а вокруг полно нервных дядек со стволами. Они тебе твою цепь в задницу затолкают и потом из глотки вытянут. Просто так, для смеху… Соображай лучше, чем на расстоянии орудовать будешь.

— Посмотрим! — подмигивает псих и улыбается.

Наивняк непрошибаемый! Симпатяга, хоть и молокосос.

Щечек гладеньких еще бритва не касалась. Попался бы ты мне раньше, до того как башкой повредился, — может, и получилось бы у нас что-нибудь путное. Все-таки ужасно жалко будет, если убьют тебя, дурака…

— Без пушки в этих краях ловить нечего, — мягко пытаюсь втолковать ему прописные истины. — Возвращался бы ты домой, а? Завязывай с этим своим искоренением, пока тебя самого не искоренили…

— Э нет! — отвечает. — Ты меня с пути не собьешь. Я советов не принимаю, тем более от еретиков. Меня предупреждали, что препоны возникнут. Особенно велели красивых баб остерегаться. Я обет дал. Когда десятерых еретиков в свою веру обращу, тогда и вернуться смогу. Кстати, ты не хочешь быть первой?

— Нет уж, спасибо, — отказываюсь я. Насчет «красивой бабы», конечно, приятно было услышать, однако я велела себе сопли не распускать. Жизнь даже секундной слабости не прощает. Расслабился — получи пистон!..

— Тогда я дальше поехал, — говорит псих.

— И все-таки не советую. Тут днем ездить опасно, а ночью и подавно.

Махнул он рукой и заворчал себе под нос — что-то про невидимое солнце с лучами-спицами, которое ему дорогу освещать будет. Интерес ко мне потерял. Счел мой случай безнадежным. Правильно. Я и сама себя давно в безнадежные записала…

Тут бы задержать его любой ценой! Никогда не прощу себе, что шины велосипедные ножиком не проткнула. Может, тогда уцелел бы монашек этот. Впрочем, нет — кого я хочу обмануть? Фанатиком он был, вслепую на рожон лез. Не в ту ночь убили бы его, так в следующую. Фанатики долго не живут.

В общем, расстались мы уже в потемках. Он дальше покатил, громко насвистывая, а я место для ночлега принялась искать. В ложбине остановилась, от которой глубокий овраг тянулся. Черный ход то есть — если вдруг автобус бросить придется. На склоне — что-то вроде осыпавшейся землянки. Ночью в ней прохладно и сыро, однако все же укрытие. Детишкам велела так лечь, чтобы телами друг друга согревали. Сама поодаль устроилась. Кто б меня согрел?

Долго заснуть не могла, ворочалась. Все вспоминала монашка юного, сладенького; представляла его, неумелого, но горячего, у себя под боком, пока между ног не захлюпало. Вот сучка развратная!.. А что?! Уж я бы мальчишку от этой дури вылечила!

Так и случилось наутро, однако лучше б я его больше не видела.

Ночь спокойно прошла. С первыми лучами солнца завела я двигатель и себя на том поймала, что спешу куда-то. Неужели за пацаном соскучилась, дура старая?! Совсем немного проехала в рассветной тишине, когда снова на психа наткнулась. Только на этот раз ему было не до проповедей бредовых и даже не до ухмылок. И веселья беспричинного в нем поубавилось, чему имелась веская причина.

Лежал мой монашек на обочине, а велосипед его искореженный поодаль валялся. Сначала решила, что авария с рухлядью приключилась, но как ближе подъехала, стало ясно: верно я ему судьбу с вечера напророчила.

Оба колена у парня были раздроблены, а в теле я насчитала несколько ножевых ран. Лицо — один сплошной синяк. На губах его кровавая пена булькала. Жить ему оставалось от силы минут десять. Ни цепи, ни куртки, ни сапог, ни джинсов на нем уже не было. Обобрали дочиста… Знаете, каково человеку голым и беспомощным на виду у всего мира подыхать? Не знаете? Я вот тоже, к счастью, не знаю и никому этого узнать не пожелаю…

Остановила автобус, ребятишкам велела не выходить и на велосипедиста изуродованного не глядеть. Хватит с них зрелищ печальных. Так и тронуться недолго… Подошла, наклонилась над лежащим. Он меня не сразу узнал, а когда резкость навел, улыбнулся как-то жалко и попросил:

— Пожалуйста… Помоги мне…

Ничем я ему уже помочь не могла. Разве что смерти зубы заговаривать, так ведь смерть на эти уловки не покупается… Хотела голову его приподнять, а он мне:

— Нет, не надо… Просто… побудь рядом…

— Хорошо.

— Знаешь… Так не хочется умирать… Понимаешь… у меня никогда… никогда… женщины не было…

И заплакал.

Смотрела я, как пузыри розовые на его разбитых губах лопаются, и сама чуть соленым не умылась. Ох ты, девственник мой несчастный! Зачем же тебя сюда принесло, заморыш зеленый?! Что ты здесь мог найти, кроме страдания? Какая ж это сволочь тебя на верную погибель отправила, по уши дерьмом напичкав?

Растрогал он меня до чертиков. По правде говоря, еще и тем, что у меня обратный случай был: мне почему-то девственники ни разу не попадались…

Я без лишних слов джинсы расстегнула, а он пытался ко мне руки израненные протянуть.

— Лежи, — сказала я. — Сама все сделаю.

Села на него сверху, положив рядом пистолеты — на тот случай, если кто посторонний нашей любви предсмертной помешать вздумает. Подвигалась маленько и осторожно, чтоб психу дополнительную боль не причинить. Не знаю, что он при этом чувствовал, но мне было ясно: ничего у нас не получится. Только тогда парень затвердеет, когда мертвым станет.

Тем не менее я сделала вид, будто он в меня вошел. Потом поднесла его окровавленные ладони к своей груди. Дала соски потрогать. Пальцы у него были как деревянные. Поцеловала в губы неопытные, ощутив лишь горечь. Языком их раздвинула, его языка коснулась. Слабая дрожь в худом мальчишеском теле зародилась, но не суждено ему было испытать наслаждение. Я прикусила губу и застонала… Никогда с мужиками не притворялась, но сейчас был особый вариант. Даже умирающий должен иметь шанс за что-нибудь зацепиться. Или за кого-нибудь…

И недаром я старалась. Снова в глазах его жизнь засияла — последним, догорающим светом. Для меня это наградой стало. Будто позволили мне заглянуть сквозь замочную скважину туда, где счастливчики обитают. Где все длится только миг… и никогда не прекращается. Впервые поняла, что есть эфемерные вещи, которые цены не имеют. Жаль, понимание слишком поздно приходит.

— Все-таки ты красивая… — прошептал он, глядя снизу вверх.

По-моему, он меня толком и не рассмотрел — разве только ореол вокруг головы. Лучи восходящего солнца его слепили, пробиваясь сквозь мои распущенные волосы, и видел он не то, что было на самом деле, а то, что в его воспаленном воображении возникало.

Поддеть его хотелось насчет красивых баб, которых остерегаться надо, чтобы с пути не совратили, но вовремя язык прикусила. Он ведь вроде уже и не со мной был, а с ангелом, на той стороне встречающим. Все равно я его провожала и точно для него навеки останусь единственной…

— Спасибо тебе, — прошептал он под конец еле слышно. — Теперь и помирать легче… Значит, я могу сказать, что любовь в этой жизни испытал… Недолгую, но дело ведь не во времени, правда?..

— Правда, правда, — кивала я, а сама бедрами ощущала его начинавшуюся агонию.

Вскоре умер псих с тихой улыбкой на губах. Жизнь из него через зрачки в небо выпорхнула и где-то там, между облаками, затерялась…

— Твою мать!!! — заорала я, задрав голову кверху. Так завопила, что детишек перепугала. Пришлось кулак себе в зубы сунуть; до крови кожу прокусила.

Когда боль схлынула, поняла я: не могу психа на обочине бросить. Не допущу, чтобы улыбка его невыразимая в оскал черепа превратилась, а сам труп — в пугало придорожное. Не ему это нужно — мне. Чтоб дальше жить в ладу с собой. Решила похоронить паренька, хоть и предстояло потратить на тяжелую работу несколько часов.

Под палящим солнцем ножом и руками земельку ковыряла; все ногти себе пообламывала, пока могилу вырыла. Закопала монашка, который девственность свою со мной толком и не потерял. Сверху, над насыпью, велосипед взгромоздила. Какой-никакой, а памятник. Думаю, паренек доволен был бы. Он ведь этим дурацким звездочкам и спицам всерьез поклонялся.

Но кажется, в последние минуты было у него просветление — такое, что многим нормальным и не снилось. Что он там о любви недолговечной шептал? Я до конца не разобрала. Какую-то тайну он с собой в могилу унес — ту, которую я ему подарить сумела, а сама еще и не разгадала…

Детишкам по-настоящему благодарна осталась — за то, что не подглядывали и делам нашим интимным не мешали. Сидели тихо и ждали испорченную «мамочку». Но знаю, слышали ли они шепот наш. Хотела бы я, чтобы они подольше худшего не касались. Слишком много смертей вокруг, слишком мало любви. Скольких еще такой расклад искалечит?

«Дело не во времени…» — псих сказал. Может, ему перед кончиной истина открылась? Однако я только жутчайшую пустоту внутри ощутила; остаток мутный растраченной любви своей умирающему отдала. С сердца загрубевшего корку содрала, а под нею — ничего. Как теперь жить? Но я твердо знала, что дальше поеду, даже если превращусь в манекен ходячий — тупой и почти бесчувственный…

Поехала.

18. Он

Когда снаружи наступила приятная, ласкавшая зрачки темнота, я выбрался из своего склепушки и потащился взглянуть на девку, разом превратившись из охотника в дичь. Каждую секунду приходилось опасаться, что неуловимая зверюга вцепится в глотку. Голод терзал изнутри. В общем, я оказался ходячим недоразумением, а недоразумения, как правило, долго не живут.

Уже на подходе к пещере услыхал громкие стоны. Меня аж пот прошиб — неужели рожает?! Стоны звучали вполне эротично, однако баба была явно не в той поре, чтоб принимать кобеля. Все же, опасаясь хитро подстроенной ловушки, я не стал кидаться внутрь очертя голову, а тихо крался вдоль стеночки, пока не увидел брюхатую, распростертую на камнях и вполне натурально корчившуюся от боли. Возле нее тлел свечной огарок и валялся пустой мех для воды, который она, видимо, собиралась наполнить из речки, да так и не успела.

Жутко не хотелось отлипать от стенки и подставлять задницу под удар. Слишком уж много закоулков в чертовой пещере! Однако мне по-любому недолго осталось; все равно подыхать — сутками раньше, сутками позже. А тут такой козырь у бабы между ног вытащить можно! Грех не воспользоваться удобным случаем…

И я двинулся принимать роды. На этот свет пролазим в муках, а отправляться на тот — удовольствие ничуть не больше. Я приближался к измученной схватками молодухе так, чтобы все время видеть ее темечко. Стерва упорно не выпускала пистолетов из рук, хотя держалась на пределе: ее кожа блестела от обиль ного пота, костяшки пальцев были разбиты, а нижняя губа прокушена до крови.

На ней был просторный и не очень чистый балахон, смахивающий на обыкновенный мешок с дырой для головы. Балахон задрался почти до самой груди, и я видел голое пузо, казавшееся неправдоподобно огромным яйцом. Вдруг баба истошно заорала и засучила ногами. Шлепки ступней по каменной поверхности гулко отдавались под сводами пещеры. Потом боль, кажется, немного отпустила, но пары секунд мне хватило, чтобы метнуться к лежащей, наступить сапогами на ее запястья и отобрать обе пушки.

Счет сравнялся, и я подмигнул девке почти дружески. Когда она увидела меня, ее и без того перекошенная физиономия исказилась еще сильнее. Не уверен, что она отличала реальность от бреда. Не знаю, за кого она меня приняла, но, по-моему, она была достаточно опытна, чтобы не питать иллюзий даже в бреду. В ее глазах сверкала лютая ненависть, а пасть извергала грязные ругательства вперемежку со страдальческими воплями. «Долбаный слизняк» было самым ласковым из ее выражений.

Чувствуя себя намного лучше, я ухмыльнулся и заглянул туда, откуда должен был появиться гвоздь программы. Никакого специального инструмента, кроме ножа, у меня не было, и если парень задержится еще на полчаса, мне придется выбирать — или он, или его мамаша. Поскольку баба не представляла для меня ни малейшего интереса, выбор был однозначен. Легкое движение лезвием — и добро пожаловать в ад!

Кстати, зрелище и без того было не для слабонервных, однако я никогда не страдал излишней впечатлительностью. Под девкой образовалась целая лужа розоватой слизи. Рыча от бессильной ненависти, она пыталась зацепить меня своими когтями, но я находился вне досягаемости. Ох и сука! Такая, пожалуй, себя не пощадит, лишь бы в чужие шаловливые ручонки не даться.

Ее оскаленная рожа в тусклом свете огарка напоминала кусок багровой резины, которую кто-то безжалостно мял, — и я подумал о том, что мог бы избавить ее от боли, если бы мои травки и пилюльки остались при мне. Так-то, дурочка, не плюй в колодец!.. А насчет ножа я, кажется, погорячился: мамаша с ее выменем нужна будет, как минимум, еще несколько месяцев, чтобы выкормить детеныша. Позарез нужна. Где ж я молоко достану в этих чертовых горах?..

Когда у нее между бедер, наконец, появилось нечто, имевшее приятный синюшный оттенок, я решил, что все обойдется и надо бы сбегать за водой. Схватил мех, обернулся… и наткнулся на неподвижный взгляд — две желтые льдинки висели в стынущей мути. Зверюга стояла совсем близко, в трех шагах от меня, и не возникало сомнений в том, что всего секунду назад она запросто могла разорвать мне шею.

Могла, но не разорвала. Несмотря на то что мои подошвы примерзли к камням, в голове вяло подергивались мыслишки. Зверюга соображала лучше, чем положено природой четвероногой твари, а значит, скорее всего, за нее и теперь соображал тот, другой. Она не тронула меня, а я был единственным человеком, который находился рядом с бабой и при случае помог бы ей разродиться. Что из этого следовало? Только то, что я сам стал кем-то вроде Барина — двуногим животным под присмотром неусыпного ока…

Пользуясь случаем, я рассмотрел зверя получше. Это была одичавшая овчарка, гораздо крупнее волка и почти сплошь черной масти. Лобастая голова, уши торчком, шерсть на загривке топорщится, как иглы дикобраза, широченная грудь, каждая лапа размером с мою ладонь. А хозяйская метка на овчарке все-таки была, но не нашей работы — какое-то клеймо сбоку на шее, окруженное пятном паленой шерсти. Совсем свежее клеймо — недавний ожог отливал истерзанным мясом.

Можно было элементарно пристрелить собаку прямо сейчас, но тогда очень скоро пришлось бы встретиться с ее хозяином, а это пока не входило в мои планы. «Чужой схрон — чужой закон» — правило номер три. И я решил принять предложенную игру. Бросил перед лобастым пустой мех и ждал, что будет. Овчарка понюхала его, взяла аккуратно, чтоб не продырявить своими огромными клыками, и потрусила к выходу из пещеры.

Такой контроль был достоин восхищения и, конечно, вызывал тревогу. Если кто-то научился проделывать подобное с собаками, то мог добраться и до двуногих, а это уже табу. Древнее, неписаное, но до сих пор ненарушаемое. И кажется, наконец объявился парень без сентиментальных предрассудков. Сколько времени осталось до того, как он начнет поднимать на ноги дохляков-убийц? И во что тогда превратится наша гнилая планетка, трудно даже вообразить. По крайней мере, одними дохляками не обойдется. Воевать придется с призраками, надевающими чужую плоть, а это почти неотличимо от кошмарного сна. На хрена, спрашивается, такая жизнь? Хаос тотального контроля — по-моему, все уже было когда-то…

Между тем становилось холодно. Я ничего не жрал целые сутки и ощущал некоторое замедление реакций, будто какая-нибудь паршивая ящерица. Пришло время сунуть рыло в чужие запасы.

Пока девка тужилась, я улучил минутку и залез в ее автобус. Нашел под лавкой две старые рваные куртки, пропахшие бензином, и ящик, на котором сохранилась армейская маркировка. Ящик оказался доверху набит консервными банками с тушенкой. Раз девка сумела добыть такое невероятное богатство, значит, мозгов ей не занимать. Приятно иметь дело с умными людьми!

Я вскрыл одну банку ножом и жадно съел половину содержимого. Подкрепившись, обнаружил, что вся задняя часть салона забита поленьями, будто сарай истопника. Я выволок наружу охапку дров и развел костер. Дым сразу же потянулся вверх — свод пещеры не был сплошным. Снова пришлось надеть темные очки. Я сунул в огонь лезвие ножа. Нехитрая стерилизация.

Тут вернулась псина, умудрившаяся наполнить мех водой и притащить его обратно, почти не расплескав. Ее челюсти были сомкнуты на узкой горловине, и когда я протянул руку, чтобы взять мех, она издал недовольное глухое рычание, однако разжала зубы. Теперь я разглядел собаку полностью. Это был кобель — молодой, неплохо откормленный и снабженный от природы внушительным оборудованием. Выполнив порученную работу, он забрался под автобус и зыркал оттуда своими мутно-желтыми подфарниками.

Молодуха ревела, исторгая из своего чрева младенца. А вот его молчание внушало мне тревогу. Я уже видел пару мертворожденных, третьего разочарования не перенесу. Рак сожрет меня раньше…

Я повернулся к роженице с ножом в руке. Раскаленное лезвие отливало пурпуром…

Приготовься, детка…

Младенец был синий, скользкий от покрывавшей его слизи и мягкий, чертовски мягкий. На какую-то секунду мне даже показалось, что он растечется, как студень, у меня в ладонях. Пуповина, похожая на червя, медленно растягивалась. Я перерезал ее ножом и завязал так, как учила Масья. Потом осторожно взял ребенка за ноги и поднял вниз головой.

Он молчал.

Шлепнул по заднице.

Он молчал.

Зато его мамаша материлась, плюясь слюной, и билась затылком об камни.

Я приложился губами к малюсенькому ротику и выдохнул в него воздух. При этом меня чуть не стошнило от омерзения, но я уже начинал любить этого уродца. Как самого себя.

И вот он судорожно дернулся, а потом завизжал. Чистой ткани не было; я завернул его в куртку и побыстрее сунул в руки обезумевшей бабе, которая уже пыталась встать. Наверное, решила, что я хочу съесть живьем ее ублюдка.

Угомонись, дура! Плохо ты думаешь о нас, ночниках. Мы почти безобидны… пока не приходит время менять шкуру. Не сомневаюсь — окажись моя нога поблизости от ее головы, она впилась бы в сапог зубами. Быстрее, чем лобастый пес.

Ох уж эти животные инстинкты! Я кое-что знаю о них. И будь я проклят, если в этот раз не сумею их использовать!

Я достал из кармана ошейник, который нежно позвякивал сочленениями. Глаза у бабы выкатились дальше, чем можно было вообразить. В одну секунду она поняла все. Для иных бродяг потерять свободу гораздо хуже, чем потерять жизнь. Эта была из их числа.

Застегнуть ошейник на ее коричневой шейке мне удалось только после нескольких минут отчаянной борьбы. Но все-таки удалось. Правда, для этого пришлось врезать девке по челюсти. Как ни странно, псина не пыталась мне помешать.

Пока мамаша была в отключке, младенец истошно визжал. И теперь его рев казался мне лучшей музыкой на свете.

Ну а потом я забрался в автобус, доел остатки тушенки из банки и заснул сном человека, который еще надеется проснуться — и не в последний раз.

19. Она

Ну а напоследок и с работорговцами встретиться довелось. Признаться, искушали они меня сильно, и получилось чуть ли не самое трудное испытание. Вроде и опасности особой не было, а осадочек от той встречи поганый остался. Поганый до чрезвычайности. Однако не такой, как прежде. С работорговцами можно хотя бы по-человечески разговаривать. Они в основном еврейского племени и никого без нужды не валят — потому что выгоду свою завсегда знают и видят наперед. Умные они, суки. От дохляка какая выгода? Ну разве что одежонку да сапоги с него снимешь, в лучшем случае пушку прихватишь — но это для них не товар. Слишком мелко. У них счет на караваны идет. И повсюду все схвачено. Организовано здорово. Уважаю, но не люблю. Их никто не любит. Трудно любить того, кто умнее тебя в десять раз и вдобавок мозгами своими сумел правильно распорядиться.

Потому и живут работорговцы лучше других. У этих свиней дома роскошные, с удобствами — сортиры, кондишн, ванны, мебель мягкая. Да и базы мобильные, на колесах, ничем не хуже. А в домах тех и на базах — слуги, повара, наложницы, охрана… И стала я все чаще подлую вещь замечать: бывшие бродяги к торговцам служить нанимаются — особенно те, кто с лишком доли нашей кочевой хлебнул и до старости дотянул. Меняют свободу на безопасность. Волки сторожевыми псами становятся. Или болонками. Я их не осуждаю, но по мне лучше в канаве придорожной под дождичком весенним сдохнуть, чем до смерти в холуях ходить и живым товаром ворочать.

Короче, я на ярмарке оказалась. Хорошее мероприятие, веселое для тех, кто сюда по своей воле и без стального ошейника притопал. Автобус на стоянку загнала, оружие на хранение сдала, прогуляться пошла, развеяться. И буквально через час Одноглазого Осипа встретила. Да-да, того самого, под которого Ванька канать пытался, да все не дотягивал. Рожей не вышел, смазливая слишком рожа у Ваньки была. Но разговор не про Ваньку.

Оказывается, бывший Черный Мститель здешние сортиры выскребает. Никаких лошадок и близко нету; пешком еле шаркает, ведро с собой таскает. Прослезиться можно — такое жалкое зрелище!

Я его впервые в жизни увидела, но по описаниям узнала, хоть он и в старичка усохшего превратился. А ведь известнейшая была личность! О нем среди бродяг по сию пору легенды ходят, да не только среди бродяг. Песни душещипательные сложены; места памятные на старых картах отмечены. Кое на кого Черный Мститель настоящий ужас наводил. По одной из легенд, Осип сдох славной смертью, сражаясь в одиночку с целой бандой. Он якобы двадцать человек положил, прежде чем его самого на тот свет отправили. Я в детстве о нем столько всего у бродяжьих костров слышала! Вот и верь после этого молве людской.

Да, потускнела легенда; позолота с нее слезла, одна ржавчина коричневеет. Подошла я к Осипу, прикурить попросила. Смотрит он мимо меня и ни черта не понимает.

— Эй, Одноглазый, поедешь со мной? — спрашиваю.

Молчит. И, что хуже всего, бессмысленно улыбается. Всем доволен, значит.

— Да что это с тобой? — говорю. — Очнись, Мститель! Брось ведро свое, напарником моим будешь. Так и быть, уважу тебя за прошлые твои заслуги…

Он рот открыл, пеньки гнилые показал. Прошептал что-то невнятное. Я только одно разобрала, что просил он не трогать его. На шаг отодвинулась, а старикашка все бормочет:

Не обижайте маленького Оську. Маленький Оська хочет домой…

Меня мороз по коже продрал. Не Мститель это был, а одна лишь видимость. Будто из Одноглазого нутро его вынули и чучело говорящее набили. Вот чертова кукла!.. Потом пятно у него спереди на штанах проступило — стало быть, обдулся он. Не от страха, а просто потому, что время пришло пузырь опорожнять. Жуткая штука. У меня даже мыслишка мелькнула, что пристрелить его было бы правильно. Вроде как услугу оказать. Кому? Тому Черному Мстителю, который раньше был, — настоящему. И бродягам нынешним, чтобы не постигало их горькое разочарование… Задавила я в себе мыслишку эту. Не мне теперь решать, кого пристрелить надо.

Поглядела я в единственный глаз Осипа, на окурок потухший похожий, и впервые задумалась: во что же превращается в конце концов любая жизнь; что от нас, молодых и злых, остается? Неужели одна только оболочка шаркающая и старческую кислую вонь распространяющая?.. Тоска меня взяла невероятная, возрасту моему цветущему несвойственная. Ну да ладно. Я знала, как тоску заглушить.

Завалила в бар, который назывался «Крючок». С намеком название; вот и думай, о каком крючке речь — о спусковом или о том, который глупая рыба заглотить торопится вместе с приманкой. Однако ж я не рыба, чуток умнее…

Мужики на меня жадно пялились, пока я между столиками лавировала, но приставать никто не смел. На своей территории торговцы шалостей не дозволяют и нарушителям заведенного порядка спуску не дают. В углу я приметила вышибалу с нашивками службы безопасности одного из самых крупных воротил. Бугай скромненько за столиком сидел и водичку дул. Был он единственным во всем заведении, у кого пушка при себе оставалась, и трезвым как стеклышко.

Поэтому за тельце свое, изрядно потасканное, я не опасалась и к тому же иллюзию питала, будто у меня на морде отвращение ко всему кобелиному роду нарисовано или по крайней мере уверенность, что я сама себе привыкла удовлетворителя выбирать.

Тем не менее я глазками по сторонам постреливала — все-таки не каждый день в такой кодле на равных трусь!.. Как назло, ни одной знакомой рожи. Слишком далеко, видать, от привычных дорог забралась. Зато в баре парнишка смазливенький на гитаре бренчал и песни бродяжьи пел. Местных губошлепов развлекал, значит.

Переврал он песни наши, хоть нота в ноту их повторял, слово в слово. И «Последний патрон» спел, и «Пьяную куреху[6]», и «Тоску голодной собаки», и «Кровавый камень», и даже «Гитара не лжет». Ну разве не насмешка, а?! Липовая у него получалась романтика. Я такой лажи за всю жизнь не слыхала. Было его пение словно фальшивая монетка. Внешне — подобие полное, но металл легковесный. Слишком чистенько, слишком правильно голосил, а в нужных местах до хриплого надрыва поднимался, слезу жалобную из пьянчужек давил, мерзавец.

Лично мне сразу стало ясно: ни разу жалобщик этот в поле не замерзал, товарищей не терял и в болоте не валялся, а был тут тоже вроде игрушки заводной или шлюхи платной. Только его нанимали не кочан попарить, а «чуйства» пощекотать…

Стараюсь не слушать, сижу, пью. Вскоре ко мне и агенты торговые подсели. Прослышали уже про автобус с детками! Тараканы гребаные… Это была та самая шушера, что за комиссионные работает. Хотели взять меня в оборот, как дешевку раскрутить, но я тертая, не далась. Переупрямила паразитов этих, и поехали мы к хозяевам ихним, к серьезным людям. К тем, которым за товаром бегать уже без надобности. Потому что к ним все сами прибегают и в зубах добычу приносят. А они куски шавкам своим раздают. Дрессировщики, мать их…

Восприняли те меня всерьез и обхаживали по-всякому. Кажется, они кайф от самой сделки ловят, от процесса. Короче, предлагали они мне за мой выводок много чего. Особенно один поц жирный старался, долго меня убалтывал, бухлом и сигаретками угощал. Щедро давал. Хватило бы и на тачку бронированную, и на пару ящиков патронов, и на запас жратвы в консервах, и на целый арсенал, и на аборт (потому как залетела я, а ублюдков плодить от лесных братьев очень уж не хотелось). И даже на пакетик дури осталось бы. Толстый такой пакетик. Года на три растянуть можно было, если торчать не слишком часто. Чуть не забыла: жирняга еще вибратор мне преподнес — без аккумулятора, правда. Понимаю, говорит, обстоятельства вашей нелегкой жизни. Опять же как в песне: «Ночь голодная, постель холодная…», с витаминами и гормонами сплошная напряженка. Посочувствовал, значит. Засунь его себе в задницу, свое сочувствие! И вибратор заодно…

Потом он главный козырь достал. Само собой получилось — вроде не он меня, а я его раскрутила. Пропуск он мне совал — до того самого места, куда я во что бы то ни стало добраться решила и ради этого даже честью своей бродяжьей пожертвовала. Пропуск, он говорил, по всей форме составленный, проблем не будет — но только на одну твою персону. Бери его — и лети без помех, пташечка, никто тебя там, в конце, не тормознет. Это ж ведь самое обидное, если в конце пути тяжкого от ворот поворот дадут, не так ли?

Так, так. Я кивала, соглашалась вроде, самогончик чужой потихоньку сосала через соломинку, а сама гадала, за что ж мне такие муки, а? За что перед выбором трудным ставите, к стенке припираете, на больное место давите и дерьмо мое увидеть хотите? Бывает, годами землю зубами грызешь — и напрасно, а тут все само в руки плывет. Детишек только этих никчемных отдать надо было.

Что выберешь, девка?

Выбрала…

20. Он

Дни тянулись как сопли; ночи пролетали мимо словно черные птицы — оставляя все более заметные тени на моем лице. Тени углублялись и превращались в морщины. И с каждым новым утром я чувствовал себя немного хуже, а девка, наоборот, полностью оправилась после трудных родов.

На исходе второй недели нашего совместного житья-бытья стало ясно, что эта сука не сломается и что моя главная забота — не дать ей ни единого шанса прикончить меня. Когда мне требовалось восстановить тающие силы (а это случалось все чаще и чаще), я пристегивал стальную цепь от ошейника к покореженному бамперу автобуса и несколько часов отдыхал в относительной безопасности.

Оставалась еще проблема под названием «лобастый», но пес большую часть времени был занят добыванием свежего мяса. Получалось это у него неплохо. Пару раз он притащил в пасти теплых кроликов, а однажды приволок заднюю ногу барана. Далеко охотился, мерзавец, может быть, даже спускался на равнину. Так что голодовка нам пока не грозила.

Приближалось лето, и будь я счастливым папочкой, мог бы рассчитывать на мирную, почти идиллическую житуху в пещере, пока ребенок не подрастет. Впереди было три-четыре теплых месяца. Скорее всего, у меня не осталось столько времени.

Частенько я наблюдал, как баба кормит младенца грудью, и что-то переворачивалось во мне. При этом она обращала на меня не больше внимания, чем на овчарку. Она не произносила ни слова, а во взгляде сквозило только бесконечное презрение.

Но мне было плевать на нее. Мне казалось, что с каждой каплей молока, исчезающей в глотке ребенка, смертельная болезнь, которая гнездилась в моем теле, замедляет свое наступление. Таким образом, я не избежал участи всех обреченных. Предсмертные иллюзии — хуже не бывает.

Пришлось выдавливать из себя эту блажь, пока ситуация не предстала в безжалостном свете правды: я — старик, слабеющий с каждым днем; рядом со мной — безоружная шлюха с детенышем на руках, в любую секунду готовая выцарапать мне глаза, и кобель под посторонним контролем. Та еще компания. Та еще семейка…

Я ужаснулся тому, сколько драгоценного времени потрачено зря, и в тот же вечер начал собираться в дорогу.

Семейка… Я многократно пробовал это словечко на вкус. Вертел так и эдак. Повторял про себя. Звучало неплохо. Три жизни за одну. Не дорого ли берешь, ночник?

У меня еще был выбор.

Честное слово, я полюбил детеныша.

21. Она

…И теперь вот перед указателем стою. Ярмарка позади осталась — день пути до нее. Триста километров сплошных сомнений… Стою и разглядываю то, во что уже и не очень верила, до чего добраться не чаяла. Огромный такой указатель, на щите двадцатиметровом, не меньше. Чистенький, светящийся, нигде не облупившийся. В любое время дня и ночи издалека его видно, от самого горизонта. Будто и грязь к нему не пристает, и дождь не точит, и град не бьет, и ураган не валит.

На щите одно слово короткое. Три громадные буквы, каждая с меня ростом, последняя «Й». Остальные две оказались не те, что я сперва подумала. Написано там было вот что: «РАЙ». И циферки сбоку выскакивали какие-то неуловимые — расстояние, наверное. Фокус с циферками я так и не просекла; должно быть, для каждого они разное обозначали. Недаром ведь жизнь учит: каждому — свое.

Голубоглазая меня за рукав дернула, спрашивает:

— Что это, мамочка?

— Тут тебе будет хорошо, дочка, — отвечаю. — Тут всем будет хорошо.

Тронулась. Проехала еще метров пятьсот и сразу поняла: это и есть вход, без обмана. Иначе и быть не может. От всякой шушеры надежно защищенный. Верно евреи говорили — без пропуска не проскочишь. По обе стороны дороги — бетонные купола, доты. Повсюду расставлены крепкие ребята в черной форме с крылышками. Здоровые, сытые, благополучные и хорошо вооруженные. Заграждение из колючей проволочки тянется на север и на юг до самого горизонта. Через каждые сто метров — вышки с прожекторами и пулеметами. Поодаль вертолеты ревут. В общем, мышь не пролезет и муха не пролетит. И тут же, рядом, заправочная станция. Наверное, чтобы хватило бензина на остаток пути тому, кто последние капли истратил.

С какой-то внезапной обреченностью и горьким привкусом желчи во рту подъезжала я к шлагбауму. Подобный привкус появлялся у меня всякий раз при встрече с непреодолимой силой, когда оставалось только отступить, бежать и надеяться, что не настигнет, не раздавит и не раскатает в тонкий лист. Но сейчас я сама ползла навстречу этой силище, преодолев тысячи километров и множество преград.

Девять кругов рая — как вам такое понравится? Что-что. Не сходится? А вы сколько насчитали? Меньше?! Смешные люди! Может, я не обо всем рассказала! Где ж вы видели бабу, которая первому встречному всю свою подноготную выложит, до самого донышка раскроется, до бабьего скользкого нутра?.. Что, и такую видели?! Завидую вашему опыту… Ну нет, лично я наизнанку выворачиваться не намерена; пусть хоть что-нибудь сокровенное останется, чужим интересом не залапанное… Но как бы там ни было, я ни о чем не сожалею. Рай — разве это не единственная стоящая цель?

Возле шлагбаума меня уже поджидал красавчик офицер. Весь в белом, молодой и лощеный. Тоже с крылышками, причем с большими. И ухмылка на роже непременная, однако без этой кобелиной подлости. Поняла я: не хочет он меня и все тут! Хоть голая перед ним выплясывай. Но и не голубой он, здесь что-то другое… Неужто кто-то впервые не бабу сисястую во мне увидел, а человека? От такой мысли, от одного подозрения, я себя еще хреновее почувствовала. Смутилась, что ли…

Черное воинство на меня стволы наставило, и сделалось мне чрезвычайно неуютно. Только дернешься — и на куски тебя пулями порвут, в пыль превратят. Но только по команде. Они ж натасканные, ангелочки эти, все по команде сверху делают. Таких псов по миру расселить бы, чтоб порядок навели, справедливую и безопасную жизнь наладили, а они здесь, в окрестностях райских, ошиваются… Брезгуют нами, что ли? За ничтожество наше презирают?..

Этот, в белом, был тут вроде за главного. На поясе у него кобура болталась, да еще какие-то ключи золотистые были привешены. Потом я доглядела, что он только на вид молодой, а глаза у него… бездонные. Страшные, оттого что вечность в них. Все он видел, везде побывал, и мне будто бы заранее все простил, всю мою мерзость…

Да что это со мной творится?! Неужели влюбилась я, идиотка? Что называется, с первого взгляда…

Красавчик на ступеньку поднялся, в салон заглянул и голубоглазую, которая ближе всех сидела, по головке погладил. Я ожидала, что та взбрыкнет, но ничего, ласку постороннего приняла, и даже лицо у нее заметно посветлело.

— Так, так, — говорит белый с крылышками. — Кто тут у нас?.. Ага. Раз, два, три, четыре… Двенадцать человек. Всех довезла?

— Да, начальник, — отвечаю.

— Молодец. Стало быть, можешь проезжать.

Я ушам своим не поверила:

— Не шутишь? А как же пропуск? Мне говорили, вроде пропуск нужен…

— Ну, раз детишек невинных от пуль, всяческого зла, насилия и дьявольских козней уберегла, сюда доставила, значит, заслужила ты спасение. Говорю тебе: сегодня же будешь в Царствии Небесном. Если поторопишься, засветло успеешь. Автобус этот — и есть твой пропуск, поняла?..

Охренеть можно!

— Только дети сами пойдут, — добавил он. — Отсюда каждый своим ходом добирается.

Я сидела ошарашенная. Глядела, как сосунки мои из автобуса вылазят, под шлагбаумом высоким, не сгибаясь, проходят и вдаль идут — тихо так, мирно. За руки взялись, мальчики и девочки вперемежку, уже и не разберешь, кто есть кто. На лицах свет и спокойствие. Мирная радость, значит. Только голубоглазая напоследок обернулась и впервые улыбнулась мне. Но не печально, а с надеждой, будто встретиться нам еще придется. А может, благодарила меня так.

Сижу и думаю — сказать ему, что я не о детишечках, а о себе больше беспокоилась, или не нарываться? А у него улыбка такая на роже — дескать, знаю все, девка, насквозь тебя вижу! И про Павла знаю, и про Ваньку, и даже про то, про что ты сама уже позабыла…

Тут меня будто кто-то за язык дернул — дурочкой прикинулась, спрашиваю с недоверием, как если бы с первого раза не поняла:

— А за что ж, позвольте узнать, такое ко мне благоволение? Я вроде под иконами вашими лоб не расшибаю, дурью иногда балуюсь, на совести своей трупы имею, а также дела разные непотребные…

Он на меня как-то странно поглядел и сказал после паузы: Дела, говоришь, непотребные?.. Ох, простая твоя душа — может, тем и спасаешься! Ты знаешь хоть, несчастная, с кем тебе на дороге встретиться довелось?

Обижаешь, начальник! Я себе отчет полный отдаю и ничего из ряда вон выходящего не вижу. Жизнь, по-моему, во все времена одинаковая. Лучше уже не будет, а хуже некуда. Это моего папаши слова. Может, ему и виднее было, но я с ним не согласна. Иногда сама себе веселье устраиваю… Насчет встреч моих — обычные встречи, пусть даже и опасные по большей части. Бандиты как бандиты, бродяги как бродяги, торговцы как торговцы. Весь прочий люд тоже особого интереса не вызывает. Разве что парень тот, с руками-ледышками, фокусник чертов, шакалиный родственник… Так ведь он позади остался, в безвестности сгинул, правильно?.. И вообще — легко тебе рассуждать! Стоишь тут, чистенький и сытый, уму-разуму меня, немытую, учишь!.. А несчастной я себя не считаю, напрасная твоя жалость. Живу еще — тем и счастлива…

Вслух я, конечно, этого не сказала, только ухмылочку стервозную в ответ изобразила.

— Все в порядке, — говорит красавчик. — Проезжай!

Кнопочку на пульте нажимает, и шлагбаум бесшумно поднимается. А все эти солдаты в черной форме, что по обе стороны стоят, стволы отводят и дружелюбно так улыбаются дескать, раз своей тебя признали, значит, теперь путь открыт. Добро пожаловать! Даже погремушек отбирать не станем…

Поглядела я на этот самый путь — шоссе классное, прямое, как стрела, и гладкое, будто стеклянное, а в конце — что-то сияет и сверкает: то ли дворец, то ли целый город. Лестница широченная в самое небо уводит, облака нежно-золотистые над нею плывут, а еще выше звезды таинственно мерцают. Все не так, как на остальной грешной земле. И свет оттуда, сверху, льется, какой-то удивительно теплый свет. В его лучах даже боль уходила — из тела, а также из души. Гадость черная вытекала, и оставалась одна лишь чистая вера. Освежающая, словно вода родниковая посреди пустой выжженной равнины. Пей, пока вдоволь не напьешься, странница усталая, бродяга неприрученная… Все зло я забывала, мне причиненное. Даже то, что у лесных братьев пережила… И любовь чью-то ощутила. Будто кто-то меня любит, несмотря ни на что, и ждет. Всегда будет ждать. Вечно.

Притягательно, завлекательно, ничего не скажешь. Но на меня отчего-то снова тоска внезапная напала. Что ж это, думаю, конец, приехали? Неужто отвоевалась, девка? Пора тебе на покой? Хочешь в Одноглазого Осипа превратиться, сортиры небесные выскребать?!

Нет, чего-то мне еще хотелось, сама не знаю — чего именно. Чувствовала: не все пока сделано здесь, далеко не все. Закралась мыслишка: а вдруг где-то в эту самую минуту другой автобус через завалы продирается, наставником безоружным ведомый?.. Ну и мужика хотелось, если совсем честно. Конечно, неудобно как-то перед красавчиком было за похоть свою неуемную, однако ж все равно от него ничего не скроешь. А кроме того, я инстинктом поняла, что не против он любви, на сексе замешенной, хоть и грязноватая она получается, любовь человеческая…

— Спасибо, — говорю. — Клевые вы ребята. Но я к вам, может быть, позже заеду. Если получится.

— Ну смотри, — говорит этот святоша без малейшего сожаления. — Но учти: твой пропуск аннулирован. Захочешь вернуться — придется новый добывать.

— Учту, — отвечаю, а сама думаю: неужто ты решил, что я собираюсь дважды на халяву проскочить?

— Заправиться хоть можно? — на всякий случай интересуюсь.

— Отчего же нет? — плечами пожимает.

Я насчет двухсот литров заикнулась было, но доперла, что такое богатство мне не по карману.

— Бесплатно, — обрадовал красавчик. — Чем больше с собой возьмешь, тем длиннее путь твой окажется.

Что-то не понравилось мне в этой последней фразе, хоть и не от злости сказано, а от доброты. Настолько не понравилось, что решила я ихним бензином пренебречь. «Длинный путь» — это ж по-разному понимать можно! И вообще, я давно усвоила: то, что тебе вроде бы «бесплатно» достается, потом дороже всего обходится. За дармовой кусок по полной программе спрашивают, а я сроду долги заводить не привыкла.

Сдала задом, развернулась и медленно потарахтела на восток. Медленно — потому как соображала. Прикидывала, куда двинуть дальше. Где я еще не была?.. Аборт решила не делать, коновала знакомого от работы избавить. Раз чужих ребятишек от смерти спасла, зачем же собственное дитя в утробе гробить? Ему ведь тоже шанс надо дать! Пусть свет поглядит; авось судьба его счастливее моей будет!

Значит, осталось бабе-дурехе гулять-веселиться от силы несколько месяцев, а потом нору поглубже искать придется, когда брюхо неподъемным станет. И уж в эти-то месяцы я на полную катушку оторвусь! Душа неугомонная свободы и потехи просила!

В заднице у меня зудело, в мозгу отчаянно свербило — на подвиги тянуло, на поиски приключений. Объездила полсвета, в раю почти побывала… Что же дальше?

В ад заглянуть, что ли? Хотя бы одним глазочком… Может, там еще веселее, а? Скажите только, где пропуск взять? И какой он из себя, этот пропуск? Кого мне на этот раз в автобус сажать?

Да ладно, шучу. Ничего не говорите. Сама дорогу найду. И пассажиров тоже.

Так даже интереснее, когда не знаешь, что тебя впереди ждет.

Владимир Васильев

МОНАСТЫРЬ ЭСТЕБАН БЛАНКЕС

Не могу сказать, что ранее я никогда не слыхал об этом монастыре. Во всяком случае, название тихо дремало у меня где-то на задворках памяти. Но я точно знал, что прежде никогда не видел этих стен, хотя исходил Картахену вдоль и поперек еще в юношеском возрасте.

Моя профессия обязывает знать все. Тем более — город.

Но все же я с удивлением отметил, что нахожусь здесь впервые.

Дальнее предместье, сущая глушь. Косая лощина меж двух холмов — кому пришло в голову строить монастырь в лощине? Обычно подобные постройки возводятся на вершинах холмов, на пригорках. На возвышениях, одним словом.

Еще тогда я подумал, что это необычный монастырь.

Он был отделен от города большим, похожим на гигантский лишай пустырем. Пыльные куры рылись в кучах мусора, на кур охотились жирные черные крысы. На крыс — худые бродячие коты. На котов — стаи облезлых псов, злющих и трусливых одновременно. Я не удивлюсь, если местные жители скажут мне, что у них пропадают младенцы из хижин.

По-моему, это не просто псы. Не просто бродячие собаки. Это — гнусные твари, отпрыски отвратительных волко-собачьих свадеб. Они не сторонятся людей, как настоящие волки. И страшны в стае, как бывают страшны только обладатели серых шкур и ненасытных глоток.

Я машинально потрогал перевязь с метательными ножами под легким летним плащом. От стаи, пожалуй, в одиночку не отбиться. Может быть, вот она — разгадка? И монастырь тут, собственно, ни при чем. Стая. Их просто растерзала местная стая. Позабыв ненадолго о страхе перед человеком.

Я вздохнул и, решительно взбивая сапогами пыль, двинулся к стенам по извилистой тропинке, что вилась меж мусорных куч. Туда, где виднелись массивные монастырские ворота.

Чем ближе я подходил, тем тягостнее становилось у меня на душе. Хотя особых причин тому я не усмотрел — возможно, на меня действовал дух запустения, отпечаток которого с приближением к монастырю чувствовался все сильнее. А может, повлияла мрачная архитектура монастыря. Замшелые головы числом семь возносились к праздничному небу, но не становились от близости к небу менее мрачными. Наоборот, небо над монастырем начинало казаться мрачным, несмотря на яркость и голубизну. Головы храма, увенчанные круглыми шапками с алонсовскими крестами на куполах, все были разного размера. И еще создавалось впечатление, что они строились в разное время, потому что камень, из которого они были сложены, имел разные оттенки. Головы повыше и на более толстых башнях — потемнее. Которые поскромнее — светлые, словно время еще не успело оставить на них темную накипь промелькнувших лет. На самой высокой голове под куполом виднелись выложенные из более светлого камня слова: «Эстебан Бланкес». На второй по высоте — «Карлос Диего Лараззабал». На остальных тоже все еще можно было разобрать чьи-то имена, неподвластные времени. Интересно, что это были за люди?

Лавируя в море мусора, я вплотную приблизился к воротам. Они были массивны и ветхи, как рукописные экземпляры Завета. Только поразительная стойкость римской лиственницы к гниению позволила им дожить до сегодняшнего дня — дерево оказалось долговечнее железа. Петли и запоры проржавели и искрошились, а ворота остались относительно целыми, хотя на внешней стороне створок рыжели ископаемые разводы поколений и поколений южного лишайника.

Левая створка сорвалась с умершей верхней петли и лежала нижней кромкой прямо на земле, вросшая в нее на несколько пядей. Косая щель между покосившейся левой и относительно ровно стоящей правой сплошь была затянута сивой паутиной; в паутине танцевали на ветерке иссохшие мумии мелких насекомых.

М-да. Сюда давно никто не приходил. Впрочем, разве это единственный путь внутрь? Высокий монастырский забор тоже мог пострадать. Кто сказал, что Сантьяго Торрес и Фернандо Камараса прошли именно в ворота, а не в какой-нибудь давний пролом?

Я бы не удивился, если бы выяснилось, что они сюда прилетели. На воздушном шаре, например, или на помеле, позаимствованном у одной из сотен картахенских ведьм.

Улыбка чуть коснулась моих губ. Наверное, от мыслей о ведьмах.

Но почему-то страшно не хотелось нырять в щель между створками, и, смею вас заверить, вовсе не из-за паутины.

Что-то удерживало меня от приближения к монастырскому храму. Что-то такое, чему люди до сих пор не нашли разумного объяснения. Инстинкт. Чутье. Предвидение.

Но моя профессия как раз и заключается в том, чтобы нарушать инстинкты и идти вперед вопреки предвидениям. Впрочем, осторожность тоже является частью моей профессии. Трусливая умная осторожность. Частью и залогом успеха.

Кому нужен мертвый сыскарь?

Никому. Только объекту сыска.

Поколебавшись, я все же решил сначала обойти монастырь по периметру. Снаружи забора.

Замшелые (а точнее — покрытые лишайником) стены охватывали монастырское подворье неровным кольцом; кольцо имело два характерных выступа около скитских башен. Грубо вытесанные блоки, наверное, еще в незапамятные времена привезли из каменоломен севернее Картахены. Теперь там прибежище дикого зверья. Дикого и одичавшего.

Замкнув кольцо, я с непонятным разочарованием убедился, что стены вокруг монастыря нигде не повреждены, и если Торрес и Камараса приходили сюда, они воспользовались именно воротами. Недавние мысли о воздушном шаре и ведьмином помеле — лишь нервная шутка, не надо удивляться…

Паукам достаточно двух-трех дней, чтобы затянуть щель своими тенетами. Ну, возьмем для простоты неделю, паутина между створками ворот явно не первый день кормит хозяев и служит проклятием местным мошкам.

Торрес исчез полтора месяца назад. Камараса — чуть менее двух недель. Они вполне могли войти на монастырское подворье и покинуть его тоже могли, так что паутина ни о чем не говорит.

Ладно. Надо и мне входить.

Или не надо?

Я замер перед створками. Что-то не пускало меня внутрь.

Предчувствие. Или страх.

Не знаю.

Я долго стоял, не решаясь нарушить целостность паутины; пот липкими струйками стекал по лицу, по шее, по спине, и мне неудержимо захотелось содрать с себя пропыленный плащ.

«Это не предчувствие, — подумал я с некоторым унынием. — Это страх, Мануэль Мартин Веласкес. Обычный страх, который тебе трудно пересилить».

А вдруг — не обычный? Никто в Картахене не осмелился бы назвать меня трусом. А если и осмелился бы — это была бы неправда. Но сейчас я ничего не мог с собой поделать.

Легкий шорох за спиной вернул меня к действительности; рука незаметно скользнула под плащом к перевязи, и прохладный металл ножа придал мне уверенности. Медленно-медленно я обернулся, ожидая новых звуков, но за спиной было тихо.

Собака. Или волкособака — тощий длинноногий зверь с голодным ненавидящим взглядом глядел на меня из-за мусорной кучи. Из пасти его свисало что-то похожее на грязный лоскут.

Я мягким движением выпростал руку из-под плаща. Если собака одна — она мне не страшна.

Мое движение спугнуло эту тварь, она как-то неловко, бочком отпрыгнула от кучи. Я опять шевельнулся, и собака пустилась наутек, поджав тонкий, почти крысиный хвост. Добычу свою она уронила, и не похоже, чтобы сильно жалела об этом. С минуту я провожал ее взглядом, пока пегая спина не потерялась на фоне пестрых отбросов городской свалки.

Свалка рядом с заброшенным монастырем — странное место, не правда ли? Не оттого ли покинули эту обитель монахи — последователи Эстебана Бланкеса, что рядом стала неудержимо разрастаться вонючая свалка? Этот печальный, но закономерный итог человеческого существования?

Везде, куда приходит человек, вскоре начинают возникать свалки и мусорные кучи.

Оставив в дорожной пыли отпечатки сапог, я приблизился к тому месту, где недавно стояла собака. Почему-то мне захотелось взглянуть — что же она жевала перед тем, как испугаться меня?

Действительно, тряпка. Грязная и, по-моему, недавно изрядно намокшая. Вряд ли от собачьей слюны. Я брезгливо расправил этот лоскут носком сапога — под темными наслоениями угадывалась плотная ткань, похожая на материал летнего плаща или куртки. Ткань простая, без рисунка; лоскут был неровно оборван и в нескольких местах продырявлен. Причем это не были следы уколов шпагой или ножом. Ничего общего это не имело и с собачьими зубами — такие треугольные рваные дыры остаются, если ненароком зацепиться полой плаща за что-нибудь острое и, не заметив этого, рвануть. Хрясь! И готова дыра, проклятие ленивого холостяка. И с дырой ходить стыдно, и зашивать неохота.

Я сокрушенно вздохнул. Ну не люблю я чинить одежду, с детства не люблю, хотя приходится очень часто. Не люблю, несмотря на то что мать моя была швеей, и хорошей швеей. Отбоя не знала от заказчиков. Благодаря ее неплохим заработкам я и не стал подзаборной шпаной, как большинство сверстников, а получил кое-какое образование.

На нашей улице читать умеют три человека. Один из них — я.

А может, оттого я и не выношу вида иголки с ниткой, что насмотрелся этого вдоволь еще в детстве и теперь от одного вида портняжных ножниц меня воротит? Не знаю…

Кстати, о портняжных ножницах. Жену одного моего клиента убили такими. Если вздумаете кого-нибудь прирезать — никогда не пользуйтесь портняжными ножницами. В особенности если вы брезгливы, как я.

Плюнув напоследок на неизвестно чем привлекшую внимание бродячей собаки тряпку, я уже собрался вернуться к воротам монастыря, как вдруг внимание мое привлекло пятно подозрительно правильных очертаний. С самого краешка, рядом с оборванной кромкой.

Я присел.

А ведь это не пятно! Это вышивка, почти погребенная под слоем грязи. Вышивка в форме букв. Причем не с лица, а с изнанки ткани.

Две буквы. «Ф» и «К».

Я замер. «Ф» и «К». Это может означать, например, «Фиеста Кастилья» — есть такая гостиница в Картахене. Для богачей и знати, меня туда даже на порог не пустят. Особенно благоухающего после посещения окрестностей монастыря Эстебан Бланкес. Лакеи и служки «Фиесты Кастильи» вполне могут носить одежду с гостиничным знаком.

Но это также может означать и «Фернандо Камараса». И тогда цена этой вонючей реликвии наверняка сильно возрастет.

Я полез под плащ и достал специально припасенный для подобных находок холщовый мешок. Кое-как затолкав внезапно подорожавшую тряпку внутрь, я подвесил мешок к боку и прикрыл плащом. До ножей слева теперь трудно добраться, ну да ладно. Пока неприятностей не предвидится.

Я вернулся к воротам, полный решимости наскоро осмотреть монастырское подворье, заглянуть в кельи, скитские башни и в храм, а потом отправиться к Сальвадору Камараса, почтенному дядюшке пропавшего восемнадцатилетнего обормота.

От ворот меня отделяло не более пятнадцати шагов. Почему-то с каждым шагом от моей решимости оставалось все меньше и меньше, и завершилось все тем, что я снова застыл перед воротами, обнаружив, что дальше идти просто не могу.

Не могу.

Не знаю почему.

Меня прошиб пот. Чертовщина какая-то! Такое впечатление, что меня просто не пускают внутрь. Но кто? И каким образом?

Без толку потоптавшись еще несколько минут, я решил убираться отсюда подобру-поздорову. Наверное, это снова какое-нибудь предчувствие. А я стараюсь им доверять.

Пойду к Сальвадору, суну ему под нос сегодняшнюю находку, он, скорее всего, на меня наорет, обзовет какими-нибудь нехорошими словами и вытолкает взашей за ворота. Потом, правда, меня нагонит его дворецкий (приблизительно напротив рынка Эдмундо Флорес), пятидесятилетний отставной матрос, обладатель потрясающих баков, зычного голоса и неистребимой тяги к крепкому рому. Он хлопнет меня по плечу, басом скажет, что хозяин извиняется за вспыльчивость, просит продолжать поиски, и вручит ежедневные четыре монеты. Потом многозначительно кашлянет и выжидающе уставится куда-то в сторону. И мы пойдем с ним в ближайший матросский кабачок, где и останется одна из монет, будем пить ром, дворецкий будет вспоминать былое, а я слушать и тоскливо ожидать внезапного озарения. Ну а вечером я притащусь домой, покачиваясь, словно под ногами у меня не булыжная мостовая, а палуба галеона, велю Генису согреть воды, с наслаждением вымоюсь и рухну спать. А наутро все начнется сначала.

Как выяснилось, я ошибся. Сальвадор на меня не наорал и не выгнал. Но об этом — чуть ниже.

* * *

Для меня все это началось двенадцать дней назад. Спустя сутки после исчезновения Фернандо Камараса — племянника Сальвадора Камараса. А Сальвадор Камараса — ни много ни мало дож Картахены и глава торговой гильдии.

К тому моменту я занимался, как сам считал, совершенно заурядным делом — разыскивал некоего Сантьяго Торреса, мелкого купчишку, задолжавшего небольшие деньги коллегии Альфонсо Баройя. Баройя вовсе не собирался прижимать Торреса к ногтю, наоборот — его коллегия поддерживала торговлю маслом и благовониями, и Торрес был одним из распространителей, причем не из худших. Альфонсо Баройя интересовало — куда подевался его мелкий партнер? Вероятно, Торрес имел устоявшуюся сеть сбыта, и Баройя не хотел ее терять.

Так или иначе, Альфонсо Баройя поручил своему помощнику отыскать пропавшего купчишку, а помощник, не долго думая, нанял меня за полмонеты в день. Поскольку иных предложений, повыгоднее, у меня не было и не ожидалось, я взялся.

В Картахене, конечно, часто пропадают люди, как и в любом большом городе. Вряд ли их всех начинают разыскивать — во всяком случае городской магистрат этим не занимается, предпочитая выколачивать налоги у рыночных завсегдатаев. Да и заметит ли кто-нибудь исчезновение какого-нибудь бродяжки? А если и заметит — хоть кого-нибудь это обеспокоит?

Другое дело — более заметная публика. Когда пропал Фернандо Камараса, об этом мгновенно узнал весь город.

Я к тому моменту ни на шаг не продвинулся в поисках Сантьяго Торреса, хотя сумел более или менее внятно установить, чем он занимался в утро перед исчезновением. Ничего такого он не делал, за что можно было бы ухватиться. Как назло.

И вдруг в мою берлогу пожаловал Сальвадор Камараса собственной персоной. Я опешил. Дож Картахены — у меня в гостях?

Слава богу, надолго он не задержался, а то я сгорел бы со стыда. Я уже говорил, что не очень люблю чинить одежду? Так вот, убирать в своей берлоге я тоже не очень люблю, а Гениса к себе просто не пускаю.

Ну, в общем, дож посулил мне четыре монеты в день, лишь бы я отыскал его дражайшего племянника, которому только недавно стукнуло восемнадцать. В этом возрасте у многих молодых людей в голове заводится всякая блажь. К тому же тронуть племянника дожа вряд ли посмели бы и местные головорезы, и головорезы пришлые. Скорее всего, думал я, парня обуяла жажда странствий, и он околачивается где-нибудь в порту. Хуже, если ему уже удалось пробраться на какой-нибудь корабль, и он ныне находится далеко в море. Но Фернандо не видели всего лишь три дня, и я прекрасно понимал, что выяснить, отходили последнее время из Картахены какие-нибудь корабли или не отходили, будет проще простого.

А возможно, все еще тривиальнее. Ушел парень в запой в каком-нибудь кабачке и благополучно валяется под столом. Впрочем, нет, он ведь племянник дожа. Любой кабатчик Картахены счел бы своим долгом доставить его домой после первой же отключки.

В конце концов, он мог связаться с какой-нибудь девицей, а в этом возрасте можно провести в постели неделю, и не надоест.

И еще оставался мизерный шанс, что беднягу действительно убили, когда он пьяный возвращался домой. Мизерный, потому что в затрапезный кабак племянник дожа не пойдет, а в центре нечасто ошивается всякая шваль с ножами за пазухой.

В общем, я понадеялся, что быстренько отыщу Фернандо, получу оговоренное вознаграждение и преспокойно вернусь к поискам Сантьяго Торреса, пока помощнику Альфонсо Баройя не надоест платить мне по полмонеты в день. Случай с Торресом казался мне куда более безнадежным.

Понадеялся я зря. Начал я, как обычно, с шатания по городу, разговоров с уличными торговцами, с мальчишками (между прочим, ценнейший источник информации), расспросов — словом, с рутины. Стал прокручивать путь Фернандо Камараса с того момента, как он ступил за ворота дядюшкиного дома.

К вечеру я установил, что Фернандо и близко не подходил к порту. Не похоже было и чтобы он заворачивал в кабаки — по крайней мере в центре, в кабаки, приличествующие его положению великовозрастного бездельника-богача. Сначала он слонялся по рыночной площади и, видимо, кого-то поджидал. Потом в компании некоего седобородого (бородища — до колен, сказал мне десятилетний Хосе) мужчины отправился в направлении собора Санта Розалина. Этот бородач, вероятно, был португальцем, потому что Хосе сказал, что он вместо «с» все время произносил «ш», а «о» — скорее как «оу».

Про португальца, понятно, вывод сделал я, а не Хосе.

В собор эта парочка заходить не стала, и следующий свидетель видел Фернандо спустя некоторое время выходящим из библиотеки Ксавьера Унсуе.

Тут я насторожился: Сантьяго Торреса перед исчезновением тоже видели около библиотеки! Правда, непонятно было — заходил он туда или нет.

В тот день я ничего больше выяснить не сумел, а на следующий оказалось, что старый книгочей Унсуе тоже исчез.

Мне сразу же перестала нравиться эта история. То есть не подумайте, конечно, что я радуюсь, когда бесследно пропадают люди, и поэтому я получаю аж четыре монеты в день. Просто до сих пор я считал, что случаи эти — неизбежная дань хаотичному року. Теперь же мне казалось, что за этими исчезновениями стоит что-то на редкость нехорошее.

Сальвадор Камараса, по-моему, преисполнился самых мрачных предчувствий. Я слышал, он послал солдат, и они прочесали все побережье Картахены. Обнаружили четыре трупа, выброшенных морем, но тела Фернандо среди них не было. Я на всякий случай поинтересовался, нет ли среди утопленников также Сантьяго Торреса или книгочея Ксавьера Унсуе. Оказалось, нет.

Почти неделю я тщетно шастал по трущобам Картахены в надежде отыскать какие-нибудь следы Фернандо — его одежду, нательный крест (оказалось, у Камараса кресты особые, фамильные), нож его, наконец. Да что угодно.

А потом мне сказали, что Ксавьер Унсуе вернулся и как ни в чем не бывало открыл свою библиотеку.

Вот такого поворота я, признаться, совершенно не ожидал. Ясно, что я помчался в эту библиотеку, обгоняя собственные мысли.

Конечно, старый книгочей знал всех своих посетителей наперечет — в Картахене не так-то много людей, умеющих читать. А желающих читать и того меньше. Я, например, у Ксавьера Унсуе был третий раз в жизни. И вовсе не затем, чтоб почитать какую-нибудь книгу.

Да, и Сантьяго Торрес, и молодой Камараса захаживали к книгочею, и уже довольно давно. Заходили они в библиотеку и в дни своих исчезновений. Ни на что не надеясь, я поинтересовался: какие же книги они читали в роковые для себя дни?

Разные, сказал книгочей. Совершенно разные. Торрес — трактат какого-то древнего гностика с непроизносимым имецем, а молодой Камараса — «Гнев Кальдерона» Алехандро Кальво Сиквенца. Ну конечно же, что еще может читать восемнадцатилетний юноша, как не героические эпопеи, доверху наполненные звоном стали, пушечной пальбой и треском мушкетов? Я сам когда-то с удовольствием прочел «Гнев Кальдерона», только не у Ксавьера Унсуе, а при соборе Санта Розалина. Священник, помнится, поглядел на меня осуждающе, когда взгляд мой упал на эту книгу, — видимо, он ожидал, что я попрошу что-нибудь богословское. Но к книге допустил, потому что умеющий читать сын портнихи не казался ему настолько потерянным человеком, насколько, без сомнения, казались мои уличные приятели, которые читать вообще не умели.

Итак, книги разные, сказал книгочей. Но кое-что общее у них все же есть.

Я насторожился. Что?

Обе книги, пояснил книгочей, в свое время принадлежали ныне заброшенному монастырю Эстебан Бланкес. У Ксавьера Унсуе много книг оттуда. Они все стоят на отдельной полке.

И я почувствовал след. Печенкой, позвоночником — думайте что хотите. Я даже задышал чаще, как гончая на лесной тропе.

Но дело не совсем в этих книгах и не в их принадлежности, продолжал старик. Дело в другой книге, которую он сам уже начинает бояться. Да что там начинает — Ксавьер Унсуе боится ее, боится давно и прочно. Эта книга тоже стоит на упомянутой полке. Ее никто и никогда не просит почитать. Но тем не менее ее периодически касаются чьи-то руки.

Ксавьер Унсуе не имеет привычки подглядывать за своими читателями, и они, как правило, остаются предоставленными самим себе в просторном зале библиотеки. Без сомнения, они вполне могут встать и выбрать другую книгу, если взятая непосредственно у хозяина им вдруг не понравится. И без сомнения, они это делают.

Беда в том, что люди, которых вдруг начинают интересовать книги с этой полки, иногда пропадают.

Не знаю почему, но после этих слов книгочея я едва не примерз к полу. Именно тогда я впервые ощутил чью-то злую волю — ту самую, что не пускала меня сегодня за ворота монастыря.

И как часто пропадают, поинтересовался я, с трудом ворочая языком.

Редко. За пятьдесят четыре года, с того самого момента, когда монастырь Эстебан Бланкес был покинут, а книги из монастырской библиотеки были проданы, пропало двенадцать человек. Включая Торреса и Камараса, уточнил я. Да, включая. Правда, раньше между подобными случаями проходили годы, и лишь в последний раз исчезновения разделили всего две недели. А в предпоследний? Два года. Два года назад пропал иностранец, Вернер Шпреедихт. Точно так же бесследно, как и его девять предшественников. И что же, все эти несчастные читали книги из монастыря? Нет, не все, сказал Унсуе. При нем — не все. Но без сомнения, все двенадцать прикасались к той самой роковой книге. С чего это он взял? Да с того хотя бы, что книга эта всякий раз пропадала вместе с читателями.

Тут я, наверное, глупо захлопал глазами, потому что ничего не понял.

Я думаю, сказал Ксавьер Унсуе, что они забирали книгу с собой. Когда это случилось в первый раз, я даже не заметил пропажи. Книгу принес мне блаженный Хуан Сантаелена, потому что знал: у меня в доме много разных книг, и надеялся, что еще одна меня обрадует, а сам он получит свое пиво. Хуан нашел книгу в монастыре. Точнее даже — в храме монастыря, у самого входа.

Когда спустя одиннадцать лет пропал Габриэль Роберто Мартинес, поэт из Веракруса, я вдруг вспомнил об этой книге. И убедился, что ее снова нет на полке. Я нашел Хуана Санта-елену и спросил, не желает ли он еще пива? В общем, он вторично принес мне эту книгу из монастырского храма, а заодно сообщил, что поэта там не встретил. Хуан приносил мне эту книгу еще трижды, пока не умер — от старости или от болезни. С тех пор я нанимаю для похода в монастырь какого-нибудь бродягу. Я ни разу не ошибся. Книга всякий раз оказывается там. А сейчас она где — там или здесь, спросил я. Голос у меня почему-то все время норовил сорваться. Уже здесь, сказал Унсуе. А кто-нибудь из прежних пропащих потом находился? Живым ли, мертвым ли? Нет, ответил Ксавьер Унсуе. Ни разу. Все, кто имеет дело с этой книгой, исчезают без следа, а сама она неизменно отыскивается в монастырском храме. Обычно — просто лежащей на пыльном полу. Почему же, спросил я, с Хуаном Сантаеленой и остальными наемниками ничего плохого не происходило? Они ведь тоже прикасались к этой книге, и, возможно, даже раскрывали ее.

Унсуе усмехнулся.

Блаженный Хуан Сантаелена не умел читать, объяснил книгочей. И наемников книгочей всегда специально подбирал заведомо неграмотных.

И тогда я набрался храбрости и попросил:

— Покажи мне эту книгу, Ксавьер Унсуе. Надеюсь, что мне не придется жалеть о своих словах…

Книгочей не стал отказываться, как я опасался. Но он сразу предупредил, что трогать книгу не станет. Он никогда в жизни не касался этой книги, даже в самый первый раз, когда еще ничего не подозревал. И он советует мне хорошенько подумать, прежде чем брать её с полки и усаживаться за огромный читальный стол.

Я подумал. И чуть не пошел на попятную. Но все же сумел себя пересилить.

Это было вчера.

А книга, кстати, называлась «Око бездны». Что-то философское. Имени автора на страницах я так и не отыскал. Даже на титуле.

Когда я уходил, Ксавьер Унсуе глядел на меня словно на приговоренного к смерти.

* * *

Сальвадор Камараса меня не выгнал и даже не наорал. Он сумрачно поглядел на едва различимые под грязью буквы. И велел служанке принести какой-нибудь из плащей пропавшего племянника.

В общем, это была метка Фернандо Камараса.

— Посмотрите, сеньор, — сказала служанка, печально глядя на меня и протягивая вывернутый наизнанку плащ. — Вот такая же метка. Я сама ее вышивала. Я всегда вышивала на одежде молодого сеньора его инициалы.

Наверное, она любила этого непутевого парня.

— Всегда? — спросил я зачем-то. — А читать-то ты хоть умеешь, мастерица?

— Да, сеньор. И читать, и писать. Правда, не очень хорошо…

Я заткнулся. М-да. Странные нравы в доме дожа Картахены. Грамотные служанки — сроду я не видел грамотных служанок. Впрочем, дети портних тоже редко бывают грамотными…

Я честно поведал насупленному Сальвадору все, кроме странной и мистической истории с книгой. Рассказал о стаях голодных собак, хозяйничающих на свалке. Рассказал, что этот лоскут — единственное, что мне удалось отыскать, да и то случайно. И вскользь заметил, что мне не нравится монастырь на отшибе — надо бы туда наведаться с ротой солдат и пошарить по скитам, по кельям. В храм заглянуть — там наверняка имеется чердак, вон какой свод высоченный.

— Спасибо, — сказал Сальвадор с непонятной мне сдержанностью. — Остальные не сумели найти даже грязного лоскута. — И он выложил передо мной не четыре монеты, а целых двадцать.

— Вам спасибо, — пожав плечами, сказал я. Залпом допил предложенное вино и сгреб монеты в ладонь.

Честно говоря, я чувствовал себя не лучшим образом. Все-таки я замолчал большую и, похоже, очень важную часть рассказа. А я всегда старался делать свою работу хорошо. Но с другой стороны — как рассказать? На месте дожа я бы взашей вытолкал сыскаря, плетущего подобные байки, еще бы и батогами попотчевал.

Словом, все упиралось в единственный вопрос: а верю ли я сам? Верю ли Ксавьеру Унсуе и его невероятному рассказу?

Я думал об этом, возвращаясь домой. Всю дорогу.

Наутро вчерашние россказни старого книгочея уже казались мне чистейшим вздором. Ну сами посудите — заброшенный монастырь, какая-то загадочная книга, пропавшие люди, чистейшей воды умбертоэковщина. К тому же трупов никто не видел. Да и стоит ли верить Ксавьеру Унсуе? Он слыл в Картахене человеком неглупым и образованным, но не следовало забывать и о его возрасте. Во всем городе вряд ли сыщется человек старше его. Кто шает, может быть, некогда ясный и цепкий ум стал с годами сдавать? И старый книгочей вдруг обнаружил себя живущим в мире призраков и потусторонних сил, которых никто, кроме него самого, не замечает?

В общем, не усидел я на месте, хотя намеревался отоспаться в своей берлоге и не вставать раньше полудня. Первым делом я попытался отыскать наемника Унсуе — того самого, которого он якобы посылал в монастырь поискать беспокойную книгу. Это оказалось довольно трудным делом, и преуспел я только к обедне.

Аугустин Муньос — так звали моего героя. Был он малоросл, коренаст, волосат и вшив. Пришлось сморщить свой привередливый нос и некоторое время дышать сквозь зубы. Муньос принадлежал к той породе людей, которым неведомо понятие «завтра». Он жил текущей минутой, а там — хоть трава не расти. Обитал он в сложенном из хвороста шалаше за рынком Эдмундо Флорес, на обширном пустыре на задворках торговых кварталов, на месте бывшего болотца. Люди посостоятельнее строиться здесь не пожелали — слишком топко, и этот пятачок посреди города облюбовали нищие, попрошайки, калеки — все те, кто познал лишь гримасы судьбы и уже не надеялся дождаться от этой капризной сеньоры приветливой улыбки.

Я знал, что живу небогато, но по сравнению с обитателями Муэрта Фолла я мог чувствовать себя королем. В кармане у меня позвякивало целых четырнадцать монет — наверное, больше, чем у всех обитателей пустыря, вместе взятых.

— Да, — сказал, а точнее, даже не сказал, а проскрипел Аугустин Муньос. Нечистая борода его зашевелилась, и я заметил под волосами розоватый шрам на горле. — Да, старый Ксавьер Унсуе посылал Муньоса к монастырю Эстебан Бланкес. И обещал за это целую горсть медяков. И не обманул, храни его дева Стефания! Аугустин Муньос много лет не пил столько пива сразу, сколько выпил пару дней назад с приятелями…

Мысли Муньоса вращались в основном вокруг пива, и мне стоило немалых трудов вытянуть из него рассказ о самом монастыре.

— Монастырь как монастырь, клянусь девой Стефанией, только безлюдный. Ворота покосились, паутина везде… В храме — пылищи-то, пылищи! Ей-ей, в Селеш Родригес столько пыли не бывает, даже в сезон ветров. Книга лежала на нижней ступеньке лестницы, прямо в пыли. Что? На обложке? Нет, на обложке пыли не было… А-а-а! Муньос догадался! Если бы на обложке тоже лежала пыль, это означало бы, что книга забыта на лестнице давно, верно? Верно, клянусь девой Стефанией! Нет, Муньос не умеет читать, поэтому не открывал книги. Да ничего особенного не заметил, взял ее под мышку и поковылял к выходу. Нет, все было тихо, даже эхо там какое-то глухое, наверное из-за пыли. Собаки? Как же, собак там полно, все такие злющие, ровно… ровно… ну, злые, словом. Но у Муньоса был с собой посох, так что собаки боялись приближаться. Куда потом направился? Да прямо к дому Унсуе и направился. А потом в таверну «Карменчита», там пиво очень дешевое…

Итак, старый книгочей не лгал мне хотя бы в этой части своего рассказа. Я не видел ни одной причины, по которой Аугустин Муньос стал бы сочинять небылицы, да и вряд ли он был способен сочинить что-либо путное или хотя бы складное. Каждое его слово казалось мне правдой, наблюдением ничем не запятнанной бродячей души. Аугустин Муньос действительно ходил на днях в монастырь Эстебан Бланкес и действительно принес оттуда какую-то книгу.

Какую-то. Вот это — единственный момент, который прояснить было невозможно. По словам Муньоса, книга была «такая, с закорючками на обложке и толстая, как каравай хлеба, клянусь девой Стефанией».

Ссыпав в подставленную коричневую ладонь Муньоса несколько мелких медяков, я пркинул Муэрта Фолла, исполненный сомнений и растерянности.

Еще через некоторое время я переговорил с тремя стариками из припортовых кварталов (там почему-то много долгожителей). Все трое прекрасно помнили темную историю с исчезновением Вернера Шпреедихта — впрочем, я и сам помнил эту историю. Тогда даже бездельники из магистрата некоторое время бегали рысцой и пытались неуклюже выведать подробности пребывания немца в Картахене. Его так и не нашли, как, впрочем, и подробностей.

Один из стариков помнил даже давнее исчезновение рифмоплета из Веракруса — говорил, что целых четыре дня по Картахене расхаживали горластые глашатаи и зазывали знать послушать эту птицу в субботу вечером в гостиницу «Фиеста Кастилья». Кое-кто, говорят, пришел, да только самого рифмоплета в назначенный час разыскать не удалось; старик смутно помнил кое-какие отголоски этого скандала.

Все трое вспомнили и блаженного Хуана Сантаелену и в один голос показали, что умер тот в возрасте не то шестидесяти с чем-то лет, не то пятидесяти с чем-то. Умер тихо и мирно в хижине посреди Муэрта Фолла, упокой Небо его невинную душу.

К вечеру из предместья, где был расположен монастырь Эстебан Бланкес, вернулись солдаты. Они обшарили весь пустырь, основательно разворошили свалку, словно грабители хозяйские перины в поисках спрятанных драгоценностей. Нашли останки убитого ножами подростка и труп старика, обглоданный собаками. Они исходили все монастырское подворье вдоль и поперек и не отыскали ничего, кроме пыли. Ничего солдаты не нашли и в кельях, и в скитских башнях, и в трапезной, и в зале храма, и в подземельях храма, и на чердаке храма.

Насчет подземелий, правда, солдаты выражались довольно расплывчато, и я понял, что особенно далеко никто не забирался. Сальвадор Камараса, говорят, имел бледный вид, когда выслушал доклад капитана, но не проронил ни слова.

Ну кто в здравом уме полезет глубоко в подземелья заброшенного монастыря?

Впрочем, пыль все равно рассказала следопытам, что ко входу в подземелья никто давным-давно не приближался. Зато совсем недавно кто-то шастал по храму. Двое людей прошли к лестнице на чердак и поднялись, а еще двое дошли только до лестницы, а затем вернулись и ушли прочь. Первые двое, по словам следопытов, с чердака не спускались. Чердак же остается совершенно пустым, и на нем следов никаких нет. Такое впечатление, что эти двое поднялись по лестнице и на самом верху растворились в воздухе.

Следопыты опознали в одной из цепочек следов отпечатки башмаков Фернандо Камараса.

Я думал над этим весь вечер, лежа одетым поверх постели и уставившись на огонек светильника. Выходит, это вовсе не собаки. Выходит, стоило мне войти тогда в монастырский храм, и я сам бы все это рассмотрел и распутал. Но что же меня не пустило? Предчувствие?

Что за пугающая тайна прячется в этих древних стенах? Как она связана с книгой, зовущейся «Око бездны»? Что, наконец, за странное и зловещее название для философского трактата?

Во что ты вмешался, Мануэль Мартин Веласкес, сын портнихи и горе-сыскарь? Дыхание каких сил коснулось тебя?

Я снова и снова задавал себе этот вопрос и не заметил, как заснул. Во сне я видел книгу, она сама собой раскрывалась, но я никак не мог прочесть ни единого слова, буквы словно расплывались, а потом вдруг из глубины страницы отчетливо проступило чье-то молодое лицо, искаженное не то мукой, не то яростью, и я откуда-то знал, что это лицо поэта Габриэля Роберто Мартинеса, рожденного в Веракрусе и канувшего в небытие на окраине Картахены. Немота одолела меня, и я, не в силах задать вопрос, отчаянно жестикулировал, но Мартинес меня не замечал. А потом вдруг оказалось, что это лицо никакого не поэта, а старого книгочея Ксавьера Унсуе. Книгочей взглянул на меня и отчетливо произнес: «Зло приходит из бездны по грешные души. Покуда существует грех, зло будет приходить».

Я проснулся мокрый, как мышь; в окно просачивалась зыбкая полутьма близкого рассвета. Светильник был погашен, и масло наполовину заполняло пузатый стеклянный сосуд.

Светильник не мог погаснуть, пока не выгорело все масло. Значит, кто-то его погасил. Не я же! А Генису запрещено входить в мою берлогу.

Пот прошиб меня вторично, и тут я понял, что ощущаю странный запах — тонкий и чуждый человеческому жилищу. Что-то замешанное на мускусе. Одеревенев от внезапного ужаса, я затаил дыхание; мне казалось, что в комнате я не один, что стоит лишь пошевелиться, как откуда-нибудь из темного угла вырвется нечто и…

Что — «и», я никак не мог вообразить, и от этого отчаяние мое становилось лишь глубже.

Я успел много раз умереть и воскреснуть, пока тело мое перестало быть средоточием ледяных волн, гуляющих под кожей, а естество мое перестало быть комком полуживотного страха. Рассвет вливался в окна Картахены, и, к счастью, в мое окно он вливался тоже. Берлога моя была пуста — в том смысле, что никого и ничего постороннего в ней не появилось — и захламлена как обычно. Только след странного запаха да неведомо как погасшая лампа.

«Зло приходит из бездны, — подумал я. — Клянусь девой Стефанией, как сказал бы Аугустин Муньос!»

Я вдруг понял, что частичка моей души принадлежит уже не одному мне. «Око бездны». Зло смотрит из бездны, и недавно оно углядело меня.

Холодная дрожь снова сотрясла мое тело.

Бог мой, да я так невесть чего навыдумываю! Прочь отсюда, прочь из четырех стен, на воздух, на улицу, под утреннее небо…

Я с грохотом ссыпался по лестнице, тревожа соседские сны, с завистью подумал, что соседям наверняка снится что-нибудь приятное. Прохладный утренний ветерок и какая-то первозданная невинность нарождающегося дня ошеломили меня, и я застыл на булыжной мостовой напротив дома, в котором появился на свет и в котором вырос, словно увидел дом впервые. Восток розовел, и вразнобой щебетали птицы, встречая просыпающееся солнце.

Если и осталась где-нибудь тьма, то разве что в виде осадка на задворках моей души.

Но я прекрасно знал, что тьма никогда не уходит бесследно и безвозвратно. Особенно из души.

Помощнику Альфонсо Баройя надоело платить мне по полмонеты в день спустя неделю. Что же, сказал я, никто не посмеет заявить, что Мануэль Мартин Веласкес не старался.

Никто и не заявил. Но Торреса мне можно было больше не искать. Как и Фернандо Камараса. Однако история эта все не шла у меня из головы. Ночные кошмары посещали меня еще дважды, но не такие леденящие, как в самый первый раз. Я мало-помалу обретал былое душевное равновесие, хотя что-то внутри меня все-таки переменилось, я это чувствовал.

Не могу сказать, чтобы меня тянуло к монастырю Эстебан Бланкес, но я поклялся, что при случае постараюсь распутать странную загадку с исчезновением людей.

Прошел год. Целый год. Я за это время отследил много неверных жен и мужей, отыскал украденных вещей и даже разобрался с убийством помощника Альфонсо Баройя — бедняга ненадолго пережил Сантьяго Торреса, но погиб без всяких загадочных историй: его зарезали на рынке Эдмундо Флорес за горсть серебряных монет, которую он получил с распространителей масла за неделю торговли. Когда я поймал убийцу — заезжего гастролера из Борита-Фе, — чинуша, заправляющий магистратом, долго тряс мою руку и заверял, что попытается выбить мне регулярное жалованье. Я, естественно, не поверил и оказался совершенно прав. В общем, время шло.

Однажды вечером я обнаружил на своей улице прогуливающегося книгочея Ксавьера Унсуе. Он выглядел таким же старым, седым и бодрым, как и год назад. Только в глазах его появился какой-то нездоровый лихорадочный блеск.

— Веласкес! — воскликнул он, завидев меня. — Я полдня тебя дожидаюсь!

— Что-нибудь случилось? — спросил я настороженно.

— Случилось, — мрачно сказал книгочей. — Мы можем где-нибудь поговорить?

— За углом есть вполне пристойная таверна.

— Пристойная? — фыркнул Унсуе, как показалось мне — с легким презрением. — В этом районе разве бывают пристойные заведения?

— Для этого квартала — вполне пристойная, — спокойно парировал я. — Там тебя гарантированно не зарежут в первую же минуту. К тому же там меня знают.

В «Маньяна» меня действительно знали. И даже могли накормить и напоить в кредит, если бывали трудности с монетой. Хорошо, что такие трудности последнее время случались все реже — я слыл удачливым и пронырливым сыскарем, и все больше людей обращались ко мне. Я, если честно, даже стал задумываться о более приличествующем жилье в более приличествующем квартале Картахены.

— Так что же стряслось? — спросил я, когда мы уселись за стол в самом дальнем углу таверны и пригубили пиво.

Старик поднял на меня испытующий взгляд. Снова заблестели его глаза, а в паутине глубоких морщин словно запутался немой вопрос.

— Скажи-ка, Веласкес, — сказал книгочей. — С тобой никаких странностей не происходит? Ну, там, дурные сны или необъяснимые желания… наведаться к Эстебан Бланкес, например. А?

Я задумался. Сны… Сны бывают, этого не скрыть. А вот необычных желаний я припомнить не смог. Впрочем, я понимал, о чем на самом деле спрашивает книгочей. Печать той самой книги. Он считает, что, раз я открывал «Око бездны», на меня легла некая зловещая печать. И якобы однажды я обнаружу, что не принадлежу сам себе.

— Нет, Ксавьер Унсуе, — ответил я, как мне показалось — вполне искренне. — Я не чувствую над собой проклятия. Что же касается дурных снов, так они всем периодически снятся. Даже праведникам. Это все, что ты хотел услышать?

Книгочей продолжал сверлить меня взглядом. Скорее всего, он не поверил, что я ничего особенного в себе не замечаю. Потом угрюмо уставился в полупустую пивную кружку.

— Книгой снова заинтересовались, — сказал он тихо.

Я едва не подскочил на лавке. Неужели пришло время разгадать загадку книги и монастыря? Я ведь поклялся разгадать ее когда-нибудь. Правда, мне совершенно не верилось, что случай подвернется так скоро.

— Кто? — спросил я, подавляя в себе целую бурю противоречивых чувств.

— Рикардо Эчеберья. Студент.

— Как давно?

— Он ходит ко мне уже второй год. Сегодня утром я заметил, что он подходил к полке с монастырскими книгами.

— И это все? — протянул я с сомнением.

— Он дотрагивался до книги. Я видел. Возможно, даже не в первый раз.

— И что ты хочешь от меня?

— Проследи за ним, — шепотом попросил Унсуе. — Я так больше не могу.

— Не можешь чего? — жестко спросил я. — Не можешь молчать, когда твои читатели идут на смерть?

Унсуе враз стал казаться даже не старым — дряхлым.

— Раньше, выходит, мог? — продолжал я. — А, книгочей? Что это с тобой вдруг случилось?

Я понимал, что поступаю жестоко. Но остановиться не мог.

Некоторое время мы просидели в звенящем молчании. Наконец я слегка оттаял.

— Сколько у нас времени? У нас… и у него?

— Не знаю, — все еще шепотом ответил Унсуе. — Думаю, с неделю.

— Где он живет?

— В студенческом приходе Санта Розалины, невдалеке от собора. Знаешь, где это?

— Знаю, — вздохнул я. — Как, говоришь, его зовут? Родриго Эчеберья?

— Рикардо. Рикардо Эчеберья, — поправил меня книгочей.

Впрочем, я прекрасно запомнил имя и с первого раза. Я ведь сыскарь все-таки, а не выживший из ума нищий с Муэрта Фолла.

— Ладно, — отрезал я. — Я займусь этим. Постарайся никуда не отлучаться из своей норы, ты можешь мне понадобиться в любое время. — Я встал и бросил на стол медную монетку. — И вот еще что, — добавил я несколько мягче. — Прости, что я был с тобой так резок, Ксавьер Унсуе…

Мне показалось, что от меня испуганно отшатнулось что-то огромное и темное. Словно заметило во мне нечто губительное для себя.

М-да. И это называется, я никаких странностей вокруг себя не замечаю.

За неделю я изучил жизнь Рикардо Эчеберья буквально по часам. Чем занимается, куда и когда ходит, когда спит, когда ест — словом, все-все-все. Я не мог не заметить, что ведет он себя не совсем обычно — часто замирает на улицах словно в задумчивости, а потом вдруг начинает недоуменно вертеть головой, словно не может понять, где находится и как здесь очутился. Знакомые его тоже отметили, что Рикардо последнее время стал рассеян и часто не замечает вопросов, с которыми к нему обращаются. Отец Гонсалио, который преподавал в Санта Розалине философию, слово Господне и литературу, все это подтвердил и высказал предположение, что юноша просто устал.

Мне так не казалось. Друзей у Рикардо было немного, и, слава богу, никто из них не знал о природе моих истинных занятий и интересов. Я что-то сочинил им о причинах, по которым якобы разыскиваю Рикардо, и едва успел отделаться от них и затеряться в толпе, когда сам Рикардо показался вдали на улице. Он брел, повесив голову, в сторону студенческого прихода; брел с северо-востока. Библиотека Ксавьера Унсуе находится именно там.

Я внимательно наблюдал за ним из-за палатки торговца свечами. Вот на ком печать безысходности видна была с первого взгляда — такой вид бывает у неизлечимо больных.

Я впервые разглядывал Рикардо Эчеберья так близко.

Он миновал ворота прихода, рассеянно кивнул старику привратнику, и, прижимая локтем небольшой сверток, направился ко входу в камчой.

Почти сразу же я заметил и Ксавьера Унсуе. Неуклюже пытаясь казаться незамеченным, он шел следом за Рикардо; при этом старый книгочей смешно вытягивал шею и старательно вертел головой. Я поспешил ему навстречу. Меня он не заметил — я подождал, пока Унсуе пройдет мимо, и легонько дернул его за рукав.

Книгочей вздрогнул и обернулся. Затем облегченно выдохнул:

— Это ты, Веласкес! Как вовремя я на тебя наткнулся!

Я не стал уточнять, кто на кого наткнулся в действительности.

— Эчеберья взял книгу! «Око бездны» сейчас у него! Подумать только, я в первый раз заметил пропажу книги раньше, чем пропажу своего читателя…

Унсуе так исступленно и громко шептал, что прохожие стали оборачиваться. Я потянул его с площади прочь, в тихое место под оливами напротив собора.

— Думаешь, это знак, что он собирается направиться в Эстебан Бланкес? — спросил я, когда уверился, что посторонние нас не услышат.

Унсуе взглянул на меня, как на умалишенного:

— Конечно! Зачем еще ему книга?

Я пожал плечами:

— По-моему, в монастырь он Мог бы отправиться и без книги. Что-то тут не так…

Книгочей сглотнул; кадык под дряблой кожей на его горле дернулся, словно пытался вырваться на свободу.

— Не знаю. Все, кто приходит в Эстебан Бланкес без книги, ничего там не находят. Только пыль и запустение. Думаю, книга позволяет заглянуть туда, куда остальным смертным путь заказан.

— Заглянуть — и остаться там навеки? — саркастически хмыкнул я.

— Как знать, — задумчиво сказал Унсуе. — Возможно, заглянув, и мы не захотели бы вернуться в Картахену.

Я помолчал.

— Ладно, — вздохнул я. — Пойду его отговаривать…

Книгочей вцепился мне в руку:

— Нет!

Я удивленно замер:

— Почему — нет? Он же пропадет! Пропадет, как и все остальные!

Ксавьер Унсуе продолжал сжимать мой локоть с неожиданной для человека его возраста силой.

— За ним нужно проследить, Веласкес! Пойти в монастырь следом за ним и самим все увидеть. И понять.

Я задумался. В самом деле. Ну отговорю я сейчас этого одержимого студента, хотя что-то заставляло меня усомниться в успешности подобной попытки. Найдутся ведь другие. Потом. Кто знает, в чьи руки попадет эта книга, когда старый Унсуе умрет?

Действительно, следует разобраться во всем. Я не верил, что книга открывает путь в некий аналог христианского рая — тогда она не называлась бы «Око бездны» и не внушала бы трепет. И никто не сказал бы мне, что зло глядит из бездны — даже во сне не сказал бы. Это злая книга. Иначе бы из-за нее не пропадали люди. Возможно, подсмотрев за Рикардо Эчеберья, я сумею понять, как зло опутывает людей и заманивает их в монастырь. И научусь разбивать его оковы.

И тут же взыграла во мне обычная людская мнительность. Эй, Мануэль Мартин Веласкес! Очнись! Опомнись! Какое зло? Какие оковы? Не выдумывай ерунды, не бери на себя роль того, кто судит — что есть зло, что есть добро. Не твое это дело, ищи жуликов и неверных жен да дуй свое пиво в грязных тавернах. Бороться со злом — удел героев.

Да и как его представить и овеществить — зло? Что ты ожидаешь встретить в монастыре? Дьявола с колодой карт? Свору адовых псов, щелкающих зубами? Ты хоть знаешь, что такое настоящее зло?

Нет.

Тогда чего суешься?

Но ведь я поклялся.

Это не имеет значения.

А что тогда, черт побери, имеет значение под этим небом? Что? Серебряные монеты? Так я их уже получил. За ненайденного мною Фернандо Камараса. И за ненайденного мною Сантьяго Торреса. Если изменять собственным клятвам — как себя уважать впоследствии? И как жить, себя не уважая?

— Идет! — потормошил меня Ксавьер Унсуе. — Дева Стефания, он идет!

Я взглянул, стараясь подавить злость на самого себя. Рикардо Эчеберья с тем же свертком под мышкой решительно шагал через площадь прочь от ворот прихода. Шагал быстро и целеустремленно, направляясь вдоль по улице, ведущей к портовому спуску. Оттуда как раз удобно свернуть в сторону дальнего предместья, где расположен монастырь Эстебан Бланкес.

Все. Рассуждать нет времени. Пора действовать. Следить так следить.

И я двинулся следом за студентом. Ксавьер Унсуе остался стоять под оливами, хотя я полагал, что он отправится за мной.

По-моему, он испугался.

Я умею идти за человеком по улицам Картахены и оставаться при этом незаметным. Не спрашивайте как — словами этого не объяснишь, да и не люблю я выдавать свои секреты. Но за Рикардо Эчеберья смог бы прокрасться и полный дилетант: студент шел не оборачиваясь и совершенно не глядя по сторонам. Только иногда зыркал под ноги — лениво и даже как-то нехотя — и снова, казалось, засыпал на ходу. Странно, но быстрая ходьба вовсе не развеивала впечатления о том, что этот незадачливый парень со свертком под мышкой на ходу дремлет. Наоборот, даже непонятным образом усиливала. Возможно, оттого, что у него двигались только ноги, корпус же, и голова, и прижатые к телу руки оставались в неподвижности, как у манекена в мастерской моей покойной мамаши.

Мы миновали поворот к порту; как я и ожидал, Эчеберья свёрнул направо и углубился в кварталы Тортоза Бенито — нескончаемые кривые улочки, двух- и трехэтажные домишки, кое-как выстроенные из известняка, глухие заборы и пыльные ветви персиков и олив над заборами. За этими неприступными оградами то и дело взлаивали цепные псы — более удачливые родичи тех, что бродили вечно полуголодными по городской свалке около Эстебан Бланкес. Я иногда обгонял Эчеберья, торопливо минуя многочисленные боковые улочки, дожидался его и снова обгонял. Я кружил вокруг него, словно хищник вокруг ничего не подозревающей добычи.

И все время помнил, что пока еще могу его остановить.

К монастырю Эчеберья вышел даже раньше, чем я ожидал. Неутомимый ходок этот студент, а ведь сразу и не скажешь. Я устроился за высокой и наименее смердящей кучей — по-моему, вывезенным строительным мусором — и приготовился наблюдать.

Рикардо Эчеберья вышел из окраинного переулка и стал торопливо спускаться в лощину по извилистой тропе. Солнце мало-помалу клонилось к отдаленным мусорным кучам на дальнем краю лощины. Только бы этот студент не стал выжидать до ночи, подумал я с неясным напряжением. Торчать здесь в темноте? Нет уж, увольте. Не стану я находиться рядом с Эстебан Бланкес ночью и парню этому не позволю. Возьму за шкирку и отведу в приход, к таким же, как он, обормотам с ветром в голове.

Откуда появились собаки (или волкособаки), я заметить не успел. Просто несколько мусорных куч у тропинки вдруг оказались сплошь в этих тварях. Их было много, десятки, и все они стояли вдоль тропы и молча глядели на Рикардо Эчеберья. Словно почетный караул на торжественном выходе короля в Эскуриале.

Впервые за последние час или два Эчеберья очнулся от своего непонятного оцепенения. Он завертел головой, оглядывая собачий караул, и крепче прижал к себе сверток.

Собаки молчали. Ни рыка, ни лая — могильное и оттого кажущееся зловещим молчание.

Противный и такой знакомый холодок прогулялся по моей спине — впервые за сегодня.

Эчеберья, как мне показалось, на дрожащих ногах шел мимо собак, и они тянулись к нему влажными носами, не издавая ни единого звука. Это было до жути неправильно, неестественно, невозможно — молчаливая стая! Холод, бездонный холод терзал мое тело.

Дыхание бездны.

Эчеберья скрылся за воротами. Собаки даже не пытались сунуться внутрь, покружили у щели и потихоньку потрусили куда-то в сторону. Я проворно вскочил и тоже поспешил к воротам. Собаки тотчас замерли, повернув головы в мою сторону, и мне вдруг показалось, что это не много существ, а одно — многоголовое и чужое.

Мороз стал злее, но не смог поколебать мою решимость. Мануэль Мартин Веласкес не нарушает собственных обещаний… По крайней мере, пытается в это верить.

Клочья потревоженной паутины шевелились на краях створок. Я разглядел впереди спину Рикардо Эчеберья — студент входил в храм. Меня он не замечал — по сторонам не глядел и ни разу за весь путь от Санта Розалины не оглянулся. Мягко и бесшумно я поспешил за ним.

У входа я прислушался — шаги студента раздавались внутри, но еле-еле. Мне казалось, что они должны были звучать громче. Я заглянул — Эчеберья как раз приближался к лестнице на чердак.

Шаг. Еще шаг. И еще.

Вокруг было тихо и пусто, но это только сильнее било по нервам и подпускало холоду.

И вдруг, когда Эчеберья поднялся на пару ступенек к чердаку, а затем медленно-медленно развернул свой сверток и, словно завороженный колдовским сном, опустил книгу на камень лестницы, я ощутил: что-то изменилось в монастыре.

Точнее, в храме.

Еще миг назад там, наверху, было пусто и пыльно. Теперь — нет. Там появилось что-то. Точнее, не совсем так. Там исчезло все, что являлось чердаком над храмом Эстебан Бланкес. Теперь там возникло какое-то другое место, и в этом месте обитало нечто.

Не могу объяснить лучше.

Рикардо Эчеберья, по-прежнему сонный и покорный чужой воле, поднимался по ступеням. Мне мучительно захотелось окликнуть его, остановить, задержать, спасти. Я еще мог это сделать — лестница была достаточно длинная.

Но я промолчал.

Студент беспрепятственно поднялся на самый верх и ступил туда, где раньше был просто чердак, а теперь возникло то самое чужое место.

Не могу сказать, как долго я торчал у храмовых врат, пригвожденный к полу. Наверху было тихо.

А потом Рикардо Эчеберья закричал. Это не был вопль ужаса или испуга. Это был глас обреченности.

Я сам не заметил, как взлетел по лестнице на самый верх. Помню, я очень удивлялся, что сапоги не скользят, словно по льду. Говорят, что лед скользкий.

Все-таки это оставалось похожим на обыкновенный пыльный чердак, но только необъяснимым образом увеличившийся в сотни раз. Зыбкий свет сочился откуда-то сверху, был он слабым и неверным и скорее скрадывал, чем освещал. Рикардо Эчеберья стоял на коленях метрах в двадцати впереди меня, и к нему по стылым камням ползло нечто. Нечто бесформенное, похожее на мешок или бурдюк. Оно было таким чужим, что даже не вызывало страха. Оно само было страхом.

Злом из бездны.

Всхлип — не крик — примерз к моей гортани. Я окаменел. Стал таким же камнем, как свод храма, пол чердака. Как монастырские стены. Но я мог видеть, в отличие от настоящего камня.

Когда оно приблизилось к студенту, снаружи еле слышно взвыли собаки. Студент упал — оно стало наползать на него, словно чудовищная, безликая и бесчувственная амеба. И я всем естеством ощутил, что студент исчезает, растворяется в окружающем, теряет сущность. Расстается с душой. Руки его безвольно дергались — слабо-слабо. Скребли камень.

Я не мог представить, что он чувствует. Но я точно знал — Рикардо Эчеберья страдает. Страдает так, что смертному вообразить это невозможно. А потом это бесформенное вдруг отрастило две словно бы руки — могучие и длинные, и стало мять Рикардо Эчеберья, будто пластилиновую куклу. Лепить из его плоти каменную статую. Не знаю, почему каменную, — возможно, потому, что в только что живом человеке не осталось ни капли тепла. Потому и пришло мне в голову такое сравнение.

Несколько выверенных движений — и кукла отброшена в сторону; она, нелепо разведя руки в стороны и изогнувшись, как от непереносимой боли, прыгает по полу и неожиданно встает на ноги. И застывает — это более не человек, это просто статуя, имя которой Боль и Страдание.

Отныне и навсегда.

Я откуда-то точно знал это — навсегда Боль и навсегда Страдание.

А секундой позже я заметил еще кое-что.

Эта статуя не была единственной на внезапно разросшемся чердаке храма Эстебан Бланкес. Их были сотни. А возможно, и тысячи — злу всегда хватает времени. Они стояли как лес, как застывшая толпа, каждый в своей позе, но все носили одно и то же имя.

Боль и Страдание навсегда.

А потом зло взглянуло на меня, и этот взгляд оказался холоднее, чем самый первый сон о бездне.

* * *

Я не помню, как оказался снаружи. И понятия не имею, почему бездна меня отпустила, а не превратила в одну из статуй, замороженных и выпитых до донышка на самом краю вечности. Я валялся меж двух мусорных куч, прижимая к груди проклятую книгу, а мой сапог осторожно обнюхивала тощая черная собака.

Одежда была липкой — снаружи от грязи, изнутри от пота. Руки с книгой тряслись, несмотря на то что я прижимал их к телу. Небо полнилось звездами, чуть в стороне от Картахены висела едва выщербленная луна, заливая зыбким призрачным светом необъятный пустырь и монастырские стены, похожие на клок темноты, упавший с густо-фиолетового неба.

Эстебан Бланкес. Средоточие зла, которое всегда возвращается, потому что мир полон таких людей, как ты, Мануэль Мартин Веласкес. Который вместо того, чтобы попытаться задержать одурманенного Рикардо Эчеберья, сумел лишь стать свидетелем его гибели.

Я вдруг остро понял, что такое рай. Не кущи и не пение ангелов, вовсе нет. Рай — это благо черноты, это шанс не превратиться в статую по имени Боль и Страдание, обреченную на вечность подле зла, а возможность просто исчезнуть во мраке.

Ты не дал этого шанса студенту, Мануэль Мартин Веласкес. И покуда существуют такие, как ты, — зло будет возвращаться.

Осознание этой простой истины отозвалось во мне судорожным всхлипом. И одновременно пришло знание. Не обращая внимания на близость собаки, я сел и раскрыл книгу. Сразу на нужной странице.

Ты не можешь прогнать зло. Но отогнать, отогнать на долгое время — можешь.

За жизнь всегда платят жизнью, Мануэль Мартин Веласкес. За страдание страданием. За предательство — искуплением. Но плата никогда не бывает слишком высокой.

Отгони зло своим именем — отгони на как можно более долгий срок. Чем тверже останется твой дух во время короткого пути к монастырскому храму и крутой лестнице, тем дольше книга будет дремать на полке какого-нибудь книгочея. Пусть ноги слабеют и оскальзываются на мусоре, зато у тебя достанет сил ни разу не оглянуться и не замедлить шаг.

И пусть безмолвный собачий караул будет тому свидетелем — ты ни разу не оглянешься на этом пути.

* * *

Вскоре после рассвета через пустырь-свалку проковыляли два человека. Старый книгочей Ксавьер Унсуе и нищий, которого звали Аугустин Муньос. Они направлялись к монастырю.

— Что-то собак не видно, — озабоченно пробормотал книгочей. — Ты же говорил, что тут пропасть собак!

— Не видно, и к лучшему, клянусь девой Стефанией, — беспечно ответил Муньос, при каждом шаге вдавливая в мусор пятку отполированного сотнями рук посоха — обычной деревянной палки. — Никогда мне эти твари не нравились!

Аугустин Муньос предавался мечтам. О том, как он сейчас вынесет из этого странного, но ничуть не опасного места книгу, отдаст ее простофиле-книгочею, получит несколько монеток… А у «Карменчиты», где очень дешевое пиво, уже с нетерпением поджидают приятели по Муэрта Фолла…

Наконец виляющая тропинка привела их к обветшавшим воротам.

Никого! — с удовлетворением объявил Аугустин Муньос. — Я быстро! Да не трясись ты, я тут много раз бывал.

Книгочей неуверенно кивнул. Он до последней минуты надеялся, что по дороге встретит Веласкеса и Эчеберью. Он и сейчас еще продолжал надеяться.

Муньос скользнул в щель между створками и, постукивая посохом о вымощенное камнями монастырское подворье, поковылял ко входу в храм. Вход почему-то напомнил Ксавьеру Унсуе ненасытную пасть, Врата Ругиана из книги Айтора Вилларойя «Предел невозможного».

Книгочей вздрогнул от собственных мыслей. Слишком уж зловещим получилось сравнение. А потом он вдруг заметил: вид храма как-то неуловимо изменился. И старый камень поднимающихся к небу голов будто бы посветлел. И кресты вроде бы стали поблескивать на солнце. Да и покрытые лишайником стены вдруг стали казаться чуть ли не празднично-нарядными.

Ксавьбр Унсуе медленно-медленно, по-стариковски подволакивая ноги, вошел на монастырское подворье. Ко входу в храм он не стал приближаться. Почему-то его потянуло на зады, за храм, к дальней из скитских башен.

Он шел долго, недоверчиво прислушиваясь к собственным ощущениям. Под ногами сухо похрустывала мелкая каменная крошка.

За храмом Ксавьер Унсуе обернулся и еще раз поглядел на изменившееся сердце монастыря Эстебан Бланкес. На храм в центре подворья.

И вдруг понял, что изменилось.

Голов у храма теперь было не семь, а восемь. Маленькая, всего по пояс, башенка из кремового камня возносила на уровень человеческой груди такой же маленький купол, увенчанный алонсовским крестом. Отчего-то Ксавьеру Унсуе подумалось, что она очень похожа на молодой древесный побег, который со временем вырастет и потемнеет.

Но эта мысль мелькнула и исчезла, едва старый книгочеи увидел под маленьким куполом ослепительно белую надпись — еще ослепительно белую, не успевшую потемнеть от времени, как на других, уже выросших головах храма Эстебан Бланкес.

Три слова. Имя.

«Мануэль Мартин Веласкес».

— Эй, книгочей! — закричал от входа в храм Аугустин Муньос. — Ты где? Получай свою книгу!

Но Ксавьер Унсуе не услышал этого зова. Прижав руки к сердцу, он медленно осел на древние камни монастырского подворья и мертвыми невидящими глазами вперился в небо над окраиной Картахены.

Антон Первушин

КУКОЛЬНЫХ ДЕЛ МАСТЕРА, или ИСТОРИЯ КАРТОННОЙ ДУРИЛКИ

Картонная дурилка — это дурилка, вырезанная из картона.

Справочная литература

И кукол снимут с нитки длинной

И…

Андрей Макаревич

…Ветер, ветер… Мелкое дрожание… Шорох… Листья или шелест… Шорох и шелест… Мысль… Мысль — это мелкое дрожание. Мысль — это существование, потому что… потому что мысль… Как-то так… или иначе…

Ветер… Пух… Полет пуха, клочья пуха… тумана… туман… клочья тумана… Играет ветер… Что-то… или иначе… и ветер играет травой, а трава играет ветром… Это взаимосвязь… это взаимность… и мелкое дрожание… Почему? Я иду, и ветер бросает клочья. Мне весело… Я замечаю, мне весело… и есть взаимосвязь… это так… мне весело…

Я делаю… мне хочется делать, что хочется делать. Мне хочется идти — я иду; мне хочется бежать — я бегу; все так здорово. Шелест и шорох. Может быть, листья… Это природа, здесь много природы. В кои-то веки вырваться на природу. Это тоже мысль. Старая мысль. Называется воспоминание…

Мне весело, хочется, чтобы было еще веселее. Потому что танец… Он совсем рядом. Он был только что тут. Я иду, я бегу… Это не то, это другое… Это танец. Делать танец — танцевать. Я не умею делать танец. Но все равно весело, потому что есть кто умеет… Он умеет, он умеет, он рядом, он где-то рядом… Искать, найти… Мне весело…

Их двое… Я их вижу. Это люди, человеки, человечки. Какие они милые, какие они симпатичные, эти человеки. Милые и симпатичные. По хмурые такие, такие сердитые, что-то им не нравится. Они умеют делать танец? Посмотрите, какой ветер, какие клочья, какой свет, какая тень, посмотрите, посмотрите, как все вокруг, как здорово, как красиво, какая взаимосвязь! Неужели не видите, ничего не слышите? Вы прислушайтесь, вы ведь можете, не могут такие милые человеки ничего не слышать, не видеть… Вы умеете танцевать?..

— Смотри!

— Что?

— Вон там — дурилка картонная!

— Вижу… Бедняга! Как его перекосило!

— Мастера постарались. Весь в шрамах.

— Берем его?

— Не бросать же…

— Тогда подходим. Дернется — сразу наваливайся.

— В курсе. Не в первый раз…

…Что-то чирикают. Человеки… Грустные мои человеки, хмурые мои человеки… Не умеете танцевать? Вы же такие милые… Что же вы такие грустные… Ветер же и шорох… а вы, вы… человеки. Чирикают… Как воробей… воробей… жил у меня под окном на карнизе; я сыпал ему крошки, сыпал крошки, высовывал руку в форточку и сыпал крошки, сыпал… Он склевывал, склевывал и чирикал… А еще иногда взлетал на подоконник, чистил перышки, чистил перышки… А в марте сверху свисали сосульки, длинные и гладкие, прозрачные, молчаливые, без дрожания, без ветра, совсем молчаливые. Мы их обламывали, ломали, они тают в руках и во рту, холодные и молчаливые, тают, мы смеялись, нам было весело, нам весело, нам было хорошо… Сосульки — это вода, а вода течет, и забудешь сосульку где-нибудь на том же подоконнике, придешь — она уже вода и течет, течет… А зачем? Зачем?..

Милые мой человеки… Вы держите меня, вы хотите мне помочь… Наверное, вы ошибаетесь… Мне помогает ветер, мне помогает взаимосвязь… Не нужно держать, не нужно… Зачем? Может быть, вы желаете ходить со мной вместе… вместе ходить… Но нужен танец… Вы умеете танцевать?..

— Спокойный. Сам идет.

— Интересно, который уже по счету?

— Мне это, знаешь, неинтересно.

— Куда только Метрополия смотрит?

— Двадцать четыре кармана. За всеми не уследишь. У нас, по слухам, еще не так скверно. Слышал о втором номере?

— Зря мы в это дело влезли. Людей теряем, а толку?..

— Это ты у Сергеева спроси. Спроси, спроси, не морщись. Он у нас комиссар, он тебе живо все обскажет.

— Слова это, слова. А как подумаешь, как представишь себе, что завтра тебя поведут такого вот — всего в шрамах, с идиотской ухмылкой, грязного и голого, как подумаешь…

— Ладно тебе, не повели еще… Подсади его.

…Чирикают, чирикают… Совсем не понимаю их, не понимаю совсем. Как воробьи, а холод как от сосульки. Как лед, а такие милые… Кто же вас так… вас так… Что с вами?.. Вы же совсем холодные… Что, что, что? Зачем? Мне здесь холодно… Зачем?..

Это мертво, это неподвижно… Сюда нельзя… здесь нельзя быть… Это… это аксиома… Нет, нет, нет!..

— Держи его! Уйдет!

…Мне же холодно, холодно… Нет, не прикасайтесь… Вы совсем не симпатичные, вы совсем… Нет, нет… Ветер не ветер, ветер — ураган. Он бьет в лицо… Он стал холодным, он тоже стал мертвым… Почему так, почему? Почему все, к чему вы прикасаетесь, становится сосулькой? Нет, не хочу… Он бьет в лицо, он несется мимо… Это же ошибка… вы ошибаетесь…

Так нельзя, нельзя. Этого нельзя… Там дальше — ничто, тень, смерть, холод… Всегда холод… всегда… вечность… Утро и ночь… Все время бьют часы, отмеряют холод, секунды холода, минуты холода, часы холода, сутки холода, вечность холода…

Рис. А. Дербилова

— Нормально, парень! Все теперь будет хорошо. Вылечат тебя, все будет хорошо…

…И мертвый ветер в лицо. Совсем мертвый, ветер смерти. Что вы делаете? Я хочу жить, я не хочу умирать! Не надо! Не надо! А-а-а!..

…Я умер, я умер, я умер, я…

…Холодно, холодно, холодно…

…Нет танца, нет танца, нет…

…Все холодно и бело… Все холодно и бело вокруг… Квадратно вокруг, квадратично, просто прямоугольно… Углы, углы, углы… Белые, холодные. Снег такой же белый и холодный, но снег тает в руке… Углы не тают… не тают углы…

Это люди. Посадили. Сюда. Меня. В углы. Сюда посадили… Я сижу, сижу здесь, потому что посадили… Я уже умер, но не так… я вижу перед собой лист… Бумага… Он белый, и углы… Прямоугольный — на доске… Я склоняюсь над ним, в руке — карандаш, я провожу карандашом линии… Это чертеж… Мне нужно начертить к утру и сдать, получить зачет. Без зачета нельзя… Это очень важно — получить зачет… зачет получить… В комнате — холод, неполадки с отоплением, сказал комендант… Холодно и белые углы, карандаш в руке. Мне так было всегда. Всегда главное — зачет… и холодно — всегда…

Ты смотришь на них и удивляешься, удивляешься. Как они все успевают? Ты не умеешь, не умеешь, у тебя не получается, как у них… Комплекс неполноценности, говорю я себе, да. Это с детства, это бывает. Ты работаешь на них, помогаешь им экономить время, которое они тратят… тратят… тратят, как у тебя не получается. Ты злишься на них, но отказать не можешь… Безотказный ты наш, говорят, перемигиваются между собой… но отказать не можешь, не можешь… И состояние — хоть в петлю, потому что ты… ты… тебе особенно тяжело терять ту единственную, которая, казалось, тебя понимает… Потому что ты не умеешь, не получается, как у них… у них…

Электричество… Электрический ток — это направленный поток электронов. От минуса к плюсу. Это всегда, это так принято, дорогие товарищи. Запомнить легко, есть такое правило: электроны имеют отрицательный заряд, следовательно, у минуса их много, а у плюса мало; электроны перетекают оттуда, где их много, туда, где их мало… Умные твари эти электроны… Это вы должны знать, обязаны знать, это ваша специальность… А какой он, электрон?.. Что за глупый вопрос. Таких глупых вопросов я не задаю. Почему шарик? Почему не прямоугольник… с углами белыми, холодными… не греет… А как же закон Джоуля-Ленца? Это ваша специальность, это вы должны знать… знать…

Мне — еда. Принес человек, хмурый человек, без танца, без ветра человек, скучный, серый человек… Он даже не чирикает, ставит еду, уходит, снова — дверь… Я ем… нужно есть… мне не нравится, но нужно. Колоть будут шприцем… иначе — будут колоть… Они боялись СПИДа, требовали, чтобы их кололи одноразовыми. Одноразовым бывает только презерватив, отвечал им врач… Шприц холоднее холода… от него боль, боль… боль…

Заходят ко мне, снова чирикают… Как воробей… Он жил у меня, я сыпал ему… сыпал ему… ему… Что вы опять?.. Зачем опять?.. Я же тоже человек! Человек я!..

— Этот из последних. Везунчик. Не умер от истощения — успели выловить. И не так изуродован, как другие выжившие.

— Вы их содержите в отдельных камерах?

— Прошу прощения, но не в камерах, а в палатах. Да, они живут у нас врозь. Их нельзя собирать вместе, начинается нечто вроде массового психоза. Этому пока нет объяснения. Мы ведь ничего не знаем о Мастерах, о том, как и что делают они с людьми.

— Вам, должно быть, здесь трудно. Периферия колонии, есть, очевидно, проблемы с транспортом, оборудованием, людьми?

— Безусловно, но так спокойнее. Наши подопечные потенциально опасны. Видите, этот ведет себя хорошо. Выглядит как обычный человек, если бы не шрамы. Но хватает и других. И как они поведут себя, если попытаться вывезти их в колонию — это вопрос.

…Вопрос… вопрос… Знакомое слово в чириканье… Вопрос, вопросы, карандаш в руке, белые углы, зачет — главное… Знакомое, знакомое… очень знакомое… Я хочу задать тебе один вопрос… Скажи мне… только сразу, пообещай только сразу: ты не обидишься? Банально, вычитано где-то, высмотрено, но действенно… Хорошо, не обижусь… Какой же вопрос? Какой вопрос?.. И лицо такое, такое оно… красивое… Лицо, глаза темные, глаза — загадка, загадка в глазах… тепло рук. Способно растопить лед, способно и заморозить… Пощечина… и холод, снова холод… Пощечина была потом, два года спустя… Я помню, помню… два года… Два года жизни…

— Когда вернусь, в отчете обязательно укажу на ваши проблемы.

— Да, пора наконец решать. Так дальше продолжаться не может. И ни в коем случае нельзя затягивать…

— Постараюсь сделать все, что в моих силах.

…Как — так, почему — потому… Они уходят, уходят снова, как всегда… Я один, один… Зачем ты? Неужели нельзя было по-другому? Нельзя… Снова один… один… один… Человек…

— Кто это был сегодня утром?

— Инспектор из Метрополии, проверяет состояние дел.

— Ну и как ему?

— Не он первый, не он последний. Толку от них…

— Но этот вроде серьезный мужик. И настроен серьезно.

— Посмотрим, насколько серьезно… Хотя не верю я им. И тем, кому они свои доклады строчат, тоже не верю. Сидят у себя там, штаны протирают. Их бы на наше место: пол по утрам в камерах мыть, с дурилками возиться… Ну их всех. Пойдем лучше выпьем.

— А есть что?

— Есть. Занял у сестрички. Медицинского.

— Шеф бы не нагрянул.

— Чушь, после десяти он и носа не кажет. Тоже не дурак.

…Темно, уже темно, темно… В темноте не видно белых углов… совсем темно. Это называется ночь. Это я помню, это я знаю… Это ночь. Ночью всегда так: темно и темно. В лесу ночью тоже темно, но не так, не так… Там есть огонь, есть костер, там есть танец… В танце рождается туман… туман… чтобы стать клочьями, рассыпаться в клочья, осесть на траву, стать теплом… Там так, а здесь по-другому, здесь холоднее, здесь чириканье, все время чириканье… Я устал, понимаю слова, потому что устал… Я сам человек, мне не хочется танца, мне хочется понимать, я их понимаю, понимаю…

— Разливай.

…Льется вода. Льется совсем близко. Сидят совсем близко, льют воду. Мои углы ближе всех к ним, ближе всех… Мне слышно, как они льют, как они пьют… Снова чирикают. Я почти понимаю их сквозь ночь…

— Вот, Коля, скажи мне: я хороший мужик?

— Хороший ты мужик.

— А чтобы хорошим, надежным мужиком здесь быть, знаешь какая сила нужна? Ты, Коля, еще среди нас новичок, поэтому слушай меня, запоминай, что скажу. Это, понимаешь, другой мир, нашего присутствия он не выносит, пытается переделать нас на свой лад. Мы переделываем его, а он — нас, такая вот ситуация.

Поэтому, если хочешь здесь выжить, надо учиться быть сильным. Слабые у нас не задерживаются. Без силы нельзя — сломаешься. А Мастера только этого и ждут, чтобы человек сломался, потерял равновесие; останется только позвать — сам побежишь как миленький. Сильным нужно быть… Давай еще по одной…

Сильным, сила, сильным… Я знаю это слово, оно знакомо мне… Я люблю сильных, Саша… Сила есть — ума не надо. Шутишь все. Значит, я слабый? Слабый. Ты — слабый. Спасибо. Пожалуйста. Тебя проводить? Не надо, меня проводят… Давай еще по одной… Ты слышал, она сказала, я слабый. Наплюй ты. Дура она, вот и все. Баба. Слабый, говорит, понимаешь?..

Что-то далекое, что-то очень старое, начало, исток, первооснова, первопричина… Что потом? Потом… Снова ночь, снова темно и холодно, моросит дождь, сыро, лужи… Сыро, в лужах — отражение фонарей, свет в окнах, мертвые углы. Вода… холодная, льется за шиворот. Мне холодно, холодно… Спасибо, что не кислотный, говорю я дождю. Дождь не отвечает, он собирается в водосточных трубах, потоком хлещет из труб на мостовую, потоком, мощной струей, как поток горной речки. Как на Кавказе… Когда я был на Кавказе… Что такое Кавказ? Что-то знакомое… Клочья, паутина, трава… Но танец… И может быть, радуга над нами…

Нет… Мы стоим в подворотне… это подворотня… пьяные… Мы пили воду, воду… водку мы пили… Она согревает, но ненадолго. Это ее свойство, ее танец… Они пришли, он держал над нею зонт. Серьезный мужик… хороший мужик… сильный мужик… Но нас было больше… хоть и пьяные, но больше, больше. Мы повалили его в лужу. Он плавал в луже, он барахтался у нас под ногами… Он был жалок, жалок он был… И ветер — не ветер, ураган. Брызги в лицо. Он кричал что-то, ругался, харкал кровью. А она… она смотрела на меня, смотрела на меня… Я люблю сильных, Саша. Ты — слабый!.. Я шагнул к ней, я шагнул… Тогда — пощечина, размахнулась и… пощечина…

Слезы — это тоже вода; когда плачешь под дождем, их не видно… Пощечина… Все кончено для меня, для меня все кончено, для меня все… для меня… меня…

…Меня зовут Саша, Шурик, Александр. Александр Евгеньевич Бородин. Семьдесят второго года рождения… Вот. Это я помню, это я вспомнил. Пойдем дальше. Чем я занимаюсь? Я дипломированный инженер, молодой специалист из Петербурга.

Закончил Политехнический, совсем чуть-чуть не дотянул, чтобы с отличием, но так уж получилось, получилось так… Национальность — русский. Говорю по-русски, думаю по-русски, значит, русский. Я — русский… Дальше, дальше…

Где я? Белые стены, белый потолок, грязноватый линолеум пола — комната; окошко под потолком — не окошко, а щель, бойница; кровать у стены, ножки приделаны к полу. Все это — палата. Но где?.. Теперь знаю, теперь знаю, теперь умею говорить по-русски… Это было так:

— Вы извините, я плохо соображаю, мне трудно, но вы не могли бы сказать, где я нахожусь?..

Вы бы видели, что с ним стало. У него отвисла челюсть. Не знаю, что он обо мне подумал, но вылетел пулей за дверь; я услышал, как там сразу возбужденно загалдели незнакомые мне голоса. Или знакомые?..

Через несколько минут пришел доктор. В белом халате, седой, высокий, подтянутый, чувствуется военная выправка. Военврач? С ним толпа ассистентов, санитары, медсестры. Набились в комнату — не продохнуть. Где-то я видел этого доктора, где-то уже видел, раньше где-то…

— Итак, — сказал он, доброжелательно глядя на меня поверх очков, присел на услужливо подставленный стул. — Вы начали говорить?

— Я вас не понимаю, доктор, — сказал я. Слова мне давались с трудом, словно скользкий комок засел в горле — мешает говорить, мешает дышать. — Почему «начал»? Что со мной случилось? Я в госпитале?

— Спокойнее, спокойнее, друг мой. Не нужно так волноваться. Все уже позади. — И сразу вкрадчиво, с нескрываемым любопытством: — Вы ничего не помните, Александр?

Имя! Вот! Меня зовут Саша, Александр. Фамилия — Бородин. Я — инженер и все такое. Я вспомнил! Сразу все вспомнил! И не осталось вопросов.

Я нахожусь в Кармане. Что такое Карман? Карман — это складка, складка в ткани многомерной Вселенной. Убогое определение, но оно было во всех газетах и научно-популярных журналах. Физики называют их по-другому, и никто уже не помнит, кто придумал это название — Карман, но мы, господа, не физики — мы простые дипломированные инженеры, карманы мы называем карманами… Их открыли недавно, всего шесть лет назад. Сначала теоретически обосновали возможность существования, затем — опытная установка, устройство, выявляющее их расположение относительно координат Земли в пространстве-времени, первое испытание — сразу удача! Эпохальное открытие, сделанное на рубеже тысячелетий. Целый мир у вас под боком, Вселенная за углом. Очень хорошо, это я вспомнил. Сразу.

Что я вспомнил еще? Через секунду, через мгновение после сразу… В каждом Кармане действуют свои физические законы, часто отличные от известных в нашем мире, обусловленные «формой» Кармана и факторами, способствовавшими его появлению. Не все Карманы имеют выходы в нашу Вселенную, но и тех, что удалось выявить, хватило человечеству выше головы. На территории нашей страны было обнаружено две тысячи восемьсот сорок шесть Карманов: двести девятнадцать у самой поверхности Земли, остальные — на разных высотах над и на разных глубинах под поверхностью, но только в двадцати четырех из них условия не исключали возможности непосредственной колонизации. Вот так писали в журналах…

И я нахожусь в одном из этих Карманов. В Кармане номер три, тридцать шесть метров над уровнем моря, Ветрогорск, областной центр, Южное шоссе, средняя скорость движения относительно меридиана — шесть миллиметров в сутки, направление движения — северо-восток. Четыре года назад была начата разработка Кармана, заложена колония. Я доброволец, прибыл сюда работать по специальности, добровольцем прибыл сюда… я — добровольцем… Мой непосредственный начальник иначе как камикадзе меня не называет… Он всех добровольцев так называет. У меня есть причина, говорил ему я. Забавно, говорил он. Какая же?.. Что? Зачем я это вспоминаю? Сейчас не это важно. Важно сейчас другое. На чем я остановился?.. Добровольцем прибыл сюда.

Сюда? Эта палата… Где я теперь?

— Понимаете, друг мой, вы перенесли тяжелую болезнь. В некотором роде… Вы знаете что-нибудь о картонных дурилках?

Он мог и не спрашивать, он мог и не спрашивать меня. Кто в третьем Кармане не знает о картонных дурилках? Здесь есть леса, поля, реки, птицы, насекомые — все как на Земле; может быть, только внешний вид травы, деревьев, птиц и рыб да размеры насекомых отличаются от тех, к каким привычен человеческий глаз, и еще там какие-то тонкости, тончайшие различия на физиологическом уровне, а так все очень похоже, все узнаваемо. Нет здесь только крупных животных, загадка — почему? И есть, прячутся где-то в лесах неуловимые, непостижимые Кукольники, Кукловоды, Кукольных Дел Мастера, просто Мастера — выбирай, что нравится, — способные делать из людей картонных дурилок. Ужас, бич этого мира… Еще бы я не знал о картонных дурилках…

И догадка — мгновенная, ослепительная, как ярчайшая вспышка. Я не болел, я был у Мастеров, я — картонная дурилка, у которой обрезали ниточки. Мне страшно.

— Это же редчайший, исключительный случай. Вы, друг мой, первый человек, который вновь обрел сознание, пережив такое… И не надейтесь теперь, что мы скоро вас выпустим. Месяц, как минимум, продержим. Будем вас изучать, просвечивать, прощупывать. Нет, вы только подумайте, первый случай! Значит, это возможно, значит, и мы сумеем!

Он был искренне рад, этот доктор с офицерской выправкой. Я давал ему шанс, давал ему надежду на то, что других таких же он сумеет когда-нибудь вылечить, но легче мне от его радости не стало. Страшно… Бывает такое в жизни, что-то узнаешь про себя вдруг — узнаешь, например, что предрасположен к аллергии, что есть, сидит в тебе такое, и словно опору из-под тебя выбили, опору уверенности в себе, в своем здоровье, в котором раньше вроде бы не сомневался, и мгновенно приходит слабость, начинаешь прислушиваться к себе, разглядывать по утрам руки, тело, малейшие пятнышки и царапины представляются симптомами, думаешь об этом, ждешь. И представляешь, что вот сейчас, через секунду, через другую ЭТО начнется… Я не помню своей жизни дурилкой, но мне страшно, потому что кажется, все вернется вновь.

Первый случай, но выздоровления ли? Может, лишь временное возвращение памяти, а дальше…

— Доктор, а если это временно?

Он понял, почувствовал мой страх. Но как он мог меня успокоить? Нахмурился и сказал:

— Не думайте об этом, друг мой, — не было уверенности в его голосе, — старайтесь не думать… Все теперь будет хорошо…

…Завтра выписываюсь. За месяц Виктор Сергеевич и компания не управились: завтра заканчивается седьмая неделя с того памятного дня, когда ко мне вернулось сознание. И завтра выписываюсь…

В тот же день меня перевели в другую палату: светлую, с огромным окном, за окном — гаражи, дальше кордон, еще дальше — лес. В сумерках зажигаются в лесу огни: непостоянные, колеблющиеся, красные, желтые, зеленые, синие — разноцветные костры Мастеров. Кажется невероятным, что я побывал там и сумел вернуться. Думал бы, что все — мистификация, если бы не эти неровные полоски шрамов по всему телу, не ощущение скованности при ходьбе, когда клонит на бок — одна нога у меня теперь короче другой, — и не вечный скользкий комок в горле — давит изнутри, мешает говорить. Ничего, ничего, я жив, все помню, мыслю вроде бы здраво, завтра отправляюсь в Метрополию. В общем, мне повезло, повезло…

Стою у окна, смотрю на лес. В коридоре слышны шаги санитара. Сегодня дежурит Николай. Парень моего возраста, тоже доброволец, устроился здесь сравнительно недавно. Работа у санитаров грязноватая, но не столь опасная, как, скажем, на кордоне. Дурилки ведут себя по-разному, но шибко буйных среди них нет.

Существует, правда, одна тонкость: не до конца выяснено, влияют ли дурилки странным своим бредом на окружающих людей. Прецедентов пока не было, но исключать подобную возможность нельзя… Николаю скучно. Позову его — поболтаем напоследок.

Сейчас…

Что это? Что это?! Что?..

…Звук… песня… знакомые… песня! Тот случай, когда… Слова и музыка… Единое во взаимосвязи, но только… Вы ничего не помните, Александр?.. Я тоже человек… Нормально, парень! Все теперь будет хорошо… Я хороший мужик?.. Я люблю сильных, Саша… Ты — слабый… Спасибо, что не кислотный, говорю я дождю… Белый лист… Бумага и углы… Это очень важно — получить зачет… должны знать… жил воробей… чирикал… чирикают… лед… ветер в лицо… я все… я все… все…

…Вот он, он близко, совсем близко… он знает танец… он знает танец, он умеет делать танец… Наконец-то… я так ждал… я так искал… наконец-то…

Я иду, я знаю выход из углов, это дверь… я выхожу… Кричит… кто-то кричит… кто-то… Зачем? Крик заглушает музыку, крик заглушает песню, крик мешает танцу…

Вот человек… он лежит, он молчит, он молчит лицом вниз… вниз… А над ним тот, кто знает танец… Крика больше нет… это он помог, он сделал… я так ждал… так искал…

Здравствуй… Ты красив, ты прекрасен… Длинная мягкая шерсть… Зеленый — мой любимый цвет… цвет… Мягкие добрые глаза… Ты говоришь, мы будем танцевать? Да, да, да! Я счастлив, мне весело… весело мне… Ты хочешь и его научить? О великодушие! Ты прав, он мой друг, пусть ему тоже будет весело… Руки, руки… зеленый — мой любимый цвет… тонкие… тонкие подвижные пальцы… пальцы входят в него, в моего друга… Не бойся! Они живые, теплые, не лед углов. Теперь ты — взаимосвязь с пальцами, ты меняешься… судорога… ты встаешь, ты уже другой… Срывай одежду, она мертва — одежда… одежда… Ты с нами, ты тоже хочешь учиться танцу… Спасибо, Мастер!.. Есть другие, но есть выход, есть выход… для них из углов… Это холодный; металлический, но это выход… Они теперь вместе с нами, вместе с нами они… Мы танцуем, нам весело, танцуем мы… это танец, он весь с нами, он весь в нас… Ветер, трава — все в нем… разве можно жить без танца?..

И он здесь, он тоже с нами… Он увлечен танцем, как мы… как и мы, увлечен танцем… Я рад, что ты есть на свете… Какая это удача для всех нас, что ты есть на свете!.. А вот еще один… Он человек, он бежит… он бежит, торопится… он хочет узнать танец… он хочет… Руки… Мастер и руки… Зеленый — любимый…

Пальцы… пальцы живые, теплые… пальцы… Что? Что такое?.. Грохот… Он мешает танцу, он заглушает песню… Как крик, но сильнее крика, сильнее крика, потому что… потому что… Снова грохот и огонь… Зачем огонь?.. Неужели не хватает света и счастья… Это другой огонь…

Зачем?.. Это выстрел, выстрел… это называется выстрел, я знаю… После него нет музыки, нет песни… Что с тобой, Мастер? Где твой танец? Что с тобой? Что с тобой? Почему ты лежишь? Вставай, учи нас танцу… танцу учи… ты… ты… ты мертв!.. Ты холод уже, неужели не чувствуешь? Почему ты холод? Кто тебя сделал таким?..

Люди! Люди, люди, люди, человеки, что же вы наделали? Нам же было так весело…

Александр Зорич

КОРАБЛЬ СТРЕКОЗ

1

Мы оба мечтали победить, как девушки мечтают о мужчинах. Только, в отличие от девушек, мы мечтали деятельно — так воры мечтают о деньгах. Пусть хотя бы выйти в третий тур — так думали мы оба, когда подали заявки на участие. Нас мутило от нашего честолюбия.

Оказалось, что мы действительно фехтовальщики, первый тур был для нас как семечки. Выяснилось также, что мы хорошие фехтовальщики, — я об этом как-то раньше не задумывался, Олли, по-моему, тоже. От этой новости мы пришли в страшное возбуждение. Мы были одержимы самыми разнообразными беседами, наши рты не закрывались, наши глаза — тоже. Вечером первого дня мы просто не могли заснуть. А поутру нас прорвало — принесли испытательные задания, и для говорильни появилась наконец тема…

— А если мы вот тут и построим качели? Вот здесь установим ту балку, что лежит на берегу, из канатов сделаем поручни, а сиденье — да из чего угодно, — сразу предложил Олли.

— Из чего, например? А вообще, можно приспособить кресло, — не растерялся я.

— Можно. Только где его взять? Что-то я кресел поблизости не вижу.

— Тогда, может, лучше подвесить лодку? — предложил я. — Не забывай, в задании написано, что качели должны быть крепкими! Даже если бы у нас было кресло, оно не выдержит трех человек. Сам подумай!

— Можно и лодку. В лодке есть скамейки. Удобно. Значит, попросим у рыбаков.

— А дадут?

— А чего спрашивать — давай купим. Не люблю одолжений, — задрал нос Олли. — И прямо вечером начнем. После тренировки.

— А долго эти качели делать? — допытывался я. Я никогда в жизни не качался на качелях. И уж тем более никаких качелей не мастерил. Я вырос в провинции — уезд Медовый Берег, город Вая. Неофициальное самоназвание — Жопа Жопская.

— Успеем.

— Ну, в принципе времени до хера.

— Ну ты даешь…

— В смысле?

— Да ты ругаться вообще закончишь когда-нибудь?

Это я-то? Если «до хера» — это ругательство, тогда поцелуйте меня в залу… задни… зардевшиеся от стыда щеки. Как можно закончить, когда я еще не начинал? Но ладно, ради Олли я был готов не начинать.

Милостивые гиазиры, что это был за тип!

Весь какой-то обесцвеченный, в смысле природой, а не в цирюльне, долговязый, напряженный — будто скрученный из воловьих жил.

Его тазобедренные суставы, когда он танцевал передо мной кровожадные танцы своей южнопиннаринской школы боя с хищными выпадами и ленивыми отходами, казались железными, несмазанными, даром что не скрипели в такт посверкиванию его шикарного меча. Движения его туловища были показательно эротичны, как у циркачек, изображающих змей или лебедей. Можно было подумать, что в поединке с воображаемой тенью он думает не о победе, а об удовлетворении своих немудреных страстей. Не удивительно, что в этой школе всегда так много мастеров-женщин. Не удивительно, что с Олли произошло все то, о чем я собираюсь рассказать.

Руки его двигались рывками, абсолютно независимо друг от друга, словно конечности марионетки. Между сдвинутых бровей у Олли ясно читалось напряжение заряженной метательной машины. А ведь фехтовальщику опасно быть напряженным, он должен быть текучим и расслабленным (меня лично так учили)! Ну да это его проблемы, Олли. Когда он закончил, я крикнул «Круто!» и больше ничего не сказал.

Да, звали его Олли, ясно, что сокращенно от Нолак.

Этот Олли был пай-мальчиком: не переносил ругани и не имел вредных привычек, кроме одной — он с обожанием гляделся в небольшое карманное зеркальце и делал это до неприличия часто. И был он якобы аристократ. «Якобы» — это я так думал поначалу, мне показалось, что для аристократа у него чересчур много денег. Он привез с собой тяжелый мешок копченого мяса, посыпанного тмином и молотой гвоздикой, без него, оказывается, он не мог жить! И еще два ящика всякой вкуснятины. По его уверениям, он пошел на эти соревнования оттого, что «любил фехтование больше всего на свете» (это его выражение — не мое).

В принципе я не жалел, да и до сих пор не жалею, что в пару мне достался именно Олли. Жалеть — это вообще идиотизм.

Чтобы получить право на участие в третьем туре соревнований, мы — я и Олли то есть, на казенном языке циркуляров «пара соискателей» — должны были пройти несколько испытаний второго тура. Как и все другие пары.

Когда госпожа наблюдатель принесла нам наше задание, оказалось, что испытаний ровно два. «А третье — секретное», — шепотом добавила она.

В том году таких, как мы, на соревнованиях было девяносто пар. Наверняка сочетания получились такие же взрывоопасные, как я и Олли.

Предполагалось, что задания у всех разные. Могу себе представить, подумал тогда я, какая это засада с точки зрения судейского совета! Попробуй еще придумай сто восемьдесят достойных занятий для соискателей, когда их у фехтовальщика вообще-то ровно три — спать, тренироваться и соблюдать диету. А тут сто восемьдесят! Понятно, что не только наши испытательные задания родились недоношенными, успокаивал себя я.

В десятый раз я перечитал свиток, извлеченный из инкрустированного стилизованными сапфирами футляра.

«1) Построить качели. Качели должны быть крепкими, т. е. выдерживать тяжесть обоих соревнующихся и наблюдателя.

2) Поджарить и съесть человеческое мясо весом не менее варанского фунта. Еще один фунт представить на рассмотрение специальной комиссии».

Каково? Вот и я сказал то же самое, когда это прочел.

Олли тут же сделал мне дежурное замечание, мол, надо следить за речью. Да я слежу, слежу, слежу-у-у! Все время говорить непривычно, то есть в моем случае чисто, все равно что питаться исключительно блюдами заморской кухни, всякими там маринованными змеями с папоротниковым гарниром. Я чуял — мне угрожает несварение мозгов.

Мне не хотелось драконить Олли. Но ветви моей собственной души уже тяжелели первой завязью раздражения — и задание, и сама госпожа наблюдатель Нин исс Ланай, все это меня злило.

Помимо заданий, в свитке запрещались: поединки на «живом» оружии (хотя наши мечи оставались при нас) и занятия любовью.

Нин исс Ланай принесла нам футляр и тут же исчезла — мы даже не заметили когда. Как выяснилось впоследствии, с пространством у нее отношения были своеобычные, панибратские, как у крылатого насекомого. Летай куда хочешь, пока не ударят морозы.

К полудню, правда, Нин материализовалась невдалеке от кедровника, маскирующего забор нашего «квадрата», т. е. тренировочной зоны, за пределы которой также категорически запрещалось выходить.

Теперь мне кажется, что я с самого начала ее возненавидел. Хотя, конечно, не с самого — это если говорить по правде.

Это была подтянутая барышня лет около двадцати пяти, с атлетической поступью салонной воительницы на хорошем жалованье. Чувствовалось (а точнее, мне всего лишь так казалось), что в ее жизни уже сбылось все, о чем я только грезил. То, ради чего, собственно, я вклеил свой непородистый анфас в альбом этих соревнований, — служба в хорошем доме, покладистые, в меру вялые ученики (сыновья хозяйки от первого и второго браков), тренировочные пробежки с питомцами по орошаемому фонтанами саду, соседская челядь кланяется на улицах… Молочницы называют «наш дорогой учитель»… В продуктовых лавках дают в бессрочный кредит кедровые орешки и перченую курагу, полезную для здоровья…

— Имею честь представиться, я — Нолак окс Вергрин! — заблестел своими сахарными зубами Олли, наше знакомство с Нин только начиналось.

— Я — Игрэ, — промямлил я с несветским запозданием. Я все еще переживал шок от второго имени Олли — «окс Вергрин». Мне он представился просто Нолак, типа сыграл в ровню! Вергрины — третий по могуществу род в моем славном княжестве. Вчетвером с семействами Тамаев, Ингуров и Миданов Вергрины трахали Варан спереди и сзади. Словом, Олли был неприлично родовит, если, конечно, не соврал.

— Нин, — лаконично отрекомендовалась наблюдатель. — А что означает ваше чудесное имя? Игрэ! Что-то же оно должно значить? — Это уже ко мне.

— Почем мне знать? — соврал я.

Имя и впрямь было оригинальным. Когда я родился, а родился я на дальнем огороде, среди недомерочных тыкв, сухостойных стен укропа и закорюк фасоли, на мой красный новорожденный нос села гигантская желтая стрекоза. Моя мать увидела в этом значительное событие и тут же дала обет назвать меня Игрэ, что на языке Аюта, ее родном языке, значило что-то вроде «геройский стрекозел». Она не нарушила обета. Но меня как-то никогда не тянуло распространяться о происхождении моего имени, тем более что мне не нравилось само слово «стрекозел».

— Жаль, что твое имя ничего не значит, — отозвалась Нин.

Мы степенно обнялись — как того требовал официоз, не больше.

Тело у Нин было теплым. Трико на ней было черным. Блуза — тоже. Из-под блузы умеренно выдавалась грудь. В двадцать лет (а именно столько мне и было) это невозможно «просто не заметить». Это как не заметить, есть ли что-нибудь в бутыли с гортело, торчащей среди тарелок с объедками под занавес сабантуя. Помимо воли, просто механически, ты всегда отмечаешь: «Есть». Или: «Хрена с два».

Я с тоской подумал о запрете, наложенном на традиционный физический контакт. Всем известно, что от рукоблудия портится зрение. И бросил косой взгляд на Олли — голову даю на отсечение, он думал о том же самом! Только в отличие от меня этот младовельможный осел был непривычен к слову «нельзя» как дикая кошка — к колбаске.

Между прочим, интересно, какая скотина ввела здесь такие запреты, кипятился я, чтобы как-то отвлечься от выступающих частей Нин исс Ланай. Это ведь дело личное — спать с наблюдателем или не спать! При чем здесь дисквалификация? Но в том-то и дело: они хотели показать, что ничего личного в фехтовании быть не должно. Или скорее, что фехтование — это и есть «личное», и никакого другого личного у фехтовальщика быть не может!

И все равно я был уверен — нам с Олли повезло. Я слышал, что обычно в наблюдатели назначают заслуженных дедуганов со спинами как у зебр, только вместо полосок — шрамы. Или проворовавшихся офицеров Особого морского отряда «Голубой Лосось» с застарелой трисичухой и полным черепом проектов, как поднять фехтование в княжестве на высоту детской мечты.

Это они, трипперные «лососи» и дедуганы, запретили любовь во втором туре! Чтобы не осрамиться, если какая-то смазливая фехтовальщица придет в восхищение от твоего смертельного оружия.

— Как продвигаются качели? Что-нибудь уже начали? — поинтересовалась Нин.

— Качели — нормально, — заверил я. — Вы лучше скажите, госпожа наблюдатель, что мы будем делать с человечиной.

— Как это — что делать? — педагогически вытаращилась она.

— Имеется в виду, где ее брать.

— Да берите где хотите!

— Выходит, нам придется кого-нибудь убить?

— Не исключено!

Мы с Олли переглянулись. Ни фига себе соревнования, да еще и под патронажем Сиятельного Князя! А как же пресловутый гуманизм и вся его красивенькая трепософия? А как же «клятва человека меча» про «не вменять клинок свой во ублажение дури своей или иной чьей»?

Хотя в принципе, — начала юлить Нин, не исключаю, она тоже эту клятву вспомнила, — убивать не обязательно. Мне известны случаи, когда соискателям удавалось обойтись без насилия.

Лгунья! Лицемерная тварь! Исчадие столичной школы для девушек с нестандартным характером!

— А еще есть трупы, — предложил я для подначки. — Можно взять свежий труп, отрезать от него шмат, например с ягодиц, с плеча, главное, чтобы не с живота — можно отравиться или заболеть холерой. Потом это мясо зажарить. И для комиссии фунт оставим… Ну, этим можно с живота…

— Ты с ума сошел, да? — Глаза Олли прямо-таки взывали к моему рассудку.

— Не ссорьтесь, мальчики, — примирительно сказала Нин. — До второго задания надо еще дожить.

Прошло несколько дней, и я понял, что «надо еще дожить» следует понимать буквально. Я вообще понял, что такое «буквально» во время этого второго тура.

2

Мы помогали Нин исс Ланай устроиться — вытряхивали ее престарелый матрас на прибрежных камнях, чинили камышовую крышу нашего домика — в сердце нашей общей единственной комнаты лазурной заплатой глядели небеса (крышу мы починили — не прошло и дня, как она просела и снова засияла дырка). Обметали веником паутину.

Я еще и сапоги ей почистил.

Из сапожных отворов пахло солеными рыжиками и болотом. Мне этот запах понравился, но показался каким-то странным для человеческой ноги. Но тогда я не придал этому значения.

Потом мы с Олли искупались в море, честно говоря, не столько для удовольствия, сколько для гигиены. Море напоминало жидкий лед.

Мы вытирались молча — ветер дул на нас, Олли дулся на меня, я не понимал за что (скоро выяснилось, что ему показалось, будто я был невежлив с Нин).

Я пристально наблюдал за Олли — за тем, как он двигается, за тем, как сложен, как одна группа мышц сообщается с другой через движения. Его сложение вернее любых дворянских браслетов подтвердило мне его аристократизм — подобранные, упругие, но не очень развитые большие ягодичные мышцы, более чем умеренные средние ягодичные, прекрасные, литые, воистину широчайшие, широчайшие мышцы спины. Довольно холеные трапециевидная и полостная, при средней упитанности большой ромбовидной и дельтовидной…

Если перевести с пройдошистого жаргона анатомов на язык любителей социальных обобщений, сложение Олли красноречиво свидетельствовало: ничем, кроме фехтования, парень отродясь не занимался. Не пахал, не косил, не давил виноград, не носил коробов с удобрениями, не катал тележку с выблядками благородных семейств заместо лошадки, не собирал яблочки по найму (два медных авра за восемь дней), иначе где его малая круглая мышца, отчего хиловат поясничный треугольник? То-то же!

Вот мое, тоже в целом атлетическое тело было совсем не таким.

В мясных угодьях царил романтический бардак — трехглавая и дельтовидная, явно не плоды размышлений, контурируются, наверное, и под овечьим тулупом. Камбаловидная и четырехглавая бедра — как у коня, зато икроножные — слабоваты не то что для фехтовальщика, но и для портного. В общем не такая уж эстетичная чересполосица совершенств и недоделок. Это логично — два последних года в перерывах между тренировками я нырял за съедобными моллюсками (три авра большая корзина, пять авров — две). Прошлую зиму Пиннарин знал меня как вышибалу в доме терпимости. Тренировался я, что называется, при случае.

Олли наклонил голову и стал ерошить рубашкой волосы — сушился. Чудо как хороша была у парня шея. Ременная и жевательная мышцы головы как будто…

— Слушай, ну чего ты уставился? — Окрик Олли вывел меня из эстетического транса. — Мужика голого, что ли, не видел никогда?

— Я работал вышибалой в доме терпимости.

— В нормальном?

— Что — в нормальном? — не понял я.

— Доме терпимости? Или для извращенцев?

— Совершенно обычный дом был, нормальный, — заверил его я.

У него вроде как отлегло от сердца. Он снова повернулся в сторону моря и принялся расчесываться, внимательно, с нежностью глядя в свое зеркальце. Умильная картина.

Я втихаря хохотнул в кулак, когда сообразил, что Олли, скорее всего, не имел счастья бывать в упомянутых мною оранжереях, где вместо нарциссов и гладиолусов проклевываются дурные болезни и долги. Я в жизни не слышал, чтобы для «извращенцев» строили какие-то особые, отдельные бордели — это мог придумать только такой знаток фактуры, как Олли. Всем, ну просто всем известно — если ходишь по борделям, то рано или поздно оказываешься «извращенцем» того или иного сорта. В борделе как бы выясняется, что та правда, которую ты только подозреваешь о себе, бормоча и краснея, не такая уж и неприемлемая. В том смысле, что ее можно принять — всегда найдется кто-то, кто ее примет.

— Что тут смешного?

— Представил, как мы будем качаться втроем на качелях — ты, я и Нин, — соврал я.

— A-а, это хорошо. — Олли завязал штаны, живехонько накинул рубаху, куртку, любовно дохнул в лицо зеркальцу, протер его рукавом и спрятал в карман. Как вдруг он снова весь как-то внутренне напрягся — наверное, опять подумал что-то нехорошее про мою «нормальность». — Послушай, как тебе наша Нин?

— Ничего, симпатичная, — отозвался я. Как женщина она мне не очень нравилась, а так — и вовсе, но я сообразил, что Олли меня проверяет на нормальность. А еще больше, чем Нин, мне не нравилось наше второе задание. Рядом с дебильными качелями оно выглядело явным перебором. Так я Олли и сказал.

— Да ладно… Убьем какого-нибудь одинокого рыбака, — пожал плечами он.

— Что, вот так, как людоеды, возьмем и убьем какого-то мужика, отца шестнадцати детей, чтобы его слопать?

— Ну, можно найти бездетного…

— О Шилол! И что, мы вот этого бездетного сожрем, как людоеды? — Не знаю, чего я все напирал на этих людоедов.

— Ну… это же задание такое. На твердость духа… На бескомпромиссность… На способность выполнять то, что велел тебе Князь и его присные, ведь фехтовальщик — это слуга Его Сиятельства, — зачирикал Олли, сволочь образованная.

— И что, тебя устраивает такое задание?

— А ты предлагаешь все бросить и уехать домой? Типа к Шилолу этот третий тур? Так ты предлагаешь? — У Олли даже щеки порозовели — от возмущения.

— Главное, ты попробуй еще найди такого рыбака, которого можно спокойно убить. Они здесь живут семьями, по несколько даже семей в одном доме. Ты здесь, на Циноре, в первый раз?

Олли кивнул. Он вообще производил впечатление человека, который везде в первый раз.

— А я бывал. Ты только кого-нибудь случайно плечом зацепишь, завтра к тебе явится вся деревня с колунами да топорами. И плевать им на эти соревнования, запомни! На Князя им квадратным дерьмом срать! И на фехтование. У них всего фехтования — ночью мясницким ножом поперек шеи — дж-ж-жик! Это же Цинор, Олли! Здесь только с виду все так устроено, так законопослушно. Свиньям тебя скормят по кусочкам — и п…ц!

— Я же тебя просил не выражаться! — отчаянно взвыл Олли и хлопнул себя по бедрам ладонями.

Видали, какой неженка! На самом деле ему просто не понравилось то, что он себе представил — как годовалый, с черным пушком вдоль хребтины кабанчик хрумтит его плечевой костью, посасывая сладенькое из суставной капсулы.

— Ладно, извини.

— Ничего.

— Но главное, что нам из этого квадрата — из этого, если хочешь, вольера — нельзя выходить. Иначе можно сразу считать, что мимо третьего тура мы пролетели. Ты что, правила не читал?

— Тогда лучше займемся качелями, — решил Олли. — Сказала же тебе Нин: надо еще дожить до этого мяса!

3

Поначалу работа спорилась — мы самозабвенно рылись на берегу. Результатом стала полная эксгумация просоленной, побуревшей от йодистых водорослей, заросшей ракушками корабельной мачты. Сей сувенир безвестного кораблекрушения Олли почему-то продолжал называть «балкой». Мы решили, что на ней и будут висеть наши качели.

Канаты Олли удалось выменять на свое вяленое мясо у рыбаков — благо он накупил этого мяса перед соревнованиями столько, что хватило бы на умеренный в еде отряд.

«Хорош бы я был, — размышлял тогда я, — попадись мне в напарники подающий надежды сынок какого-нибудь винокура или булочника. У меня денег ни хрена, у него денег ни хрена… Понятно, что никакого мяса в тмине, никаких канатов — одна надежда, что тогда, может, и задания были бы не такими обязывающими, не такими невозможными».

Олли очень по-благородному не стал требовать моей доли за канаты. Я тоже не лез с «отработаю» — Шилола с два я ему отработаю. Во мне всегда дремал стихийный бунтарь. Никакого уважения к чужим капиталам…

А вот лодку ни выменять, ни купить не удалось. Рыбаки из ближней деревни наотрез отказались — мяса у нас больше не было, а деньги наши им были не нужны.

В тот день они праздновали местное «здравствуй, лето». Прибой методично расплетал веночки из незлой еще крапивы, огромные, как будто на китовую башку, дымили костры на берегу, грозные многоголосия разносились между скал. Вся деревня оказалась разукрашена щитками, на которых местным богомазом были изображены сцены из жизни зверей, птиц и насекомых. Тут тебе целуются два зубастых медведища, там страховидная стрекоза пожирает крупную муху, а вот малиновка выкармливает кукушонка. Возле каждого щитка — плошка с угощением. И вот среди всего этого являемся мы требовать лодку.

«Деньги? А что мы с ними будем делать?» — читается в каждом взгляде.

А вот с лодкой они знали что делать, исчадия этнографические.

— Там за мысом есть еще одна деревня, — начал Олли, когда мы шли назад, как-то подозрительно душевно заглядывая мне в глаза.

— И что?

— Там тоже используют лодки.

— Но только не используют деньги. — Я поспешил высказаться на тот случай, если он думает, что мне следует туда сходить и поторговаться под угрозой быть застигнутым Группой Содействия Соревнованиям на чужой территории. — Но главное, если меня поймают…

— Тебя не поймают, — заверил меня Олли, он весь аж светился, как только что просватанная барышня.

— Извини, но летать я не умею, — сказал я и развернул бумажонку с жевательной смолой. Порция была похожа на загустевший плевок легочного больного. Я снова начинал злиться. Мне нужно было расслабиться.

— Ты же говорил, что бросил? — не удержался Олли.

— Значит, не бросил, — огрызнулся я.

— Извини. И чего я все время тебя воспитываю! Просто у меня есть предложение.

— Предлаай. — Мой рот обожгло горечью, затем язык и нёбо онемели, вроде приморозились. Артикулировать становилось все труднее. С непривычки я хватил чересчур большой кусок!

— Ты же сам говорил, что два года нырял за устрицами?

— М-м-м… У-у?

— Ну вот и сплавал бы туда. Я имею в виду — вплавь! В ту деревню за мысом. Ночью. Взял бы лодку, сел в нее и по темноте бы сюда пригнал.

— Аое са эо ует?

Это значило «А что мне за это будет?».

— А что мне будет за мясо, за канаты? — с прищуром сильнейшего парировал он.

Ну и сука же этот Олли!

— Насчет Нин не беспокойся. Она ничего не заподозрит! Я все улажу — и это будет мой вклад в нашу победу. Я, когда тебя только увидел, сразу решил: с таким напарником, как ты, не пропадешь!

Ну и сука же этот Олли!

Но главное, если бы мы только знали, ради чего стараемся!

4

Я чуть не погиб два раза — в первый раз меня накрыло волной, а потом — снова волной, только побольше.

Во второй — когда почувствовал, что отнялись обе ноги и никакие средства не в состоянии привести их в повиновение.

Мои съедобные моллюски, которых олуховатый Олли обзывал «устрицами», были просто курортом! Просто курортом! И хотя плыл я в виду берега, для верности опираясь на бочонок, этот берег ничем не мог мне помочь. Разве что маячил сврими кострами — чтобы я не заснул от тоски.

О Шилол! Кто это придумал, что фехтовальщики выносливы и терпеливы?

Я не вынослив.

Я не терпелив.

До сих пор не могу понять, как получилось, что я доплыл до этой деревни. Обратно было легче, поскольку я таки умыкнул одиноко стоящую лодку. О том, что будет, если рыбаки со своими желтоклыкими волкодавами обнаружат эту лодку возле нашего дома в составе качелей, я старался не думать. Метод был проверенным. Есть такой вид счастья — страусиное.

Наконец я выбрался на наш берег.

До полнолуния оставалось два дня. Но луна раскочегарилась, словно ее наконец помыли. Пожалуй, ее можно было принять за подержанное солнце.

Наконец до меня дошло — это место такое, лунное.

Сколько мне твердили про луну на Циноре (особенно старался сторож в борделе), я никогда не удосуживался посмотреть как следует. Может, лень было просто стоять запрокинув голову. А может, сказывалась врожденная моя недоверчивость — мало ли что, по мнению сторожа, стоило посмотреть.

Вот, посмотрел. Сжевал попутно еще один катышек смолы, которая мерзко просолилась за время моего героического заплыва. И направился к нашему домику. Больше всего на свете хотелось под одеяло.

Дверь строения, которое я именую домиком, хотя честнее было бы — хижиной, оказалась заперта изнутри. В хижине занимались любовью — эти звуки я, как полупрофессиональный работник эротического промысла, не спутал бы ни с какими другими.

Астматический храп матраса Нин, постукивание ее топчана о глинобитную стену, ритмическое дыхание Олли (уж я-то его изучил за время тренировок!) и чувственное повякивание Нин. Ну вы даете, госпожа наблюдатель!

И тут во мне взыграла воспитанность. А может, все дело было в бордельном рефлексе, вкратце сводившемся к императиву «Не влезай!». Короче говоря, я тихо отошел от дверей и зашаркал к очагу, располагавшемуся в десятке шагов от входа.

Выпью, думаю, чаю из солодки, сделаю тюрю, а там и они иссякнут!

Угли быстро усвоили мои дровяные подачки, запылал очаг, созрел чай, нашлись сухари. Пошарив в продуктовом ящике, я обнаружил заначку Олли (мешок с засахаренными плодами фейхоа) и съел ее всю. После этого лакомства меня начало так знобить, что, может, уместнее было бы словцо «колбасить» — пришлось даже снять одежду, которая ни хрена не хотела высыхать нательно.

Я завернулся в циновку. Пальцы после фейхоа стали липкими. Луна ощутимо сползла в кювет, намекая на то, что прошел еще час.

А дверь дома все не открывалась.

Теперь звуки переместились к дальней стене, то есть на мою кровать — комната-то у нас была одна на троих, вообще она там была одна!

Нин больше не вякала, а с кокетливой экстатичностью посапывала. Олли похотливо кряхтел. Чувствовалось, что соитие дается Олли с некоторой примесью слова «надо». Все чаще были остановки, все кардинальнее — смены конфигурации. Нин тоже старалась вовсю — иначе попробуй заставить молодого здорового мужика трахаться четыре часа кряду, лакомка ненасытная, вместилище ненаполнимое! И Хуммер меня пожри, если я в этом не разбираюсь!

Я натянул еще одну продымленную циновку на ноги. Я стал похож на покосившийся снопик сена. Луна скрылась за горизонтом, а они все химичили…

5

— Игрэ, вставай, ну, пожалуйста, просыпайся! — умолял голос. Это был голос Олли. Где-то близко шушукало море. — Ну будь же мужиком! Ты чего? Игрэ! Ну Игрэ-э-э!

Олли почти хныкал, в его голосе проявилось даже что-то вроде теплоты. Раньше за ним таких интонаций замечено не было. Неужто четыре палки госпоже наблюдателю его духовно преобразили? Я открыл глаза.

Пекло полуденное солнце. Я лежал на берегу. Мой лоб холодила смоченная морской водой повязка — сложенная пополам льняная холстина для протирки меча.

Олли сидел рядом со мной на корточках, опираясь, как шимпанзе, кулаками о землю.

Я начал с осмотра самого себя. Мои волосы были аккуратно причесаны, чресла прикрывали через пень-колоду завязанные на причинном месте бархатные штаны. Причем штаны не мои, а Олли. На правом бедре золотился вензель «НВ». Его протраханое благородие Нолак окс Вергрин.

Между тем Олли казался нешутейно проникнутым моей судьбой. Чудеса, блин!

Я медленно сел. Солнечный свет был каким-то обветренным, злым. Болел хребет, першило в горле.

— Я чего? Это я чего? — прохрипел наконец я. — Это ты чего! Ты чего вообще все это затеял? Я из-за тебя спал на улице, как бродяга! Ты видишь — я вообще простудился!

— Это наваждение, честно, я не понимаю, как оно получилось! — по-школярски гнусил Олли.

— Чего тут понимать — тоже мне задача о двух бассейнах и семи трубах! Ты еще вчера мне говорил, что возьмешь ее на себя. Теперь я наконец-то допетрил, что ты имел в виду!

— Но Игрэ! Это она…

— Да что «она»! — орал я. — Пока я как дегенерат плавал за мыс, пока я чуть на х… не замерз, пока чуть не утонул, ты трахался на моей постели с этой начальственной грымзой. А пожрать мне кто приготовил? Кто мне хотя бы одеяло оставил?! Ты думаещь, так приятно в этой воде плавать? Да у меня яйца были как хрустальные, дзинькали при ходьбе, будто чарки на здравице! Завернулся в циновки и заснул, как калека перехожий — у костра! А вы там все трахались! Мог бы хоть меня разбудить, когда закончили!

— Да мы только утром…

— Ах, они только утром! Ну ты просто заводной соловей. Поверь знатоку, ты мог бы этим зарабатывать! Тебе бы дали прозвище со значением — типа Девятарь или Дюжая Елда. Они «утром»! А утром чего ж не разбудили? Чего вообще ты меня сюда на берег приволок? Думаешь, я по шуму волн соскучился? Моря давно не видел?

— Ты же не просыпался! Я тебя уже и так будил, и сяк… Я начал вообще беспокоиться. Ты дышал как-то странно… Кожа была какая-то синюшная. Нин сказала, что ты переохладился…

— Какая умная! Я переохладился! А почему не перегрелся?

Тут я сгруппировался и вполне акробатично вскочил на обе ноги — да здравствуют небесные покровители фехтования! Это далось мне не без труда, но равновесие я удержал. Вышло эффектно.

Олли пришибленно смотрел на меня снизу вверх своими водянистыми глазищами, ожидая эскалации поношений. Когда я поймал этот взгляд, охота козлить его сразу пропала, я потух.

— Слушай, Олли, я все понимаю, — сказал я спокойным голосом. — Ты не работал в борделе. Твоя жизнь была отдана фехтованию. Ты мечтаешь дослужиться до пар-арценца Свода Равновесия. Все это очень хорошо. Но что ты будешь делать, если Нин тебя заложит? Ты что, правил не читал? Это запрещено. Запрещено! Запрещено!!!

Конечно, к концу тирады я снова орал.

— Да не заложит… — буркнул Олли.

— Мне бы твою уверенность!

— Ее тогда тоже дисквалифицируют — по тому же параграфу.

— А если я на вас настучу? — предположил я. Не потому, что собирался. А просто из интереса.

— Ну разве что тогда. Но ты же не настучишь? — с надеждой спросил Олли. Куда только подевалась его дворянская спесь. Пусть попробует еще вякнуть, когда мне придет охота повыражаться!

— Если вы продолжите ездить мне по ушам скрипом ваших коек — обязательно настучу. Мне-то ничего с этого не будет, — сказал я, обследуя пролежни на боку, покрытом гусиной кожей. — А что ты имеешь в виду, что я не просыпался?

— Ну я бужу тебя уже пятый час. А ты даже глаза не открываешь. Сердце еле бьется! Как мертвый.

— На себя посмотри, — процедил я.

А Олли и впрямь был чахоточный красавец. Под глазами два рябых мешка, как у совы. Кожа как будто стала еще белее — словно мукой посыпали. Сутулый, битый, нечесаный. Глаза какие-то тусклые, полузакрытые — а ведь еще вчера таращился. Вроде как даже похудел, хотя, казалось бы, куда.

Какой дурак, интересно, назвал соитие «усладами плоти»?

— А где наша Госпожа Бездонные Ножны? Тоже небось дрыхнет?

— Тише, ну, пожалуйста! Вдруг она услышит!

— А то и послушала бы, — нарочно громко сказал я.

— Вообще, она говорила, что пойдет в штаб Группы Содействия. Доложить, что у нас дело спорится. Обещала к вечеру быть, — шепотом сказал Олли.

Мы, конечно, не знали, да и не могли знать, с кем связались.

6

На душе у нас обоих было гадостно. Поэтому мы уцепились за эти качели как за спасение.

Моя лодка подошла идеально. Даже как-то подозрительно идеально для ворованной.

С балкой мы, конечно, намучились, пока установили ее между двух скальных уступов и укрепили как следует, чтобы не качалась. Резка канатов также оказалась «прискорбным развлечением», как шутят в Харрене. Олли поранил руку, я натер мозоли… Однако через несколько часов у нас все было готово.

Мы даже покачались для пробы.

Несмотря на усталость, меня затопил настоящий кипучий восторг. Наша летающая лодка, наш ковчег-качеля, взмывала высоко и падала стремительно, омывая душонку пронизывающей смесью из страха и упоения. Олли горланил «э-ге-гей!» и «ура-а-а!» и, по-детски запрокидывая голову, смеялся. То есть радовался, как полагается радоваться в романах, в то время как его развитые передние зубчатые, купно с наружной косой живота, среднеягодичной, грушевидной и даже близнецовой, при содействий грудинно-ключично-сосцевидной и всего дельтовидно-трапециевидного великолепия, помогали мне длить эти полеты, раскачивать эту махину.

Конечно, остановиться вовремя нам не хватило самообладания. И в этот раз чувство меры подвело обоих. Мы сошли на землю, и Олли обильно вырвало желчной зеленью.

Я тоже вызвал рвоту пальцами. Голова кружилась, словно там завелся небольшой смерч. После второго позыва я чуть не бухнулся в лужу собственных отходов.

Как обычно, выходило, что удовольствия надо оплачивать каким-нибудь таким рыгальником.

В общем, мы совершенно обессилели и заснули прямо у нашего ковчега, спрятав головы под лодку, чтобы не слепило заходящее солнце. А проснулись мы уже в сумерках.

Нас разбудила Нин.

— Я так понимаю, можно вас поздравить? — поинтересовалась она, похлопывая лодку ладонью, как будто жеребца.

— А… да, — зашмыгал носом Олли. — В общей сложности за сутки управились!

— А то и поздравили бы, — буркнул я.

Олли глянул на меня с укоризной. Он, наверное, думал, что я сейчас начну выяснять с ней отношения и орать, как утром. Не на того напал!

— Вот и поздравляю! — покровительственно оскалилась Нин. — Может, сегодня ночью втроем и опробуем? И первое задание можно будет считать выполненным. Как?

— А чего ночью? — спросил я.

Но она сделала вид, что не расслышала.

Короче, нам ничего не оставалось, как согласиться, — уж очень хотелось считать выполненным первое задание. Есть перед этим я, правда, зарекся. Какой смысл есть с такими извержениями?

— Только сначала чаю выпьем, надо желудок закрепить. У меня есть хороший сбор. Душица, календула, сушеная брусника, девясил, мед горных пчел, — перечислил Олли.

Я пожал плечами — я всегда был «за», когда речь шла о том, чтобы его обожрать. Я-то с собой, кроме сухарей, ничего не привез.

Нин вызвалась заварить нам чай. Он показался мне вкусным до чрезмерного — по-моему, чаи не бывают такими вкусными. Я выхлебал полкотелка. Вторую половину выхлебал Олли. Нин даже не притронулась. Она сидела с чашкой на коленях, потирая ладони, — я уже заметил, так она делала всегда, когда руки у нее ничем не были заняты.

— Может, еще сделаем? — предложил Олли.

— Нет. Решили пробовать качели — значит, идем пробовать. Сделал дело — гуляй смело, — очень серьезно сказала Нин.

— Ты права, сначала дело, — к моему удивлению, поддержал ее Олли. И когда они только стакнулись, праведники Шилоловы! — Боюсь, мы тут разжиреем вообще — все время едим.

Разжиреешь ты тут, кончая по семь раз за ночь, подумал я и посмотрел на Нин.

Та казалась свежей и выхоленной. Даже вроде как окрепла со вчерашнего. По контрасту с нами — двумя ошпаренными раками — это выглядело вызывающе.

А когда мы вышли на берег и я поднял глаза к небу, то, к ужасу своему, увидел… полную луну, выпроставшуюся из-за запрещенного мыса.

А ведь еще вчера вечером я определил, что до полнолуния два дня. Значит, это было не вчера? Это что выходит — я проспал почти двое суток?

Нин мелкими шажками беременной козюли сбегала вниз с кручи по тропинке. Ей не терпелось кататься. Качели и мастурбация — по сути, одна малина. Мы с Олли шаркали следом. Вдруг Олли как бы невзначай немного притормозил. Остановился и я.

— Послушай, Игрэ, я должен тебе что-то сказать, — прошептал он.

— Ну?

— Игрэ, как ты думаешь, может такое быть, что я с ней трахался больше суток?

— А ты как думаешь?

От волнения Олли до крови прокусил нижнюю губу. Не иначе как тоже луну увидел и дал волю своим мозгам молодого тюленя.

— Думаю, может. Только я же все это время проспал.

— Игрэ, мне, честно говоря… мне страшно. — Олли прямо-таки трясло.

Вот уж чего я не ожидал так не ожидал!

Вот это было заявление!

Этому непробиваемому самовлюбленному барчуку было страшно!

У него даже жилка на шее подрагивала. Не хватало только описаться! А уж лицо было просто как аллегория смертной тоски. Я почувствовал, что просто уполномочен судьбой его утешить.

Я приобнял его за плечи и напустил на себя тупорылости. То есть того, что иногда называют «здравомыслием». Писатели любят наделять «здравомыслием» сметливых крестьян, храбрых китобоев… Вот я, типа, и буду здесь сметливым крестьянином при милостивом гиазре Нолаке окс Вергрине.

— Ну чего ты? Ну сутки, ну и что? Бывает! Я ведь работал в борделе, я и не такое видел. Я помню одного письмоводителя Дома Недр и Угодий, так он четыре дня из постели не вылазил, даже мочился туда, в дупло…

— Но я больше не хочу! А она — хочет!

— Скажи ей, что любишь другую!

— Ну ты загнул! Другую! Может, это и правда, но ведь моя зайка сейчас Шилол знает где!

— Тогда скажи, что любишь меня. Я-то здесь! — Это я, конечно, пошутил. Мне хотелось, чтобы он разозлился как следует и перестал доводить меня своими припадками. Нашел тоже жилетку. Можно подумать, я чувствовал себя алмазным стержнем реальности.

— Люблю тебя? Да вали ты знаешь куда… — как-то равнодушно промямлил Олли. Ему, видать, было даже не до гомофобии.

— О чем секретничают мои мальчишки?

Мы оба синхронно вздрогнули — причем вздрогнули внутренностями, а не мышцами, как обычно. Проскрипев замороженными ужасом шеями, мы разом обернулись на голос.

Это был голос Нин исс Ланай, только какой-то металлический, низкий, виолончельный.

Ну, курва ушастая! Только каким образом эта курва оказалась сзади? Когда минуту назад я вроде бы видел ее фигурку на берегу. Она даже как-то выше стала — подросла? И глаза, и без того чуть выпученные, стали как-то оккультно отсвечивать…

В тот вечер я впервые всерьез раскаялся, что сунулся на эти соревнования.

Очень мне было жутко, все «здравомыслие» из меня вытекло. Отошло, как воды у роженицы. Я опустел и приготовился ко всему плохому сразу.

А у Олли просто подкосились ноги от страха — он повис на моем плече обморочной барышней.

7

— С такими нервами вам нечего мечтать не только о службе в Своде Равновесия, но даже об армии! — разорялась Нин, деловито раскачивая качели. Куртка под мышками у нее потемнела от пота. — А ведь, между прочим, самому обычному офицеру, самому скромному эрм-саванну приходится бывать в настоящих магических переделках, которые, кстати, правильнее называть «ситуациями неустойчивости». Уложения Свода не возбраняют офицеру бояться. Но он должен контролировать свой страх…

Такое вот поучительное ля-ля. Поскрипывали канаты.

Я сидел на скамье гребцов у противоположного от Нин края качелей. Рядом со мной, привалив свой френологический шедевр рода Вергринов к моему беспородному плечу, сидел обомлевший Олли. Он по-прежнему был в бессознанке.

Нин раскачивала качели сама. Как у нее это получалось не знаю. Здоровенная все-таки корова была эта Нин. Я и при всем желании не мог бы ей помочь — ноги меня не держали. Тем более никакого желания помогать не было. Мне было трудно фокусировать взгляд на предметах, не то что выкладываться.

— Я — ваш наблюдатель. Прошу учитывать, что я имею право испытывать ваше психологическое состояние. Именно мое решение имеет наибольший вес при определении вашей готовности к третьему туру соревнований…

Она так убедительно моноложила, что я уже начинал ей верить. Наверное, мне просто нравилось делать вид, что я этой ведьме верю, нравилось обманывать самого себя. Люб и дорог был мне сам гул этих бюрократических словес — «готовность к соревнованиям», «испытывать состояние», «ситуации неустойчивости», «Уложения Свода». Что-то в них было надежное, такое сверхтупое, заземляющее. Страх стукался в них как молния в громоотвод.

Это были полезные слова.

Но мне они не помогли.

Поскольку через минуту в моем мозгу что-то щелкнуло. Как будто упитанный когтистый нетопырь, оттянув одним когтем другой, издал звук, похожий на тот, что бывает, когда казнят о полированный прикроватный столик застигнутую в волосах гниду. Этот звук отразился от черепных сводов, и мое сознание вроде как «прояснилось» (далее станет понятно, что кавычки очень даже кстати).

Я встал.

— Давайте я подсоблю, а то расселся тут как в гостях! — предложил я, взобрался на скамейку и думал было помочь нашим качелям.

— Уже не надо, дорогуша! Мы уже на месте! — Нин указала за борт.

Хуммер меня пожри, но мы больше не качались на наших качелях. Мы плыли по морю. Причем находились в каком-то диком удалении от берега — его даже видно не было, даже маяки не мерцали.

Как ни странно, все это меня не испугало и даже не удивило.

— Нам нужно вон на тот корабль! — сказала Нин и пояснила для тупых: — Таково третье — секретное — задание второго тура! Испытание выдержки и скоординированности пары в ситуации неустойчивости.

— Ага, — кивнул я. Типа, все ясно.

Я глянул на Олли. Он сидел на своей лавочке и с сосредоточенностью дебила пялился туда, куда указывала Нин. Вот так дела! Когда же это он успел оклематься?

— Я уже вижу охранительный кристалл, моя госпожа!

— Молодец, Олли, умница! — промурлыкала Нин и вновь споро потерла ладонями друг о дружку.

Мои попытки разглядеть что-либо были неплодотворны. В слепой темноте безлунной ночи мои глаза желали видеть только другую, разве что поплотнее — слепую темноту.

Ни корабля, ни тем паче охренительно-охранительного кристалла на мачте я различить не мог. Поэтому, когда спустя какую-то минуту мы нырнули в жидкий тюль низкого тумана и вынырнули у самого борта гигантской, совершенно невъе…ной морской посудины, я чуть не свалился со своей лавки.

— О Шилол! О Шилол Изменчиворукий! — сказал я.

— Немедленно прекратите взывать к сущностям, о которых вы не имеете никакого представления! — как бы полушутя возмутилась Нин. («Полушутя» — это мне тогда показалось, теперь, пожалуй, я сказал бы, что в ее интонации было куда больше испуга, чем иронии.)

— Как скажете, госпожа наблюдатель…

Мне было не до препирательств с этой казеннокоштной сучарой. Я рассматривал корабль.

Конечно, таких кораблей не бывает в природе.

Его борта практически не имели наклона и были гладкими, как скорлупа яйца. Никаких окошек, никаких снастей, никаких вообще изъянов… Эти самые борта были покрыты невыносимым, чистейшим серебром и вроде бы сияли. Все это выглядело противоестественно и угрожающе, глаза невольно слезились. Собственно, кораблем это можно было назвать с натяжкой — ни парусов, ни весел, а что было вверху, я вообще не видел. На какой-то миг мне вообще показалось, что это остров.

— А теперь слушайте меня внимательно, мальчишки. Времени у нас в обрез. Сейчас мы поднимемся по лестнице и побежим к центральной мачте, к той, на которой стоит охранительный кристалл. Там будет спуск вниз. Главное, нам нельзя задерживаться на палубе. Если будут происходить всякие необычные вещи — не обращайте внимания.

— Какие это, например, необычные вещи? — не выдержал я.

— Ну, мало ли, — уклонилась от ответа Нин.

— А где лестница, по которой мы будем подниматься? — наконец подал голос Олли. Похож он был на прирученного кроля.

А ведь только что ныл, что больше с ней не может! Значит, может, тварь лицемерная!

— Сейчас.

Нин вынула из напоясного кармана какой-то неметаллический, желтого цвета блин с двумя будто оплавленными дырками по краям, сунула в одно отверстие указательный палец левой руки, а в другое — правой. И большими пальцами обеих рук надавила на тускло мерцающую красным бородавку снизу.

Ничего, правда, не произошло. Колдун, так сказать, камлал, а дождь не выпал, как шутят в той же самой Харрене.

Нин вытащила пальцы, подула на них, как будто там вспузырились неожиданные ожоги, потом снова возвратила их в дырки, снова притиснула пупырышек.

У нее даже лоб вспотел, так она старалась. И впрямь запахло горелым.

Как вдруг борт «корабля» ступенчато вспучился изнутри своей утробы. Там, в недрах, прокатилось какое-то мощное, но бесшумное движение, и прямо из этой серебристой яичной скорлупы родились поначалу вибрирующие, а затем уже надежные жестяные ступени и металлические поручни.

Нин криво оскалилась и вытерла пот кулаком. Насколько я мог понять, этот оскал означал довольство и облегчение.

— Вперед! — Она взяла весло и начала активно подгребать к тому месту, где лестница уходила под воду, непонятно для кого флюоресцируя там, в глубине. — Это ваше секретное задание, но это не значит, что здесь вы сможете схалтурить! Помните, за вами наблюдают!

Мой рассудок отказывался комментировать происходящее. Причем, что обидно, дело явно было в неполадках с рассудком.

Тряхнув чугунной головой, я схватился за холодные поручни и полез. Чуть выше моей макушки сверкала расходящимся от натуги брючным швом на заднице госпожа наблюдатель. Ниже, под моими ступнями, попердывал от своего бодрящего чая Олли. Мой почетный эскорт!

Но самое смешное, что я был твердо, как какой-нибудь козел в существовании кочанной капусты, уверен в том, что это и есть наше третье, наше секретное задание.

8

Палуба походила на внутренность перезрелого абрикоса, раскатанного исполинской скалкой до величины палубы корабля, и была примерно того же цвета и плотности. Но вместо того чтобы заряжать энергией, радовать, звать на подвиги, этот странный оранжевый цвет буквально выворачивал тебя наизнанку — от него было и тошно, и скверно, и беспокойно.

На палубе висели балдахинами какие-то черные блестящие сети — условно говоря, сети. Что-то мне подсказывало, что рыбу ими не ловят. Даже хуже — казалось, что само слово «рыба» ничего не говорит тем, кто сплел эти сети. Я невольно засмотрелся на одну такую сеть и разом потерял равновесие, глазам стало нестерпимо больно — ее гадкие ячейки ходили, как будто перетаптывались туда-сюда в плотном мареве.

— Быстро спускаемся!

Олли и Нин уже юркнули вниз, а я чуток задержался. Это надо было видеть — через сеть моя рука призрачно просвечивала насквозь, как если бы кожа и мышцы вдруг превратились в пластичное стекло. Я остолбенело разглядывал локтевую и лучевую кости, изучал полулунную! и даже гороховидную! и даже крючковатую! и все связки тоже! и все суставы! Особенно хорош был дистальный луче-локтевой сустав, он светился как карбункул из короны Властелина морей…

Милостивые гиазиры, вот тут-то я едва не чокнулся.

Может быть, и чокнулся бы, но госпожа наблюдатель что было дури дернула меня за штанину вниз, нога соскользнула со ступеньки, и я полетел в люк со скоростью портового противовеса.

По приземлении я сверх намеченного получил по морде. Это был кулак Олли — так хрустел костями при ударе только он.

— За ослушание, — прокомментировал мой обесцвеченный ренегат.

Но моя воля была в ту ночь изменена столь искусно, что я даже не влепил ему в ответ.

— Соберитесь, ребята, — сказала Нин. — Мы пришли. Эта дверь приведет вас к цели. Открывай, Олли.

Олли подошел к мерзко-оранжевой двери высотой в три человеческих роста и подналег на нее. Дверь неохотно открылась.

Внутри было совершенно темно, но темнота была какой-то нестрашной. Темнотой комнаты, в которой вот только что погасили свечи.

Оттуда, из темноты, пахло… нет, не разложением, не пещерой, где перезимовало семейство носорогов. Вообще пахло там совсем не тем, чем обычно пахнет во всяких влажных, загаженных или опасных местах. Оттуда пахло скипидаром! Скипидаром высшего качества. И может быть, еще — цветочной пыльцой.

— А что мы там будем делать? — спросил Олли.

— А вы что — с нами не пойдете? — спросил я.

— Я буду ждать вас здесь. Это — ваше задание, а не мое. Итак, в передней части этой комнаты расположено возвышение, накрытое куполом из стекла. Под куполом находится своего рода резервуар, он небольшой, но его масса велика. Внутри резервуара — разноцветная жидкость, на кромке резервуара имеются буквы и цифры, но не наши, не варанские. В общем, узнаете. Так вот — вы разобьете стекло, заберете этот резервуар и принесете его мне. Главное — разбить стекло. Вы слышите, главное — разбить стекло! — Такой взволнованной я ее до этого не видел.

— Мы слышим, — сказал я.

9

В скипидарной комнате сильно сквозило. Не успели мы войти внутрь, как входная дверь мышеловочно захлопнулась. Зато загорелся и набрал силу тусклый яично-желтый свет — словно где-то под потолком взошла своя, комнатная луна.

Я осмотрелся — кроме меня и Олли, здесь не было ни души. Я сразу заметил нашу цель и направился прямо к ней.

Любопытства не было никакого — только прагматизм. Чего и говорить, на этом ненормальном корабле мне не нравилось. Хотелось скорее назад — хоть бы и в нашу будку.

Олли поплелся за мной, не говоря ни слова. Взгляд у него был мутным, невменяемым. Что ж, под куполом и впрямь покоился описанный Нин «резервуар», имевший форму чуть приплющенного патиссона. Я извлек из ножен метательный кинжал — его-то обстоятельной рукоятью я и думал разбить стекло. Но не успел я замахнуться, как над моим левым ухом раздался голос:

— Не смей. Иначе назад ты не выйдешь.

Голос был сухим, монотонно-скрипучим.

Я обернулся.

Никого.

Олли стоял справа от меня и очумело рассматривал находку, затейливо сиявшую какой-то мудреной радугой. Ни дать ни взять — умственно отсталый на ярмарке.

— Кто это говорит? — спросил я.

— Говорю я, капитан корабля.

Значит, все-таки корабль, некстати обрадовался я.

— Постойте, а почему я вас не вижу?

— Потому что такова особенность человеческого зрения.

— Мне трудно говорить, когда я не вижу собеседника, — признался я.

— Если для тебя это проблема, можешь взять зеркало — в нем ты меня увидишь, и проблемы не будет.

Тут я сразу вспомнил про любимое карманное зеркальце Олли. И попросту залез в боковой карман его куртки. Он и бровью не повел — от скипидара или из-за козней Нин он совсем ополоумел.

О Шилол! Из зеркальной лужицы с моей потной ладони на меня глядела огромная, человеческого размера, стрекоза — сетчатые глаза величиной с два арбуза, словно бы рустованные жвала, большие, как печной ухват.

Стрекоза висела в воздухе слева от меня, за плечом, мои волосы развевались от буйства ее крыл, словно в шторм на мысу. Стрекоза казалась приветливой. Правда, судя по голосу, это была не она, а он. Наконец ему надоело висеть, и он уселся, обхватив своими шестью лапищами чуть загнутый вверх край столбика, подпиравшего купол.

— Слушайте, — оторопело сказал я, — это же рехнуться можно!

— Самое простое — не смотреть на меня, — изрек стрекоза.

Я подумал, что он говорит дело, и вернул зеркальце в карман Олли.

— А теперь скажи, зачем тебе наш компас.

— Компас? — переспросил я, но вскоре догадался, что он имел в виду «резервуар» с разметкой на неваранском языке. — Так велела Нин, наша наблюдатель. Она сказала, что его нужно забрать, — пожал плечами я.

— Так зовут ту тварь, что ждет вас там, за дверью? — с насмешкой поинтересовался он.

— Ну да. Точно что тварь. — Я сразу почувствовал к капитану нечто вроде симпатии.

— А она сказала тебе, что будет, если ты разобьешь купол?

— Нет.

— На некоторое время корабль потеряет управление. Для тебя это будет значить, что ты, скорее всего, умрешь, поскольку не сможешь переводить с языка глаз на язык головы.

— Как это?

— На вашем языке это называется «сойти с ума». Вот, например, твой спутник скоро совсем разучится переводить. А ведь здесь еще очень стабильно для вас, людей! Потому что здесь все сделано так, чтобы было хорошо нашим личинкам, которые живут под водой, там, под днищем корабля. Но если ты разобьешь стекло, сразу изменятся температура и давление, воздух превратится в то, что вы зовете скипидаром, в общем, как говорим мы, стрекозы, Много скучных дел…

— Но Нин сказала, что все будет в порядке. Главное — разбить стекло! Она настаивала, чтобы мы его разбили!

— Правильно, ведь разбить стекло сама она не может. Она в этой комнате не способна даже проявиться. Совершенно очевидно, что и стекло разбить она не может, — пояснил капитан.

— Подумаешь, чего тут! Если один человек может, значит, и другой тоже.

— Да только она ведь не человек! — захрюкал стрекоза. Я так понял, что он смеется.

— А кто? — Я уже готов был поверить во что угодно.

— Муха.

— Как это — муха?

— Да вот так. Я — стрекоза. Ты — человек. Твой спутник — человек. А она — муха.

— И что теперь делать? — опешил я.

— Да, ничего. Просто купол разбивать не следует. Я тебе дам другой компас, запасной. Ты вернешься к своей мухе и отдашь его ей. Муха думает, что ты и твой спутник погибнете сразу, как только разобьете стекло и вынесете ей компас, потому что быстро-быстро изменится среда. А она тогда просто заберет компас и сбежит восвояси, отменив форму-человек. Но если вы ей его принесете и не умрете, она все равно будет рада. Вы ей еще пригодитесь.

— А зачем мухе компас?

— Мухи — глупый народ. Они ничего не могут сделать сами. Поэтому они воруют. Но даже украсть толком они не могут. Поэтому воруют вашими, человеческими руками.

Это объяснение показалось мне хорошим. Я кивнул.

— Ну спасибо. Ты дашь мне компас. А что я тебе дам?

— А ты мне — своего спутника, — предложил стрекоза. — Он же твой раб, да?

— С чего вы взяли?

— Все время молчит, опасность от тебя отводит, носит твое зеркало, воздействие мухи на тебя нейтрализует — так ведь?

— Нет. Не знаю, что вы вообще имеете в виду, не знаю, что это значит вообще — «нетролизует», но это не годится. Олли — сам по себе, а я — сам по себе. Он никакой не раб! Я им не распоряжаюсь.

— Ладно, как хочешь. Тогда выдай мне воровку!

— Нин, что ли?

— Ну да, муху.

— Что значит — выдай? Вы же сами знаете — она стоит за дверью.

— Только и всего, что знаю, — шумно вздохнул стрекоза. — Мухи — очень хитрые существа. Я знаю, что она здесь, но я ее не вижу!

— А если с зеркалом? — Я попробовал проявить сообразительность.

— Бесполезно! В нашем мире зеркала не проявляются.

— А это, мое зеркальце?

— Оно существует только для твоего зрения. Я-то его не вижу. Я просто знаю, что люди обычно имеют при себе зеркала. Насколько я вас знаю, вы просто жить без них не можете. Ну да все равно. Мне от твоего зеркала не будет никакого проку.

— Откуда же вы вообще знаете, что существуют мухи? — поинтересовался я. — Вы же их никогда не видели?

— Какой ты странный! Конечно, я видел мух. Но только не в этом мире, не здесь. Здесь живут только наши личинки. И в нашем главном мире, у стрекоз, тоже нет никаких мух. А там, у вас, — есть. Там они очень даже хорошо видны. Такие верткие, быстрые, черные, бывает, черные с зелеными спинками, разные мухи… Душа у них гадкая, и тянет их все время ко всякой гадости. Правда, они довольно вкусные, мясо сладкое, немного терпкое, тает во рту…

— Вкусные? Ну не сказал бы… Так это что, вы про обычных мух говорите? Эти ваши мухи — они в нашем мире выглядят как обычные мухи?

— Ну да. А мы — как обычные стрекозы. Только вы почему-то думаете, что у нас нет соображения. Уверены, что у нас нет кораблей, что мы не умеем налаживать компасы… — захрюкал мой собеседник.

— Так в чем вопрос — если вы как стрекоза можете увидеть Нин как муху, то и расправляйтесь с ней сами, как это у вас принято. При чем тут я?

— Так ведь у вас, у людей, я так понимаю, она, эта муха, выглядит как человек!

— Ну да. Я так до сегодняшнего дня думал, что Нин — человек.

— Мухи — большие обманщики, — изрек стрекоза, в его голосе мне послышалось тихое торжество эксперта, дорвавшегося-таки до настоящего профана. — Муха может выглядеть как человек. Но стоит только как следует облить ее светом зеркала, и ты сразу увидишь, кто есть кто. Точнее, ты можешь и не увидеть, а я точно увижу.

— Ах вот оно что…

— Если ты наведешь на нее свое зеркало, то, может быть, увидишь, что она на самом деле муха. А я сразу увижу. Только меня надо позвать, чтобы я был рядом, когда ты будешь обливать ее светом зеркала. Я сразу явлюсь, товарищей своих прихвачу, и… Ну, дальше мое дело. Вот это и будет значить, что ты выдал мне воровку!

Тут я снова вспомнил про третий тур.

— Послушайте, человек она или муха, но я не могу выдать вам Нин. Если вы с ней что-то сделаете, нас с Олли не допустят к третьему туру соревнований. Для нас это очень важно.

— Ну тогда и компаса не получишь, — равнодушно резюмировал стрекоза. — Если хочешь — разбивай купол, пожалуйста. Муха-то твоя спасется, для нее лишнее измерение не смертельно, у них, в отличие ог вас, людей, по-настоящему развитой мозг. А вот вам — плохой конец всему делу венец, как шутит мой народ!

— Прекрасно шутит ваш народ, — пробурчал я. — Ну ладно, ладно, я выдам вам воровку. Только через несколько дней. А?

— Несколько дней? Пускай. Но на твоем месте я бы торопился, ведь это в твоих интересах. Люди — наивный народ. Многие из вас даже не подозревают, что мухи сосут из вас, людей, жизненный сок, энергию. И чем взрослее сама муха, тем больше сока ей надо на пропитание. Твой раб не сможет долго быть для тебя щитом, его энергии надолго не хватит…

Мне стало как-то совсем не по себе. И страшно, и тревожно. Я заметил, что в протяжение нашего со стрекозой общения Олли не совершил ни единого движения. Сок, движение, энергия…

— Шилол с ней, с энергией. А с Олли я сам разберусь. Лучше скажите, что я должен делать? Только поточнее.

— Просто облей ее светом зеркала, ну как меня только что. Плесни как следует — не жадничай! Но перед этим ты должен позвать меня три раза. Между прочим, меня зовут Дидрэк. По-моему, очень красиво!

— По-моему, тоже…

10

Когда я выволок лунатика Олли из комнаты и отдал Нин компас, она не сказала ничего. Ни «молодцы!», ни «поздравляю с выполнением секретного задания!», ни хотя бы «ну-ну».

Мы двинулись в обратный путь. Время от времени она посматривала на нас словно и впрямь ждала, когда нам карачун придет. Но потом успокоилась — наверное, нашла какое-то подходящее объяснение. И компас она как будто не заметила — только отрешенно улыбнулась, словно влюбленная барышня при виде захватанной призмы почтового футляра с дорогими сердцу каракулями на лицевом ребре. Она спрятала сияющий патиссон в напоясной карман.

Из этого я, конечно, сделал бы вывод, что радость от получения компаса гораздо больше удивления по поводу того, что мы с Олли все еще живы. «Сделал бы вывод» — здесь это «бы» очень к месту. Я его не сделал — я вообще ни хрена не соображал тогда. После разговора со стрекозой моя соображалка напрочь отказалась работать. Наверное, исчерпала ресурс.

Черных сетей на палубе больше не было. Убрали, наверное. Кто? Видать, те, кто их ранее развешивал. Стрекозы или, может, их личинки. Даже подумать было страшно, что, вероятно, палуба так и кишит всякой насекомой нечистью, разве что невидимой…

Палуба, кстати, изменила окраску. Она теперь была розовой, как миндальный цвет. По фальшбортам сияли цепи красной шпинели, аквамарина и желтых топазов. Надо ли говорить, что вопроса, зачем стрекозы натыкали на своей палубе камушков, я тоже себе не задавал? Тут было не до вопросов — каждое движение давалось мне с таким трудом, словно мне на плечи со злым умыслом посадили слона-невидимку.

Я шел, с нечеловеческими усилиями отдирая от Пола то одну ногу, которая через секунду прирастала к нему снова, то другую. Судя по уродливым пантомимам Олли и Нин, по слону досталось и им. Горбун Олли с трудом отрывал ноги от розовой липучки. Крякая и сопя, он пробирался к спасительной лестнице. Нин — та вообще чуть ли не на карачки встала, мне до ужаса хотелось ее пнуть, муху эту ненормальную.

Мне показалось, что на палубе мы провели несколько часов — мы потратили их на преодоление пятидесяти шагов, отделявших бортовую лестницу от центральной мачты. Нин не кричала нам «Здесь отдыхать нельзя!». Но мы оба не сомневались — отдыхать нельзя. Редкий случай, когда можно употребить выражение «не было ни тени сомнения» по прямому назначению.

Мы корчились и корчились.

Даже во времена, когда мой новый наставник решил, что мне не мешает «спустить жирку», когда я бегал и прыгал совокупно столько же, сколько все зайцы и косули округи в апогей брачного сезона, я не уставал так безысходно.

Страшно было подумать, что случилось бы, если б я разбил тот купол. Если, конечно, верить стрекозе.

По правде говоря, когда я бухнулся наконец на дно лодки, я был готов допустить, что вот сейчас умру. Нет, я говорю это как поют — изнутри. К Шилолу всякие «эпические преувеличения»! Я совершенно серьезно допускал, что, возможно, я, Игрэ Од из уезда Медовый Берег, сын ловца губок, год рождения 478-й Эры Двух Календарей, в течение минуты или нескольких минут распадусь на мясо и эфир под воздействием неблагоприятных условий окружающей среды.

Паду, сраженный кознями мух, а может — стрекоз.

Но я не распался и не пал. Потому что стоило Нин занять свое место на корме и взять в руки весло, как в голове у меня снова щелкнула «гнида».

11

Мы сидели на берегу, по-бакланьи нахохлившись. Наша Нин снова куда-то ускакала. Настроение было похоронным.

На самом деле мы вышли размяться. Погудеть деревянными мечами, покрутить ведущие танцы третьего тура, прийти в форму.

Какое там!

Я с трудом вытерпел минимальное время выдержки первой тренировочной стойки. Меня прошиб какой-то нехарактерный, какой-то маслянистый пот, и меч задрожал у меня в руках.

Карманное зеркальце Олли (то самое, вздрогнуло какое-то новое «я» во мне, но я живо заткнул ему пасть) показало, что глаза у меня гноятся, а лицо цветом напоминает печеный картофель со снятой кожурой.

Олли? Он кашлял теперь будто чахоточник — на него даже нападать было противно. Типа, как на сироту убогого.

Такая вот вышла у нас тренировка.

— Слышишь, Игрэ, ты поверил, что это был корабль?

— Ну… а что же это было?

— Я же не спрашиваю тебя — что?

— Ну, допустим, корабль. А что — стоит в воде, не тонет. Мачта есть. Охранительный кристалл. Значит, корабль.

— А команда? Где была команда? — допытывался Олли. — Где был капитан?

— В гнезде, — процедил я.

Я уже понял, что он совершенно не помнит, что было в скипидарной комнате — только ту прилипчивую палубу да как мы поднимались по лестнице. А пересказывать ему тот не лезущий ни в какие ворота разговор с капитаном-стрекозой у меня не было совершенно никакого желания! Вообще, ярким солнечным утром все это походило на чистую галлюцинацию. Стрекозы, мухи, компас, капитан Дидрэк. Я совершенно серьезно боялся сойти с ума. Как сказал бы Дидрэк, начались трудности с переводом — на сей раз с языка воспоминаний на язык реальной реальности.

— Бре-е-ед, скажи? — резюмировал Олли и примолк. Не прошло, правда, и минуты, как он вдруг вскинулся, словно его осенила какая-то спасительная мысль. — Послушай, Игрэ, я, кажется, понял, в чем тут дело!

— Ну?

— Нас просто проверяли!

— Кто?

— Ты только подумай своей головой! У Нин было такое задание — проверить нас на психическую устойчивость! Вот она и устроила нам эти галлюцинации. Наверное, что-то в мой чай добавила! Может быть, таким было требование Свода Равновесия. Ведь фехтовальщик должен быть тверд душой как кремень. Он должен быть устойчив, непоколебим, безупречен в своих мыслях, куда бы его ни заносило.

Объяснение приятно согрело мой утомленный мозг. Я кивнул — дескать, продолжай.

— Да, она нас проверила. Выяснила, что мы в порядке, и пошла докладывать начальству. Что третье, секретное, задание выполнено.

— Хорошо, если так. А компас — это тоже галлюцинация?

— Конечно! Не знаю, про какой компас ты говоришь, но это наверняка чистая фантазия, сон. Причем на сей раз компас — это твоя фантазия, твоя галлюцинация, а не наша общая. Короче говоря, мы с тобой здоровяки! Мы в порядке! — ликовал Олли.

Больше всего на свете мне хотелось ему верить. Я улыбнулся и посмотрел на него почти ласково. Хоть временами он и бесил меня несказанно, а все-таки что-то в нем было подкупающее.

— Но только мы не в порядке. — Улыбка сползла с лица Олли, как быстрая тучка с полуденного солнца. Его лицо перекосилось уродливой гримасой — не то горестной, не то гримасой боли. Видимо, кое-что из ночных «галлюцинаций» он все-таки запомнил. И этого кое-чего ему хватало, чтобы его настроение носилось вместе с крышей туда-сюда, наподобие наших качелей.

Он вскочил с места и сделал несколько шагов в сторону моря, словно что-то высматривая. Уж не корабль ли стрекоз?

— Ты чего, Олли? — мирно спросил я. — Ты же сам сказал — проверяли там это… психическое здоровье. Все верно. Я полностью согласен. Олли! Да ты не представляешь себе, каким нормальным, каким невероятно нормальным я себя ощущаю!

Какое-то время Олли молчал, словно переваривая сказанное. Потом он повернулся ко мне и, тихо всхлипывая, заплакал, проворно вытирая слезы указательными пальцами.

Нет ничего более устрашающего, чем плачущий мужчина.

Плачущий мужчина наводит на самые отпетые мысли. Помимо прочего, это довольно уродливо. Нос Олли стал как буряк, брови покраснели, губы вздуло.

— Олли, ты чего? Ты же не хочешь, чтобы из-за этих галлюцинаций, из-за этого корабля тебя признали невменяемым и не допустили к третьему туру!

— Да корабль тут ни при чем! — всхлипнул Олли.

— А чего ты тогда? Ты чего, из-за Нин? Она что, опять с тобой сегодня ночью?.. — ужаснулся я.

— У-у-у!

— Надо это как-то прекратить, — сказал я. Мысль не была свежей, но, как ни странно, актуальности не потеряла. — Скажи ей твердо, чтобы она от тебя отцепилась, манда ушастая. Пусть не смешивает деловое с личным!

— Я говорил! Она отвечает: «Все в порядке! Считай, что мы просто друзья». А потом я обнаруживаю себя втыкающим член в ее змеиную нору в восьмой раз за ночь! Хороши друзья… Одной кровью кончаю — ты зацени! Я тебе говорю, Игрэ, это колдовство. Я тебе говорю — колдовство…

— А почему ты меня не зовешь? Почему не зовешь ночью?

— Я не зову? Да я этой ночью тебя даже огрел своим валиком подголовным. А ты даже не пошевелился.

Я потрогал свой лоб. Да, ссадина, синяк, очень похоже на подголовный валик…

— Скажи ей, что я на вас решил настучать. Что даже донос уже составил. Вчерне.

— Говорил. Она твердит, что тебе никто не поверит, потому что она на хорошем счету. А я больше не могу-у-у!

Я молчал.

— Может, прекратим это все? — вдруг взвился Олли, глаза его мигом просохли. — В смысле, выйдем сейчас за наш четырехугольник, дойдем до Хоц-Бая и с ближайшим судном — в Пиннарин. У меня там дом, сад в классическом северном стиле. Ты бы видел мои туи! Мои павильоны, увитые клематисом! Мои альпинарии — восемь каскадов на две тропинки! Промеряно по шагам — идеально сделано, папа говорил, что этот архитектор его чуть не разорил. В конце концов, в следующий раз снова будут соревнования. Поднатаскаемся еще годик, наймем хорошего наставника… Если хочешь, можешь вообще этот год жить у меня! Хочешь, мой отец тебе назначит жалованье, даже делать ничего не надо будет? Ну их к лешему, все эти оранжевые корабли, все эти качели, эту Шилолову проститутку. А?

Это было заманчивое предложение. В отличие от Олли, на соревнования я заявился, чтобы получить «сертификат достоинств» и найти потом хорошую работу, а не для того, чтобы самоутверждаться и лезть в Свод Равновесия. Бороться за браслет «второго клинка» или за «первый серебряный меч» я не собирался.

Если бы только гордыня не расправила в моей душонке свои кондорьи крылья!

Я вдруг подумал — как это так, какой-то пиннаринский мудила, какой-то Папа окс Вергрин назначит мне жалованье ни за что? Я, Игрэ, сын трудового народа, вбухавший весь свой заработок за шесть лет в отличный боевой клинок, буду брынькать на каниойфамме в беседке, увитой клематисами на вершине альпинария в доме его сынули? Как содержанка, как приживалка, только в мужском роде — как содержан, как приживал? И все будут говорить «а-а-а, поня-а-атно…» и что я на него дурно влияю? И все это из-за того, что дал ситуации отбиться от рук? Из-за Нин и Дидрэка? Из-за е…ного компаса? Из-за корабля с сетями и карбункулами? Из-за мух и стрекоз?

Моя судьба на ближайший год вырисовывалась из посулов Олли так отчетливо, что стало даже противно. Мне всегда становилось противно, когда что-то можно было расписать как трехголосие.

А кроме гордыни, была еще и надежда — победить. Если мы сейчас уйдем, надежду победить придется законсервировать, придушить на годик. Токсины разлагающейся надежды будут попадать в кровь и разноситься по всему телу, причиняя боль и усталость. От удушенной надежды портится кровь, как от онанизма — зрение.

Короче говоря, я сказал ему «нет».

— Игрэ, пожалуйста… — зудел Олли. — Или в конце концов я сам возьму и уйду. И мне плевать, что тебя не допустят к третьему туру. Мое здоровье мне важнее!

— Олли, давай так. — Я сконцентрировал в этом «так» всю свою рассудительность. — Я клянусь тебе, что сегодня ночью не сомкну глаз. Пусть только попробует еще раз на тебя забраться! А про корабль просто забудь. Мало ли что, бывало, приснится с перепою!

Олли посмотрел на меня недоверчиво, но и уходить не ушел.

Короче, этот чумной оранжево-розовый корабль, это «секретное задание» так задурили наши невместительные головы, что мы совершенно забыли про человеческое мясо. Интересно, на что рассчитывала Нин — на то, что я в порыве страсти (ревности? раздражения?) просто убью Олли?

12

В ту ночь я твердо решил не засыпать — после истерики Олли я твердо уверовал в то, что наши с ним проблемы состоят лишь в том, что кое-кто кое с кем слишком много трахается.

Я пошел и собственноручно нарыл в овражке собачьего корня, используя метательный кинжал как лопатку. Нарубил молодой полыни и отобрал одни цветочки — две дюжины крохотных желто-зеленых шариков. Ощипал ближайший черный кедр — я ободрал с него все недозрелые смолистые шишечки. Тут же, перед костром, я высушил всю эту дребедень, порезал, растолок. И сгрузил в котелок.

— Что это вы готовите? Суп? — поинтересовалась Нин, как бы между делом принюхиваясь.

— Да что-то суставы разнылись, — отмахнулся я.

И зевнул во всю пасть. Пусть думает, что я и впрямь сейчас воткну — так, типа, спать охота.

Нин довольно потерла ладонями.

Сказать по правде, в моем колдовском супе не хватало двух ингредиентов — брюшка морского ежа и янтарной пыли. Но и тех трех, какие я смог достать, было достаточно для невзыскательного бодрого бешенства. Такой «суп» принимали впередсмотрящие, чтобы не заснуть на своей верхотуре.

Матросы называли его «акулье пиво» — в ходу была басня, что, если вылить за борт бочонок такого «пива», акулы тут же почуют и сбегутся, как если бы это были свиные потроха. Типа, это им как людям музыка — только и знай, что бей тварей и копти. В басню я не верил — я слишком много видел акул. По моим наблюдениям, в этой жизни средняя акула интересуется только двумя вещами: едой и жратвой.

Вкус «акульего пива» посрамлял всякую фантазию. Это был форменный яд. Я едва не изблевал все вместе с ошметками желудка. Но глаза у Олли были как у, престарелого охотничьего пса, которого больше не берут на кабана.

Он глядел на меня с такой безысходностью, что даже рыгать расхотелось.

— Ты правда ей скажешь? — шепотом спросил Олли.

— Я же сказал! Только… — Мне было неловко перед самим собой говорить это. — Не мог бы ты одолжить мне на всякий случай свое зеркальце?

— Зачем это?

— Там прыщ выскочил. Хочу посмотреть.

13

Наконец взошла луна, и мы улеглись.

Все было тихо. Олли и Нин словно бы скоропостижно скончались.

Дыхание Олли было ровным — парень, кажется, просто заснул. Дыхание Нин — вроде бы тоже. Свое дыхание я старательно выровнял при помощи лечебной дыхательной гимнастики — даже симулировал сонное варнаканье.

Поначалу голова была пустой и звонкой (верный признак действия «пива»). Но потом на ум начали лезть всякие раритетные воспоминания, что навело меня на мысль о том, что я переборщил с собачьим корнем. Затем вдруг появились воспоминания о том, чего я уже вообще никогда не видел, — о девятилетней войне на Циноре. Хорошо экипированное, нарядное варанское войско осадило какую-то стратегически важную и фактически никчемную крепостцу. «Молнии» лупят по неряшливой каменной громаде, солдаты голосят, тараны дубасят по воротам…

…Дубасят по воротам… тараны дубасят по воротам… по воротам дубасят тараны…

Тут я приоткрыл глаза и увидел, что уже рассвело, как говорят у меня на родине, «до молока».

Что тараны — не тараны, а койка Олли стукается о глиняную стену в знакомом ритме, что лицо у парня ничем не лучше, чем лицо очеловечившегося гуся, в смысле, один нос только и торчит, а череп вроде как ссохся!

Что глаза Олли закрыты, милостивые гиазиры — больше всего на свете он был похож на вырытого грабителями могил покойника!

Нет. Не может покойник принимать участия в таком деле, как соитие с требовательной, физически развитой девушкой.

Считается, по крайней мере, что не может.

Но это меня не успокоило.

На Олли восседала Нин. Она вертела своим жидковатым хвостцом, в который были стянуты ее каштановые волосы, и экстатически прогибалась, запрокидывая голову, — шлюхи называют это «делать спинку».

Шелковая рубаха госпожи наблюдателя была приспущена до пупка, сверкали натренированные ляжки, а ее внушительная грудинка выдавалась далеко вперед, словно носовая фигура древнего файеданта!

А вот лицо Нин было лицом плотника, невдумчиво строгающего шестидесятую за день доску.

Она строгала Олли как столешницу.

Я прислушался. Горячие меха легких госпожи наблюдателя работали исправно. А вот дыхания Олли я вообще не расслышал. И тут я действительно испугался — могла же ведь она его застрогать до смерти! Ну перевязала, допустим, ему черен запасным шнурком для волос — и порядок! Хоть он тридцать раз мертв, а на ее плотницкую долю достанет.

Нин остановилась и потерла ладонями друг о друга.

Вот тут мне стало противно и страшно. Я вспомнил про Дидрэка. Про больших, умственно развитых мух, которым надо много жизненного сока.

В галлюцинациях противнее всего момент, когда ты обнаруживаешь, что они состоят в тесных, чуть ли не родственных отношениях с действительностью!

Моя рука нащупала меч — не такой шикарный, каким похвалялся Олли, но зато прекрасно притертый к руке. Это сразу добавило мне гонору. Я выпрыгнул на пол и встал в боевую стойку тесного боя.

— Оставьте его в покое, госпожа наблюдатель, — с угрозой сказал я, приближаясь. — Разве вы не знаете, это запрещено Правилами?!

Она вроде как не сразу меня услышала. Она не реагировала почти целую вечность. А за это время меня пробрало конкретной жутью — мне вообще начало казаться, что сейчас я оглянусь и обнаружу себя на той миндально-розовой палубе!

Мои нервы были как водосточные трубы во время ливня — по ним стекало вниз, в землю, причем стекало в бешеном количестве нечто, что в данном случае было вместо воды.

Наконец она повернулась ко мне. Глаза — как два черных карбункула.

Предполагается, что фехтовальщик — существо бесстрашное.

Предполагается, что мы чуть ли не правопреемники тех древних героев, во славу которых функционируют все библиотеки Круга Земель. Предполагается даже, что мы чуть ли не правнуки тех героев — в духовном смысле, типа. Но сдохнуть мне на месте, если я чувствовал себя Элиеном Звезднорожденным в день судеб Лон-Меара!

Мне кажется, классическое бесстрашие окончилось вместе с древностью.

Нет, хоть я и говорю все это, но я не выронил тогда меч. Я не сполз на пол в шоке, как наверняка поступил бы впечатлительный Олли. Не исключаю, что здесь снова сработал собачий корень, издревле известный варанским естествоиспытателям как мощный природный затуплятор. В общем, я продолжал стоять с мечом наголо. И уже одно это было по-геройски.

— В чем дело, Игрэ? — сказала наконец Нин. Она старательно прочистила горло, и знакомые стервозные нотки отлаженно зазвенели в ее голосе. — По-моему, то, что происходит между нами, тебя не касается. Что ты пристал с этими Правилами — да они морально устарели сто лет назад! Кому вообще до этого есть дело, кроме тебя!

Прозвучало это как-то очень простецки, правдиво. И я почувствовал, что выгляжу крайне нелепо. Я ощущал себя уже почти героем, а тут…

— Может, ты просто ревнуешь к Олли?

Я покраснел как рак. В каком-то смысле не так уж она была далека от истины. Она знала, куда лупить.

— Все равно, я хочу, чтобы вы прекратили изматывать Олли. Он и так уже похож на умертвие!

— Почему тебя это так беспокоит? — спросила Нин, издевательски улыбаясь.

— Потому, что он мой друг. Мы сегодня тренировались, и я вам скажу, что у него уже меч в руках не держится!

— Это еще не повод вмешиваться в его личную жизнь, — изрекла Нин тоном моей прежней патронессы в борделе. Та страсть как любила это словосочетание — «личная жизнь». И подразумевала она под этим то же самое — е…ю.

— Послушайте, Нин, меня сам Олли попросил, чтобы я прекратил это все. Да и вообше, почему вы за Него говорите? Он что, глухонемой?

— Хорошо, пусть он сам скажет! — пожала плечами Нин.

— Игрэ, и правда, отвали, — недовольно прогундосил Олли не открывая глаз.

Нин потерла ладонью о ладонь. Но я не сдвинулся с места.

— Может, попросим Олли повторить еще раз? — ехидно поинтересовалась Нин.

В какой-то момент мне совершенно явственно показалось, что Нин права. Самое лучшее, что я могу сделать, — это заложить меч в ножны и лечь спать. И завтра как следует отчитать Олли за все его дегенеративные мелодрамы с истериками, за все эти взгляды охотничьего пса. Пожалуй, по морде бы даже не помешало.

Но язык опередил мой мозг.

— Скажите, госпожа Нин, а имя Дидрэк вам ничего не говорит? — спросил я.

Я просто вдруг подумал: если все, что было в скипидарной комнате, просто моя галлюцинация, то откуда ей знать содержимое моих галлюцинаций?

Нин прекратила ездить своей раковиной по полумертвому жезлу Олли и привстала.

— Дидрэк? Нет. А кто это? — Ее замешательство было таким натуральным, что я сам себе на секунду показался психически невменяемым. Морочу, типа, голову серьезному человеку.

— Это имя одного… существа.

— Существа? Ручной улитки, что ли? Эх, ложился бы ты лучше спать, Игрэ, — ласково сказала Нин.

Ее улыбка была по-хорошему порнографичной. Но вот эта ласковость, вот эта улыбка и насторожили меня!

Меч я не спрятал.

— Вы не возражаете, если я позову Дидрэка? — спросил я.

— В принципе нет. Но только позже! Сейчас я хочу поспать. А потом — пусть приходит. И вообще, что за глупости лезут тебе в голову! Мало того, что ты испортил нам с Олли ночь любви! — С притворным вздохом Нин спрыгнула с кровати.

— Дидрэк! — негромко позвал я, как бы в шутку.

— Брось сходить с ума, Игрэ. Между прочим, у меня родилась неплохая идея. Я думаю, Олли не будет возражать, если мы с тобой сделаем друг другу приятно?

Нецеломудренно облизывая губы, она стояла передо мной на полдороге к своей кровати, стояла в чем мать родила и похотливо терла соски пальцами. Если бы я не работал в борделе, это наверняка подействовало бы. А так я просто знал — так делают все.

— Дидрэк! — крикнул я чуть громче, отступая на два шага.

Моя левая рука уже нашарила зеркальце Олли, и оно словно придало мне смелости.

— Сейчас же прекрати это! — громко потребовала Нин.

Но я и не думал ее слушать. Я уже орал что было мочи, и стрекозье имя разносилось своим глубоким глоточным «э» по лениво просыпающемуся берегу до самого, казалось, горизонта.

— Дидрэ-э-э-э-э-э-эк!

В тот же миг зеркальце, выброшенное вместе с моей левой рукой вперед, отразило недовольное лицо, чиркнув по животу и груди Нин. Словно голубая вода плеснула Нин в лицо — это утреннее небо, просочившись через дыру в крыше, на секунду отразилось в нем. В какой-то момент в нашем домике стало настолько тихо, что мне показалось, будто я оглох.

Я сделал шаг назад, но оступился о свои же сапоги и самым клоунским образом свалился на спину. Из-за боли в спине и затылке я пропустил мгновение, когда в нашу комнату хлынули стрекозы.

Зазвенели разбитые стекла, завизжала и распахнулась вскрытая сквозняком дверь, рассыпалась разобранная на соломинки крыша — они лезли, летели, просовывались и проникали отовсюду!

Нин пронзительно заверещала, но ее женский визг быстро перешел в маловразумительный рев, а рев — в какой-то совсем уж нечеловеческий гул, перемежающийся низким механическим дребезжанием.

А стрекозы все прибывали.

Такого количества стрекоз я не видел за всю свою жизнь. Думается, если со всего цинорского побережья собрать всех стрекоз, и то не наберется столько. Может быть, в нашей варанской математике даже нет подходящего числа, хотя грамотей Олли, конечно, заявил бы, что есть.

Там были крупные и крошки, глазастые и слепыши. Сильные, здоровые, величиной с ладонь, с наеденными брюхами и бревновидными лапами, — и едва расправившие крыльца, чахлые, субтильные, до прозрачности худенькие. И стар и млад.

Если бы меня попросили описать их в трех словах, я сказал бы, что они были разноцветными, уродливыми и хищными. И кажется, все они хотели одного — покрепче обнять госпожу наблюдателя Нин исс Ланай.

Они облепили, оклеили ее со всех сторон живым коконом. С минуту Нин ревела и барахталась в этом клубке. А потом затихла.

Неудобно устроившись в углу, я своими глазами видел, как самая огромная, яично-желтая стрекоза с выпуклыми, штрихованными глазами сцапала пробкой выскочившую из кокона крупную черную муху и, захватив ее тело своими мощными чернеными жвалами, отгрызла ей голову. Некоторое время муха трепыхалась на полу обезглавленная, но яично-желтая доела и это…

14

Наступило настоящее, позднее утро.

Труп Нин исс Ланай, покрытый татуированным пунктиром коричневых точек, изучал жизнь букашек — такое могло сложиться мнение у того, кто не знал бы, что она мертва. Она лежала на животе, ее глаза были открыты и скошены вбок, словно она высматривала в земле тайные отнорки каких-нибудь там сверчков или тарантулов. Рука Нин была выброшена вперед, как у спящей, вторая лежала спокойно вдоль туловища. Неприкрытые ягодицы по-прежнему выглядели довольно спортивно.

Я оттащил ее к самым качелям. Мне показалось, это будет на свой лад гармонично — эти жуткие качели и эти жуткая женщина. Это ж надо было всех одурачить — и нас, и судейский комитет, и, наверное, много еще кого… Может, у нее еще и муж имеется…

Я сидел на корточках у порога. У моих босых ног лежал Олли — я только что выволок его из домика. Строптивое его сердце билось как-то неладно — туктуктук-тук-туктук-туктук-тук.

Я выдал на-гора все известные мне ругательства. Но Олли не очнулся, чтобы возмутиться и пожурить меня за неотесанность.

Туктук-тук.

«Большим мухам нужно много сока», — вспомнил я.

Чтобы не думать об Олли, я начал размышлять о наших заданиях. Интересно, какая кара предусматривается за убийство наблюдателя? Нет, я не боялся, что меня обвинят — любому дедугану была бы очевидна моя невиновность. И все равно было интересно.

Я перечитал Правила. Из них вроде ничего не следовало — про убийство наблюдателя там не сообщалось. Может, тем, кто составлял Правила, такая дичь и в голову не приходила?

Как это не приходила? — тут же осадил себя я. А наше второе задание? Поджарить и съесть человеческое мясо?

Вспомнились первые, наивные дни, когда мы всерьез обсуждали с Олли, кого пустить в расход. Бездетного рыбака или перехожего доходягу, когда мы спорили, как вообще это смотрится с цивилизованной точки зрения… Олли еще плел что-то про Князя, перед которым мы должны выставиться бесстрашными вояками без комплексов…

Кстати, о человеческом мясе!

Ведь теперь в моем, то есть в нашем с Олли распоряжении была целая тушка свежего, здорового человеческого мяса. Можно лавку открывать!

Хоть в принципе она и муха, а тело-то женское!

Короче говоря, я сбегал за метательным ножом и помчался к качелям. Всего за несколько минут я облегчил тело Нин на несколько варанских фунтов.

Как бы там ни было, а второе задание нужно было выполнить. Не успел я разжечь костер и, нанизав на кулинарный прут светло-розовый, парной филей госпожи наблюдателя, как сверху, на тропинке, что вела со стороны калитки нашего тренировочного четырехугольника, показались три человеческие фигуры.

Коренастая темноволосая женщина с массивной косой, уложенной наподобие короны, одетая по-мужски. Средних лет мужчина с грубо выструганными аскетичными скулами и пружинистой походкой держателя фехтовальных классов. И высокий, с правильной сединой старик в белом костюме, с двумя неширокими клинками за поясом, так сказать, сама мудрость, типичный судья с картинки.

Они подошли к моему костру. В сравнении со мной — измученным, полуодетым — выглядели они как представители высшей расы у стоянки первобытного охотника.

— Пара номер пятьдесят четыре? — спросил держатель фехтовальных классов, заглядывая в захватанный свиток.

— Наверное… — растерялся я. — Меня зовут Игрэ Од. А это — Нолак окс Вергрин.

— Неужели гиазир Нолак окс Вергрин все еще спит? — с насмешкой спросил старик, указывая туда, где лежал в позе беспечного пьяницы Олли. Наверное, он гордился остротой своего престарелого зрения.

— Да нет… то есть можно сказать, что спит… — побелел я. Я совершенно ничего не понимал. Но уже начинал догадываться, что все идет совсем не так, как надо. — Дело в том, что тут произошла такая история… — начал я.

— Истории будете рассказывать своему наблюдателю, молодой человек. Нам недосуг, — перебил меня старик. — Имею счастье представить: наблюдатель высшей категории Варья исс Карсак.

Пальцы коренастой женщины сплелись в подобие недостроенной крыши. Мизинцы изобразили крышный конек. Я знал — так бойцы староордосской школы фехтования приветствуют друг друга перед началом поединка. У меня пересохло во рту. Но я все-таки поприветствовал ее на тот же манер.

— Вижу, вы тут уже устроились… Это хорошо, — сказал классный мэтр. — Но по-моему, за четыре дня крышу можно было и починить…

— Д-да… мы непременно сегодня же…

— Довольны условиями?

— Очень. Только крыша — она ведь провали…

— Вот и хорошо, что довольны! В таком случае держите. — Старик подал мне граненый футляр с облезлыми фанерными гранями.

На лицевой стороне стоял выведенный свинцовым карандашом номер — пятьдесят четыре.

— Здесь ваши восемь заданий. Если будет что-то непонятно, Варья вам разъяснит. Пожелания есть?

Я стоял возле костра и изучал содержимое футляра. Наши задания числом восемь.

«1. Бой с оружием левой руки. Восемь серий по два поединка. Расчет баллов производится исходя из схемы 4, данной в приложении 1.1. „Двойная рыба“, „стойка кобры“ и „малый замковый захват“ запрещены.

2. Акробатика. Произвольная программа в южнопиннаринском стиле. Обязательная — в профильном для каждого бойца. Расчет баллов производится исходя из схемы 2, данной в приложении 2.5».

Я съехал взглядом вниз. «Выдержка и выносливость. Испытание холодом и теплом»… «Задержка дыхания по южнопиннаринской системе и по системе „два лотоса“»… «Нетрадиционные боевые стойки…» Эти словосочетания — от этих словосочетаний хотелось допрыгнуть в ликующем прыжке до самого горизонта.

— Молодой человек, ваше мясо горит! — недовольно прогнусила госпожа наблюдатель.

Я отшвырнул свиток и бросился к костру. Госпожа наблюдатель стояла, уперев перекачанные руки в бока и очень по-мужицки покусывала соломинку. Мой фунт человеческого мяса совершенно обуглился. Я снял его с кулинарного прута и швырнул в кусты.

— Какую отвратительную вонь вы тут развели! — прошипела Варья.

— Меня зовут Игрэ.

— Ну и имя! — поморщилась она. — Язык сломаешь.

Я посмотрел на нее с тоской и интересом. Я уже чувствовал — работать с ней будет невозможно. Но еще более невозможным будет объяснить этой самодовольной коренастой пони, что здесь произошло.

15

Двое мужчин удалялись, гутаря о чем-то очень городском, очень нецинорском. И я некстати подумал — как это хорошо, быть человеком, который «всего достиг»!

Сергей Лукьяненко

ПОЕЗД В ТЕПЛЫЙ КРАЙ

1. Купе

— Идет дождь, — сказала жена. — Дождь…

Тихо, почти равнодушно. Она давно говорила таким тоном. С той минуты на пропахшем мазутом перроне, когда стало ясно — дети не успевают. И даже если они пробились на площадь между вокзалами — никакая сила не пронесет их сквозь клокочущий людской водоворот. Здесь, на узком пространстве между стенами, путями, оцепленными солдатами поездами, метались и метались те, кто не достал билета: когда-то люди, теперь просто — остающиеся. Временами кто-нибудь не то от отчаяния, не то в слепой вере в удачу бросался к поездам: зелено-серым, теплым, несущим в себе движение и надежду. Били автоматные очереди, и толпа на мгновение отступала. Потом по вокзальному радио объявили, что пустят газ, но толпа словно не слышала, не понимала…

Он втащил жену в тамбур, в очередной раз показал проводнице билеты. И они скрылись в келейном уюте четырехместного купе. Два места пустовали, и драгоценные билеты мятыми бумажками валялись на углу откидного столика. А за окном поезда уже бесновались, растирая слезящиеся глаза, оставшиеся. В неизбежные щели подтекал Си-Эн, и они с женой торопливо лили на носовые платки припасенную минералку, прикрывали лицо жалкими самодельными респираторами. А поезд уже тронулся, и последние автоматчики запрыгивали в отведенный им хвостовой вагон.

Толпа затихла, то ли газ подействовал, то ли осознала, что ничего не изменишь. И тогда со свинцово-серого неба повалил крупный снег. Первый августовский снег…

— Ты спишь? — спросила жена. — Будешь чай?

Он кивнул, понимая, что должен взять грязные стаканы, сполоснуть их в туалете, в крошечной треугольной раковине… Пойти к проводнице, наполнить кипятком чайник — если окажется свободный, или стаканы — если будет кипяток. А потом осторожно сыпать заварку в слегка горячую воду и размешивать ее ложечкой, пытаясь придать чаю коричневый оттенок…

Жена молча взяла стаканы и вышла. Поезд шел медленно — наверное, приближался к разъезду… «Ничего, — подумал он и сам испугался мыслей — они были холодными и скользкими, как дождевые плети за окном. — Ничего, это последний дождь. За поездом идет Зима. Теперь будет лишь снег».

Где-то в глубине вагона звякнуло разбитое стекло. Захныкал ребенок. Послышался тонкий голос проводницы — она с кем-то ругалась. Несколько раз хлопнуло — то ли стреляли из пистолета, то ли дергали заклинившуюся дверь.

Он осторожно потянул вниз оконную раму. Ворвался воздух — холодный, прощально-влажный. И дождевые капли, быстрые, хлесткие, бьющие в глаза. Он высунул голову, пытаясь разглядеть состав. Но, увидел лишь длинный выгнутый сегмент поезда, скользящий по рельсам, убегающий от Зимы. «Почему они не взрывают пути? — подумал он. — Я бы непременно взрывал. Или так хорошо охраняют?» Он втянулся обратно в купе, взял со столика пачку сигарет, закурил. Экономить табак не было смысла — запасался с расчетом на сына. А сын ОСТАЛСЯ. Опоздал… или не захотел? Он ведь знал истинную цену билетов… Какая разница. У них теперь всего с запасом.

Вошла жена с двумя стаканами, чистыми, но пустыми. Вяло сказала:

— Кипятка нет… Сходишь позже.

Он кивнул, досасывая мокрый окурок. Дым несло в купе.

— Что там, в коридоре?

— Разбили стекло, камнем. В первом купе, где майор с тремя женщинами.

Жена отвечала сухим, чуть раздраженным голосом. Словно докладывала на каком-то собрании.

— Майор стрелял? — Он закрыл окно и, запоздало испугавшись, натянул на окно брезентовую штору.

— Да… Скоро станция. Там заменят стекло. Проводница обещала.

Поезд покачивало, и купе билось в такт дорожным рытвинам.

— Почему они не рвут рельсы?

Он лег на верхнюю полку, посмотрел на жену — она всегда спала на нижней, по ходу поезда. Сейчас она легла даже не сняв туфли, и на скомканном в ногах клетчатом пледе остались грязные следы.

— Потому что это не поможет, — неожиданно ответила жена. — Потому что ходят слухи о дополнительных эшелонах, которые вывезут всех. Каждый хочет на поезд в Теплый Край.

Он кивнул, принимая объяснение. И со страхом подумал, не навсегда ли жена превратилась в такую: спокойную, умную, рассудительную чужую женщину.

2. Станция

Поезд стоял уже полчаса.

Дверь приоткрылась, заглянула проводница. Как всегда, слегка пьяная и веселая. Наверное, ей тоже было непросто устроиться на поезд в Теплый Край.

— Проверка идет, — быстро сказала она. — Местная выдумка… Охрана решила не вмешиваться.

— Что проверяют-то? — с внезапным томительным предчувствием спросил он.

— Билеты. И наличие свободных мест. — Она посмотрела на две незастеленные полки так, словно впервые их увидела. — За сокрытие свободных мест высаживают из поезда.

— У нас есть билеты. На все четыре места, — зло, негодующе отозвалась со своей полки жена.

— Не важно. Должны быть и пассажиры. У вас два взрослых и два детских места. Выпутывайтесь.

— Дверь закрой! — крикнула жена.

Повернулась к нему, молча, ожидающе. За окном уже не было дождевых струй. Кружилась какая-то скользкая белесая морось, пародия на снег, тот, настоящий, что уже трое суток догонял поезд.

— Другого выхода нет? — с ноткой интереса спросила жена.

Он не ответил. Вышел в коридор, осмотрелся. Все купе были закрыты, проверка еще не дошла до вагона. Из-за соседней двери тихо доносилась музыка. Глюк, почему-то решил он. И оборвал себя: какой, к черту, Глюк, ты никогда не разбирался в классике… Надо спешить.

Автоматчик в тамбуре выпустил его без вопросов, лишь мельком взглянул на билеты в руках. Маленькие оранжевые квадратики, пропуск в Теплый Край.

За редкой цепью автоматчиков, перемешанных с местными охранниками, в чужой форме, с незнакомым оружием, стояли люди. Совсем немного, видимо, допуск к вокзалу тоже был ограничен.

Он прошел вдоль поезда, непроизвольно стараясь держаться ближе к автоматчикам. И увидел тех, кого искал: женщин с детьми. Они стояли обособленно, своей маленькой группой, еще более молчаливой и неподвижной, чем остальные.

Женщина в длинном теплом пальто молча смотрела, как он подходит. На черном меховом воротнике лежали снежинки. Рядом, чем-то неуловимо копируя ее, стояли двое мальчишек в серых куртках-пуховиках.

— У меня два детских билета, — сказал он. — Два.

— Что? — спросила женщина в пальто. Не «сколько», а именно «что» — деньги давно утратили цену.

Ничего, — ответил он, с удивлением отмечая восторг от собственного могущества. — Ничего не надо. Мои отстали… — Горло вдруг перехватило, и он замолчал. Потом добавил, тише: — Я их провезу.

Женщина смотрела ему в лицо. Потом спросила, и он поразился вопросу: она еще имела смелость чего-то требовать!

— Вы обещаете?

— Да. — Он оглянулся на поезд. — Быстрее, там билетный контроль.

А, вот оно что… — с непонятным облегчением вздохнула женщина. И подтолкнула к нему мальчишек: — Идите.

Странно, они даже не прощались. Заранее, наверное, договорились, что делать в такой невозможной ситуации. Быстро шли за ним, мимо солдат с поднятым оружием, мимо чужих вагонов. В тамбуре он показал автоматчику три билета, и тот кивнул. Словно уже и не помнил, что мужчина вышел из поезда один.

В купе было тепло. Или просто казалось, что тепло, после предзимней сырости вокзала. Дети стояли молча, и он заметил, что за плечами у них туго набитые зеленые рюкзачки.

— У нас есть продукты, — тихо сказал младший.

Жена не ответила. Она рассматривала детей с брезгливым любопытством, словно уродливых морских рыб за стеклом аквариума. Они были чужими, они попали на поезд, не имея никаких прав. Просто потому, что имеющие право опоздали.

— Раздевайтесь и ложитесь на полки, — сказал он. — Если что, вы едете с нами от столицы. Мы — ваши родители. Ясно?

— Ясно, — сказал младший.

Старший уже раздевался, стягивая слой за слоем теплую одежду. Пуховик, свитер, джемпер…

— Быстрее, — сказала жена.

По коридору уже шли — быстро, но заглядывая в каждую дверь. Щелчки отпираемых замков подступали все ближе. Дети затихли на полках.

— Возраст не тот, — тоскливо сказала жена. — Надо было выбрать постарше…

Дверь открылась, и в купе вошел офицер в незнакомой форме. Брезгливо поморщился, увидев слякоть на полу.

— Прогуливались? — протяжно спросил он. Не то спросил, не то обвинил. — Билеты.

Секунду он вертел в руках картонные квадратики. Потом молча повернулся и вышел. Щелкнула дверь следующего купе.

— Все? — тихо спросила жена. И вдруг совсем другим, жестким тоном скомандовала: — Одевайтесь! И выходите.

Он молча взял жену за руку, погладил. И тихо сказал:

— Могут быть еще проверки. Не все ли равно… Может, нам это зачтется… там…

Смешавшись, он замолчал. Где это «там»? На небе? Или в Теплом Краю?

Жена долго смотрела на него. Потом пожала плечами.

— Как знаешь. — И сказала молчаливо ожидающим детям: — Чтобы было тихо. У меня болит голова. Сидите словно вас нет.

Старший хотел что-то ответить, посмотрел на младшего и промолчал. Младший кивнул несколько раз подряд.

Поезд тронулся. А за стеклом уже падал снег — настоящий, густой, пушистый, зимний.

3. Накопитель

Они стояли вторые сутки. Из окна купе были видны горы. Неправдоподобно высокие, с обмазанными снегом вершинами и серыми тучами на перевалах.

— Некоторые идут пешком, — сказал майор.

Он заглянул погреться — стекло в его купе так и не заменили. Впрочем, у майора был целый набор «утеплителей» в обычных бутылках, во фляжках и даже в резиновых грелках. Непонятно было лишь, довезет ли он до Теплого Края хотя бы грамм алкоголя. Сейчас он принес бутылку водки, и они потихоньку пили. Жена выпила полстакана и уснула. «Притворилась», — поправил муж себя. А майор, нацеживая в стакан дозу, разъяснял:

— Туннель один, на столько поездов не рассчитан. Говорят, будут уплотнять пассажиров. Пусть попробуют… — Он щелкнул пальцами по кожаной кобуре с пистолетом. — Я говорил с охраной. Один вагон набит взрывчаткой, если что… Мы им устроим уплотнение. За все уже заплачено. — Залпом выпив, он тяжело помотал головой. Сказал: — Скорей бы уж Теплый Край…

— А там хорошо? — вдруг спросил с верхней полки старший мальчик.

— Там тепло, — твердо ответил майор. — Там можно выжить.

Он встал, потянулся было за недопитой бутылкой, но махнул рукой и вышел. Жена тихо сказала вслед:

— Скотина пьяная… Полпоезда охраны… Еще и в пассажиры пролезли. Вся армия едет греться.

— Было бы хуже, если бы охраны оказалось меньше, — возразил муж. Выпитая водка принуждала вступиться за майора. — Нас бы выкинули из поезда.

Он полез на верхнюю полку. Лег, закрыл глаза. Тишина. Ни снега, ни дождя, ни ветра. И поезд словно умер… Он повернулся, глянул на мальчишек. Они сидели вдвоем на соседней полке и молча, сосредоточенно ели что-то из банки. Старший поймал его взгляд, неловко улыбнулся:

— Будете?

Он покачал головой. Есть не хотелось. Ничего не хотелось. Даже в Теплый Край… Он поймал себя на том, что впервые подумал о Теплом Крае без всякой торжественности, просто как о горной долине, где будет тепло даже во время Зимы.

В купе опять заглянул майор:

— Разобрались, наконец… В каждый поезд посадят половину местных. А половина останется здесь. Охрана согласилась… — Майор посмотрел на детей и с ноткой участия спросил: — Что будете делать? Отправите детей? Мне поручили разобраться с нашим вагоном. Я пригляжу за ними, если что…

Муж молчал. А младший мальчик вдруг стал укладывать разбросанные на полке вещи в рюкзачок.

— Это не наши дети, — твердо сказала жена. — Случайные. И билеты не их.

— А… — протянул майор. — Тогда проще. В соседнем купе трое своих… Вот визгу будет…

Дети молча одевались.

— Я выйду, гляну, как там… — неуверенно сказал муж.

Через двадцать минут поезд тронется, — предупредил майор. Он взял со столика билеты детей и порвал их. Розовые клочки закружились, падая на пол. — Розовый снег, — неожиданно изрек майор. Схватился за косяк и вышел в коридор. Там уже суетились автоматчики, сортируя пассажиров.

— Я выйду, — повторил муж и натянул куртку.

— Не донкихотствуй, — спокойно сказала жена. — Их пристроят. «Красный Крест», церковь. Говорят, здесь тоже можно выжить. Главное — прокормиться, а морозы будут слабыми.

Снаружи было холодно. Лужи на перронах затягивала ледяная корка. Один поезд уже тронулся, и возле крошечного вокзала стояла растерянная, обомлевшая толпа. Некоторые еще сжимали в руках билеты.

Он шел вслед за детьми, все порываясь окликнуть их, но понимал, что это ни к чему. Он даже не знал, как их звать. Двадцать минут… Какой здесь, к черту, «Красный Крест»? Какая церковь?

К детям вдруг подошла женщина: рослая, уверенная, чем-то похожая на их мать. Что-то спросила, дети ответили. Женщина посмотрела на них задумчиво, оценивающе… Сказала, и мужчина расслышал:

— Ладно, место еще есть. Пойдемте.

Он догнал ее, взял за руку. Женщина резко обернулась, опустив одну руку в карман куртки.

— Куда вы их?

— В приют.

Глаза у женщины были внимательные, цепкие.

— Предупреждаю, взрослых мы не берем. Только детей. Отпустите.

— У меня билет, я и не прошу… С ними все будет нормально? — Да.

Дети смотрели на него. Младший негромко сказал:

— Спасибо. Вы езжайте.

Он стоял и смотрел, как они уходят вслед за женщиной. К маленькому автобусу, набитому людьми. Там были только дети и женщины, впрочем, женщин совсем мало.

Рядом прошел солдат с автоматом. Форма опять была незнакомая, чужая.

Мужчина повернулся, к нему:

— Скажите…

На него повернулся автоматный ствол. Солдат ждал.

— Этот приют, куда забирают, детей… Кем он организован?

— Здесь нет приютов, — ответил солдат. Отвернул автомат в сторону. Продолжил, почти дружелюбно: — Нет. Мы здесь стояли месяц, завтра отправка. Приютов нет.

— Но она сказала… — торопливо начал мужчина.

— Приютов нет. Только предприимчивые местные жители. Говорят, что морозы будут слабыми, главное — запастись продовольствием. — Солдат погладил оружие рукой в шерстяной перчатке. Добавил: — Стрелять бы надо, но приказа нет… Да и не перестреляешь всех.

Мужчина побежал. Сначала медленно, потом все быстрее. Было холодно, Зима уже пришла сюда раньше снега, раньше морозов.

Он догнал женщину у автобуса. Она вела детей, крепко держа их за руки. Мужчина толкнул ее в спину, женщина качнулась. Он вырвал детские руки, потянул к себе.

Женщина повернулась и достала из кармана пистолет. Маленький, нестрашный на вид. Мужчина не разбирался в оружии.

— Уходите! — жестко сказала она. — Или я вас застрелю. Дети уже наши.

— Нет, — хрипло сказал мужчина. Оглянулся, ища поддержки. И увидел, что солдат по-прежнему стоит на перроне, поглаживая автомат. — Не посмеете, — уже спокойнее продолжил он. — Вас пристрелят тоже.

Он повернулся и пошел от набитого детьми автобуса. Вслед ему тихо, грязно ругались. Но выстрелов не было.

Сразу несколько поездов тронулось с места. У вагонов началась давка. Солдаты не стреляли, они лишь распихивали остающихся прикладами. Кажется, пошел и его поезд. Но это уже было не важно.

4. Перевал

Вначале они обходили мертвых — тех, кто упал сам и кого убили по дороге. Дети пугались, а его мутило от тошнотворного запаха. Его вообще стало мутить от запаха мяса — даже консервированного, сделанного давным-давно, когда о приходе Зимы еще не знали.

Потом они шли прямо. Мертвых стало меньше, а холод не давал телам разлагаться. К тому же дети перестали бояться трупов, а сил у них стало меньше.

Однажды, на привале, старший мальчик спросил:

— А золото правда пригодилось?

— Да, — ответил мужчина. — Не знаю, почему его еще ценят…

Золото было зашито в детские куртки. Кольца, кулоны, цепочки, браслет с солнечно-желтыми топазами… Они сказали про золото, когда он пытался обменять свою куртку на сухари или рыбные консервы. Мяса на вокзальном рынке было много, и стоило оно дешево.

Куртку удалось сохранить, и только поэтому он еще был жив. В горах оказалось очень холодно, а спать приходилось на еловом лапнике. Спальник или палатку купить было невозможно ни за какие деньги или ценности. Зато он купил сухарей и консервов, и теплые шапки из собачьего меха, и пистолет, настоящее, мужское оружие — «магнум». Одну обойму он расстрелял по дороге, учась прицеливаться и гасить мощную, тягучую отдачу. Это оказалось неожиданно легко. Вторую обойму мужчина выпустил по каменистому склону, откуда в них стреляли из дробовика. Они услышали крик, и выстрелы прекратились. Но проверять они не стали.

Третья, последняя обойма ждала своей очереди. Почему-то мужчина думал, что она пригодится.

Когда они дошли до снегов, стало совсем трудно. Это был обычный горный снег, а не ледяной шлейф идущей по пятам Зимы. Но все равно идти стало гораздо труднее. Мужчина стал чаще сверяться с картой. Перевал, за которым открывался спуск в Теплый Край, был совсем рядом, и только это придавало силы.

Топливо для костра найти было почти невозможно, наверное, все сожгли идущие перед ними. Однажды они легли спать без костра, и на следующее утро старший мальчик не смог встать. Он не кашлял, и жара у него не было. Но подняться он не смог.

Перевал был уже перед ними, затянутый облачным туманом. Мужчина взял старшего мальчика на руки и пошел вперед. Младший шел следом, и мужчина рассеянно думал о том, что надо оборачиваться, проверять, не отстал ли ребенок… Но так и не решился проверить. Двоих он унести не мог, пришлось бы выбирать. А больше всего на свете он ненавидел, когда перед ним вставал выбор.

Он шел в тумане, и порой ему казалось, что он слышит шаги за спиной, порой — что они исчезли. Мальчик на руках у него изредка открывал глаза. Ему казалось, что он идет уже много часов подряд, но разум холодно опровергал чувства. Он просто не смог бы долго идти со своей ношей.

Когда идти стало легче, он не сразу понял, что движется под уклон. Туман вокруг начал редеть неожиданно быстро, над головой проявился вначале мутный, а потом ослепительно яркий, чистый диск солнца. Он сел на снег — мягкий, рассыпчатый — и положил голову старшего мальчика на колени. Мальчик уже не открывал глаз, но, кажется, был жив. Потом он услышал позади слабые, вязнущие шаги, и младший сел рядом. Туман разрывался на полосы и таял.

5. Теплый Край

Когда туман рассеялся и все стало видно, младший мальчик спросил:

— Это Теплый Край?

— Да, — сказал мужчина и стал рыться в карманах негнущимися пальцами. Вначале он нашел спички, потом сигареты, а после этого понял, что и то и другое промокло. Тогда он просто устроился поудобнее и стал смотреть.

Склон уходил вниз — вначале полого, а затем все более круто. Далеко внизу, ярко-зеленая, цветущая, даже на вид теплая, раскинулась долина. Теплый Край. В ней лежал маленький городок, и длинные, блестящие стеклом ряды теплиц, и серые бетонные купола складов. Это действительно был Теплый Край. На десять — двадцать тысяч человек, теплый край.

Над городком кружил вертолет — ярко раскрашенный, нарядный. Мужчина удивился было этому, но потом понял, что здесь камуфляж не нужен.

Туннель, по которому шли в Теплый Край поезда, выходил из гор перед глубоким ущельем. Через ущелье был перекинут мост — когда-то длинный и красивый, а сейчас уродливо взорванный посередине. Из туннеля как раз выходил очередной поезд. На обломках моста он начал тормозить, но было уже поздно. Вначале тепловоз, а за ним и вагоны зеленой железной змеей заструились в ущелье. На дне ущелья, пронизанная струями горной реки, громоздилась куча мятого горелого железа. Вагоны сыпались, но звука на таком расстоянии почти не было слышно. Только легкие похлопывания, похожие на вялые аплодисменты.

Мужчина посмотрел на младшего мальчика. Тот не видел, как падает поезд. Он смотрел на вертолет, который медленно летел вверх над склоном, ведущим к Теплому Краю. Ниже по склону было множество темных точек — тех, кто шел впереди. Некоторые махали вертолету руками, некоторые начинали бегать, некоторые оставались неподвижными. Вертолет на мгновение зависал над ними, доносилось слабое постукивание. Потом вертолет летел дальше. Движение его приводило человеческие фигурки к общему знаменателю — они успокаивались и замирали.

— Вертолет отвезет нас в Теплый Край? — спросил младший мальчик.

Мужчина кивнул:

— Да, конечно. В Теплый Край. Ты лучше ляг и поспи, он не скоро до нас доберется.

Мальчик подполз к неподвижному брату, лег ему на живот. Он действительно хотел спать, он замерз и устал, когда шел за мужчиной. Он много раз окликал его, просил подождать, но тот не слышал… Мальчик закрыл глаза. Издали пели вертолетные моторы.

— У нас получилось куда интереснее, чем на поезде, — сказал мальчик засыпая.

Мужчина с удивлением посмотрел на него. Потом на ущелье, куда вываливался очередной поезд.

— Да, — согласился он. — Интереснее.

«Магнум», такой большой и тяжелый, казался игрушкой при взгляде на подлетающий вертолет. Но мужчина все-таки держал его в руках.

Так было интереснее.

Рис. А. Семякина

Андрей Белянин

КАЗАК И ВЕДЬМА

В одном селе жила-была ведьма. До определенного времени — видная баба, все при ней — и фигура, и хозяйство, и прочие полезности. А как встанет не с той ноги, так просто жуть — людей ела ровно куренков каких. Так что стал народ на селе замечать неладное. Однако прямых улик ни у кого нет, хотя люди по-прежнему исчезают.

Раз гуляли парень с девицей по переулочку. Глядит на них ведьма из-за занавесочки и думает, как бы девицу съесть? На двоих сразу не нападешь… Вот и разбросала она на дорожке горсть бусин. Ясное дело, как девушка первую бусину заприметила — бух на колени и давай собирать, а хахаль, чтоб зазнобушке угодить, вперед забежал и там собирает. Ведьма бочком, бочком к девице и говорит:

— Вот мой дом, заходи — сколь хошь бус подарю.

Та сдуру и пошла. На ее счастье, успел парень заметить, как у одной хаты калиточка хлопнула. Дособирал он бусины, подошел и в окошко глядит. Ну, ведьма ввела девицу в горницу, а там кости человеческие так на полу и валяются. Девка, ясное дело, сперва в визг, потом в обморок. Ведьма ее на стол положила, да за ножом пошла.

Парень не промах, смекнул, что к чему, подошел к дверям, постучал хорошенько и бегом к окну. Пока ведьма дверь открывала да кумекала, кто-й хулиганит, парень в окно влез, девицу на плечо и бежать. Увидала ведьма, выругалась матерно и в погоню!

Парню тяжело — он же на своих двоих да еще и дуру эту тащит. А ведьма бодренько бежит, ноги так и мелькают. Чувствует, что догоняет, так и руками загребать стала. Понял парень, что не уйдет. Развернулся, сжал кулаки. Девица очухалась и опять в обморок бухнулась. В тот же миг ведьма на парня и бросилась. Он руками, а она клыками. Рычит по-волчьи, когтями одежду рвет, вот-вот до горла доберется.

В ту пору шел мимо казак. Штаны синие, лампасы красивые, ремень скрипучий, сапоги блестючие, на боку шашка, на голове фуражка — красавец мужчина!

Глядит, в пыли на дороге смертный бой идет. Смикитил он, что к чему, выхватил шашку, а куда рубить? Они ж так быстро катаются где чья рука, где нога, не разобрать. Вот тут-то вдруг от натуги юбка на ведьме лопнула, и показался на свет маленький поросячий хвостик! Изловчился казак да как плюнет ведьме на хвост!

Взвыла она дурным голосом и рассыпалась черным пеплом по ветру… Парня с девицей потом обвенчали, честным пирком да за свадебку. Ну и казака пригласить не забыли, уважили.

P. S. Почему ведьмы умирают, если им плюнуть на хвост, я, честно говоря, и сам не знаю… Но эффект поразительный!

ЦАРЕВНА

Жил-был царь. Неглупый, общительный, и было у него большое горе. Дочь.

Овдовел он рано, со всех сторон дела, войны, интриги, забот полон рот, так оно и вышло, что воспитанием царевны отец-государь не утруждался. В результате такая дочь образовалась — оторви и брось! Нет, внешне хоть куда — коса ниже пояса, глазищи зеленые, брови сурьмленые. Что спереди, что сзади — округлой благодати. И глаз радует, и в руке подержать приятно. Но вот характер… Горда, заносчива, высокомерна, другие люди для нее ровно мартышки какие. Слова не скажет, взгляда не кинет, пальцем не пожестикулирует. Лед-баба!

Однако настала пора царевну замуж выдавать. Царь-батюшка и так, и эдак, и на хромой козе, и с пряником — ни в какую заносчивая дочь родителя не уважает. От разных европейских домов лица королевской крови сватались… и всем от ворот, попутным ветром, обратным курсом. Раз по осени даже африканский принц на верблюде заезжал, так не поверите, и ему отказала! Царь нервный стал, чуть что — в слезы.

В ту пору шел по улице казак. Усы сивые, нос красивый, шашка трень-брень, фуражка набекрень, грудь колесом — молодец молодцом! Видит, на подоконничке царь стоит, петлю на гардины ладит, и лицо у него такое грустное… Пожалел казак царя:

— Помилуй, батюшка-государь! Не лишай нас своего светлого правления. Скажи лучше, какая нелегкая тебя до такого паршивого состояния довела? Глядишь, и поможем твоему горю.

— Дочь не могу замуж выдать… — всхлипывает царь и нос рукавом парчовым утирает.

— Всего-то?! Ну, это дело поправимое. Найдем твоей кровиночке суженого по сердцу.

— Дык она же всей Европе понаотказывала! Международная обстановка — хуже некуда, того Гляди, все единым фронтом войной пойдут… Побьют же! — в голос заревел царь, а казак его утешает:

— Не убивайся так, твое величество. Побереги себя для отечества. А за дочь не беспокойся, это мы быстренько устроим…

Ну, подписал государь грамоту, чтоб на одну неделю все казачьи указы как лично царские исполнены были. А казак времени не терял, депеши во все концы слал, заново женихов сзывал и всем твердо поручался за всенепременную женитьбу. Вот уж и гости на дворе, ждут, знакомятся, водку кушают. Царь в перепуге от такой авантюры на валокордине сидит, а казак всех незамужних барышень, ближних к царевой ветви, во дворец согнал. Привел царевну в центральную залу, приказал раздеться догола и на стульчик усадил. А ей на все плевать, у нее высокомерие. Казак туда же и боярышень в тех же костюмах, то есть с бусами да в серьгах, загнал и в рядок выставил.

Девки как на подбор, высокие, статные, плечи покатые, бедра грузные, груди арбузные, мертвый взглянет и то встанет! Стоят, смущаются, краснеют, а царева указа ослушаться боятся. Тут казак двери распахивает и во всю глотку орет:

— Эй, принцы-королевичи! Кому нужна жена ладная да пригожая, выбирай любую!

Бедная Европа аж обалдела от счастья. Весь товар налицо! Принцы уж о царевне и думать забыли, хватают кто за чем пришел, а у входа уже и поп венчает, и шубу невесте, и приданое от казны, и удовольствие полнейшее. Войны не будет — это факт!

Царевна глазами хлоп, хлоп… Да и разобрала ее банальная бабская зависть — да что ж я, никого как женщина не интересую? Обидно ей стало. А я как же?! Я тоже замуж хочу! Спрыгнула со стула да бегом принца али королевича ловить. Поймала-таки!. Невзрачный мужичонка, раджа индийский. Он и вообще проездом был, так, одним глазком заглянул ради интереса. Ну, вот его-то и захомутали.

Молодых после свадьбы с почетом в Индию отправили, а казака царь при себе первым министром оставил. А что? Казак ведь он не токмо шашкой махать, он и головой может. Царь на него не нарадуется, поскольку политик — зело тонкий…

Рис. А. Семякина

КАК ЧЕРТ С КАЗАКОМ В ШАХМАТЫ ИГРАЛ

Шел по улице казак. Людям улыбался, воздухом дышал, усы крутил — моцион, одним словом. Вдруг видит в одном из освещенных окон — столик стоит, а за ним черт сам с собой в шахматы играет. Не стерпел казак! Как же это можно мимо живого черта пройти и в рыло не заехать? Не по-христиански как-то получается…

Вошел он во дворик, нашел дверь, шагнул в прихожую. Еще раз пригляделся. Все верно — комната с фикусом, патефон в углу, а за столиком натуральный черт в полосатом костюме и штиблетах.

— О, заходи, дорогой казак! По лицу вижу — драться пришел. И что это у вас за манера такая, чуть где черта увидали — сразу в амбицию?!

— Ах ты, нечисть поганая! — говорит казак, а сам уже рукава засучивает. — Да если вас, так через эдак, не бить, то, глядишь, вы всей Россией править вздумаете.

— Ни-ни! — успокаивает черт, но двигается так, чтоб меж ними всегда столик с шахматами был. — Зачем нам такой геморрой? Давай-ка лучше в шахматы сразимся. Игра мудреная, заграничная, всеми военными весьма почитаемая. Сам граф Александр Васильевич жаловал…

— Суворов-Рымницкий! — догадался казак. — Ну тогда расставляй. Да только ваше рогатое племя просто так не играет — что ставить будем?

— Душу.

— Не нарывайся!

— Понял, понял… — повинился черт. — А давай фуражку казацкую. Синий верх, желтый околыш, лаковый козырек! Можно примерить?

— Вот выиграешь, тогда и мерь! — обрезал казачина и покрутил усы. — А ты ставь хвост в мясорубку, если моя возьмет.

— По рукам!

Засели за игру. Черт бутылочку принес, тяпнули за знакомство и начали.

На десятом ходу у казака меньше половины фигур осталось. Обидно ему рогатому проигрывать, да что сделаешь? Изловчился казак, плеснул себе и супротивнику, а пока черт водку пил, взял да и свистнул у него ферзя. А чтоб вражина не заметил чего, он этим ферзем свою стопочку закусил… Через два хода черт — тык, мык, где фигура?

— Съел, — честно отвечает казак.

— Не может быть, побожись!

— Вот те крест!

Пожал черт плечами, налил еще. Выпили, опять сидят, думают. Нечистому и невдомек, что казак вторую стопку его пешкой захрумкал. Зубы крепкие, организм закаленный, главное, чтоб заноза в язык не попала…

— Да у меня здесь пешка стояла!

— Где ж она?

— Ты шельмуешь, казак! Куда пешку дел?

— Съел!

— Врешь! Побожись!

— Вот те крест — не вру! Съел я ее!

Бедный черт аж пятнами пошел. А игра уже не в его пользу. Ход за ходом, зажал казак черного короля в угол. Понял черт, что проиграл. Добавил для храбрости и попросил:

— Вижу, что подфартило тебе. Но будь человеком, расскажи, на каком ходу ты моего ферзя съел?

— Не помню… — честно закашлялся казак, постучал себя кулаком в грудь и сплюнул горсть опилок. Посмотрел на него черт, подумал, и счастье догадки озарило его лицо.

— Чтоб я еще раз с вашим братом взялся в шахматы играть — да ни в жизнь! — заключил нечистый и грустно пошел за мясорубкой…

Алексей Бессонов

СКАЗКА СТРАСТИ

Она его ненавидела. Тихо. Ну а что с этим делать: бытовуха…

И между прочим, традиционные подъездные бабки, скажи вы им об этом, так же тихо пожали бы плечами. И верно — сдуру ведь бесится девка. Бабок, между прочим, было немного. В престижнейшем доме остались только те семьи, в которых пресловутая, всеми ругаемая молодежь смогла подняться до уровня, позволяющего выдавать на-гора немаленькую, в силу новых условий, квартплату.

Подъездные старушенции, естественно, щеголяли в секонд-хендовских дубленках и весьма охотно помогали внукам разгружать багажники их не совсем свежих «фордов» и «байеров». Анна Ивановна, вдова полковника-комиссара, сама когда-то командовала зенитной батереей. Глаз-алмаз, кроме шуток! Когда в тесный старый двор заезжал громадный «Континенталь» ее соседа, тот кричал ей: «Баб Ань, а ну-ка, гляньте там, впишусь ли!» «Линкольн» был старенький, да водитель — глаза молодые, а старая пулеметчица задавала азимут лучше, чем хваленый немецкий целеуказатель.

Жили в общем-то недурно. Молодняк если и дурковал, то исключительно пивом, до водки дело не доходило, а уж про слово «анаша» знали исключительно из программ НТВ. Квартиры агромадные, места всем хватит. Бабки за внуками смотрят — скорее, правда, за правнуками, — так что ж, чего ж не жить; все пашут, дом — полная чаша, страна худо-бедно, но живет; президент опять же новый, представительный мужчина, да еще и молодой, — чего ж не жить…

«Мы-то, помню, как из Венгрии приехали, так у Валентин Григорьича „хорьх“ был, ага. Я-то с Ленинграда еще машину водила, а он, после контузии-то, боялся, вот как… А щас у Сережки моего Ленка села в свой „фиатик“, ж-жих — и ага!» — «А что ей, Пал-лна, они ж молодые…»

Его любили; ее — трудно сказать. Они квартиру не покупали, унаследовали от старенькой бабушки, вдовы полковника: это — статус… Ремонт, понятное дело. Машины две: одной кого удивишь. Ловкий, аккуратный «мерс» у него, а ей он после ремонта купил лапочку, весь двор влюбился — «Пежо-206», темно-вишневая, ласковая, чудная машинка, вроде как котенок в доме прижился. Анна Иванна, сидя на скамеечке, постоянно ловила себя на желании бок ей погладить — ах, до чего ж сладкая она, эта машина! Будто младенчика принесли…

Его любили. Жили они на восьмом этаже, приезжал он, как правило, поздно, но летом вечера долгие, да и тепло; аккуратный, как его машина, приветливый, тонкий да звонкий, все бегом-бегом, телефон на руке болтается. Взбежал по ступенькам, дверью подъездной бахнул, а все приятно. Старушенции тоже девками были — давно, а… И ревность. Смешно, скажете? Ай нет. Ох и нет же: она все какая-то мрачная ходит. Мрачная? Да нет, не так. Внутри у нее что-то было, с самого начала, ага. Молодая… Красивая, между прочим. Высокая — с каблуками его выше. Глаза — безумные, ну разве могут быть у нормального человека такие глаза — голубые? И ведь любил как. Выпивал, да, так а что ж, чего ж и не выпить в субботу — водочки, коньячку, друзья там, но ведь тихо все. Такси мгновенно, распрощались, проводили… Порядок. А Смотрел как! Ох, глаза эти — Анна Иванна, помнится, аж пожалела о годах своих, когда взгляд его раз перехватила. Глазищи у него серые, холодные, но как глянут — ох ты, сердце мое старое…

А она его ненавидела.

Вышла замуж — не потому, что пора. Нет, он ей тогда нравился. И он нравился, и его отец, раздобревший, под старость ставший знаменитым архитектор, всегда веселый, вполне довольный собой, ироничный дядька. Нравились до безумия его друзья, седые, часто волосатые художники: от них пахло дорогущими одеколонами и — травой… Мать его умерла рано, отец с тех пор так и не женился, довольствуясь гаремом из молоденьких девушек, которые вились вокруг него. И нравилось то, что он не брал у отца ни копейки. Он все сделал сам… сам сделал себя, так и не сумев закончить университет. Нравилось: он был спокойный, он так легко и уверенно водил свою «девятку», у него — тогда! — была такая завораживающая улыбка…

А потом она научилась его ненавидеть.

Он купил «мерседес». Это было уже после квартиры. После квартиры, но до ремонта — это важно. Цэ-класс, два-и-восемь, почти экстрим, дерево, люк, навороты — а ремонт он свалил на нее. Он просто уехал, у него были дела. Но тогда ей это нравилось — бригада аккуратных хохлов мгновенно сделала все, что он требовал, даже убрала мусор. Она варила им борщ и обживала эту, новую для себя территорию. Они ели свинину, вежливо благодарили и уходили. А потом приехал он. И ее поразил, тогда еще впервые, его взгляд: холодный, расчетливый. «О’кей, малыш. Это порядок. Надеюсь, порядок будет и дальше».

Он никогда, нет, никогда не лгал ей. «Я обожаю тебя, котенок. Вот, смотри. — И он бросил на стол ключи с характерной эмблемой: золотой лев встал на дыбы. — Я так люблю тебя…»

Они праздновали окончание ремонта, за столом были его друзья и ее институтские подруги; все зааплодировали.

В этот момент она ненавидела их всех.

Два комплекта ключей упали почти ей в тарелку. На них был лев, и о, как она ненавидела этого льва! На нее смотрел муж, подтянутый, аккуратный, с его такими ухоженными тонкими руками — ах, этот маникюр! — белоснежные зубы, тихая улыбка… Ей казалось, что это улыбка идиота.

Он никогда не бил ее.

Он никогда, ни при каких обстоятельствах не повышал на нее голос.

Она возненавидела его — именно в тот момент, когда ключи с золотым львом упали на стол рядом ее тарелкой. Она научилась ненависти и, одновременно, зависти: она завидовала этой суке Ирке, которая вышла замуж за обычного лоточника… этой Маринке, у нее Мишка врач, живет на зарплату, но ведь живет! А ее муж, едва привыкнув к новому для себя месту жительства, стал читать Конфуция. Он устроил себе отдельный кабинет, он загромоздил его книжными полками и принялся перемежать Шопенгауэра с Ирвином Шоу. Он купил себе старинный письменный стол, старинную лампу, он купил себе трубку.

Скоро ему исполнилось тридцать. «У тебя такой милый львенок, — говорил он про ее машину, — почему ты ездишь на такси?» В доме пахло «Амфорой». Он приобрел странную привычку — прежде чем прийти к ней в постель, он тщательно чистил зубы и обрызгивал себя одеколоном. Она тонула в запахе — это был дорогой запах, и в ней росла ненависть.

Она научилась ненавидеть его тело. Это было тонкое, без капли жира, мускулистое и удлиненное тело. Это были тонкие, сильные пальцы, их ласки, способные довести до безумия монахиню, — ее они доводили до рвоты. На этом теле не было лишних волос, ни одного. Оно было гладкое, как поршень, движущийся в одном из шести цилиндров его «мерседеса»; уверенное в себе, почти мальчишеское, но в то же время мужское тело… о, как она ненавидела его! Она научилась ненавидеть звуки, доносящиеся из ванной, — звуки, свидетельствующие о том, что он скоро войдет в спальню, мягко опустится рядом с ней и начнет шептать все те глупости, от которых у нее заранее болит голова. Он будет тыкаться в нее носом, он станет гладить ее своими мягкими пальцами… О нет!

Скоро он понял. Нет, он не стал закатывать истерик или требовать объяснений — он стал ночевать в своем кабинете. Теперь он приходил к ней только тогда, когда визиты друзей и деловых партнеров вынуждали его принять на борт не менее полукилограмма коньяку — а ничего другого он не пил. Он делал свое дело с максимальной деликатностью. Он целовал ее — пару раз он даже пытался вызвать ее на «на разговор». Он был честен. От этой честности ее тошнило. И именно тогда ей стали сниться сны.

Однажды, поднявшись с их огромной постели, он спросил у нее:

— Господи, ну почему? Ведь ты даже не хочешь говорить…

Она не сказала ему ни слова. Боль, волной ударившая ей в спину, не имела никакого значения. Ей уже снились сны.

Сперва ей приснились крылья. Запах пришел позже, позже на несколько ночей — острый, пряный запах, совершенно незнакомый ей ранее, поглотивший ее — да, он пришел позже, а сперва были крылья. Огромные черные крылья, они накрыли ее и понесли куда-то далеко; восторг, страх, страсть — сразу же, в тот же миг, словно и не было всех этих лет. Она летела. Она проснулась — дело шло к рассвету, а летом рассвет так спешит. Рядом спал он, округло вздымалось его светлое плечо, привычно пахло двухсотдолларовым Запахом Настоящего Мужчины и слабо белели ухоженные ногти, лежащие на голубом шелке подушки, — модно.

Вечером он пил коньяк со старинным другом. В коридор тянуло сигарным табаком, из кабинета доносились яростные взрывы гитар. В молодости они играли. Они играли харду, он с ума сходил от последних навороченных новинок — ах, малыш, я предпочитаю Европу, арт-н-хард, прогрессив, это так круто… она фыркала, совершенно не желая понимать, зачем тратить деньги на эти дурацкие компакты и дорогую аппаратуру. Деньги были его — она молчала. В кабинете ревели гитары, она приняла сибазон и легла спать.

И сразу же ее накрыли крылья. Они несли ее над бескрайней красно-черной равниной. Она пыталась поднять голову — и не могла, чужая, тугая плоть облекала ее сверху, не давая увидеть, кто несет ее кажущееся таким тщедушным тело. Она смотрела вниз. Там камни перемежались с волнами песка: песок был черным, камни — алыми.

И вот они опустились. Под ней была красная, шершавая поверхность огромного монолита. Она решилась открыть глаза — да, камень был красным… тогда она подняла голову. Запах, этот магический аромат, кислый и сладкий одновременно, давно уже сводил ее с ума: теперь он стал еще сильнее — это был запах мужчины, почти забытый ею за годы супружества. Она подняла голову.

Над ней, ясно вырисовываясь на фоне далекого коричневого заката, возвышался темный силуэт огромного мужчины с рельефной мускулатурой. И он имел крылья! Они росли из его плеч — сейчас, наполовину сложенные, крылья казались неким подобием плащ-палатки, повисшей за спиной мускулистого офицера. Он смотрел на нее, в закатном полумраке поблескивали его янтарно-желтые, как у персидского кота, удлиненные глаза.

— Ты испугалась? — негромко спросил он.

Она не нашлась что ответить. Камень не был холодным, нет, ее холодило присутствие этого невообразимого существа и еще невероятная ОЩУТИМОСТЬ сна. Она ощущала полет, она жила в запахе, в этом таком сладком для нее запахе настоящего, огромного, готового подмять ее самца… Она почувствовала, как теплеет низ ее живота… Она сдвинула ноги.

— Нет, — ответила она, гадая, когда сон уступит место привычным дневным коллизиям. Запах сигарного табака, так мучивший ее на протяжении всего вечера, куда-то исчез.

Она подняла голову, она заглянула в желтые глаза крылатого существа.

— Нет-нет, — проговорил он, читая ее желания. — Всему свое время.

И опять запахло сигарами, а тишину разорвал надоедливый вой электрогитар и грохот барабанов. Он пришел к ней этой ночью; он был почему-то зол на нее, он был яростен до грубости — настолько, что даже сумел доставить ей некоторое удовольствие.

А следующей ночью крылья подняли ее — опять. На сей раз они летели недолго.

Опустив ее на землю, желтоглазый вдруг исчез. Она огляделась, не веря тому, что видит, — вокруг нее щерился древними желтыми камнями узкий двор старинного замка, глухо мощенный крупными черными булыжниками; кругом не было ни души. Она посмотрела на тяжелые, потемневшие от времени двери главной башни и содрогнулась от холода. Словно ощутив ее, с неба упала крылатая черная тень.

— Идем, — просто сказал он, и она пошла вслед за ним.

Двери открылись будто по волшебству — лишь боковым зрением она успела разглядеть две низкорослые фигуры, склонившиеся по углам. Стрельнув глазами, она прошла вслед за ним в огромную залу, где жарко пылал камин, а на огромном, под рост хозяина, столе тонула в соусе утка, зеленели овощами салаты, стопкой высились на глиняном блюде горячие лепешки.

Ели они молча. Бросив в угол кости, он хлопнул в ладоши — и тотчас из темного угла выросла миниатюрная скрюченная фигура, просеменила к столу, в свете масляной лампы возник большущий кувшин — и серебряный кубок, стоявший перед ней, отозвался довольным бульканьем вина.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — произнес он, поднимая свой кубок — огромный, с золотой насечкой, — ты достойна счастья…

— Ах, — едва слышно вздохнула она.

Вино было довольно противным. За годы, прожитые рядом с утонченно-элегантным мужем, она привыкла пить столь же элегантные грузинские и молдавские вина, нисколько, впрочем, не задумываясь о тех особенностях «букета», о которых так любили толковать его друзья.

В три глотка она выпила кубок. Правая рука машинально пошла вдоль стола в поисках шоколада, но его здесь, увы, не было. Крылатый недоумевающе поглядел на нее:

— Тебе не нравится мое вино?

— Отлично… — прошипела она. — Отличное вино.

Кто-то осторожно тронул ее за плечо. Она открыла глаза.

В сером свете дождливого утра темным пятном вырисовывалось лицо мужа. Ее сознания коснулся запах — одеколона, зубной пасты, кожи — от чехла мобильного телефона, который лежал у него в кармане, — запах спокойной, уверенной в себе ненависти. Ее ненависти.

— Малыш, — тихо произнес он, — я поехал. Не забудь, пожалуйста, что мы договорились везти твою маму к стоматологу… Договорились на двенадцать, а уже десять. Вставай…

Мягкие, теплые губы коснулись ее лба, и она едва не застонала.

— Гадина, — сказала она ему вслед шепотом, — как же я тебя…

Она была рада, что вечером он, ни говоря ей ни слова, ушел в кабинет — и в спальню проник сладковатый запах трубочного табака.

На сей раз крылья несли ее совсем недолго. Едва раскрыв глаза, она увидела себя в просторной зале: по правую руку от нее на высоком стуле сидел он, желтоглазый, а дальше, вдоль стола — такие же, как он, крылатые, облаченные в странные чешуйчатые металлические доспехи.

— Время не ждет, — гулко произнес один из них, и желтоглазый тотчас же поднялся.

— Да, — сказал он. — Битва решит… Я должен найти выход! И я найду его!

— Ты привлек женщину срединного мира? — иронически спросил кто-то.

— Она верит мне.

— Что ж… пусть так. Пусть ее кровь послужит нам… хотя бы в качестве утешения.

Желтоглазый вспыхнул:

— Нет! Ее душа принадлежит мне!

— О чем ты… говоришь? — с усилием спросила она.

— Что? — удивился он, будто только что заметил ее. — Я… ах нет…

Взмах крыльев — и под ней снова помчалась черная равнина, усеянная красными пятнами каменных массивов.

— Надежда, — услышала она над собой. — Надежда, страсть… Надежда на познание страсти — разве не этого ты ждала в течении многих холодных лет?

— Да, — прошептала она. — Да, да, да! Все впустую… я живу в холоде. Нет… нет смысла… да, да, да!!!

— Ты нужна мне!

Она снова ощутила его запах. Она снова ощутила тугую, бьющую над ней плоть — волю мышц, покоряющих небо, обжигающее тепло огромного, давящего на нее мужчины, свист ветра.

— Я приду к тебе! Я приду тогда, когда ты станешь моим спасением! Ты готова?

— Да!.. Да!..

Она сидела на балконе, удивляясь тому, что на безоблачном — еще час назад — небе не видно звезд. На город опустились тучи? Странно: это выглядело совершенно иначе, так, будто чье-то гигантское крыло накрыло светящийся вечерними огнями мегаполис. Небо было черным — ни туч, ни звезд. Из кухни доносились звуки музыки и пьяные мужские голоса. Звон рюмок, очередное обсуждение — сперва политика, потом бизнес, затем, по мере наливания коньяком, они начнут рассуждать об отношениях Леннона и Оно, а чуть позже, помянув покойника Заппу, станут восторгаться творениями Гауди. Она не была в Испании. Она вообще нигде не была, ее не удивляли пирамиды, минареты и эта, как ее там, все уши уже прожужжали, «Саграда Фамилия»… Ехать к черту на рога, чтобы полюбоваться каким-то идиотским собором! Она смотрела его на видео, и он не произвел на нее ни малейшего впечатления.

Опять взрыв хохота, шаги, чей-то ехидный голос: «Господин старшина первой статьи, как рядовой необученный — докладываю: такси у подъзда, а нам пора это вот… валить». Ах, ну да, он же служил в морской пехоте, на Дальнем… как он этим гордится! Однажды он вытащил ее на охоту. Лес, камуфляж, друзья — всем слегка за тридцать, у большинства ученые степени: социология, экономика… некоторые прошли войну на Кавказе. Они выперлись на какое-то глухое лесное озерцо, расчехлили удочки. Карась — огромный, жирный, — он осторожно снимает его с крючка, машет над головой и бросает далеко в воду. Хохот. Вертикальный «Зауэр» сороковых годов — целое состояние — валяется на песке. Сервиз, вынутый из рюкзака, и расколоченный в воздухе. «Дура, зачем ты взяла эти резиновые перчатки? Зайца обдирать? Какого зайца? Идиотка! Разве солдат станет стрелять в живое?»

Руки. Руки на руле. Рука, спокойно лежащая на кулисе. Обручальное кольцо, на мизинце — узкий перстень с рубином. Рука, управляющая чейнджером с компактами. Правая нога. «Спешить? Куда, в морг? Успеем».

Светящаяся стрелка спидометра, намертво прилипшая к цифре «60». Левая рука держит сигару, потом она плавно переползает на руль. Она держит его на двенадцати часах. «Не делай так, малыш. Мне можно — а тебе пока не стоит». Острые скулы. Высокий, подтянутый — всегда. Водит машину, стреляет из пулемета, может сделать укол — совсем не больно. Плачет, когда больно мне — было… Она всхлипнула. В это момент хлопнула дверь, и по коридору едва слышно зашуршали шаги мужа.

— Комары поедят, — услышала она за спиной его голос — хриплый от выпитого. — Давай вылазь с балкона.

Он был полуголый — джинсы и тапочки. Мягко щелкнул выключатель ночника.

— Я купил себе статью. — Из-за спины он вдруг извлек большой пистолет. — Не бойся, Ленька пробил номера — он копаный, чистый. Смотри, лапа какая — кольт, армейский, одиннадцать, сорок три, слона за борт вынесет.

Узкая рука без усилия передернула затвор. Он явно любовался покупкой, ему не терпелось опробовать ее в действии. Боевой пистолет! Ее шатнуло. Ружей в доме было более чем достаточно, но такого он еще не приносил. Он был доволен собой. Пистолет бесшумно лег под его подушку. С шорохом сползли на пол джинсы.

— Давненько я уже не был со своей женушкой.

Она вздохнула. Возможно, сегодня он будет похож на мужчину…

— Ты уверен, что он не выстрелит?

— Я похож на идиота?

Он был отвратителен. Легкие касания пальцев, теплые, чуть влажноватые губы, скользящие по ее телу, невозможность ощутить хотя бы это, сухое, пропахшее табаком и одеколоном тело, — она уснула, провалилась во тьму, мечтая отделаться от него раз и навсегда, страдая от невозможности этого, — едва не со слезами, но рыдать она себе не позволяла. Рассвет осторожно прокрался в спальню через незапертый балкон.

Она открыла глаза. На перилах сидел крылатый. Не тот, желтоглазый, а — мощнее, узкая борода свисала до самой груди. Ветер заносил в комнату его характерный аромат, запах человека, преодолевшего немалое расстояние, отразившееся на нем пбтом и солью.

— Он ждет тебя, — услышала она.

Одеяло полетело на пол. Она встала, потянулась, с торжеством посмотрела на скрючившуюся на простыне фигуру мужа — жалкую, младенчески беззащитную, — и шагнула к балкону. В темно-синем рассветном небе кружила черная точка.

Муж неожиданно зашевелился. Его серые глаза настороженно стрельнули по комнате.

— Гос-споди… — прошептал он. — Господи боже мой!..

Правая рука скользнула под подушку.

— Уйди! — От крика, казалось, зазвенели стекла балконной двери. — Уйди, на хр-р!..

Крылатый выпрямился, но времени у него уже не было: первая пуля — тяжеленная, тупорылая пуля одного из самых жутких пистолетов этого мира — ударила его в грудь… Крылатый не успел упасть, как вторая разнесла ему череп, и она, стоявшая на пороге балкона, оказалась обрызгана мерзкой желто-кровавой массой.

Она оглянулась. Муж, сжимая в руке свой кольт, стоял посреди спальни — ноги раздвинуты и чуть согнуты в коленях, безумные от ужаса глаза шарят в поисках новой цели. Она посмотрела в небо — черная точка приближалась, понемногу принимая очертания ширококрылой фигуры, — и тогда она, смеясь, перебросила ногу через перила балкона и шагнула вниз.

И утренний воздух, упругий, сладко-холодный, подхватил ее, понес на своих бессмертных крыльях. Крыльях, вселивших в нее страсть — ту страсть, которой она была лишена так долго.

Выстрелов она уже не слышала.

Рис. А. Семякина

Алексей Калугин

СИНДРОМ ЛАЗАРЯ

Многое и другое сотворил Иисус: но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг.

От Иоанна. Святое благословение.

Глава 21. Стих 25

Живым не дано узнать, что такое смерть, а для мертвых понимание этого уже не имеет никакого значения. В смерти нет страдания. Точно так же, как не несет она с собой и избавления от страданий. В смерти нет ничего. Потому что смерть — это небытие. Но совсем не в том смысле, как понимают это живые. Небытие, дверь в которое открывает смерть, невозможно описать словами, потому что там не существует ни слов, ни образов, ни движения.

Людям, стоящим у смертного одра друга или родственника, кажется, что они видят процесс умирания. На самом же деле смерть — это один бесконечно короткий миг, за который просто невозможно что-либо почувствовать или осознать. Смерть — это не переход к новой жизни, а разделительная черта, переступить которую никому и никогда не удастся, потому что в момент смерти даже само время превращается в ничто. В момент смерти человек оказывается в финальной точке, к которой движется мироздание, — после нее уже никогда ничего не будет. Едва лишь соприкоснувшись с ней, мысли, чувства, желания, которыми жил человек, в одно мгновение превращаются в абсолютное ничто.

Так происходит со всеми. Так было и со мной. Я не знал о том, что умер, до тех пор, пока вдруг не услышал слова, обращенные ко мне:

— Лазарь! Иди вон!

Я не мог понять, откуда доносятся эти слова, потому что не знал, где я нахожусь. Но голос, который произнес их, был столь требователен, и такая властная сила звучала в нем, что я, помимо своего желания и воли, сделал попытку подняться. Сделать это оказалось невероятно трудно — я не чувствовал своего тела. Но зато теперь я знал, что был жив, хотя пока еще и не понимал, как это могло случиться, потому что вместе с осознанием собственного бытия ко мне вернулись и воспоминания.

Я вспомнил о страшных болях в животе, мучивших меня на протяжении одиннадцати дней. На двенадцатый день я лег и уже не смог подняться на ноги. Сестры, Марфа и Мария, как могли старались облегчить мои страдания. Но мне уже ничто не могло помочь. Под вечер, за час до захода солнца, я умер.

И вот теперь я снова осознавал себя живым. В это невозможно было поверить.

Я снова попытался подняться на ноги. На этот раз мне это удалось, но я почти не мог двигаться из-за пут, стягивающих мои ноги и руки. Глаза мои были открыты, но я видел только тусклый свет и более ничего. Но зато я мог слышать. И слух мой улавливал приглушенные голоса людей. Преодолевая сопротивление пут, я медленно двинулся в том направлении, откуда доносились голоса.

Я шел, и свет становился все ярче. Но я по-прежнему ничего не видел вокруг себя. Я чувствовал страх, потому что не знал, где нахожусь и что со мной происходит. Я был мертв. Я не мог видеть никакого света, не мог слышать ничьих голосов, и уж подавно не мог двигаться.

И вдруг голоса, которые по мере моего продвижения вперед становились все отчетливее, разом смолкли. Тишина была настолько глубокой, что мне показалось, будто я вновь провалился в вечное безмолвие.

Внезапно тишину разорвал пронзительный женский крик, в котором слились воедино ужас и мистический экстаз.

— Развяжите его, пусть идет! — властно приказал кому-то тот же голос, что позвал меня из Небытия.

Я почувствовал несильные толчки с обеих сторон. Затем кто-то положил мне руку на затылок, требуя, чтобы я опустил голову. Как только я сделал это, с глаз моих спала пелена. Оказалось, что все это время видеть мне не позволял платок, которым обвязывают голову покойного. Несколько человек быстро освободили руки и ноги мои от погребальных простыней и, побросав их на землю, тотчас же отошли в стороны.

Я стоял у входа в пещеру. Рядом лежал большой камень, которым до того, как его откатили в сторону, был завален вход. Должно быть, это та самая пещера, в которой я был погребен. Вход в пещеру полукругом обступали люди. По большей части это были жители Вифании, моего родного селения. Но встречались среди них и незнакомые мне лица. Люди смотрели на меня, а я не мог понять, что выражают их лица — восторг или ужас. Радость я увидел только на лицах моих сестер — Марфы и Марии, которые молча плакали, утирая катящиеся по щекам слезы концами накинутых на плечи платков.

Впереди толпы, всего в двух шагах от меня, стоял невысокого роста человек с рыжеватыми длинными волосами и небольшой бородкой, очерчивавшей его узкое лицо с выступающими скулами и длинным носом, на котором, словно маска, застыло выражение самодовольной гордости. Окинув меня взглядом, каким ваятель смотрит на законченную работу рук своих, он обернулся к тем, кто стоял за спиной у него, и, воздев правую руку к небу, громко и отчетливо произнес:

— Не сказал ли я вам, что если будете веровать, то увидите славу Божию!

И тотчас же люди, один за другим, начали падать ниц.

— Верую!.. Верую!.. — доносились восторженные, истерические крики со всех сторон.

Я поднял голову и посмотрел на небо. Солнце находилось почти в зените, и ни единое облачко не отбрасывало на землю тени. Удивительным было то, что я не чувствовал тепла солнца, и свет его не раздражал моих глаз. Я мог смотреть на солнце широко раскрытыми глазами, и даже слеза не затуманивала мне взгляд.

— Лазарь!.. Лазарь!..

Ко мне бежали сестры мои, Марфа и Мария.

Улыбнувшись, я открыл им свои объятия, но в шаге от меня сестры остановились. На лицах их появилось выражение неуверенности и растерянности. Казалось, они не узнают во мне своего любимого брата. А губы Марии к тому же еще исказила едва приметная гримаса брезгливости. Приподняв руку, в которой у нее был зажат угол платка, Мария прикрыла материей низ своего лица.

— Что?..

Голос мой прозвучал хрипло, потому что во рту у меня не было ни капли слюны, а язык был похож на сухую, обсыпанную песком губку.

Я откашлялся, пытаясь прочистить горло.

— Что случилось? — произнес я уже куда более уверенно.

— Его благодари! Его! — со слезами в голосе заголосила Мария. — Это он воскресил тебя! Славься, Сын Божий!

Рыжеволосый обернулся и посмотрел на меня с надменной улыбкой. Да, теперь я узнал его. Это был Иисус из Назарета. Про него говорили разное. Одни называли его Господом и Сыном Божьим, который одним словом умел расположить к себе людей, излечивал прикосновением руки прокаженных и возвращал слепым зрение. Другие считали его лжецом и хитрым пройдохой, неспособным ни на один вопрос дать ясный, вразумительный ответ.

— Ты был мертв, Лазарь! — обратилась ко мне Марфа, так же как и сестра, прикрывавшая рот и нос краем платка. — Четыре дня пролежал ты в погребальной пещере! И только он, Сын Божий, заставил тебя подняться из гроба и вновь сделал тебя живым!

— Живым… — не зная, что сказать и как объяснить сестрам и всем остальным свое нынешнее состояние, я провел сухим языком по покрытым коростой губам.

— Славься, Господи! — истово прокричала Марфа и, взмахнув руками, простерлась ниц в пыли у ног Назаретянина.

Следом за ней упала на землю и Мария.

Я опустил взгляд и посмотрел на свои руки. Они были покрыты синими и фиолетовыми пятнами, а ногти казались черными. Разве это руки живого человека?

— Тебе следует вымыться, Лазарь, — с усмешкой заметил Назаретянин. — Погода нынче жаркая, а ты как-никак четыре дня пролежал Мертвым. Даже сестры брезгуют к тебе прикоснуться, настолько от тебя смердит.

Сам я не чувствовал никакого запаха, но готов был поверить Назаретянину — за четыре дня протухнет любой кусок мяса, даже если прежде он назывался человеком.

Должно быть, слова Назаретянина задели Марфу, потому что она тут же подбежала ко мне и, схватив за локоть, повлекла в сторону, где находился наш дом.

— Пойдем, пойдем, Лазарь, — негромко приговаривала сестра. — Ты вымоешься, переоденешься в свежую одежду, и все снова будет как прежде…

В последнем я как раз очень сильно сомневался. Но я молча следовал за сестрой, не решаясь ничего возразить. Да и что я мог сказать ей, если она, в отличие от меня, не имела представления о том, что такое смерть?

* * *

Раздевшись, я, прежде чем забраться в бадью с горячей водой, которую приготовили для меня сестры, тщательнейшим образом осмотрел свое тело. Все оно было покрыто синими и фиолетовыми трупными пятнами на внутренних поверхностях бедер и в низу живота — в тех местах, где уже начался процесс разложения — пятна имели зеленоватый оттенок.

Наверное, лицо мое было покрыто такими же отвратительными пятнами. По счастью, медное зеркало, которое я взял с полки, придавало всему, что в нем отражалось, желто-коричневые тона. Единственное, что я мог сказать, взглянув на себя в зеркало, так это только то, что вид у меня был осунувшийся: глаза запали, нос заострился, щеки обвисли.

Забравшись в бадью, я не почувствовал прикосновения воды к своему телу. Я не мог сказать, насколько вода горячая, поскольку кожа моя вообще ничего не чувствовала. Возможно, это может показаться странным, но меня вовсе не пугала и даже не удивляла бесчувственность собственного тела. Я был мертв, а мертвый не должен ничего ощущать.

Чтобы еще раз убедиться в том, что это не сон, я взял шило и, подняв над водой ногу с почерневшими ногтями, вонзил его в стопу. Острое шило проткнуло стопу насквозь, но при этом я не почувствовал ни малейшей боли, а из раны не появилось ни капли крови.

Усмехнувшись, я воткнул шило в край бадьи и принялся мыться. В конце концов, если мне предстояло снова жить среди людей, то и выглядеть я должен был как человек, а не как живой мертвец.

Поскольку я не мог чувствовать исходящий от меня запах гниения, я старательно тер себя мочалкой, снова и снова ныряя с головой в воду. Во время одного из таких погружений я с некоторым удивлением понял, что могу находиться под водой сколь угодно долгое время, потому что, как и всякий мертвец, не испытывал потребности дышать. Мне нужно было набрать воздуха в грудь только в тот момент, когда я собирался что-либо сказать.

Решив, что уже смыл с себя весь трупный запах, я попытался оттереть и пятна на коже. Я старательно тер мочалкой большое темно-синее пятно на левом предплечье до тех пор, пока с руки не начала слезать кожа.

Выбравшись из бадьи, я обтер свое ужасное тело, оделся в чистые одежды, приготовленные сестрами, перевязал руку полоской белой материи и, расчесав волосы, вышел к сестрам.

По тому, как напряглись их лица и опустились уголки губ, я понял, что от меня по-прежнему смердит.

— Ты превосходно выглядишь, Лазарь. — Губы Марии расплылись в натянутой улыбке. — Но…

— Что?

Не знаю, что увидела сестра в моих мертвых глазах, только лицо ее внезапно сделалось белым, как саван. Дернув подбородком, словно пытаясь проглотить застрявший в горле кусок, Мария опустила взгляд к полу.

— Ты был мертвым четыре дня, Лазарь, — тихо произнесла она.

— Я и сейчас мертв, — спокойно ответил я сестре.

Мой голос скрипел и скрежетал, точно мельничные жернова, перетирающие крупный речной песок.

— Нет-нет, — быстро затрясла головой Мария. — Иисус воскресил тебя к жизни.

— Он заставил мой дух вернуться из Небытия, — возразил я сестре. — Но я по-прежнему мертв, — я слегка развел руки в стороны. — И я не понимаю, зачем он это сделал.

— Он совершил великое чудо, прославляющее Бога, Сыном которого он является, — ответила на мой вопрос Марфа.

Взгляд ее при этом сиял так, словно в нем отражался тот самый Божественный Свет, о котором так много говорит Назаретянин.

— Может быть. — Я решил не спорить с сестрами. — Но мне от этого не легче.

— Иисус сказал, что тебе потребуется какое-то время для того, чтобы вернуться к нормальной жизни, — сообщила мне Мария.

— А он, часом, не сказал, когда от меня перестанет вонять? — с усмешкой поинтересовался я.

— Иисус сказал, что мы должны верить, — смиренно склонила голову Мария.

— Верить? — Я снова не сумел удержаться от усмешки. — Он считает, что если я буду верить, то мое тело перестанет гнить?

— Ты снова жив, Лазарь…

— Я по-прежнему мертв, сестра. Разве ты не чувствуешь, как от меня смердит?

— Тебе просто нужно будет еще раз как следует помыться, — сказала она. — А пока тебе поможет это. — Сестра протянула мне кувшинчик с благовониями.

— Откуда у тебя это? — удивился я. — Благовония стоят немалых денег. Или за те четыре дня, что я был мертв, жизнь стала иной?

— Эти благовония велел передать тебе Иисус, — сказала сестра. — Он знал, что первое время у тебя могут возникнуть проблемы.

— Он всегда и обо всех проявляет заботу, — тут же добавила Мария.

Я не стал спорить с сестрами. Просто скинул с плеч хитон и опустил его до пояса, позволив им умастить мое разлагающееся тело благовониями.

После того как запахи лаванды, шафрана и мира заглушили вонь гниющей плоти, я снова надел хитон и сел к столу.

— Ты, должно быть, ужасно голоден, — с доброй материнской улыбкой посмотрела на меня Марфа. — Ты ведь не ел целых четыре дня.

В этом она ошибалась. Глядя на блюда, которые в нашей семье подавались на стол разве что только на Пасху, до которой оставалось еще шесть дней, я не испытывал ни малейшего желания что-либо съесть. Мертвые не нуждаются в пище.

Чтобы не обидеть сестер, я проглотил пару маленьких кусочков маринованной рыбы и ломтик вареного мяса. Еда не доставляла мне удовольствия, поскольку я не чувствовал ее вкуса.

Надеясь избавиться от сухости в горле, я выпил большую чашу воды с лимонным соком. Вернее, не выпил, а, запрокинув голову, влил воду себе в горло.

Влага во рту держалась всего пару минут. После этого язык мой снова превратился в сухое мочало, а выпитая вода стала распирать живот с такой силой, что мне пришлось выбраться на двор.

Выбежав за порог дома и забежав за угол, я обхватил живот руками и согнулся пополам, почти коснувшись головой земли. Вода потекла из меня через рот и нос. Вместе с ней через горло выскользнули и те кусочки пищи, что я проглотил.

Освободив желудок, я вновь вернулся к сестрам.

— Все в порядке? — спросила Мария.

Я улыбнулся и снова присел к столу. Но ни есть, ни пить я уже не стал.

— Сегодня жители Вифании готовят Иисусу вечерю, — сказала Мария. — Он хочет, чтобы и ты на ней присутствовал.

— Я никуда не пойду, — покачал головой я.

— Вечеря устраивается по случаю твоего воскрешения, — с укором посмотрела на меня сестра. — Если ты не явишься на нее, как после этого станем мы смотреть людям в глаза?

В этом Мария была права. Мне-то, поскольку я был мертв, не было никакого дела до того, что станут думать и говорить обо мне люди. А сестрам жить среди них, даст Бог, еще не один год.

— Хорошо, я приду на вечерю.

* * *

Перед тем как выйти из дому, сестры еще раз умастили мое тело благовониями. Стоя перед ними обнаженным по пояс, я обратил внимание на то, что трупные пятна на моем теле сделались еще больше и насыщеннее по цвету. Это означало, что вскоре никакими благовониями невозможно будет перебить мерзкий смрад, исходящий от моего разлагающегося тела. Но сестрам я ничего говорить не стал. Пусть до времени тешат себя надеждой, что их умерший брат снова вернулся к ним.

Вечеря была устроена в саду за селением, в котором росли смоквы и лимонные деревья. Когда мы с сестрами подошли к поляне, все приглашенные были уже на месте. Для обычных гостей на траве были расстелены вышитые покрывала. Назаретянину же с его учениками были постелены ковры. Вокруг поляны толпились простые люди, не приглашенные к столу. Среди них были как мои бывшие односельчане, так и жители близлежащих селений, которые, услышав о чуде, совершенном Назаретянином в Вифании, поспешили сюда, чтобы собственными глазами увидеть восставшего из мертвых.

Завидев нас, Назаретянин приподнялся на локте и призывно взмахнул рукой:

— Иди сюда, Лазарь! Здесь для тебя оставлено место!

— Иди, — тихо шепнула мне Мария. — Сын Божий зовет тебя.

И снова я не стал спорить с сестрами. Оставив их, я подошел к тому месту, где возлежал на ковре Назаретянин. Поджав ноги, он освободил место, чтобы я смог присесть.

— Ну, как ты себя чувствуешь, Лазарь? — улыбнувшись, негромко спросил он.

— Как и должен чувствовать себя покойник, — так же тихо ответил я.

Назаретянин усмехнулся и пригубил кубок, наполненный красным виноградным вином.

— Зачем ты это сделал? — спросил я у него.

— Во славу Божию, — ответил Назаретянин, поставив кубок на землю рядом с собой. — Я есмь воскресение и жизнь. Верующий в меня, если и умрет, оживет.

— Но я-то в тебя не верю, — сказал я.

Назаретянин даже бровью не повел.

— Зато посмотри, сколько людей собралось здесь, чтобы взглянуть на тебя, — наклонившись ко мне, заговорщическим полушепотом произнес он. — И все они теперь уверуют в Меня, Сына Божьего.

— И что с того?

— Вера в Бога спасет людей.

— Людям нужна не вера, а хлеб каждый день.

Назаретянин хотел было что-то мне ответить, но, заметив, что в его сторону направляется сестра моя Мария, обратился к ней:

— Что хочешь ты, женщина?

Мария молча опустилась на колени и из кувшина, который находился у нее в руках, вылила на ноги Назаретянина не меньше фунта драгоценного мира, после чего, склонившись к самой земле, отерла ноги его своими густыми черными волосами.

По воздуху поплыли волны благоухания, и народ, столпившийся вокруг поляны, на которой совершалась вечеря, восторженно загудел.

— Это миро стоит не менее трехсот динариев! — вскочив на ноги, возмущенно закричал на Марию один из учеников Назаретянина, имя которому было Иуда Симонов Искариот. — Эти деньги можно было бы раздать нищим, умирающим от голода!

— Оставь ее, — приказал Иуде Назаретянин. — Нищие всегда рядом с вами, а я — не всегда.

С недовольным выражением на лице Иуда уселся на свое место.

Представление было разыграно великолепно и, наверное, произвело должное впечатление на тех, кто наблюдал за всем происходящим со стороны. Да только мне доподлинно было известно, что те самые триста динариев, на которые Мария купила миро, дал ей, достав из своего денежного ящика, тот самый Иуда Искариот, который теперь возмущался ее расточительностью.

— Ешь, Лазарь. — Назаретянин пододвинул ко мне блюдо с жареной птицей, обсыпанной мелко нарубленной зеленью. — Курица приготовлена отменно — давно не ел ничего более вкусного.

— Мертвому пища не нужна, — ответил ему я.

Назаретянин даже и не подумал возражать.

— Ну тогда сделай хотя бы вид, что ешь, — сказал он. — Те, кто собрались здесь ради того, чтобы увидеть тебя, должны поверить в то, что ты по-настоящему воскрес.

— А по-настоящему вернуть человека к жизни ты конечно же не в силах? — спросил я у Назаретянина.

— Я есмь воскресение и жизнь… — снова начал он.

— Это я уже слышал, — перебил его я. — Ответь на вопрос, который я тебе задал.

— Я не вижу смысла в твоем вопросе, Лазарь, — покачал головой Назаретянин. — Ты ведь и сам знаешь, что такое смерть.

— Знаю, — кивнул я.

— Ну а раз так, не задавай глупых вопросов, а делай вид, что наслаждаешься вкусной едой. — Назаретянин отломил от курицы ногу и протянул ее мне. — Ешь.

Что он точно умел, так это подчинять себе волю других людей. Мне еще многое хотелось ему сказать, но я покорно взял из его руки куриную ногу, к золотистой корочке которой пристали крошки зелени, и, оторвав зубами кусок мяса, принялся старательно его пережевывать.

Назаретянин вновь поднял кубок с вином, отсалютовал им собравшимся вокруг поляны людям и, прежде чем выпить, громко произнес:

— Всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовеки!

— А как насчет смерти? — спросил я, бросив на пустую глиняную тарелку обглоданную куриную кость.

— Что именно? — удивленно посмотрел на меня Назаретянин.

— Ты можешь снова сделать меня мертвым?

— Ты хочешь вновь умереть?

— Я и так мертв.

— В таком случае я не пойму, о чем ты просишь, — лукаво улыбнулся Назаретянин.

— В словесных спорах ты, несомненно, сильнее меня; — язвительно улыбнулся я. — Но ты ведь прекрасно понимаешь, о чем я говорю, поэтому не уходи от ответа. Можешь ли ты вновь вернуть меня туда, откуда призвал?

— Тебе не по вкусу земная жизнь? — изобразил удивление Назаретянин.

— Жизнь нравилась мне, когда я был живым. А теперь, когда я мертв, я должен находиться там, где и положено находиться мертвому. Тело мое должно гнить в гробу, а сознание…

— Душа, сын мой, — со всепрощающей отеческой улыбкой поправил меня Назаретянин.

— Называй это как хочешь, — тряхнул головой я. — Но та часть меня, которая не подвержена тлению, после смерти должна пребывать там, где уже ничто не напоминает о жизни.

— Я есмь воскресение и жизнь, — со значением произнес Назаретянин. Подняв указательный палец, он повторил это еще раз: — Воскресение и жизнь! Но отнюдь не смерть, Лазарь. Над смертью не властен никто.

— Значит, ты не можешь снова сделать меня мертвым, — подытожил я.

— Ты знаешь о смерти больше, чем любой другой человек, топчущий эту землю, Лазарь, — ласково улыбнулся мне Назаретянин.

— Даже больше тебя? — недоверчиво прищурился я.

— Я вообще ничего не знаю о смерти, — усмехнулся он. — И никогда не узнаю, потому что я бессмертен.

— Ты в этом уверен?

— Бог не может умереть. Я покину землю, когда Отец Мой Небесный призовет меня к себе. Но для меня это будет не смерть, а переход в иную ипостась.

— А что делать мне?

Назаретянин вложил мне в руку серебряный кубок и наполнил его красным вином из кувшина.

— Пей вино, Лазарь, — сказал он. — Наслаждайся жизнью, пока у тебя имеется такая возможность.

Голос Назаретянина был ласковым и даже как будто сочувственным, но слова его звучали для меня как издевка. Мне хотелось выплеснуть вино в лицо Назаретянину, но, встретившись глазами со взглядом его блеклых серо-голубых глаз, в которых, казалось, навечно отпечаталась смертельная усталость и тоска, я послушно поднес кубок к губам и, запрокинув голову, влил вино в горло.

— Вот и славно, — улыбнулся Назаретянин. — Вот и хорошо. Прими свои страдания, Лазарь, как бесценный дар, и уверуй всею душою в Меня и Отца Моего.

— Ради чего я должен страдать? — спросил я.

— Во имя Моего торжества, — ответил Назаретянин.

Если бы в глазах у меня были слезы, то сейчас они, наверное, потекли бы по щекам, потому что душа моя исполнилась не веры и благодати, а глубокой, щемящей жалости к Человеку, сидевшему рядом со мной. Он обладал великой силой и властью над людьми, но сам не знал, кем она ему дана и с какой целью следует ее употребить. И это являлось для него источником постоянных душевных мук. Единственным выходом для него могла бы стать смерть. Он сам в нее не верил, но при этом она манила его к себе, восхищая и пугая одновременно. И ему была нужна не простая смерть, а смерть прилюдная, исполненная бесконечного страдания. Только так он рассчитывал обрести то, что искал, — покой и сознание того, что прожил жизнь не зря.

— Почему именно я? Разве мало было вокруг других мертвецов?

— Так случилось. — Голос Назаретянина прозвучал тускло и невыразительно.

— Так случилось… — повторил я и усмехнулся.

Он воскресил меня в надежде, что я смогу рассказать ему о смерти. Он хотел хоть что-нибудь узнать о ней прежде, чем окончательно свернуть на выбранный для себя путь. Ему было страшно. Он боялся не столько самой смерти, сколько того, что смерть и для него, Сына Божьего, как сам он себя называл, может стать концом всего. Но, не решившись испытать себя смертью, он так и остался бы только тем, кем являлся сейчас, — странствующим искателем вечной истины, окруженным горсткой учеников.

— Ты хочешь знать, что такое смерть? — спросил я у Назаретянина, глядя ему в глаза.

Вместо того чтобы прямо ответить на мой вопрос, Назаретянин сделал неопределенный жест рукой.

Тогда я просто встал и ушел.

* * *

Уже наступила ночь, и дорогу мне освещала только полная луна, висевшая в окружении россыпи звезд. Подняв голову к небу, я невольно залюбовался этим удивительным зрелищем. И именно поэтому не заметил человека, с ног до головы закутанного в темные одежды, метнувшегося ко мне из-за ствола старой сикоморы. Я только успел заметить, как блеснула в лунном свете сталь ножа с широким, чуть изогнутым лезвием, прежде чем оно вошло мне в живот.

Прямо перед собой я видел лицо наемного убийцы, искаженное гримасой, которой невозможно было дать определения. Он знал, что сейчас я должен захрипеть и, обхватив руками распоротый живот, рухнуть на землю. Он с нетерпением ждал этого момента, чтобы убедиться в том, что работа выполнена, и одновременно боялся его, потому что считал, что каждая новая жертва ложится страшной тяжестью на его грешную душу. Он боялся самого момента умирания, думая, что вырвавшаяся на свободу душа невинно убиенного способна и его душу прихватить с собой в царство мертвых. Левый глаз у него был чуть прищурен, а в уголке правого застыла капелька влаги, — казалось, убийца в любой момент готов расплакаться.

Я видел нож, по рукоятку вошедший в мой живот, но при этом абсолютно ничего не чувствовал: ни боли, ни даже просто легкого зуда в пораженном месте.

На лице наемного убийцы появилось выражение удивления — жертва вела себя совсем не так, как ей было положено. Он дернул рукоятку ножа на себя, собираясь нанести новый удар, но я схватил его руку за запястье и держал, не позволяя вытащить лезвие ножа из раны.

— Кто послал тебя? — тихо спросил я у убийцы.

Лицо его исказила гримаса ужаса. Он рванулся изо всех сил, но хватка у меня была поистине мертвой. Однако лезвие ножа перерезало что-то у меня в животе, и на руку убийцы потекла бурая, вязкая и, как я полагал, омерзительно воняющая жижа. Глаза несчастного едва не вылезли из орбит. Опасаясь, что от ужаса он может закричать, я схватил его за горло и повалил на землю.

— Кто послал тебя? — повторил я вопрос, приблизив лицо свое к лицу убийцы.

— Каиафа… Первосвященник… — едва слышно просипел он.

Я чуть ослабил хватку руки, сдавливающей наемному убийце горло.

— Зачем?

— Из-за Назаретянина… Первосвященники считают, что если он и дальше станет творить чудеса, то многие уверуют в него… И тогда придут римляне и овладеют местом этим и народом, его населяющим…

Я отпустил убийцу и поднялся на ноги.

— Иди, — взмахнул я рукой. — Иди к Каиафе, пославшему тебя, и скажи ему, что Лазарь мертв.

Убийца приподнялся на локте и недоверчиво посмотрел на меня.

— Иди! — снова взмахнул рукой я.

Бедолага одним прыжком вскочил на ноги и, бросив нож, кинулся в заросли можжевельника.

Я приложил руку к ране на животе. Из брюшной полости по-прежнему сочилась какая-то вязкая слизь. Оторвав край от полы хитона, я сложил материю в несколько раз и заткнул ею дыру в животе. После этого я подошел к сикоморе, положил правую руку на ее шершавый ствол и, наклонившись, очистил желудок от всего того, чем угощал меня Назаретянин.

* * *

Утром следующего дня Мария сообщила мне, что Назаретянин покидает Вифанию, чтобы идти в Иерусалим. При этом сестра даже не вошла в мою комнату, только чуть приоткрыла дверь, из чего я сделал вывод, что тело мое смердит пуще прежнего.

Вечером я лег в постель только для того, чтобы не тревожить лишний раз сестер. Но за всю ночь я даже не сомкнул глаз. Я не чувствовал усталости, и мне не нужен был сон. Я лежал, глядя в потолок, и ни о чем не думал. Мне казалось, что, если я сумею мысленно воспроизвести то состояние небытия, в котором я пребывал после смерти, то это даст мне возможность снова стать мертвым. Но, как я ни старался, у меня ничего не выходило. Я находился в странном состоянии: тело мое было мертво, и разум уже смирился с фактом моей смерти, но при этом мир живых людей, которому я уже не принадлежал, не отпускал меня. Воля Назаретянина, призвавшего меня из Небытия, закрыла от меня конечную точку, к которой стремится все сущее. Только ради того, чтобы продемонстрировать собравшимся вокруг него людям силу свою и могущество, он, не задумываясь, обрек меня на вечную жизнь и сопряженные с ней вечные страдания. Но разве подобное достойно Сына Божьего?

Одеваясь, я осмотрел себя, насколько это было возможно, и обнаружил, что на теле уже почти не осталось мест, свободных от трупных пятен. Левое предплечье, с которого вчера, принимая ванну, я содрал кожу, было мокрым от сукровицы, а из дырки на животе, заткнутой мокрой тряпкой, сочилась гнойная слизь. Когда же я извлек тряпичную пробку из раны, то края ее расползлись в стороны и все содержимое моей брюшной полости едва не вывалилось на пол. Мне с трудом удалось затолкать скользкие петли кишок назад в живот. Снова засунув тряпку в рану, я еще для верности несколько раз обернул свой живот широкой полосой плотной материи. После этого я перевязал гниющую руку и, вылив на грудь и спину с полкувшина благовоний, что предусмотрительно поставили рядом с моей кроватью сестры, накинул на плечи чистый хитон. Кинув под кровать старую одежду, перемазанную бурой слизью, вытекшей из раны на животе, я вышел на улицу.

Вдоль обочин дороги, ведущей в Иерусалим, толпились люди. Многие из них держали в руках пальмовые ветви и, как только на дороге показалась небольшая процессия, принялись махать ими, восклицая:

— Осанна! Благословен грядущий во имя Господне, Царь Израилев!

Процессию возглавлял сам Назаретянин, с гордым видом восседавший на молодом осле. Следом за ним шествовали его ученики, вид у которых был еще более надменный, чем у самого Назаретянина. Чтобы не привлекать к себе внимания, я встал в стороне от толпы, укрывшись за стволом молодой финиковой пальмы.

Приблизившись к людям, Назаретянин попридержал ослика и, воздев правую руку к небесам, громким уверенным голосом возвестил:

— Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плодов!

Я не хотел говорить с Назаретянином, но, услыхав такое, не смог сдержаться.

— И это говоришь ты?! — возмущенно воскликнул я, выходя из-за дерева. — Ты, который не позволил мне умереть?!

Следует отдать Назаретянину должное, он ни на миг не потерял самообладания. Повернув голову в мою сторону, он улыбнулся так, словно хотел увидеть именно меня, прежде чем покинуть Вифанию.

— А, это ты, Лазарь! — громко, чтобы слова его могли слышать все собравшиеся, произнес он. — Рад, что ты пришел проводить меня.

Я хотел ответить ему как подобает, но, взглянув в глаза Назаретянина, я увидел в них то, что не дано узреть никому из живых: он был уже отмечен смертью, и жить ему оставалось не больше недели. И еще я понял, глядя в глаза Назаретянина, что ему это известно и он страшно боится. Боится не самой смерти, а того, что будет после нее — он ведь считал, что рожден для вечной жизни.

Наклонившись, я положил гниющую ладонь на шею осла, на котором сидел Назаретянин, и тихо, дабы только он один мог меня услышать, спросил:

— Ты хочешь знать, что такое смерть?

— Да, — так же тихо ответил Назаретянин.

— Знай же, Назаретянин, — с усмешкой произнес я, — что во всех твоих историях о Рае и Аде нет ни капли правды. Не знаю, кто сочинил их и где ты сам их услышал, но только все это сплошное вранье, от первого слова до последнего. В смерти нет ни вечных страданий, ни вечного блаженства. Смерть — это ничто. Абсолютное, всеобъемлющее ничто, какое не может вообразить себе никто из живых. И даже твое воображение для этого слишком слабо.

На губах Назаретянина появилась вымученная усмешка. Он хотел выглядеть уверенным, но его выдавали глаза, беспокойно бегавшие по сторонам.

— Ты лжешь, Лазарь, — произнес он, по-птичьи склонив голову к плечу и глядя на меня чуть искоса. — Если бы твоя душа превратилась в Ничто, я не смог бы вернуть тебя к жизни.

— Ты это называешь жизнью?

Я поднес кисть левой руки к самому носу Назаретянина, чтобы он мог почувствовать зловоние, исходящее от моей гниющей плоти, а затем сорвал с указательного пальца ноготь. Большая серая капля гноя упала на белый хитон Назаретянина. Но он даже не поморщился.

— Плоть не есть дух, — ответил он мне.

— Я напомню тебе это, когда твое собственное тело превратится в гниющие останки, — язвительно усмехнулся я.

Но усмешка тотчас же сползла с моих синих губ, когда я каким-то непостижимым образом ощутил весь тот ужас, который гнездился в душе Назаретянина и которому он колоссальным усилием воли не позволял выйти наружу.

— Ради чего все это? — тихо спросил я у него.

— Не знаю, — едва заметно пожал плечами он.

— Забудь о вечной жизни, Назаретянин, — быстро заговорил я, словно надеялся переубедить его. — Не ходи в Иерусалим. Оставь своих учеников, покинь тех, кто сейчас поет тебе осанну. Вернись в Назарет и займись плотницким ремеслом. Попробуй прожить хотя бы ту жизнь, которая была тебе дарована. Ты сам признался, что не властен над смертью, ну так и не ищи ее! Смерть придет к тебе сама.

— Ты ошибаешься, Лазарь. — Назаретянин улыбнулся мне ласковой, всепрощающей улыбкой. — Все, что я делаю, делается во славу Отца Моего.

— Неужели ты сам не понимаешь, насколько ты смешон, когда, сидя верхом на осле, принимаешь восторги нищих, размахивающих пальмовыми ветками? — удивленно качнул головой я.

Назаретянин ничего не ответил. Тронув осла пятками, он поехал своей дорогой.

— Постой! — окликнул я его. — А как же я? Что станет со мной?

Назаретянин даже не обернулся. Он делал вид, что меня просто не существует: он пытался убедить самого себя в том, что способен победить смерть, я же являлся отнюдь не живым, но мертвым доказательством того, что обмануть смерть невозможно, доказательством, которое он к тому же создал собственными руками. Мне было что сказать ему, но он не желал разговаривать со мной на равных. Он был до отвращения самоуверен. Приговорив меня к вечной жизни, он считал, что совершил благое дело, и уже никто в целом мире не мог переубедить его. Назаретянин уперто, словно осел, на котором он восседал с гордым видом, двигался навстречу собственной смерти.

* * *

После того как Назаретянин вместе со свитой, состоявшей из двенадцати его учеников и примкнувших к ним нищих, которые и без того собирались идти в Иерусалим, рассчитывая на щедрые пожертвования в дни празднования Пасхи, покинул Вифанию, я всерьез задумался над тем, что же мне теперь делать. По сути, он не оставил мне выхода. Мое тело, которого я по-прежнему не чувствовал, продолжало разлагаться. С пальцев ног и рук отваливались ногти, один за другим выпадали зубы, волосы вылезали клочьями, из трещин и язв на коже, а в особенности из дыры на животе, оставшейся после ножа наемного убийцы, сочилась зловонная слизь. Вокруг меня постоянно вились орды мух, и я страшно боялся, что в моем гниющем теле заведутся червяки. Ежедневно я два, а то и три раза забирался в бадью с горячей водой и тер себя мочалкой. Но каждый раз после этого кожа с меня слезала клочьями. Чтобы хоть как-то остановить процесс распада, я стал забинтовывать всего себя пблосами материи, пропитанными благовониями, которые покупали для меня сестры. Теперь без хитона я был похож на мумию.

Душевные страдания, которые я испытывал, наблюдая за распадом собственного тела, были куда ужаснее физической боли, которую ощущал бы на моем месте живой человек.

На третий день после воскрешения лицо мое превратилось в безобразную маску смерти. Нос и уши отвалились, губы распухли и обвисли, словно щупальца осьминога, глаза провалились, а веки прилипли к глазницам. Теперь я боялся даже выходить на улицу, опасаясь, что люди примут меня за прокаженного.

За три дня до Пасхи я понял, что должен быть там, где умрет Назаретянин. Я должен был взглянуть в его глаза перед самой смертью, в тот момент, когда он, наконец, признает, что я был прав.

Я покинул Вифанию, ничего не говоря сестрам. Перед дорогой мне пришлось обмотать бинтами не только свое тело, но и лицо, поскольку вид мой сделался столь ужасен, что пугал встречных. Провизия мне была не нужна, а потому я взял с собой только мешок с холстами, которые собирался порвать на бинты, и два небольших кувшинчика с благовониями.

От Вифании до Иерусалима было рукой подать, но у меня этот путь занял почти полдня. Не пройдя и половины пути, я по неосторожности наступил на камень и упал. Закончилось это падение тем, что левая нога моя переломилась в коленном суставе. Мышцы и связки разорвались, и теперь кости соединяли только тоненькие волокна сухожилий. Чтобы продолжить путь, мне пришлось взять две длинные толстые палки и накрепко привязать их к ноге так, чтобы концами они упирались в землю. Теперь нога не гнулась в колене, и каждый шаг стоил мне огромных усилий, связанных главным образом с тем, чтобы удержать равновесие и снова не рухнуть на землю. Мимо меня проезжали повозки с людьми, спешившими в Иерусалим на празднование Пасхи, но никто из них даже и не подумал остановиться, чтобы посадить рядом с собой чудовищное существо, ковыляющее по обочине дороги, с трудом сохраняя равновесие, с руками, расставленными в стороны и лицом, плотно обмотанным бинтами, так что оставалась только узенька щелка для глаз, которых все равно не было видно. Я их понимал, а потому и не осуждал. Но проклятия, которые я посылал Назаретянину, были ужасны. Если бы не мое отчаянное положение, я бы и сам, наверное, удивился, откуда во мне столько злобы и ненависти? Ведь я не собирался мстить Назаретянину. Я просто хотел, чтобы он наконец-то понял, что был не прав, считая возможной вечную жизнь, не облеченную в телесную форму. В конце концов, ошибаться может каждый, но только дурак не желает прит знавать собственных ошибок.

Я медленно тащился по обочине дороги под лучами палящего солнца, в пыли проезжающих мимо повозок, от которой нормальный человек давно бы уже зашелся в кашле. Но мне все это было безразлично. Тело оставалось для меня той точкой в пространстве, к которой был привязан мой разум, и для того, чтобы оказаться в нужном мне месте, я должен был заставлять эти жалкие останки двигаться.

Я шел очень медленно. Но поскольку ни жара, которая живым должна была казаться изнуряющий, ни дорожная пыль не мешали мне, у меня имелась возможность подумать о том, как изменился я после смерти. Кто я был прежде? Простой сельский житель, зарабатывающий на жизнь плетением корзин и прочим мелким ремеслом. После смерти я оставался все тем же Лазарем из Вифании, но при этом к моему сознанию добавилось что-то еще. Мне трудно выразить это ощущение словами. Казалось, я прожил не одну, а не меньше десятка жизней, сохранив всю мудрость, собранную в каждой из них. Разве мог бы прежний Лазарь на равных говорить с Назаретянином, который даже первосвященников ставил своими вопросами в тупик? Я же говорил как по писаному, не испытывая ни малейшего стеснения или замешательства. И при этом я не просто повторял чьи-то слова, запавшие в память, — я высказывал собственные мысли и суждения. Которых у прежнего Лазаря просто не могло быть. Кроме того, совсем недавно я открыл в себе удивительное свойство: в моей памяти всплывали образы того, что я никогда в жизни не видел. Это могли быть незнакомые мне лица людей или места, в которых я никогда не был. Меня это совершенно не пугало, только удивляло, и то не очень-то сильно. Я прекрасно понимал, что, прикоснувшись к Абсолютному Ничто, в котором помимо меня пребывали одновременно сознания миллионов и миллионов людей, чьи жизни оборвались прежде моей, я не мог остаться прежним. Я что-то перенял от них, они взяли у меня то, что было им интересно. А может, в момент пребывания в Небытии мы вообще были одним существом. Или единым разумом — так, наверное, будет точнее. Не знаю, доводилось ли кому прежде меня покидать Небытие, чтобы вернуться на землю в той или иной форме, сохранив при этом собственную индивидуальность, но то, что смерть одарила мой разум многими новыми свойствами и способностями, не подлежало никаким сомнениям. Более того, я был уверен, что при желании могу получать нужную мне информацию из любой точки земного шара. Да, Земля, на которой мы живем, по форме похожа на шар, хотя кому-то, наверное, трудно в это поверить! Но пока я еще боялся пользоваться этими новыми для меня способностями. И, кроме того, в данный момент меня интересовал только один человек — Назаретянин. А о том, что сейчас он находится в Иерусалиме, мне было известно доподлинно.

В Иерусалим я вошел уже в сумерках. К тому времени надетый на мне хитон весь пропитался дорожной пылью, а местами на нем виднелись темно-коричневые пятна гнилой слизи, проступившей даже сквозь бинты. Должно быть, и смрад от меня исходил омерзительнейший. А довершала картину торчащая в сторону сломанная в колене нога, на которую я опирался, словно на деревяшку, что привязывает к культе одноногий.

Понимая, что в таком виде меня не пустят ни в одно мало-мальски приличное заведение, я направился к северной части города, где среди остовов домов, сгоревших во время пожара, случившегося с полгода назад, на ночь находили себе пристанище бездомные, нищие и прокаженные, днем промышляющие попрошайничеством на улицах Иерусалима.

Но даже прокаженные, рядом с которыми я попытался пристроиться, потому что не боялся заразиться их страшной болезнью, погнали меня прочь, настолько страшное зловоние источало мое уже полуразложившееся тело. А может быть, они сразу же почувствовали во мне чужака — человека не от мира сего. Как бы там ни было, но стоило мне только пристроиться у полуобвалившейся стены, как в меня тотчас же полетели камни и нечистоты, сопровождаемые угрозами разобраться со мной по-серьезному, если я тотчас же не уберусь отсюда.

Спорить было бессмысленно и глупо — для меня уже не осталось места среди живых.

Чтобы подняться на ноги, я оперся рукой о стену и потерял при этом два пальца — большой и указательный. Выбравшись из развалин, я забрался на кучу мусора — единственное место, откуда меня никто не гнал. Мне не требовались ни сон, ни отдых, но, выйдя на улицы Иерусалима до восхода солнца, я рисковал попасть в руки римских солдат, следящих за порядком в городе в ночное время. Евреям не запрещалось выходить ночью на улицы, но мой вид был настолько ужасен и дик, что непременно привлек бы к себе внимание стражи, за чем последовало бы дознание с целью выяснить, кто я такой и что делаю в Иерусалиме.

Я лежал на куче гниющего мусора, сам похожий на сверток с разлагающимися останками человеческого тела, и смотрел в ночное небо, усыпанное мириадами звезд, каждая из которых являлась солнцем чужого мира, о которых людям на Земле пока еще ничего не было известно.

Я знал обо всем, что происходило сейчас с Назаретянином, как будто, незримый, находился рядом, с ним. Он уже твердо решил, что должен испытать себя смертью, и более не собирался откладывать этого. И все же ему было мучительно страшно. Должно быть, именно поэтому на вечере, которую устроили его ученики на берегу Кедрона, Назаретянин вытворял бог знает что.

Все началось с того, что он принялся мыть ноги своим ученикам, а затем принялся уговаривать их, чтобы они еще раз помыли ноги друг другу. Затем он начал сыпать предсказаниями о своей близкой смерти и грядущем воскрешении. Ученики смотрели на него широко открытыми от удивления глазами. Даже они, знавшие Назаретянина лучше других и повидавшие его в различных ситуациях, никогда прежде не видели его таким взвинченным и нервным.

Наконец, не выдержав мучительного ожидания, Назаретянин подозвал к себе Иуду Искариота, якобы для того, чтобы угостить его каким-то необычным соусом, и тихо, чтобы другие не слышали, велел ему отправляться к первосвященнику Каиафе и привести отряд воинов в Гефсиманский сад, расположенный на другом берегу Кедрона. На удивленный вопрос Иуды о том, для чего это нужно, он ответил, нервно дернув подбородком:

— Делай, что тебе сказано, да поскорее!

Бедный Иуда, не зная о том, что за судьба уготована ему самому, отправился выполнять приказание.

А Назаретянин, совершенно потеряв от страха голову, принялся нести полнейшую околесицу, то обвиняя своих учеников в предательстве, то обещая им вечную жизнь. При этом он много пил, что в общем-то было для него нехарактерно. После очередной кружки красного виноградного вина он вдруг заявил своим ученикам, что они пьют вовсе не вино, а кровь его. А затем, заставив учеников сжевать по куску хлеба, Назаретянин сообщил им, что только что они съели его плоть.

Ученики уже и не знали, что думать. Молча переглядываясь между собой, они не решались перечить Учителю, но при этом явно начинали подозревать, что с ним не все в порядке.

Должно быть, в конце концов он и сам почувствовал, что на этот раз перегнул палку. Залпом выпив последнюю кружку вина, он решительно поднялся на ноги и, ничего не сказав своим сотрапезникам, направился в сторону Гефсиманского сада. Ученики, все как один, кинулись за ним следом, не подозревая, что за сюрприз их ожидает.

Иуда уже привел в назначенное место отряд воинов, которых сопровождали слуги первосвященников, освещавшие дорогу фонарями. Выйдя навстречу им, Назаретянин осведомился:

— Кого ищите?

— Иисуса из Назарета, — ответил ему один из воинов.

Назаретянин с трудом сложил дрожащие губы в подобие ухмылки:

— Ну так это я и есть.

Воины удивленно переглянулись.

— Это он? — спросил один из воинов у Иуды.

Иуда молча кивнул.

Что любопытно, только один из учеников Назаретянина кинулся ему на помощь, когда воины начали вязать ему руки. Да и то напал он не на вооруженных солдат, а на слугу, у которого в руках был только фонарь. Итогом этого короткого вооруженного конфликта стало то, что слуга лишился правого уха, а Петр, увидев направленные на него копья, бросил меч на землю и поднял руки.

Назаретянина сначала зачем-то отвели в дом к Анне, который приходился тестем первосвященнику Каиафе. Анна же велел доставить его в дом Каиафы, что и было незамедлительно исполнено. А уже от Каиафы Назаретянина повели в дом римского прокуратора Понтия Пилата.

Пока происходили все эти совершенно бессмысленные перемещения арестованного из одного дома в другой, наступило утро. Мои соседи, прокаженные и профессиональные нищие, собрав свои скудные пожитки, отправились в город, чтобы зарабатывать себе на хлеб насущный. Я же направился к дому прокуратора, поскольку именно там должны были произойти дальнейшие события.

Боясь повредить вторую ногу, двигался я очень осторожно, а потому добрался до места как раз к тому моменту, когда прокуратор Понтий Пилат вышел на балкон, чтобы объявить собравшимся на площади иудеям, кто из осужденных на смерть будет отпущен на свободу в честь праздника Пасхи. Следом за ним двое центурионов вывели на балкон Назаретянина со связанными за спиной руками.

Я наблюдал за происходящим, притаившись за невысокой изгородью на краю площади. Ближайшие ко мне люди находились на расстоянии около десяти шагов от моего убежища, и все равно, когда ветер дул в их сторону, они с отвращением морщили носы и недоумевающе поглядывали по сторонам, пытаясь понять, откуда доносится такая мерзкая вонь.

Сам Пилат уже успел побеседовать с Назаретянином и, выслушав несколько его глубокомысленных изречений, из которых ровным счетом ничего не понял, пришел к выводу, что имеет дело с тихим помешанным, не представляющим никакой угрозы для общества. Прокуратор даже проникся к нему сочувствием и, если бы не первосвященники, твердившие, что арестованный подстрекал людей к бунту, наверное, просто отпустил бы его. Ирод же, римский наместник, к которому обратился Пилат с просьбой решить судьбу несчастного сумасшедшего, не пожелал этим заниматься, переложив всю ответственность на прокуратора.

— Ну что, — оперевшись на мраморный балконный парапет, обратился прокуратор к столпившимся на площади евреям, — хотите, отпущу вам в честь Пасхи Царя Иудейского?

Толпа вначале недоуменно затихла, глядя на новоявленного Царя, а затем взорвалась возмущенными криками:

— Не его! Нет! Не его!

— Варавву! — крикнул кто-то.

И толпа тотчас же подхватила:

— Варавву! Варавву! Варавву!!!

Не знаю, было ли известно тем, кто это кричал, что представлял собой тот самый Варавва. Я же, едва только услышав имя, получил полную информацию о названном человеке. Варавва выдавал себя за мятежника, выступавшего против римского господства, но, по сути, являлся обычным разбойником, на совести которого было двенадцать загубленных жизней, из которых только три принадлежали римлянам.

Пилата, похоже, удивило подобное решение, принятое собравшимися. К тому же ему совершенно не хотелось отпускать на свободу Варавву, который, несомненно, тотчас же снова примется грабить и убивать. Взглянув на стоявшего рядом с ним Назаретянина, прокуратор решил, что сумасшедший выглядит недостаточно жалко, чтобы вызвать сострадание толпы, и велел центурионам привести приговоренного в надлежащий вид.

Когда Назаретянина вновь вывели на балкон, хитон на нем покраснел от крови, а на голову его был возложен терновый венец.

Странно, но я не почувствовал к нему ни малейшей жалости. Сейчас я бы многое отдал за то, чтобы моя плоть, подобно его, могла испытать хотя бы боль.

— Ну, что теперь? — снова обратился к толпе Пилат. — Вам нужен ваш Царь?

Собравшиеся на площади молча изучали стоявшего рядом с прокуратором Назаретянина.

И тогда я поднялся во весь рост.

— Распни его! — закричал я.

Вернее, я хотел это крикнуть, но из моего горла, в котором было сухо, как в пустыне, вырвался только невнятный хрип. Но, должно быть, мой эмоциональный всплеск достиг тех, кто находился на площади.

— Распни его, прокуратор! — крикнул горбатый старикашка, стоявший неподалеку от изгороди, за которой я прятался.

— Распни! — поддержала его высокая черноволосая женщина, чем-то похожая на мою сестру Марфу.

Затем раздалось еще несколько подобных криков с разных концов площади, и вскоре уже вся толпа, захлебываясь от восторга в предвкушении зрелища предстоящей казни, дружно орала:

— Распни его! Распни!

И мне казалось, что я кричу эти слова громче всех.

Чтобы дать выход захлестывающим меня эмоциям, я вместе с очередным возгласом «Распни!» взмахнул над головой правой рукой. Заметив, как что-то упало к моим ногам, я удивленно глянул вниз. На земле лежала моя рука, обломившаяся в локте. Мое тело начало распадаться на куски. Но теперь это уже не имело никакого значения, Толпа требовала распять Назаретянина, а это означало, что я увижу, как он умрет, приколоченный гвоздями к кресту.

— А, поступайте как знаете! — в сердцах махнул рукой Понтий Пилат, покидая балкон.

Толпа разразилась восторженными возгласами, как будто прокуратор объявил, что сегодня помилует всех приговоренных к смерти.

Не прошло и получаса, как из ворот претории под охраной отряда центурионов вышли трое приговоренных к смерти, среди которых находился и Назаретянин. Каждый из троицы нес на себе свой крест. Но если разбойники неплохо справлялись с обязанностями каждого приговоренного к распятию, то Назаретянин под, тяжестью креста едва передвигал ноги. Тогда двое центурионов выхватили из толпы какого-то крестьянина и возложили на него крест Назаретянина, чтобы он отнес его на Голгофу.

Процессия неторопливо продвигалась к лобному месту, но на своих негнущихся ногах я все равно безнадежно от нее отстал. К тому времени, когда я взобрался на гору, все трое приговоренных уже были прибиты к крестам и им уже недолго оставалось ждать конца.

Около девяти часов вечера на землю начали опускаться сумерки. Многие из тех, кто пришли посмотреть на казнь, уже разошлись по домам. На лобном месте оставались только центурионы, ученики Назаретянина, полтора десятка нищих и еще несколько человек из тех, у кого не было никаких других дел, как только смотреть на то, как мучаются умирающие.

Крест, на котором был распят Назаретянин, стоял в центре, между крестами разбойников. Голова его безвольно свешивалась на грудь. Из ран на запястьях и голенях сочилась кровь. По всему телу ползали мухи и слепни. Я встал напротив его креста, широко расставив одеревеневшие ноги, и устремил на него взгляд.

«Ну, что ты теперь скажешь, Назаретянин? — мысленно обратился я к нему, решив, что он уже умер. — Смог ли ты победить смерть?»

Он не услышал меня, следовательно, он все еще был жив. Что ж, я готов был подождать. Я-то уже был мертв, и впереди у меня была Вечность. Вечность, наполненная страданиями.

«А ты мучился не более трех часов», — вновь обратился я к Назаретянину.

И снова я не услышал ответа.

Небо заволокло черными предгрозовыми тучами, края которых были окрашены багровыми отсветами заходящего солнца. Дежурившие у крестов центурионы с опаской поглядывали на небо, боясь, что ливень хлынет еще до того, как распятые умрут, — поблизости не было даже деревца, под которым можно было укрыться от дождя.

Вдруг тело Назаретянина содрогнулось так, словно ой вознамерился сорваться с креста. Вскинув голову, Назаретянин открыл глаза и повел по сторонам мутным, ничего не видящим взглядом.

— Посмотри на меня, Назаретянин, — едва слышно прошептал я и с такой силой стиснул оставшиеся зубы, что все они разом вывалились.

Назаретянин снова вздрогнул и повернул голову в мою сторону. Наши взгляды встретились. Мое лицо было обмотано бинтами, но он узнал меня.

«Ты сейчас умрешь», — мысленно обратился к нему я.

«Я буду жить вечно», — ответил мне он.

Он по-прежнему не желал признаваться в своих заблуждениях. Но уже то, что распятый услышал мой мысленный призыв, означало, что он уже находится на границе между жизнью и смертью. Он пока еще не видел всей глубины пропасти Небытия, в которую погружался, но он уже и не принадлежал к числу живых.

«Возьми меня с собой», — со скрытой надеждой обратился к нему я.

«Ты знаешь, что это не в моих силах».

«Ради чего все это?» — спросил я.

«Во славу Отца Моего Небесного!»

«Почему же в таком случае твой Отец оставил тебя, чтобы ты в муках умирал на кресте?»

Назаретянин ничего не ответил, но я и без того понял, что заронил в его душу семя сомнения.

Обратив свой взор к небу, он разлепил сухие, покрытые коростой губы и сдавленно прохрипел:

— Боже Мой! Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?..

Это были его последние слова, произнеся которые он уронил голову на грудь и испустил дух.

Я так и не понял, рассчитывал ли он получить ответ на свой вопрос, обращенный в пустоту, или же, даже умирая, продолжал играть на публику?

«Назаретянин, — мысленно позвал я. — Назаретянин…»

Я хотел спросить его, что он теперь думает по поводу вечной жизни, но он не желал говорить со мной.

Я вновь посмотрел на мертвое тело, прибитое к кресту. Жалкое зрелище. Человек не должен умирать подобным образом.

Развернувшись, я заковылял прочь с лобного места — более меня здесь уже ничто не удерживало. Человек, считавший себя Богом, умер. И если даже перед смертью он не смог или, быть может, не пожелал даровать мне избавления, следовательно, никто в целом мире не был на это способен.

Бог умер, а мир оставался прежним. Выходит, он ничего не значил для мира?.. Я особенно не заострял внимания на этом вопросе, потому что впереди у меня была целая вечность для того, чтобы обдумать его. Сейчас мне нужно было найти место, в котором эту самую вечность можно было переждать, не привлекая к себе постоянного внимания любопытствующих.

Я направлялся в сторону пустыни. И хотя передвигался я невообразимо медленно, к утру ноги мои по щиколотку утопали в крупном желтом песке. Я упорно продолжал двигаться вперед, к самому центру раскаленного ада, не обращая внимания на то, как разматываются бинты, которые одни только и помогали моему сгнившему телу сохранять видимость формы.

Когда то, что еще оставалось от моего тела, рухнуло на раскаленный песок и я понял, что уже не могу сдвинуться с места, я наконец-то успокоился. Я сделал все, что мог, и дальнейшее от меня уже не зависело.

Проходили дни. Днем солнце иссушало останки моей плоти, а ночью ее поедали выбиравшиеся из-под остывающего песка обитатели пустыни. Вскоре от моего тела остался только скелет. Для того чтобы и кости превратились в прах, потребовалось не одно десятилетие. Но даже после того, как ветер развеял пыль, в которую обратилось мое тело, я по-прежнему оставался прикованным к тому месту, где оно когда-то осталось лежать под палящими лучами солнца.

Проходили века. Я научился пользоваться преимуществами своего нынешнего состояния. Теперь, оставаясь все время на одном и том же месте, я могу общаться с мертвыми и наблюдать за жизнью живых. Назаретянин так и не воскрес. Я неоднократно пытался поговорить с ним, но он не откликается, когда я зову его. Быть может, после смерти к нему все же пришло понимание того, что всю ту боль мира, которую он собирался взвалить на свои плечи, теперь приходится нести мне? Но даже если он и осознал это, то теперь был не в силах что-либо изменить. Назаретянин был мертв так же, как были мертвы миллионы и миллионы тех, кто умер до него. Даже он был не властен над смертью. К тому же этому миру не нужен живой Бог. С него довольно и сказки о Боге.

Я же теперь могу надеяться снова стать собой только после того, как мир прекратит свое существование и все сущее рухнет в пучину Вечного Небытия. Я научился терпению и знаю, что дождусь того момента, когда я, единственный мертвец, способный наблюдать за происходящим со стороны, увижу конец этого мира.

Василий Мидянин

ОН ГДЕ-ТО БЫЛ

Как тебе уже известно, друг Горацио, в мире существует очень много таких вещей, которые даже и не снились подавляющему большинству умных и уважаемых людей как в нашей стране, так и за рубежом.

Непосредственной причиной грандиозных событий, происшедших с пенсионером Семеном Петровичем Лисовским в Царицынском парке, послужил двенадцатый том собрания сочинений Станислава Лема. Семен Петрович болел Лемом с середины шестидесятых, когда в очередном томе «Мира приключений» случайно наткнулся на его роман «Непобедимый». Это был катарсис, и с тех пор Лисовской читал исключительно фантастику. Со временем у него появились новые фавориты — Брэдбери, Шекли, Саймак, Гаррисон, однако все они понемногу исписывались либо совершали неблаговидные поступки, чего привыкший к военной дисциплине Семен Петрович одобрить никак не мог. Рэя Брэдбери он начал презирать после одного телевизионного интервью, в котором мэтр поведал миру о том, что вряд ли стал бы писать многие из своих мрачных рассказов-предупреждений, если бы знал, что Америка будет так славно процветать в конце XX века. Таким образом, вышеупомянутый писатель отказался от собственного гениального творческого наследия в пользу порносайтов глобальной компьютерной сети Интернет, «Диснейленда» и нескольких сотен сортов водянистого мороженого, за что и был беспощадно изгнан из жизни Семена Петровича. Шекли совершил не менее серьезную ошибку — словно жалкий новичок, взялся дописывать за Фостером сто пятьдесят восьмую часть «Чужих», потерпев в этом деле вполне заслуженный крах. Саймак создал слишком много халтурного фэнтези, Гаррисон осчастливил своих поклонников невнятными псевдоисторическими романами — и лишь Лем, дружище Лем, тонкий, едкий, циничный пророк с безумной фантазией и горькой усмешкой на старческих губах, всегда оставался на высоте. Даже его провалы зачастую были на порядок выше серьезных достижений большинства других авторов. Поэтому где-то даже символично, что именно его новая книга вытащила Семена Петровича в то роковое утро из дому и направила в сторону Царицынского парка, где заслуженный пенсионер решил совместить удовольствие от чтения с непродолжительной солнечной ванной на скамеечке.

В тот момент Семен Петрович еще не знал, какие неприятности ожидают его в парке, поэтому поначалу прогулка казалась ему просто восхитительной. Слегка раскисшая после ночного дождя неширокая укромная тропинка, протоптанная вдоль берега замшелого екатерининского пруда любителями уединенных прогулок, уже начала подсыхать, над ней, навевая сентиментальные мысли, заструилось густое влажное марево, которое устремлялось к небу и увязало в смыкающихся высоко над тропинкой изумрудных дубовых кронах. Было нежарко. Пышные сугробы блестящей листвы с остатками влаги трепетали от едва заметного движения воздуха, словно невесомые горы мыльной пены. Отовсюду доносились пронзительные птичьи крики и щебет, в пруду на три голоса перекликались утки. Восходящее солнце с трудом пробиралось через глухое переплетение шершавых ветвей и покореженных сучьев, постепенно отодвигая границу прохладного полумрака все дальше и дальше в глубь парка.

Умиротворенный всеобщей идиллией, Семен Петрович отыскал неподалеку от тропинки невысокую скамейку, сделанную из половинки древесного ствола, опустился на нее, благоговейно раскрыл своего Лема и погрузился…

(…неожиданно мощный центробежный всплеск энтропийных флюктуаций в одной из внешних макровселенных прорвал грань пространственно-временного континуума, четыре измерения вторглись в шестое и, двигаясь назад во времени, пересекли астрономический ряд совмещенных на относительной плоскости девятимерных галактик, нарушив стабильность системы подпространственных коридоров, произошел невероятный темпоральный скачок…)

…в чтение. Следующие несколько мгновений он с изумлением разглядывал свои внезапно опустевшие ладони, а затем поднял голову и огляделся. Выяснилось, что теперь он сидит на склоне странного ребристого холма, очертаниями напоминающего перекошенный тетраэдр. Вокруг, насколько хватало глаз, до самого горизонта, который сейчас был почему-то гораздо ближе, чем обычно, беспорядочно громоздилось бесчисленное множество туманных призматических глыб неправильной формы, казавшихся выпиленными изо льда или, учитывая их нейтральную температуру, из мутного витринного стекла. Острые грани дымчатых призм были настолько прозрачными и неуловимыми, что иногда, под определенным углом зрения, казалось, будто под ногами нет ничего, кроме вставшего на дыбы переливающегося искрящегося тумана. Холм, на котором сидел Семен Петрович, также оказался составленным из этих необычных кристаллоидных образований. Сверху варварское нагромождение пространственной тригонометрии освещалось прерывистым мерцающим сиянием низкого серого неба, выглядевшего, как и горизонт, несколько неестественно: с равным успехом это небо могло быть огромным высоким потолком, например сводом циклопической пещеры.

На время Семен Петрович потерял дар речи. Он потрясенно озирался по сторонам, и в его голове, словно цифры в окошечках арифмометра, выскакивали только отдельные отрывочные восклицания: «Погулять… Лем… Иные миры… Но как же… Боже!»

Несмотря на ранний час, Лисовскому казалось, что смеркается прямо на глазах. Ни один звук не нарушал холодную тишину кристаллической долины. Семен Петрович судорожно кашлянул, но его кашель утонул в вязком молчании чуждого пространства.

Безумие какое-то.

Немного оправившись от первого шока, Лисовской протянул руку и с опаской потрогал ближайшую глыбу. Глыба была твердая, гладкая и чуть теплая на ощупь, словно отполированное дерево. Недоумевая по поводу происходящего, Семен Петрович попытался приподнять ее. Глыба отделилась от кучи на удивление легко. Не ожидавший этого пенсионер пошатнулся от своего чересчур сильного рывка и едва не упал — вес огромного кристалла не превышал ста граммов. Привстав, Семен Петрович без малейшего усилия швырнул его далеко в долину. Пролетев порядочное расстояние, полупрозрачная призма с едва слышным хрустальным звоном покатилась по склону, но не замерла у подножия, как можно было ожидать, а быстро заскользила вперед по граням других призм, взлетела, вращаясь, на соседний холм, соскользнула с него, не потеряв скорости, и вскоре скрылась из глаз, слившись с горизонтом. Потревоженные ее движением кристаллы потрескивали и кряхтели, словно полурастаявшие кубики льда в бокале.

Ноги Семена Петровича непроизвольно подогнулись, и он мешком опустился на острый гребень холма. Он совершенно не представлял, что ему теперь делать, как выпутываться из создавшегося положения. В полной прострации он обвел взглядом горизонт, изо всех сил надеясь увидеть признаки жизни в этом абсурдном мире, какой-нибудь заблудившийся вертолет, но вокруг абсолютно никого…

(…вторичные вихревые потоки спирального пространства-времени продолжали пронизывать шестимерную материальную конструкцию, порождая при этом самые неожиданные эффекты…)

…не было. Семен Петрович обернулся и едва не подпрыгнул от неожиданности: метрах в тридцати от себя, почти на вершине соседнего пирамидального холма, он увидел сидящего человека. Человек был невысок, худощав, он ссутулился и немного подался вперед, словно высматривая на горизонте что-то невидимое. Семена Петровича незнакомец не замечал, поскольку сидел к нему спиной.

— Эй! — Пенсионер привстал и закричал во все горло, чтобы привлечь внимание собрата по разуму.

Тот вскочил, как будто вспугнутый воплем, но так и не обернулся.

— Друг! Я здесь! — заорал Семен Петрович, торопливо карабкаясь на шатающийся наклонный выступ из косоугольных блоков, чтобы перебраться через гребень холма. Тот, другой, выждав несколько мгновений, словно желая убедиться, что дикие крики адресованы ему, болезненно передернулся всем телом и почему-то начал удирать вверх по разваливающемуся, оползающему склону. Семен Петрович опять крикнул: «Эй!..» — почти идеальный куб под его ногами повело в сторону, пенсионер нелепо взмахнул руками и упал на дно котловины, погребенный обрушившейся на него лавиной сталкивающихся призм, звенящих, словно гигантские хрустальные бокалы. К счастью, каждая глыба весила не больше картонной коробки из-под обуви, иначе Семен Петрович не пережил бы падения. Он даже не ушибся. Выбираясь из завала, Лисовской поискал глазами незнакомца. Тот лежал немного поодаль, слабо барахтаясь в аналогичной хрустальной гробнице. Семен Петрович нахмурился. Он перевернулся на бок — после паузы незнакомец сделал то же самое. Семен Петрович поднял руку — человек повторил этот жест. Семен Петрович щелкнул пальцами, тряхнул головой, заворочался — как бы после некоторых раздумий все его действия были повторены незнакомцем. Тогда Лисовской подслеповато сощурился и присмотрелся к беглецу внимательнее. Он узнал свои серые брюки, коричневый плащ и собственный коротко стриженный затылок. Сомнений не оставалось: перед ним было его, Семена Петровича, зеркальное отражение, какими-то неведомыми силами перевернутое на сто восемьдесят градусов и запаздывающее с ответным действием на две-три секунды.

Не без труда выбравшись на край ямы, Семен Петрович вяло помахал рукой одному из дальних холмов, после чего обреченно огляделся вокруг. Из бесчисленных низин множество невесть откуда взявшихся Семенов Петровичей, больших и маленьких, стоявших кто спиной, кто лицом, кто боком к оригиналу, трогательно приветствовали его точно таким же жестом.

Прошло около трех часов. Лисовской сидел в низине в окружении своих зеркальных двойников, уныло обхватив колени руками. Пять минут назад он прекратил бесплодные попытки выбраться из долины — сколько он ни брел по расползающимся под его ногами холмам, как ни пытался прибавить шагу, конца кристаллическому хаосу видно не было. Да и пейзаж ни капельки не изменился — ни через километр, ни через два. Все было абсолютно одинаковым: одинаковые неправильные пирамиды возвышались на равном удалении одна от другой, над головой нескончаемо тянулось одинаковое серое небо, одинаково переливался в глубине холмов жидкий мерцающий свет, так что Семену Петровичу стало казаться, что он ходит кругами. Ничего не менялось на этих мертвых…

(…ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ ХИЩНИК размеренно пронзал мириады совмещенных пространств, за одну десятимиллионную долю абсолютной секунды преодолевая по оси совмещения 3,8 х 10^48 килокубических парсеков и перемещаясь по шкале относительного времени на 4,6 х 10^36 мегавеков в прошлое. Квазиплазменное ядро ХИЩНИКА, размазанное по нескольким миллиардам вселенных в шестнадцати измерениях, стремительно таяло, пожираемое неумолимыми процессами волнового распада. Это было бы еще полбеды, но ХИЩНИК все больше и больше растягивался по оси абсолютных пространственных координат: теперь он уже находился в 1,3 х 10^74 мест одновременно. Все признаки указывали на то, что он испытывает зверский информационный голод. Непредвиденный флюктуационный всплеск согнал ЭНЕРГЕТИЧЕСКОГО ХИЩНИКА с привычной орбиты вокруг двойного звездного гиганта и повредил квазиплазменные контуры его оболочки, поставив под угрозу не только его дальнейший рост, но и само существование. Поддержать угасающую жизнедеятельность можно было лишь путем немедленного поглощения какой-либо малой энергетической системы с подходящими параметрами. ХИЩНИК миновал уже неисчислимое количество разнообразных миров, расположенных на оси совмещения, однако все они были пусты и безжизненны. Постепенно он начинал терять терпение. Пока повышенная нейтринная активность, вызванная флюктуацией, еще замедляла распад его тела, но волновые процессы понемногу набирали силу, расщепляя ХИЩНИКА на узконаправленные потоки лучистой энергии, мчащиеся со скоростью, в шесть с половиной раз превосходящей световую. Положение складывалось критическое.

Рис. А. Семякина

Внезапно что-то сместилось в относительном пространстве, и в одной из параллельных вселенных ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ ХИЩНИК различил слабую электромагнитную пульсацию. Это был запах добычи, и ХИЩНИК встрепенулся. Торопливо перестроив свое сознание для внепространственного броска, он начал поэтапное перемещение в мир, где заманчиво и аппетитно пульсировали невидимые контуры ничем не защищенной малой энергетической системы…)

…просторах. Семен Петрович поднял голову. Прямо перед ним в сером пасмурном небе завис странный медузообразный объект гигантских размеров, напоминавший раскаленное до красноватого сияния облако светящегося газа. Облако медленно проворачивалось вокруг диагональной оси и колыхалось, все время меняя очертания. Прикрыв глаза ладонью от яркого света, начитанный Семен Петрович пришел к выводу, что оно состоит из какой-то энергетической субстанции или плазмы. Ослепительные лучи временами отрывались от поверхности светового облака и падали в кристаллическую долину, вызывая вулканические извержения сполохов, встававших над холмами неровными гребнями северного сияния. Покрутив головой, Семен Петрович сообразил, что облако, оказывается, простирается во все стороны до самого горизонта, но при этом одновременно остается в своих первоначальных границах. Как это так выходит, Семен Петрович понять не смог, хотя и пытался.

То расползаясь, то сжимаясь, облако висело над долиной подобно огненному шару ядерного взрыва и, по-видимому, изучало сидевшего у подножия холма человека. Семен Петрович встал на ноги, мужественно выпрямился и стал ждать, что произойдет дальше, поскольку ничего другого в данной ситуации он предпринять все равно не мог. Однако время шло, а неопознанный летающий объект, вопреки утверждениям авторитетов научной фантастики, в контакт с человеком вступать не собирался. Постепенно пенсионер начал терять надежду и в конце концов решил, что это облако не имеет никакого отношения к инопланетному разуму и является каким-то местным феноменом наподобие пирамидальных холмов и миллионов Семенов Петровичей. Он отвел взгляд, и…

(…ХИЩНИК неторопливо изучал параметры малой энергетической системы, размышляя, каким образом лучше поглотить ее, чтобы излишки энергии не рассеялись впустую, а отложились про запас в квазиплазменной оболочке. ХИЩНИК не был обжорой, он никогда не исчерпывал ресурсы подобных объектов до конца, а забирал только пятую часть с тем расчетом, чтобы со временем малая система могла регенерировать свое астральное тело, однако сейчас ему было не до правил приличия: он расползался в пространстве и исчезал прямо на глазах. Убедившись, что других источников пищи в этой вселенной нет, ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ ХИЩНИК принял решение начать с соблазнительно мерцающих биотоков и протянул к малой системе наружные органы пищеварения…)

…в этот момент огненное облако пришло в движение. Его поверхность покрылась крупной рябью, и Семен Петрович в замешательстве увидел, как в его сторону стремительно движутся отделившиеся от облака огромные световые протуберанцы. Зрелище было жутковатым, и осторожный пенсионер боязливо попятился. Приблизившись на минимальное расстояние, потоки ослепительного плотного света обогнули человека по дуге и заключили его в пылающее кольцо диаметром метров в двадцать. Испугавшись по-настоящему, Семен Петрович отшатнулся, застрял ногой между призмами и упал навзничь. Что-то странное, происходило в его голове, как будто некий гигантский призрак аккуратно сдвинул ему крышку черепной коробки, вставил меж-, ду полушариями мозга соломинку для коктейля и начал не спеша потягивать через нее его мысли и чувства. Больно не было, но было настолько страшно и неприятно, что Семен Петрович схватился за голову руками. Он хотел крикнуть от ужаса, но внезапно с изумлением осознал, что не помнит, как это делается. Память, привычки, вкусы, рефлексы, навыки, чувство юмора — все это стремительно покидало Лисовского через проклятую соломинку, которой управляло пылающее в небе существо. Он уже не помнил ни названия города, в котором проживал три часа назад, ни фамилии своего лечащего врача, ни собственного отчества. В панике Семен Петрович с содроганием осознал, что через несколько минут подобной обработки от него останется только бездумная и бессловесная физическая оболочка. Собрав последние силы, он…

(…ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ ХИЩНИК блаженствовал…) …рванулся, и на этот раз ему удалось…

(…второй флюктуационный всплеск был гораздо сильнее первого. В отчаянии ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ ХИЩНИК попытался укрыться в кинематических контурах малой системы, которую с таким удовольствием употреблял мгновение назад, и ему это почти удалось, но неумолимый эффект Доплера вытащил его оттуда за хвост, заставив изблевать только что изъятую драгоценную информацию. В результате ХИЩНИКА отшвырнуло на противоположный край относительной оси пространственных координат, развернув его по темпоральной шкале так, что время для него потекло вспять. Третье измерение вышло из шестого и минуя астрономический ряд совмещенных пространств, устремилось к состоянию равновесия…)

…немного привстать. Кряхтя, пачкая локти и колени влажной глиной, Семен Петрович поднялся с земли. Беспечные воробьи щебетали над его головой. От пруда тянуло влагой и преющими водорослями. Похоже, это снова был Царицынский парк, хотя вот так сразу поручиться за это Лисовской не рискнул бы.

Поразмышляв, Сергей Петрович отряхнулся, подобрал валявшегося под скамейкой Лема и медленно побрел домой. Дома он напился крепкого чаю с черничным вареньем и лег в постель, чувствуя себя совершенно больным и разбитым. Однако к утру организм пенсионера настолько отдохнул, и окреп, что Семен Петрович сумел вспомнить почти все, что считал безнадежно уничтоженным проклятым энергетическим вампиром. В конечном счете, не получив никаких расстройств физиологического характера, Семен Петрович даже остался доволен неожиданным приключением. Теперь у него появилось новое забавное хобби увидев на улице пьяного дебошира или группу хамоватых подростков, он останавливается и, прикрыв глаза от удовольствия, начинает лакомиться через невидимую соломинку их избыточной энергией, после чего обессиленные хулиганы, удивляясь неожиданному упадку сил, разбредаются по домам. Разумеется, Семен Петрович лишнего себе не позволяет и забирает только пятую часть энергии, чтобы случайно не повредить интеллектуальному здоровью пациентов.

Семен Петрович никому не рассказал о своем странном приключении, чтобы не прослыть сумасшедшим. Перелистав гору специальной литературы, он так и не сумел обнаружить ни сведений о мире, в котором побывал, ни намеков на физические процессы, отправившие его туда. До сих пор он теряется в догадках, где был в то замечательное летнее утро и что там видел.

СЕРДЦЕБЫК

(Из цикла «Бестиарий города Мидиан»)

Прошу вас, благородные мидяне, расчехлите ваши бинокли: вот оно, мчится прямо на нас по оранжевым холмам пустынной долины, которую в древних манускриптах называют Армагеддоном, из его раскаленных ноздрей с шипением выплескивается жидкое олово, вздыбленный стальной загривок ощетинен тремя миллионами обоюдоострых бритвенных лезвий, в расширенных блестящих зрачках мерцает фиолетовое бешенство, вращающиеся кривые рога со свистом рассекают воздух, из-под ребристых подошв армейских ботинок разлетаются осколки раздавленных камней — вот оно, необъяснимое явление природы, изобретатель бесплодных желаний, тысячеликий кумир безумцев, великий Минотавр По Почте! Вот оно, самое омерзительное и ужасное чудовище, какое только в силах вообразить себе беспомощный человеческий разум! Вот оно, самое грандиозное событие нашей эпохи, подобного которому больше не способна породить эта ограниченная вселенная! Разъяренный сердцебык — подобное зрелище стоит нескольких лет нашей жалкой, никчемной жизни. Маэстро изначально динамичен, он внебрачное дитя энтропии, он демон космических аномалий, он не переставая бурлит в котлах двойных звездных систем, он выбрасывает в пространство свои бесчисленные протуберанцы, он свирепствует и кидает клич, он сокрушает шипастыми копытами необитаемые ледяные миры, оглушительно трубя при этом победную песнь невидимой линии оптического спектрального фокуса. Сейчас он собьет нас с ног, разорвет на куски и втопчет в жидкую грязь, но пока у нас еще есть девятнадцать секунд, чтобы как следует рассмотреть его.

С первого взгляда отчетливо видно, что разъяренный сердцебык в прыжке подобен отточенному лезвию ятагана либо пылающей янтарным серебром колеснице, летящей по небу. Его восьмиугольный силуэт обрамлен пульсирующей аурой непрерывного ликования. На лбу у сердцебыка находятся двадцать четыре синие косички, закрученные в поперечную красную полоску, — это символы его любимых футбольных клубов. Издалека хорошо слышно, как у него в груди ритмично бьется и пульсирует горячий ртутный термометр. В его многочисленных боковых глазницах бессмысленно сверкают плоские циферблаты часов, идущих назад. О сердцебык! Древние легенды утверждают, что раньше, еще до Начала Времен, этих тварей было гораздо больше — восемь. Они населяли Землю, любили друг друга, сталкивались в кровопролитных братоубийственных войнах, выращивали рис, топили корабли, строили атомные электростанции, устраивали ураганы, писали пьесы и никогда не фотографировались на позитивную цветную мелкозернистую пленку — это противоречило их религии. Однако Времена начались, и огненное племя серьезно поредело. Сердцебык, который раньше бороздил собой просторы Северного Ледовитого океана и ударом магнитного кулака шутя разбивал резиновые глыбы айсбергов, стал полуостровом Лабрадор; обитатель Патагонии однажды уснул с ячменным зерном во рту, а когда проснулся через восемнадцать тысяч лет, то уже давным-давно был старым высохшим пером, вложенным в пожелтевшую пергаментную книгу; африканец запил, отпустил длинную гриву, начал принимать ЛСД, слушать ранний «Пинк Флойд» и думать о снеге, а потом примкнул к пацифистам и маршем мира ушел с ними куда-то на Ближний Восток, где его следы благополучно и потерялись; тибетский сердцебык, любивший посещать на досуге Шамбалу и прыгать с вершины священной зороастрийской горы Джомолунгма, сломал себе копыто, очень расстроился и, чтобы немного успокоить расшатанные нервы, временно прикинулся скульптурной композицией «Лаокоон и С° борются со змеями», которая ныне экспонируется в Лувре; сердцебык, имевший охотничьи угодья под Калугой, пошел однажды погулять перед завтраком, поскользнулся, неосторожно упал в озоновую дыру, и больше его никто никогда не видел. Теперь вы понимаете, что данный экземпляр уникален, он абсолютен, поскольку это — последний сердцебык на нашей грешной планете. Уверяю вас, другого, подобного ему, нет и уже никогда не будет. Впрочем, если уж откровенно, то никогда и не было.

Но продолжим наблюдение за этим невероятным природным явлением. Если присмотреться внимательнее, можно сделать вывод, что оно не зверь, но и не человек, и даже не совсем человекозверь, и совсем даже не зверочеловек. Гораздо логичнее классифицировать его как факел квазиядерной битвы или тень бульдозера, беснующегося на дымящихся развалинах Помпей. Возможно, мы сравнили бы его с раскаленными плазменными языками, вырывающимися из сердца только что вспыхнувшей сверхновой звезды, если бы имели такую возможность, однако, как вы уже, наверное, поняли, такой возможности мы не имеем, ибо сердцебык не сравним ни с чем. Он — вопль первобытного экстаза, он — бокал освежающей искрящейся энергии, он — карманный властелин мира! Вот сейчас у нас есть редкая возможность понаблюдать за тем, как маэстро разрушает многоэтажный жилой дом. Он делает это настолько непринужденно и с таким размахом, что невольно закрадывается в душу сомнение: да полно, затрачивает ли мэтр хотя бы мизерные физические усилия для такого масштабного гала-представления? Не осуществляется ли оно само по себе, поддерживаемое и направляемое одним лишь магическим волеизъявлением великого гуру? Пожалуйста, пригнитесь, уважаемые мидяне, чтобы в вас не попали разлетевшиеся во все стороны куски железобетона. Теперь можете спрятать свои бинокли — сердцебык уже рядом с нами. Он трясет каменной головой и обдает нас жаром своих пылающих легких, в которых день и ночь тлеет жидкая сера, он роет землю десятками своих бронзовых клювов, он перебирает телескопическими ногами, он отрывает руки неосторожным кинооператорам, оказавшимся поблизости, — он явно выбирает, с кого из нас начать свою кровавую жатву. И вот благородное племя мидян обращается в бегство, мы бежим, однако это всего лишь бегство от самих себя, поскольку убежать от разъяренного сердцебыка не удавалось еще никому. Так давайте же сейчас, за несколько мгновений до того, как он настигнет нас и превратит в горсть беспорядочно кружащих в пустоте молекул, вознесем сугубую хвалу этому десятиклятому владыке всепоглощающего сомнамбулизма, этому триумфатору неизлечимых страстей, этому смиренному служителю безрассудного бешенства, этому люциферу из нервно-паралитического баллончика, этому барбитура…

Марина и Сергей Дяченко

ХУТОР

У этого вечера был привкус тухлятины. И сумерки сгущались гнилые.

Мотор заглох прямо посреди проселочной дороги. В салоне повисла тишина, чуть сдобренная шорохом шин. Дряхлый «альфа-ромео» восьмидесятого года прокатился по инерции несколько десятков метров, потом угодил колесом в выбоину и встал. До населенного пункта Смирново оставалось пять километров. Миша вышел из машины, подпер капот железной распоркой, осторожно подергал провода, потрогал пальцем клеммы аккумулятора. Снова сел за руль и снова включил зажигание. Стартер зачастил свое тик-тик-тик, но мотор не отзывался.

Стремительно темнело. Миша вытащил фонарь на длинном поводке, но даже подсвеченные веселеньким белым светом внутренности капота оставались все так же загадочны и темны.

— Дул бы ты отсюда, — сказали за спиной. Голос был молодой и нехороший; холодея, Миша обернулся.

Парень был под стать голосу — коренастый, коротко стриженный, с широкой, как бревно, шеей.

— Чего встал?

— Машина сломалась, — отозвался Миша как можно спокойнее и независимее.

Парень подошел. Заглянул в раскрытый капот. Неожиданно мирно предложил:

— Толкнуть?

Миша согласился.

Парень толкал как паровоз. На живой силе «альфа-ромео» проехал метров пятьсот, потом дорога пошла под гору и машина покатилась самостоятельно. Мотор молчал. Колеса подпрыгивали на выбоинах и кочках, инерция быстро гасла, но автомобиль еще катился, когда фары выхватили из темноты человеческую фигуру. Миша инстинктивно тормознул.

Парень, Мишин добровольный помощник, стоял теперь перед ним на обочине, и никакими естественными причинами невозможно было объяснить его появление здесь, на пути машины, которую он же минуту назад разогнал с горы.

— Ну что, не заводится? — спросил парень.

Миша облизнул сухие губы.

— А нечего всякую рухлядь по нашим дорогам гонять, — наставительно сказал парень, и Миша, несмотря на страх, обиделся: как можно называть рухлядью бордовый, еще бодренький с виду «альфа-ромео».

— Пошли, — со вздохом сказал парень.

— Куда? — шепотом спросил Миша и взялся за ручку, готовясь в случае необходимости быстро поднять стекло.

— Он заглох! — крикнули откуда-то из-за спины. Миша обернулся.

Коренастый парень рысью приближался к машине. Он был точная копия первого, вернее, это второй, повстречавшийся на обочине, был копией Мишиного добровольного помощника. У Михаила отлегло от сердца: близнецы.

— На хутор пошли, — сказал тот, что был впереди.

— Оно ему надо? — пробормотал тот, что толкал машину. — Может, до Смирнова дотянул бы.

— Не дотянет, — сказал первый. — Разве что до самого Смирнова толкать?

И оба посмотрели на Мишу. Совершенно одинаковые, словно единое раздвоившееся существо.

* * *

Над столом, в переплетениях винограда, светилась лампочка в подвижном шлейфе мошек, ночных бабочек, прочей летающей живности.

Хозяина звали Анатолий. Отчества он не сказал, наоборот — просил называть его просто Толей, но на такое панибратство у Миши не хватало духу. Так называемый Толя был немолод, сухощав, под два метра ростом, с печатью давней властности на угрюмом загорелом лице. Так, наверное, выглядят императоры в изгнании или партийные боссы на пенсии. Во всяком случае, имя «Толя» шло ему не больше, чем жирафу розовый бантик.

Коренастых близнецов звали Вова и Дима, и, вопреки Мишиному предположению, они не были сыновьями хозяина. Ни сыновьями, ни племянниками, а кем они приходились одинокому хуторянину — неведомо. Не то гости, не то наемные рабочие. Миша и не пытался понять.

Молчаливая женщина Инна не была хозяину ни женой, ни подругой. Скорее домработницей, но Миша и в эти отношения не собирался вникать. Не его дело.

Зато говорливая женщина, явившаяся на хутор из Смирнова, была здесь желанной гостьей, и в разговоре это неоднократно подчеркивалось. Женщину звали Прокофьевна, она была старше всех, но и веселее всех — округлая, подвижная, с румяным морщинистым лицом. Именно она, а не хозяин доброжелательно расспрашивала Мишу обо всех его дорожных неприятностях, цокала языком, сочувственно кивала:

— Ну, обычное дело, я с мужиками поговорю, у нас механизаторы знаешь какие, на честном слове наловчились ездить, потому как запчастей нет, соляры нет, а работать надо.

— Так то трактор, — сказал близнец Вова в синей футболке. — А это «альфа-ромео».

— Какая разница? — удивился близнец Дима в зеленой рубашке. — Лишь бы руки у человека были вставлены как надо.

— У меня не как надо, — на всякий случай сказал Михаил.

— Так зачем же рисковать и ездить в одиночку? — спросил Анатолий.

Его манера говорить заметно отличалась от речи остальных. Точно, бывший партийный босс, подумалось Мише.

— Еще повезло тебе, — сказал Вова, — что не в лесу заглох. А то ночевал бы под сосенкой.

— Повезло, — легко согласился Миша. — Приключение.

А про себя подумал: упаси меня боже от таких приключений. Хорошо еще, что поехал без Юльки.

— Я пойду, — после недолгого молчания сказала, наконец, Прокофьевна. — Поздно уж, Толечка, спасибо тебе за угощение, когда уж ты к нам выберешься…

— Выберусь, — пообещал Анатолий.

Таким тоном и Миша говорил случайным приятелям: созвонимся… И все прекрасно понимали, что никто никому не позвонит. Прокофьевна боком вылезла из-за стола — скамейки были вкопаны в землю. Вова и Дима вскочили, как по команде. Анатолий поднялся, пошел провожать к калитке. Молчаливая женщина Инна принялась убирать со стола.

— Может быть, еще чаю?

— Ага. — Миша поспешно кивнул. — Сейчас я только прогуляюсь…

Тропинка была узенькая, а трава вокруг росистая, шаг вправо, шаг влево — и кроссовки мокрые, хлюп-хлюп.

— Счастливо, Прокофьевна, — сказал хозяин от ворот. — Малым привет передавай.

— Счастливо и тебе. Спасибо.

— Сама понимаешь — не за что.

Прокофьевна хотела еще что-то сказать, запнулась, будто смутившись, вышла за ворота и зашагала по дороге. Глядя ей вслед поверх невысокого забора, Миша поразился, как это ей не страшно. Дорога через лес, километров пять, ночь кругом… И близнецы эти — ну хоть кто-нибудь догадался проводить!

Невольно задержав дыхание, Миша потянул на себя деревянную дверцу с сердечком.

Небо закричало. Крик был острый и направленный, крик был подобен иголке, и, нанизанный на ледяное острие, Миша на мгновение ослеп и оглох. Болезненной судорогой перехватило живот, и чудо еще, что, потеряв равновесие, Миша не свалился в поганую яму.

Крик иссяк. Миша на ощупь выбрался из сортира.

Возвращаясь по узкой тропинке, он несколько раз оступился, так что кроссовки, конечно, промокли. Еще простудиться недоставало.

За столом сидел один Анатолий. Близнецы куда-то сгинули, Инна мыла посуду. Мишина чашка стояла полная и уже чуть-чуть остыла.

— Эй, что это кричало? — спросил Миша как можно веселее.

Инна не обернулась. Анатолий пожал плечами:

— Птица, наверное…

* * *

На рассвете Инна села на велосипед и поехала в село за хлебом. Вова и Дима красили сарай, Анатолий оставался в доме; на столе дожидались стакан молока, кусок сыру и ломоть хлеба. Миша позавтракал без аппетита — ночь выдалась нервная, душная, раскладушка досталась продавленная, сны приходили нехорошие. Машину дотолкали и даже завели в ворота. Все утро ушло на возню с ней. Ни запах леса, ни солнце, ни живописное хозяйство Анатолия не смогли поднять настроение. В чем суть поломки, Миша так и не понял, хотя и провел несколько часов то копошась под крышкой капота, то листая авторитетную книгу «Иномарки».

К обеду, когда Михаил совсем устал и отчаялся, вернулась Инна, причем явно не в духе.

— Что-то случилось?

Инна кивнула, не глядя. Позвала, обращаясь к раскрытому окну на втором этаже:

— Толя!

Хозяин высунулся до пояса:

— Что?

— У Прокофьевны инфаркт, — буднично сообщила Инна. — Похороны завтра.

Из-за сарая вышли одинаковые Вова и Дима в одинаковых белых майках, только у одного в руках была малярная кисть, а у другого — валик.

— Как же так? — беспомощно спросил Миша. После слов Инны прошла уже целая минута, и считать, что ослышался, больше не имело смысла.

— Ай-ай-ай, — сказал, кажется, Вова. — Жалко.

Анатолий, ни слова не говоря, прикрыл шторы. Через несколько секунд его высоченная фигура обнаружилась на пороге.

— В котором часу похороны?

— В два, — сказала Инна.

— Так, — сказал Анатолий.

Миша закрыл капот. Побрел к дому, сел на краешек скамьи.

— Так, — повторил Анатолий. — Ты с невесткой говорила насчет поминок?

— Да. — Инна кивнула. — Продуктов не надо. Денег я дала.

— Она что, болела? — не к месту спросил Миша.

Анатолий вздохнул:

— Да нет, здоровая баба, ты же видел. Жизнь — такая штука… Машину починил?

— Нет, — сказал Миша тихо. — Я вообще не знаю, что с ней. Все в порядке, а не заводится… Я думал помощи попросить, ну, у водителя какого-нибудь, механизатора…

— Организуем тебе механизаторов. Ладно, давай обедать.

И сели за стол. Разговор сперва был все о Прокофьевне — какая она славная тетка и как ее родственники теперь будут делить наследство. Оказывается, младший сын Прокофьевны уже три месяца сидел в тюрьме, приближался суд, и по всему выходило, что парню впаяют по первое число. Пьяная драка со смертельным исходом. От Прокофьевны разговор свернул на хозяйственные темы; реплики раздавались все реже, под конец обеда слышно было только звяканье вилок да сипение закипающего чайника.

Миша гонял мух, кружившихся над столом, и тупо думал о том, что еще вчера вечером Прокофьевна сидела на этой вот скамейке, напротив. И обещала помочь Мише с машиной. И еще думал, что любой ценой нужно добраться до телефона и позвонить Юльке и маме. Потому что скрыть «приключение» уже не удастся, они будут ждать его уже сегодня вечером. Плохо. С маминым-то сердцем, с Юлькиной фантазией…

После обеда Анатолий неожиданно позвал всех к себе. В его комнате обнаружилась видеодвойка «Панасоник». Расставили скрипучие стулья, уселись перед экраном, и хозяин вытащил из старого комода кассету с суперновым голливудским боевиком, отчего у Миши сам собой разинулся рот — фильм только что вышел. Каким образом кассета попала к Анатолию, оставалось только гадать.

Близнецы смотрели кино по-детски азартно, Инна — равнодушно, а хозяина Миша не видел, потому что тот сидел за спиной. Наконец изрядно потрепанные герои остались наедине, и на фоне их затянувшегося поцелуя по экрану поползли титры.

— Класс, — сказал Дима.

Вова потянулся, хрустя суставами. Миша вспомнил, где он находится, и на душе сделалось сумрачно.

— Спасибо. — Он поднялся. — Ну, я в село схожу, пока светло, может быть, договорюсь с кем-нибудь, чтобы машину посмотрели…

— Сегодня уже ничего не будет. — Анатолий отдернул штору, впуская в комнату умиротворенное вечернее солнце. — Сегодня все уже за упокой пьют.

— А… — только и смог сказать Миша. — Но… мне еще позвонить надо.

— С почты, — сказала Инна. — Только почта до четырех. Опоздал.

* * *

Вечером он ни с того ни с сего вспомнил вчерашний крик и покрылся мурашками. Долго стоял, глядя в темное небо; ровно сутки назад Прокофьевна попрощалась с Анатолием и ушла по дороге через лес. Может быть, Прокофьевна тоже ЭТО слышала и испугалась? И умерла от инфаркта?

Жалко Прокофьевну… которую он видел раз в жизни. Все равно жалко.

Миша подошел к машине, залез внутрь, положил руки на руль. Помедлил и включил зажигание, в глубине души надеясь на чудо. Вот сейчас рявкнет мотор, и можно будет ехать. Прямо сейчас, в ночь. А то почему-то кажется, что с маленького лесного хутора уже не выбраться никогда…

Чуда не произошло. Надрывался стартер, мотор молчал. Аккумулятор заряжен, цепи в порядке, машина не заводится. Не стоило называть машину «ромео», это имя приносит несчастье.

Прямо перед лобовым стеклом пролетела птица. Миша успел различить смазанное движение, свист рассекаемого воздуха… И несколько секунд сидел напрягшись, будто ожидая повторения вчерашнего вопля.

Тишина. Только шум сосен.

* * *

Даже лежа в гробу, Прокофьевна казалась веселой. Так застыл на лице рисунок морщин — на улыбку. Наверное, она действительно была замечательной теткой. Не зря о ней плакало все село. Впрочем, «все село» насчитывало от силы человек сто. Детей почти не было, и те не малыши — школьники. Одна-единственная кроха оказалась не местной — внучатой племянницей Прокофьевны, привезенной родителями по случаю поминок.

Село плакало и пило; во дворе немаленького дома рядами стояли дощатые столы. Миша заставил себя хлебнуть самогону из мутной граненой стопки, потом выбрался из скорбной жующей толпы и поспешил на почту.

Улицы стояли пустые — ни людей, ни собак, ни скотины. Дома жили через один — половина зияла выбитыми окнами, в палисадниках царствовал пырей. Пыльное помещение почты было густо наполнено жужжанием осоловевших мух; пахло, против ожидания, не сургучом, а застарелым куревом. Фанерные стенки единственной телефонной будки едва держались.

Телефон сперва молчал, потом трещал, наконец соизволил дать гудок. Вслушиваясь и обмирая, Миша набрал номер; почему-то он был уверен, что не прозвонится.

Юлька ответила сразу. Засмеялась и заплакала одновременно; так и есть, они ждали его и не дождались. «Слава богу, слава богу… Как ты? Где ты? Здоров? Честно скажи… А? Что? Заглох? Говорили тебе, ну почему ты никогда не слушаешь… У тебя деньги еще остались? Что ты ешь? Скажи хоть, где это, где ты застрял, как тебя оттуда вытягивать…»

— Не надо! — кричал он в трубку, удивляя любопытную телефонистку, которая развлечения ради прослушивала разговор. — Не беспокойся, я починю машину и поеду… завтра! Я устроился тут… на квартире… Не беспокойся и маму успокой! Я не знаю, удастся ли еще раз перезвонить… Юлечка, все в порядке, вы не волнуйтесь!

Он хотел еще что-то сказать — но связь, разумеется, оборвалась. Телефонистка глядела на него с сочувствием; он расплатился и вышел на улицу.

Михаил нашел гаражи и даже договорился с каким-то парнем насчет ремонта машины, но через минуту парень куда-то пропал, а через полчаса обнаружился на поминках — уже «теплый». От злости и разочарования Мише хотелось врезать кулаком по забору, но он все-таки удержался и не врезал. Неудобно — поминки, у людей горе…

Ему снова поднесли поминальную чарку. Он поперхнулся, пролил, допил через силу. Опустился на подвернувшийся чурбачок, стал слушать разговоры.

Об усопшей уже все сказали. Теперь болтали кто о чем, но главным событием, оказывается, было возвращение из тюрьмы какого-то Игорька. Напрягшись, Миша сообразил, что это и есть непутевый сын Прокофьевны, тот самый, которому светил здоровенный срок и которого нежданно-негаданно выпустили. Нет, не на похороны матери. Вообще выпустили: дело, говорят, закрыто и суда, говорят, не будет. Вот так. А Прокофьевна дня не дожила. Да, вот жизнь-то… Миша сидел, медленно пьянея от единственной чарки. Отчего-то вспомнилась ночь, тропинка к сортиру, голоса у ворот, длинная тень Анатолия и маленькая круглая — Прокофьевны.

«Счастливо и тебе. Спасибо…»

Миша вздрогнул.

Анатолия с его баскетбольным ростом невозможно было потерять в толпе. Вот и теперь — он поднялся из-за стола, но не стал протискиваться боком, а просто перешагнул через скамейку. Двинулся к выходу, высоченный, чуть сгорбленный, по обыкновению мрачный, даже, как показалось Мише, злой.

И что примечательно, на его пути пьяненькие сельчане расступались. Поглядывали с непонятным выражением. Со страхом, может быть, а кое-кто с неприкрытой ненавистью. С минуту он размышлял, не остаться ли на ночь в селе.

Потянул носом густой запах перегара, подумал-подумал, вздохнул и побрел за Анатолием.

* * *

Вечером он изучал книжку «Иномарки» на крыльце, при свете лампочки, что тускло выглядывала сквозь плети дикого винограда. Близнецы Вова и Дима о чем-то негромко спорили неподалеку, и, прислушавшись, Миша понял, что один учит другого по-особенному завязывать шнурки. Очень длинные шнурки, которые должны многократно обвиваться вокруг голени, «вот так, шесть крестов, понял?».

Странные ребята… Миша тряхнул головой. Постарался сосредоточиться, но мешала тоска. Ясно ведь, что из проклятой книги ничего не вытрясешь, надо искать сведущего человека, а день снова прошел впустую, время вязкое, как смола, и снова кажется, что придется сидеть под этой лампочкой до самой смерти…

Инна уже спала. Здесь привыкли ложиться рано; вот и близнецы убрались с крыльца. Вова чистил зубы, дребезжа рукомойником, Дима развешивал на веревке рубашки.

— Слышь, постоялец, когда будешь ложиться, лампочку над столом выключи, добро?

Миша кивнул. Раскладушку он предусмотрительно вытащил в сад, чтобы, по крайней мере, не маяться от духоты. А комаров переживет как-нибудь, намажется «Рейдом» и переживет.

Неслышно подошел Анатолий. Сел напротив, заглянул в оставленную Мишей книгу. Скептически поджал губы:

— Договорился с мастером?

— Они все пьяные, — сказал Миша нехотя.

Анатолий пожал плечами:

— Повод был.

— Я вас прошу, — Миша замялся, — вы… ну, вы тут всех знаете… Может быть, вы мне… порекомендуете, к кому обратиться?

Анатолий помолчал. Вытащил пачку сигарет, предложил Мише, получив отказ, удовлетворенно кивнул. Закурил, сцепил на столе длинные пальцы:

— Видишь ли, мои рекомендации здесь не особенно ценятся. Придется тебе самому искать.

Миша вспомнил, какими взглядами награждали Анатолия сельчане. Но ведь Прокофьевна ходила на хутор охотно и часто и, похоже, водила с хозяином дружбу.

— Жалко Прокофьевну, — сказал Анатолий, будто прочитав Мишины мысли.

— У нее сына из тюрьмы выпустили, — сказал Миша. — Может быть, она за сына переживала, и оттого инфаркт. А сын, оказывается, был невиновен…

— С чего ты взял? — удивился Анатолий.

— Ну, выпустили же и дело закрыли…

Анатолий глубоко затянулся, поднял глаза к лампочке, струей дыма разогнал стаю летающей мелочи:

— Может, и так. Но Прокофьевну жалко.

Помолчали.

— Я вам тут не в тягость? — робко спросил Миша. — Я хотел бы заплатить… за постой, так сказать…

Анатолий повел бровью — ерунда, мол.

— Только застрял я крепко. Если машину не удастся починить… не знаю, что и делать. Бросить ее не могу, год потом расплачиваться… Разве что на буксир взять, но кто согласится… — Он запнулся.

— Значит, так. — Анатолий встал. — Завтра с утра бери Димкин велосипед, поезжай в село, договаривайся. Смело обещай бутылку — у меня есть. Починят тебе машину, только впредь железной дорогой пользуйся, с твоей-то удачей… Понял?

Миша неуверенно улыбнулся.

Ночью приснилась Юлька.

* * *

Он нашел в селе некоего Антоныча, мастера, о котором все в один голос твердили, что он «по железу». Наверное, это о нем говорила покойная Прокофьевна — «без запчастей и топлива, на честном слове». Антоныч согласился посмотреть Мишину машину и за соответствующую плату починить.

Мастер приехал после полудня на велосипеде, сквозь зубы поздоровался с Анатолием и без лишних слов приступил к работе; возился примерно час, ощупывал, измерял, прозванивал цепь, удивленно хмурился. Наконец, вытирая руки тряпочкой, сообщил, глядя в сторону:

— Не знаю я, парень, что тут такое с твоей тачкой. Был бы трактор — починил бы… А то ж иномарка.

— А… отбуксировать куда-нибудь? — спросил отчаявшийся Миша. — В райцентр?

Мастер подумал. Покачал головой:

— Да кто ж возьмется? — И, оглядевшись, добавил вполголоса: — Ты, чем дурью маяться, попроси хозяина своего. Пусть заведет.

— Так он же не умеет, — сказал Миша, удивленный. Анатолий не раз признавался, что автослесарь из него никакой.

— Ну не умеет так не умеет…

Антоныч хмуро отказался от платы, вскочил на велосипед и укатил обратно в село.

Миша поехал следом. Долго петлял пустыми улицами, никак не мог найти почту, а найдя, не сумел дозвониться. Единственный телефон мертво молчал, телефонистка честно старалась, но в результате развела руками:

— Завтра приходи…

Он дал домой телеграмму: «Цел здоров задерживаюсь». И пошел изучать расписание местных автобусов.

Автобус был один и ходил обычно два раза в день, но касса была закрыта, и бабушка на скамеечке терпеливо объяснила приезжему, что единственный автобус сломался, и когда его починят, неизвестно. Миша побродил по улицам, надеясь высмотреть у кого-то во дворе машину и Договориться с хозяином, но во дворах попадались только свиньи, а водитель единственного раздолбанного «Запорожца» наотрез отказался от роли извозчика. Даже за большие, на Мишин взгляд, деньги.

По дороге на хутор его обогнала попутка. Первая машина на трассе за несколько дней; Миша закричал, замахал рукой и налег на педали, но смердящий самосвал как ни в чем не бывало катился дальше, зато Мишин велосипед попал колесом в выбоину и заработал «восьмерку».

Пришлось оправдываться перед Димой.

— Будешь ужинать? — спросила Инна. Миша вяло согласился.

По вечерней росе Вова и Дима выкашивали поляну. Миша разговаривал с ними как с одним существом.

— Ребята, не хотите продать велосипед?

Одинаковые парни переглянулись.

— Мы не торгуем вообще-то, — раздумчиво сказал один.

— Если только в обмен на твою тачку, — лукаво усмехнулся другой.

— Так она же все равно не ездит! — возмутился первый.

— Зато там кресла удобные, — мечтательно сообщил второй.

— Я свой велик не дам, — нахмурился первый.

— Велики нам самим нужны, — подвел черту второй. И оба снова принялись косить, будто не было разговора.

Миша вернулся к дому. Походил вокруг машины, сел за руль, закрыл глаза.

Устал.

Хотя ничего страшного не происходит. Застрял. Но не среди леса, не среди моря, а у людского жилья. Вон, Анатолий всю жизнь так живет и не знает, наверное, что это за тоска — хутор, дорога через лес, полупустое село…

Обычная, повседневная жизнь. А такое чувство, что ты уже умер. Миша вздрогнул. Почему-то вспомнил Прокофьевну.

* * *

Потные Дима и Вова враждебно молчали за столом. Видимо, ощущали себя чуть виноватыми и, во избежание мук совести, перекидывали едва наметившуюся вину с больной головы на здоровую, то есть на Мишину невезучую голову.

Впрочем, близнецы быстро поужинали и ушли в дом. Интересно, почему они почти не бывают в селе, вяло подумал Миша. Молодые ведь парни… А как же девушки, танцы, все такое?

— Толя… — Миша впервые решился назвать хозяина уменьшительным именем. — Я не знаю, что мне делать.

Анатолий привычно сплел пальцы, откинулся на деревянную спинку. Инна молча поднялась, собрала стопкой грязную посуду, налила горячей воды в жестяной таз.

— Что, опаздываешь куда-то?

— Уже опоздал, — признался Миша. — У моей мамы сердце… неважное. Ей ну никак нельзя… чтобы… а они волнуются, конечно. Они с Юлей. С моей женой.

— Так ты женат? — удивился Анатолий.

— Да. — Миша занервничал. — То есть… У нас свадьба через две недели… уже через полторы. А машина чужая. Я взялся перегнать.

— Сглупил, — задумчиво сообщил Анатолий.

— Я знаю! — горячо согласился Миша. — Сглупил, да. Но она же на ходу была! Заводилась как миленькая… А мне очень деньги были нужны.

Инна шумно вздохнула. Взяла со скамейки полотенце, ушла в дом.

— А зачем ты меня уговариваешь? — помолчав, спросил Анатолий. — Разве я могу тебе чем-то помочь? Садись на автобус, поезжай к поезду, объясняй своим нанимателям, что «ромео» свою арию отпел. Пусть едут с буксиром, забирают. У меня ничего не пропадает.

— Так свадьба же, — безнадежно сказал Миша.

Анатолий поднял лицо. Жесткое, даже злое. Миша напрягся.

— Свадьба, парень, это не похороны. Можно отложить. Машина — не ребенок. Можно бросить. Все можно. Прокофьевну помнишь? Боялась не дожить до того дня, когда Игорька из тюрьмы выпустят. Потому что Игорьку девять лет светило. И не дожила бы… ну а вышло — так и так не дожила. Но это хоть понятно. Это мать. А ты… — Он запнулся. Испытующе уставился на Мишу.

На лице его лежала будто подвижная сетка тени. Это метались, облепив лампочку, мелкие крылатые твари. В чашке остывшего чая отражалось темное небо и подсвеченные листья винограда.

Миша представил, как мама отсчитывает в стакан остро пахнущие капли. Тридцать… Сорок… Выпивает залпом. Хотя тревожиться в общем-то не о чем. Он взрослый, он дозвонился и телеграмму дал. А с «нанимателями»… вот это плохо. Ничего им объяснить не получится, за этот железный хлам с него снимут и шерсть, и шкуру.

— Я бы что угодно отдал, чтобы эта дрянь все-таки завелась, — сказал он с нервным смешком. — Вся поездка идиотская — сперва меня чуть не ограбили, потом чуть не надули, потом застрял…

— Все, что угодно — это как? — после паузы спросил Анатолий.

Высоко в небе шумели сосны. На стол шлепнулась серая бабочка с обожженными крыльями.

— Ладно. — Анатолий коротко вздохнул и сощелкнул неудачницу на землю. — Ладно… хорошо. Может быть, ты прав, это такая мелочь… какой-то там мотор. Старая машина. Зато для тебя это важно… важно?

Миша вздохнул.

Анатолий сцепил пальцы:

— Прокофьевну угораздило… прямо, можно сказать, на твоих глазах. Вытащить сына из тюрьмы. Пять лет жизни. А ей, как выяснилось, оставалось меньше, чем пять лет. Она отдала все без остатка. Игорек вернулся. Ты видел этого Игорька?

Миша молчал. Лампочка чуть покачивалась, бесформенные тени двигались, придавая странному разговору привкус нереальности.

— Стоит этот паскудный Игорек пяти лет жизни? А?

Миша молчал.

— Поедешь как миленький автобусом, — задумчиво сказал Анатолий.

Миша молчал.

— Что, трясти тебя будут, деньги выбивать? Займешь денег, приедешь сюда с тягачом. Свадьба сорвется? Так не бросит же тебя невеста, а если бросит — туда ей и дорога… Мать волнуется? Так ты ж звонил! Здоровый парень… Сколько тебе лет, кстати?

— Двадцать, — сказал Миша сухими губами.

— И кажется, что сто лет впереди? Бесконечность? Вот ты пять лет своей будущей жизни отдал бы не глядя?

— Пять лет? — спросил Миша. Помолчал. Неуверенно улыбнулся. — За то, чтобы тачка завелась? Пять лет?!

— Жалко. — Анатолий кивнул. — Хорошо, пяти лет тебе жалко. Правильное решение… А месяц? Месяц жизни? Всего-навсего?

Невозмутимый хуторянин подался вперед, глаза его блестели. Еще и сумасшедший, устало подумал Миша.

Вспомнил эту самую Прокофьевну. И вспомнил непонятно чей ночной крик, тот самый, от которого сердце прилипло к пяткам. Некстати вспомнил — озяб.

— Да запросто, — сказал почти весело. — Месяца не жалко. Тот старик, которым я буду, больной, разбитый… А вдруг, — он поежился, — и парализованный? Лишний месяц страданий…

— Дурак, — холодно отрезал Анатолий.

Встал и ушел к воротам.

Миша остался за столом один — будто оплеванный. Сделалось стыдно. Сделалось гадко, как от пошлой шутки. И пришла злость на Анатолия, да такая, что хоть уходи, не оглядываясь, по ночной дороге, как несколько дней назад ушла Прокофьевна…

Ночью приснилась Юлька.

* * *

С помощью Вовы и Димы он вытолкал машину за ворота. Потом сел за руль, и близнецы сперва затолкали машину на горку, а потом спихнули под уклон. Горка была не то чтобы крутая, но длинная, и у машины имелся шанс разогнаться.

Опять ничего не вышло. Мотор не подумал даже чихнуть; машина долго катилась в траурной тишине. Миша сперва суетился, потом перестал, только смотрел на дорогу перед собой и повторял себе под нос:

— Что же ты делаешь, «Рома»… Что же ты, зараза, творишь…

«Рому» начало трясти на колдобинах, и Миша притормозил.

Так. Вернулись, откуда пришли. Несколько дней назад Михаил радовался, когда сдохшую тачку удалось закатить во двор. Теперь «Рома» снова стоял посреди проселочной дороги, по которой почти не ездят машины.

Миша выбрался из автомобиля и сел на обочину.

День прошел в ожидании; пропылил бензовоз и не остановился. Не остановился грузовик с коровой в кузове; облепленный грязью старинный «бобик» внял Мишиным жестам и притормозил, но помочь не смог. Водитель покопался у «Ромы» под капотом и отступил:

— А, старье… И аккумулятор, кажется, сел…

«Бобик» торопился, потому отбуксировать «Рому» взялся только до хутора. Близнецы молча открыли перед Мишей ворота.

Смеркалось.

Где-то в лесу хлопали крылья. Закричала птица — далеко, но прочувствованно. Возможно, ее поймали.

Анатолий сидел за столом и пил. Миша впервые видел его за рюмкой — кажется, даже на поминках Прокофьевны двухметровый хозяин хутора только пригубливал.

— Садись… не бойся, поить не стану. Самогон дрянной…

Миша сел на край скамейки. Есть хотелось до головокружения. На блюде веером лежали маринованные огурчики, ломтики ветчины, хлеба, сыра.

— Ешь…

Следовало, наверное, отказаться, но Миша не смог.

— Странный ты парень. — Анатолий вздохнул. — Беспомощный. Простого дела сделать не можешь.

Миша задержал дыхание — и не поперхнулся. Как можно тщательнее прожевал соленую ветчину.

— Надоел ты мне, а выгнать жалко, — пробормотал Анатолий. — Ладно, отдавай месяц жизни. Заведется твоя тачка. Ну?

— Берите месяц, — сказал Миша, давясь хлебом. — Мне не жалко.

Хотел добавить: «Вы мне тоже надоели», но не стал.

Анатолий опустил на стол тяжелый кулак так, что подпрыгнуло блюдо.

— Ладно. Иди! Заводи!

Миша поморщился. Но встал, сунул руки в карманы, побрел к машине. Сам не зная зачем. Через темный двор, по траве, по росе, так что заскорузлые уже кроссовки сделались тяжелыми, как два ведра воды…

Закричало небо.

Уже знакомая ледяная иголка нанизала Мишу на себя, болезненно поджался живот, и захотелось срочно посидеть в кустах. Миша споткнулся и упал на четвереньки.

И крик ушел.

Джинсы промокли, но, по счастью, только на коленях. Скрежеща зубами, Миша поднял грязный кулак и погрозил ночному небу. Чертовы совы… «Альфа-ромео» молочно светился в темноте. Миша бездумно открыл дверцу, сел за руль, обхватил себя за плечи.

Автоматически повернул ключ.

Тик-тик-тик… Тр-р-р!

С полоборота завелся мотор. Запрыгал руль, вся машина затряслась, требуя движения, газа, скорости. Мишина рука испуганно дернула ключ обратно.

Мотор послушно замолчал. В салоне воняло выхлопным газом. Трясущейся рукой он повернул ключ снова, будто юный взломщик, впервые идущий на дело.

Мотор подхватился на второй секунде. Мотор работал, приглашая в путь, а Миша сидел за рулем и долгих десять минут чувствовал себя мальчиком, выигравшим в лотерею билет в Париж.

Потом вылез наружу. Мотор работал; машина нетерпеливо вибрировала.

Скорее забрать свой рюкзак. Кинуть на заднее сиденье… Не ждать утра, тогда к полудню он будет уже дома…

Он споткнулся. Замедлил шаги. Остановился. Пошатывась, вернулся к машине. Мотор работал.

Миша оглянулся — туда, где покачивалась среди веток единственная голая лампочка, где сидел за дощатым столом очень высокий сгорбленный человек. Бутылка мутной жидкости перед ним опустела наполовину.

И пришел страх.

…Воющая «скорая помощь», плитки больничного пола, и на нем раздавленный шприц. Темная лужица. Башня-капельница, серый в трещинах потолок. Все…

Мотор работал.

— Да заткнись ты! — Миша повернул в гнезде ключ; стало тихо-тихо, только комар, залетевший в машину и уже нанюхавшийся выхлопов, жалобно звенел под ветровым стеклом.

Миша испугался, что мотор умолк уже навсегда и чудо убито.

Новый поворот ключа.

Тик-тик-тик. Р-р-р-р!

Миша закусил губу и побрел к дому. Где-то на полдороге у него потемнело в глазах.

* * *

— Ты дыши, — сказал Анатолий. — И голову держи повыше. И просто спокойно посиди. Вот так.

Миша пил холодную, до ломоты в зубах, воду. В воде плавали сорок капель валерьянки.

— Ехать в ночь тебе не надо. Въедешь в колдобину, разобьешь рыдван до состояния хлама… он и так, правда, хлам. И не берись больше за такие дела.

Миша послушно кивнул, отчего голова закружилась с новой силой.

Анатолий принял из Мишиной руки опустевший стакан. Валерьянка воняла на всю комнату.

— А есть такие, которым на все наплевать, — тихо сказал Анатолий. — Жили-жили, померли… Пока молодой, всего хочется. Жизни много. — Он засмеялся. — Так?

Миша проглотил слюну.

— Не бойся. — Анатолий усмехнулся. — Я пошутил спьяну. А у твоей тачки контакты окислились… Наверное. Нет, ты не дергайся, теперь она будет заводиться. Безотказно.

Миша сжал зубы.

Страх не отпускал. Страх непоправимой ошибки.

* * *

Тридцать дней — это ведь не тридцать лет, правда?

Миша выехал на рассвете. «Рома» завелся с полоборота.

Поднималось солнце. В приоткрытое окно дул лесной ветер, не знавший ни выхлопов, ни гари, и к его запаху упоительно примешивался дух живой, исправной машины.

Миша вырулил на шоссе. И вдавил педаль в пол, наслаждаясь скоростью. Движением ради движения.

А потом испуганно притормозил. Снизил обороты, охотно пропуская торопыг, без сожаления провожая взглядом сиюминутных победителей, которые доберутся до цели раньше. По крайней мере, сегодня. А он, Миша, слишком любит жизнь. Опять-таки сегодня.

А вчера ему было страшно из-за проданных тридцати дней. Но тридцать дней — это не тридцать лет…

В жизни нет ничего непоправимого.

Стоит только однажды вернуться.

Алексей Корепанов

ИГРЫ НА ПЕСКЕ

Сереже на память о песчаной горе

— Смотри, Ник! — сдавленно сказал Ром, застыв на полусогнутых ногах.

Ник, уже повалившийся на песок, мгновенно вскочил, приготовившись отреагировать на новую опасность. Проследив за взглядом Рома, он ошеломленно выругался и медленно вытер рукавом мокрый лоб, сдвинув к затылку синюю матерчатую кепку с длинным козырьком. Похлопал по комбинезону, стряхивая песчинки, и направился к невысокой насыпи, пересекавшей склон левее их маршрута. Ром, так и не расшнуровав высокие ботинки, выпрямился и зашагал следом, сплевывая хрустящий на зубах песок.

Горячий ветерок, без устали веющий из плотного белесого тумана, в котором скрывался горизонт, тыкался в бок перегородившей мир необъятной песчаной гряды и взвивался к ее далекому верхнему краю, неровной чертой окаймлявшему бледное небо. От его легких порывов постоянно то тут, то там возникали маленькие песчаные ручейки; мелкий серый песок струями стекал по склону, собираясь в зыбкие холмики, — и над склоном витало непрерывное тихое шуршание. Казалось, шуршал сам жаркий воздух, силясь исторгнуть из пустоты неведомые слова. Выплеснувшаяся из далекого тумана серая безжизненная равнина, похожая на засохший потрескавшийся лист гигантского дерева, подползала к песчаному склону и терялась под ним. Серая равнина и серая гряда, вонзающаяся в небо, — казалось, больше ничего не было в этом мире.

Из насыпи торчала нога в высоком коричневом ботинке. Ник присел на корточки, откинул за плечо висевший на шее респиратор и начал обеими руками осторожно разгребать податливый песок. Ром, опустившись на колени, устроился рядом и тоже взялся за дело. Они работали молча и сосредоточенно, и лишь когда из песка появилось лицо — желтая высохшая маска с черной щетиной на щеках, оскалом зубов и пыльной кожей закрытых век, — Ник, отшатнувшись, сел, вытащил из нагрудного кармана помятую пачку сигарет и сказал:

— Это Ползун. Мой предыдущий напарник.

Ром промолчал. Он знал, что раньше Ник ходил с Ползуном и что Ползун пропал под обвалом. Доползался.

Несмотря на жару, Ром вдруг почувствовал озноб и невольно поежился, глядя на скорченное тело в синем комбинезоне. Ползун не добрался до верха гряды.

«А мы доберемся?» — подумал он и взглянул на Ника. Ник угрюмо курил, и лицо его было серым от песка.

Шуршал песок, застыло в вышине слепое небо, и не верилось, что еще и двух суток не прошло с того момента, когда он, Саня Романенко, Ром, встретил Ника в шумной вечерней забегаловке у моста. Какие денечки провели они вместе на распроклятых Балканах, в добровольческом батальоне! Не приведи господь повторения тех денечков… Пестрые были денечки, шальные, залитые кровью, пропахшие гарью, переполненные неистовым треском автоматных очередей и грохотом взрывов и криками, криками… А потом вздрогнуло, покачнулось ярко-синее балканское небо, с гулом обрушилось на голову, и увидел он над собой грязного потного Ника, беззвучно шевелящего черными губами.

Долго потом вспоминались ему кровавые эти Балканы, метался на койке в госпитале, просыпался от боли и вновь погружался в полубред-полусон. Выкарабкался все-таки, отлежался, вернулся в родной город в украинских степях. Полез было в коммерцию, но хватка оказалась не та; подался на завод — быстро надоело, чего-то другого хотелось; нанялся в охранники к «новым богачам» — невыгодное оказалось дело, стреляли часто, а однажды чуть не сожгли вместе с офисом. Может быть, поэтому устроился в конечном счете в пожарную охрану, благо здоровье уже позволяло, организм справился с последствиями контузии — молодость есть молодость. Платили не очень, но все-таки приемлемо. Если бы еще цены не росли чуть ли не каждый месяц… Худо-бедно, а у отца с матерью на шее не сидел, на пару стаканчиков в выходные хватало. Хотя, конечно, разве это деньги — если хватает на пару стаканчиков?..

А Нику, вероятно, подвалила удача. Потому что он, сидя за столиком у окна забегаловки, пил не дешевую настойку, от которой наутро трещит голова, а хлебал коньячок словно воду. Словно жажду заливал, да все никак не мог залить.

Встреча у них получилась отменной. Вся забегаловка притихла, когда они молча крепко обнимались — уразумел пьющий люд, что не просто собутыльнички встретились после недельной разлуки, что тут нечто иное, серьезное…

Потом Ник поил его коньяком, и они говорили, говорили, и все никак не могли наговориться. Было им что вспомнить, было кого помянуть.

К полуночи, захватив с собой бутылку, выбрались из духоты и табачного дыма под блеклые городские звезды, спустились к реке и устроились на камнях у самой воды. Помолчали. Изредка с гулом катили по мосту поздние троллейбусы, доносилась разухабистая музыка из ресторана за рекой. Вот тут Ник и предложил дело на двоих.

Чем дольше Ром слушал сбивчивые слова боевого друга Коляна Яцука, тем трезвее становился. Выслушав, машинально приложился к бутылке; не почувствовал вкуса коньяка — задумался, соображая.

Ник поведал об интересных и удивительных вещах. Буквально в километре отсюда, за рекой, за серыми сараями деревообрабатывающего завода, в одном из зданий, помнящих, наверное, еще бегство Мазепы, размещалась некая частная контора, совершенно не рекламирующая свою деятельность. А деятельность конторы заключалась в организации восхождений на песчаную гряду, расположенную неизвестно где: в Каракумах? Сахаре? Гоби? «Может быть, даже она вообще не здесь, не у нас», — как-то странно сказал Ник, и Ром не сразу понял, что подразумевал тот под этими словами.

Условия восхождения были просты. Две команды из двух человек каждая начинают путь от подножия к гребню по склону гряды; одна пара не видит другую — их разделяет достаточно большое расстояние. В кармане комбинезона каждого соревнующегося — две какие-то питательные плитки, у пояса — единственная фляга с водой. Задача: успеть подняться как можно выше, опередив соперников, прежде чем кончится продовольствие и иссякнут последние силы. Чем ближе к вершине гряды сможешь подняться — тем больше будет вознаграждение каждому из обоих победителей.

Любому клиенту конторы давалась возможность три раза попытать счастье на склоне. Только три раза.

— Им реклама ни к чему, — говорил Ник. — Отбоя не было бы от желающих — платят прилично. Каждый втихаря ищет себе партнера и отваливает после своих трех попыток. Так меня Ползун разыскал, мы с ним уже после тебя давали жару хорватам. Вкатили нам в этой конторе по уколу — и очнулись мы с ним уже там, у подножия. И полезли. Но прокололись. Я прокололся — провалился в яму. Представляешь, что-то невероятное: сверху песок, а под ним вдруг — яма. Не может такого быть, понимаешь? Ползун меня полумертвого вытащил, откачал… Потом лезли уже без питья и жратвы, на одном упрямстве. Попали в оползень, скатились вниз… Опять полезли. Я вырубился, тогда и Ползун отступил. Сунул мне таблетку, сам глотнул — и очухались опять в конторе. Проигравшие. И сразу записались на второй круг. Теперь уже я ученый был, осторожничал, каждый шаг обдумывал. Эх, Санек! Словами не передать, это видеть надо — ни с того ни с сего срывается песчаная лавина, мчится вниз, а разрастается вверх, сбивает с ног… Я-то успел откатиться, меня только краем задело, пронесло с километр и отбросило, а Ползун в самую струю угодил, а потом, наверное, провалился в яму, как я в первый раз. Представляешь, Санек, — никаких следов. Тишина, песок — и никаких следов. Я весь этот пляж кругом облазил, матерился на чем свет стоит, звал — бесполезно. Понял: ни Ползуна, Юрой его звали, ни денег. Только потом, в конторе, узнал: выиграл. Потому что те двое, соперники наши, вообще не вернулись…

Все реже разносился над сонной водой гул троллейбусов. Музыка стихла, раздавленная ночным небом. Пыльный степной город погружался в короткий беспокойный сон, неуютный город с нищими у соборов, попрошайками у гастрономов, упившимся людом под стенами забегаловок, ворьем в толчее вещевых рынков, похмельными тупыми трудягами у заводских проходных…

— Пойдешь со мной, Санек? — Ник глотнул и передал Рому бутылку. — У меня последний шанс.

— Кто все это устраивает? — задумчиво спросил Ром. — Кому это нужно и какая им от этого выгода?

— Не все ли равно, кто устраивает? — Ник, покачнувшись, присел, зачерпнул воду и плеснул себе в лицо. Поднялся. — А насчет выгоды… Главный-то приз не на склоне, Санек. Главное — за гребнем. На другой стороне. Вот где главное-то, вот где цель, суперприз! Они сами не могут туда добраться, поэтому нас посылают, понимаешь?

— Не врубаюсь, — озадаченно сказал Ром. — С чего ты взял, что на той стороне что-то есть?

Ник забрал у него бутылку, вновь припал к ней, перевел дух и ответил, стараясь внятно выговаривать слова:

— Они мне в конторе сразу сказали: половина всего того, что обнаружится за гребнем, — победившей команде. Вторая половина — им. С-суперприз… Теперь врубился? Тряхнешь стариной?

«Главное — на другой стороне. Главное — за гребнем…» Коньяк будоражил кровь, кружил голову Рому.

— Согласен, Ник!

«А мы доберемся?» — подумал Ром, слушая шорох песка.

Слепое небо застыло в вышине, гряда наклонной плоскостью тянулась, тянулась, тянулась вверх, и гребень ее застыл под брюхом неба, словно угрожая вспороть бледную пустоту, и был почти бесконечно далек.

— Ладно, вперед. — Ник бросил окурок, отвинтил крышку фляги, сделал несколько глотков. — Он свое уже отходил.

Сгребая песок руками и ногами, они соорудили продолговатый холмик над телом Ползуна и продолжили восхождение, разойдясь метров на пятьдесят друг от друга.

Время, казалось, остановилось в жаркой тишине, неустойчивой тишине, готовой в любое мгновение смениться шумом обвала. Два человека в комбинезонах медленно продвигались по песку.

Ром шел осторожно, как по тонкому льду, как по балканскому минному полю, не позволяя себе расслабиться ни на секунду, время от времени бросая взгляд на такого же сосредоточенного напарника. Пот стекал по лбу из-под козырька, пот стекал по вискам, от пота взмокла спина; песчинки кололи шею, песчинки натирали кожу под мышками, песчинки щекотали живот. Ноги постоянно съезжали, теряя опору, зарываясь в песок — и хотелось плюнуть на все, прекратить изматывающий подъем и скатиться вниз, к подножию, и лежать, одним махом опустошив фляжку.

«Ничего, — думал Ром, респиратором вытирая пот со скул. — Мы упорные. Мы выносливые. Мы ради суперприза хоть ползком, но доберемся. Только бы на третьем препятствии не сплоховать».

Ник рассказывал, что Ползун от кого-то слышал (хотя это могло абсолютно не соответствовать действительности): никому при восхождении не попадалось больше трех препятствий. Просто потом не успевали дойти: тратили время, выбираясь из ям или вновь поднимаясь по склону, снесенные оползнем к подножию, — а потом подступали голод и жажда, иссякали силы, и приходилось глотать спасительную таблетку, чтобы не остаться здесь навсегда, египетской мумией на горячем песке.

Три препятствия. Только три препятствия — и все. Если бы это было правдой… Потому что два уже остались позади. В первые часы восхождения их едва не накрыла песчаная лавина, возникшая буквально на ровном месте, но они успели раскатиться в разные стороны — шуршащая масса, затянув пылью небо, промчалась мимо и, уже не опасная, растеклась у подножия и застыла, угомонившись. Затем Ром провалился в яму, однако не запаниковал, успел нацепить респиратор и принялся рыть ход сквозь песок — вбок и вверх. Конечно, ему не удалось бы выбраться, но Ник разыскал его по кепке, которую Ром, проваливаясь, сорвал с головы и швырнул, целясь в небо. Кепка помогла Нику сразу определить место провала и вытащить напарника, уже потерявшего сознание от удушья, но еще живого и спустя четверть часа готового продолжить борьбу за суперприз.

…Ресницы склеивались от пота, но Ром все-таки заметил, как Ник трижды взмахнул рукой, сигнализируя о том, что пора сделать привал. Через несколько минут они сидели рядом на склоне и сосредоточенно жевали безвкусные пищевые плитки.

— Эх! — вздохнул Ник, обводя взглядом пустынное пространство. — Два перехода еще вытянем, ну, от силы, три — и все. Мой последний шанс.

— Будем надеяться, что у соперников дела не лучше.

Ник опять вздохнул:

— Тебе легче, Санек. У тебя еще два захода.

— Поделюсь, если разбогатею, — устало ответил Ром, глядя на белесую стену тумана, закрывшую горизонт. У него вдруг на секунду возникло ощущение, что из тумана следят за ними чьи-то насмешливые глаза.

Он тряхнул головой и лег на спину, раскинув руки. Горячий воздух был сухим и пыльным, от него першило в горле и хотелось пить, постоянно хотелось пить.

Жара не спадала, небо не менялось, стоял бесконечно длинный день и создавалось впечатление, что в этом неизвестно где расположенном краю вообще не бывает ночей.

— Давай не разлеживаться, Санек. А то потом вообще не встанем. В бой!

…Оползень застал их гораздо позже, когда они преодолели уже две трети пути к гребню. Они обернулись на внезапный зловещий шум, идущий снизу, и сразу поняли, что безнадежно влипли: оползень шел широкой полосой и неумолимо подбирался к ним, словно чьи-то невидимые гигантские пальцы быстро подрывали песок на склоне. Не было никакой возможности увернуться от обвала, отскочив в разные стороны.

— Держись, Саня! — крикнул шедший сзади Ник и в ту же секунду покатился вниз, увлекаемый песчаным потоком.

В следующее мгновение Ром последовал за ним, прижимая к лицу респиратор и даже не пытаясь удержаться на месте, потому что зацепиться было не за что. В туче пыли его тащило вниз по склону со скоростью горнолыжника на хорошей трассе, и песок торжествующе шипел, шелестел, шуршал со всех сторон, заполняя весь мир…

Все-таки Рому повезло — его не засыпало, и он, перекатываясь с боку на бок, задыхаясь от пыли, сумел выбраться из этой песчаной горной реки всего лишь через каких-нибудь восемь-девять километров, еще на довольно большом расстоянии от подножия. Нику повезло меньше, однако и он выкатился из потока километром ниже Рома, целый и невредимый.

Вновь наступила тишина, и вновь Рому, поджидающему партнера, показалось, что кто-то с насмешкой наблюдает за ними из тумана.

— Все, плакал наш суперприз, — уныло констатировал Ник, выбирая песок из волос: его кепка стала добычей оползня. — Без провианта не дойти. — Он вытащил из кармана последнюю половинку пищевой плитки, отцепил от пояса флягу. — Давай отдохнем, прикончим припасы — и марш-бросок до упора, сколько вытянем. По прямой. Может, и правда сюрпризов больше не будет? Сюрприз — суперприз… Блин, накрылся мой суперприз!

— Поделюсь, поделюсь, — вновь вяло пообещал Ром. — Что там может быть, как ты думаешь?

— А хрен его знает! — Ник стянул ботинки, вытряхнул песок, подложил руку под голову и утомленно закрыл глаза. — Озеро с холодным пивом. Деревья с золотыми листьями… Десяток «экстрафордов» с программным управлением… Бабы в бриллиантовых бюстгальтерах… Или вовсе без бюстгальтеров, но с бриллиантовыми сиськами…

Ром сидел на горячем склоне и смотрел на спящего напарника. Ник, судя по всему, не утратил способности отключаться почти мгновенно, как бывало раньше после боя. Ром перевел взгляд на брошенный Ником кусок пищевой плитки в разорванной коричневой обертке и лежащую рядом флягу. Потом прикинул расстояние до вершины.

«В конце концов, я почти ничем не рискую, — подумал он. — У меня еще целых две попытки. Ну а в случае удачи… если и вправду там суперприз… поделюсь с ним… Во всяком случае, не обижу».

Он некоторое время колебался, не решаясь сделать выбор, а потом подобрал провиант напарника, глотнул из фляги и устремился вверх по склону.

Он продвигался вперед, не оглядываясь, но чувствовал затылком все тот же насмешливый чужой взгляд.

Битый час проблуждав среди однообразных серых коробок нового микрорайона на окраине города, Ром отыскал наконец нужный номер. Заплеванный лифт поднял его на восьмой этаж. Поправив на плече сумку с булькающим содержимым, Ром пересек лестничную площадку и надавил кнопку звонка. Дверь открылась, и на пороге появился Ник в старой армейской куртке-«паутинке» и спортивных брюках с дырами на коленях. Глаза его вспыхнули на мгновение и тут же потухли, на скулах обозначились желваки.

— Ты чего здесь забыл? — Ник вышел на площадку и прикрыл за собой дверь. — Или хочешь взаймы попросить?

Ром отступил на шаг, виновато улыбнулся:

— Мне в конторе дали твой адрес. Принес твою долю. — Он торопливо присел, поставил сумку на пол, расстегнул и принялся рыться в ней, бормоча: — Ч-черт, где же? Я все по-честному… Мне лишнего не надо…

Он выпрямился, протянул Нику плотную пачку купюр, но Ник спрятал руки в карманы и, прищурившись, холодно спросил:

— Ты что, добрался до финиша и выиграл суперприз?

— Нет. Но мы обошли тех, других, и мне выдали вознаграждение. Бери, твоя доля. Я и коньячка набрал, и пива — отметить…

— А не желаешь, чтобы я тебя по голове твоим коньячком отметил? — сдавленно произнес Ник. — Думаешь, я возьму деньги у такой сволочи, как ты? Что, совесть заела?

— Ник, перестань! Я просто прикинул, что у одного больше шансов, чем у двоих. Я ведь мог бы дойти, если бы выносливости побольше. Там ведь уже не было ни оползней, ни ям. Возьми, деньги твои.

— Тебе не приходилось считать ребрами ступени, начиная с восьмого этажа до самого низа? — осведомился Ник.

Ром опустил руку с деньгами и вновь виновато улыбнулся:

— Ник, мне просто не хотелось тебя будить. Но я лез за нас с тобой, за нас обоих. Если бы я хотел тебя облапошить, я бы не пришел сегодня. Может, поговорим за бутылкой?

Ник не пошевелился, только стиснул зубы так, что вновь вздулись желваки на скулах.

— Я ведь, кажется, понял, что это такое, Ник! Это игра, обыкновенная игра, в которой делаются ставки. Муравьи на кучке песка. Имею право подкопаться под чужих муравьев, имею право засыпать их песком, устроить им обвал, но не более трех раз, Ник, не более трех раз! Время ограничено, и чьи муравьи сумеют подняться выше по кучке, тот и победил. Мы муравьи, Ник!

Ник вынул руки из карманов и сжал кулаки. Наклонился, поднял звякающую сумку Рома и направился к лестнице. Разжал пальцы — и сумка исчезла в пустоте между перилами. Снизу донесся звон бьющегося стекла. Ник повернулся к оторопевшему Рому и медленно сказал:

— Даже если это игра… Мы не муравьи, мы — люди. А ты сволочь, Ром, потому что никто не давал тебе права что-то решать за меня. А теперь убирайся отсюда, иначе отправишься вслед за своим коньяком. Ступай добывать свой суперприз.

Ром взглянул на него и молча подошел к лифту. Когда дверцы распахнулись, он сказал, прежде чем шагнуть в кабину:

— Я положу их в твой почтовый ящик, Ник.

Кабина, подрагивая, ползла вниз. Ром прислонился спиной к исцарапанной стенке и, не моргая, смотрел на противоположную стенку, покрытую засохшими потеками какой-то дряни. Он вновь видел песчаный склон под жарким небом и гребень в вышине. Он был уверен, что там, за гребнем, нет никакого суперприза. Просто такой же голый склон, по которому тоже карабкаются вверх люди-муравьи. И там тоже не видно горизонта, и из тумана тоже глядит кто-то, глядит на муравьев, копошащихся на песке…

Гинтас Иваницкас

И ПРОЧЬ ГОНИ ВСЕ МОИ СНЫ…

Who called these dead to dance?

Was it the young woman

learning to play the «Ghost

song» on her baby grand.

J. Morrison

Кто созвал этих мертвецов на танец?

Это молодая женщина

учится играть «Песню привидения»

на своем детском рояле.

Дж. Моррисон

Моментальный снимок: небо, море, на берегу — фигурка курящего мужчины.

Небо: изумрудно-зеленое, рассеченное мелкими золотистыми жилками, усеянное неузнаваемыми созвездиями. Несколько молочно-белых тучек, зависших над самой линией горизонта. Та, что слева, похожа на застывшего в прыжке тигра.

Море: необычно темная, почти черная, вода, украшенная белыми гребнями волн, которые пенятся, словно шампанское. Кажется, что там, в пучине, кто-то устраивает большой бал, куда приглашены тысячи гостей. Хотелось бы это увидеть, да не дано: поверхность воды темна и непроглядна, на ней не отражаются ни звезды, ни местное подобие луны — только что взошедший золотой диск.

Берег: волны, будто огромную порцию мороженого, лижут песок, имеющий более красный оттенок, нежели тот, к которому привыкли наши глаза. Несмотря на различие, когда ветер поднимает этот странного цвета песок в воздух, он точно так же противно просачивается под одежду и заставляет щуриться. Песок не только на берегу, но и по всей суше, сколько охватывают глаза. Лишь немного синеватых растений, слегка напоминающих гигантские кактусы, нарушают монотонность пустыни. Единственный след людской деятельности: настоящий салун в стиле Дикого Запада, чьи окна светятся, маня войти и попробовать на вкус местное виски.

Человек: темная фигура в широкополой шляпе стоит на берегу, спиной к салуну, и курит. Огонек сигареты не освещает его лица. Поверьте мне на слово, это к лучшему. Ни к чему видеть это лицо — не самое приятное зрелище, особенно с левой стороны. Хорошо знаю, о чем говорю, ибо этот человек — я сам.

Сигарета: шипит, падая в воду, но шум прибоя поглощает звук. Я поворачиваюсь и иду к салуну.

Жирная морда бармена так и сияет — видать, надеется, что сегодня будет немало выпито и хорошо за это заплачено. Под потолком висит синяя туча табачного дыма — посетителей полным-полно. Шум не стихает ни на секунду. Ругань пьяных мужчин, громкая и грязная, изредка женский визг, когда кто-нибудь из посетителей пытается ущипнуть обслуживающих баб. Они здесь не только для уборки грязных стаканов и тарелок, но и для того, чтоб действительно обслужить клиента, если он того пожелает (вы понимаете, что я подразумеваю, говоря «обслужить»?).

Скрипка, жалобно рыдающая в руках у неопрятного старикашки, не в силах перекрыть весь этот шум. Я сижу достаточно близко к нему, и у меня возникает подозрение, что скрипка рыдает от неумелого обращения с ней. Потягивая виски янтарного цвета, стараюсь ни о чем не думать и расслабиться, чтобы пропало чувство зияющей внутри меня пустоты. Среда, конечно, не очень благоприятна для этого, но поскольку мне не повезло забыться нигде, так чем же плохо здесь?

Внезапно у одного из грубо сколоченных столиков начинается возня: кто-то кого-то поймал на шулерстве. Названный шулером встает и выстрелами из револьвера заставляет всех своих компаньонов по игре замолкнуть навеки. Потом, повернувшись лицом к другим посетителям салуна, все еще размахивая дымящимся кольтом, взрывается смехом. Нет, это не хохот, это вой довольного собою одичавшего охотника.

Господи, да неужто это творение рук твоих?! Черт с ним, Господи, он меня раздражает. Бросаю взгляд в его сторону, и кольт превращается в разъяренную кобру, которая жалит держащую ее руку. Еще раз. Еще… Теперь он уже воет иначе: это вой страха, вой ужаса. Так ничуть не лучше… Тогда он превращается в пылающий куст, но ничего пророческого не изрекает, а через минуту бабы уже подметают пепел с пола, а остальные опять пьют и шумят.

Я бросаю пустой бокал ближайшей женщине, но в ее руки падает благоухающая роза. Желаю остаться один — и только старый скрипач остается мучить свой многострадальный инструмент, но теперь чисто, не фальшивя. Из-под смычка струится мелодия, которая сперва больно касается ран, потом успокаивает и лечит, а в конце концов звучит торжественный финал. Еще раз пытаюсь избавиться От старика, но он играет дальше, не обращая внимания на мои усилия. Ну и черт с ним… Играет он и впрямь неплохо.

Суета сует… Тоскливый Господь тоскливо играет в свои тоскливые игры.

Тому, кто наблюдает за нами с высот, кажется, будто кто-то запустил кинопленку наоборот: я бегу по морскому побережью, ставя ноги в кем-то оставленные следы, и следы за мною исчезают…

Моментальный снимок: палата, двое врачей, склонившиеся над пациентом.

Палата: ослепительно белая. Все здесь словно покрыто слоем снега, на ледниках сурового севера — и стены, и потолок, и белье на единственной в палате кровати.

Врачи: в их склоненных фигурах, во взглядах холодных глаз ясно читается бессилие. Тот, что слева, держит в руках шприц, наполненный бесцветной жидкостью.

Пациент: мужчина, только руки и голова выглядывают из-под белого покрывала. Его руки невообразимо иссохли, лицо обезображено. Левая половина лица — сплошь незаживающие раны, из недр которых иногда выкатывается капля крови, словно мужчина плачет кровавыми слезами.

P. S. Если посмотреть на снимок под другим углом, можно заметить еще кое-что: на груди больного кольцами вьется большая чешуйчатая змея с зелено-изумрудными глазами. Она плюет ядом на незаживающие раны.

Сон, словно архивная кинолента, повторяет то, что произошло несколько лет назад. Цветущие сады на берегах океана — это Колхида, самый посещаемый курорт на Венере. Я и Дика счастливы, очарованы окружающей нас сказкой цветов. Мы резвимся и смеемся на синеватом лугу неземной травы.

— Смотри, смотри, что я нашла, — зовет меня Дика, и я лечу к ней.

Не важно, что она нашла, важно то, что она здесь, рядом со мной, что мы вместе, и отныне всегда будет так. Любимая показывает мне редчайшый цветок Венеры. До сих пор его видели всего лишь двое — первые колонисты. Они рассказывали, что наблюдали цветок издали, в труднодоступных местах. Поэтому многие считали, что он — всего лишь красивая легенда. До сегодняшнего дня я и сам думал, что этот цветок не существует. Любимая показывает мне «цветущую кобру» — так назван этот цветок первый увидевший его. Действительно, сходство поразительное. Под широкими, достигающими земли листьями какого-то дерева на вытянувшемся хвосте стоит разъяренная кобра, развернув капюшон, только вместо змеиной пасти — зеленый цветок поразительной красоты. Некоторое время мы любуемся необычностью цветка, потом, словно сговорившись, одновременно наклоняемся, чтобы вдохнуть аромат. И тогда безобидный цветок испускает струю — возле наших лиц в воздухе зависает тучка мельчайших капель. Дика их вдыхает, а левой стороны моего лица касается влага — влага густого, чужого тумана.

…Одурманенный, словно в наркотическом бреду, на подгибающихся ногах, я нес ее на своих плечах, пока весь мир в моих глазах не утратил свои краски и не поблек.

Падая, я ушиб плечо. Потом кто-то назойливо тряс меня. Что-то ужалило руку. Тихий голос пробился сквозь густую завесу, окутавшую мое сознание, и я услышал два самых страшных, самых ужасных слова: «Она умерла». Нет! Только не это, Господи, только не это! Я, никогда не веровавший в Тебя, умоляю! Да разве трудно совершить чудо, самое обыкновенное чудо?! Потом я провалился в Тартар…

Молодая медсестра с длинными черными волосами ветром неслась по больничному коридору. Увидев мужчину в белом, стоящего у окна и что-то отмечающего в блокноте, она вскрикнула:

— Доктор! Доктор, этот, из сорок седьмой! Открыл глаза…

— Вы не ошиблись?

— Нет, нет! Господи, он так на меня посмотрел…

Теперь по коридору бежали уже двое. Ворвавшись в палату, врач подскочил к аппаратуре, стоявшей рядом с единственной в этом помещении койкой. Не обнаружив в показаниях никаких изменений, он взглянул на больного, схватил его запястье, но, покачав головой, тут же отпустил. Рука тихо ударилась о край койки.

— Ошиблись, сестричка. Пять лег в коме — вряд ли он когда-нибудь откроет глаза…

— А что с ним, доктор?

— Вы слышали когда-нибудь о «цветущей кобре»? Когда мы еще ничего не знали о ее ядовитых свойствах, проклятый цветок погубил не один десяток людей. Этот человек одним из первых столкнулся с растением — и единственный остался в живых. — Помолчав, доктор добавил: — Наполовину. Так что, скорее всего, вам лишь померещилось.

Врач ушел. Медсестра, ссутулившись, стояла в углу. Губы ее тихо шевелились:

— Нет, я не ошиблась. Ты смотрел на меня, я видела…

Подошла, поправила свисающую руку больного. Отбросила со лба челку. Долго глядела на веки его глаз, ожидая, что вот-вот они дрогнут… Чуда не произошло. Пока не произошло.

Под изумрудным небом, у входа в большую темную пещеру, на голом черепе какой-то огромной рогатой твари сидит человек. Не смотрите на его лицо. Я же вам говорил, это неприятное зрелище.

Прикуриваю сигарету. Спичка рисует в воздухе сверкающую дугу и, соприкоснувшись с песком, гаснет. Медленно выдыхаю дым. Тихим призраком он стремится вверх, к небу. Откуда-то подкрадывается огромный, исхудалый пес. Присаживается рядом и глядит мне в глаза. Тушу сигарету о подошву ботинка. Поднимаю с песка гитару, нежно касаюсь струн. Пес прислушивается, бросает свою охоту на блох и, кажется, ожидает продолжения. Пальцы танцуют на струнах, в ночи звучит тихая и грустная мелодия, которую я любил играть тебе, Дика. Внезапно вступает пес — он воет, словно оплакивая кого-то. Наша боль так похожа… Если кто-нибудь услышал в ночи наш дуэт, по спине его, без сомнения, побежали мурашки, и, если путь его лежал в нашу сторону, он свернул с пути…

Шагаю в темноту пещеры, перекинув гитару за плечо. Пес преданно следует за мной, хоть я и пытался его прогнать. Стоило только углубиться в пещеру на несколько шагов — и слабый свет ночного неба уже не освещает нашего пути. Темно, хоть глаз выколи. Но я, словно кошка, прекрасно вижу в темноте. За моей спиной тускло светятся два рубиновых огонька — глаза пса. Еще раз пытаюсь его прогнать, но тщетно — он неотступно следует за мной. Ну и ладно. Пусть пеняет на себя…

Пещера резко уходит вниз. Вынуждает ступать осторожно, чтобы не поскользнуться и не покатиться в пропасть. Еще через сотню шагов спуск делается таким крутым, что я уже не иду, а карабкаюсь. Пес, не в силах преодолеть спуска, жалобно воет. Сам не зная почему, возвращаюсь к нему, ремнем привязываю к своей спине, и опять — вниз. Теперь уже, словно альпинист, зависнув на руках над пропастью, ногами ищу опору. Пес спокоен, не дергается. Умная собачка, только чертовски тяжелая. Откуда в исхудавшем теле столько веса? Достигнув более широкого выступа, останавливаюсь передохнуть. Руки, когда прикуриваю, дрожат.

На выступе отдыхаю минут двадцать — тридцать, потом опять — вниз. Спуск и дальше крутой; стараюсь не глядеть в бездну, чтобы не закружилась голова. Левая рука соскальзывает. Минуту качаюсь над пропастью, удерживая весь вес своего (и не только) тела на одной руке. Наконец ноги находят опору. Прильнув к стене, восстанавливаю сбившееся дыхание. В глубине души последними словами кляну себя за то, что прихватил с собой пса. Как-никак лишний вес. Но развязать ремень и сбросить животное вниз — просто не могу.

Кое-как добираюсь до того места, где проклятый обрыв наконец переходит в более пологий склон. Дальше — тоже не цветочки, но хотя бы не надо разыгрывать из себя альпиниста. Отвязываю пса — здесь он хоть с трудом, но сможет передвигаться самостоятельно. Дружно, нога в ногу (вернее, нога в лапу), отправляемся дальше. Откуда-то возникает красноватое свечение. Пока еще слишком слабое, чтобы осветить путь, но это уже не былая непроглядная тьма. Чем глубже спускаемся — тем светлее. Теперь вижу, что свет идет из сотен трещин в скалах, в которых бурлит что-то похожее на раскаленную лаву. Взгляд выхватывает из сумрака тень реки, текущей под сводами пещеры. Дальний берег скрыт туманом, а на ближнем я вижу постройку из бревен. Еще несколько минут, и мы будем возле домика, чьи окна слабо мерцают в вечных сумерках этого места.

До домика остается не более сотни шагов, когда на меня наваливается необъяснимая слабость. Ноги подгибаются, и я падаю на голые камни. Не могу шевельнуть даже пальцем — все тело сковано таинственной силой. Откуда-то издалека доносится лай собаки. Я чувствую, как, вцепившись зубами в рукав моей джинсовой рубашки, пес пытается тащить меня, но сил для этого ему не хватает.

Со стороны реки волной накатывается туман. Из него вдруг прорастают две костистые руки, прижимающие меня к земле. Прямо перед моими глазами туман преобразуется в женское лицо. Черты лица до боли напоминает мою Эвридику, но его обрамляют растрепанные черные пряди волос, а глаза сверкают зеленью. Нет, это не Дика. Словно в немом кино, губы женщины шевелятся, но я не слышу звука. Потом что-то горячее и влажное касается моего лица. До меня не сразу доходит, что это пес лизнул в щеку.

Туман исчезает, странное женское лицо растворяется будто сон. Я уже могу шевельнуться, но слабость еще не исчезла. Осторожно сажусь. Пес сидит рядом и глядит на меня. Протягиваю руку и глажу его по голове.

Приближаюсь к домику. Ноздри ловят запах жареного мяса. Только сейчас я понимаю, насколько проголодался. Ускоряю шаг. Пес, без слов догадавшись, что у меня на уме, бежит уже впереди меня. Возле двери отряхиваю одежду от комков земли и, приказав псу ждать, захожу внутрь.

Внутри домика — пара столов, а в дальнем углу окутанный дымом мужчина жарит шашлык. Когда он оборачивается, первое, что бросается в глаза, — это его нос. Хороший такой нос. Крупнейший экземпляр из когда-либо виденных мною. Судя по носу, мужчина — настоящий Сирано. Смуглый, он чертовски похож на армянина, а глаза просто лучатся хорошим настроением.

— Не желаешь шашлычка, дорогой гость?

— Не прочь бы, хозяин, да заплатить нечем.

— Называй меня Радамантом — такое имя дал мне отец. Умирая, он не бог весть что мне оставил — имя и эту забегаловку, самую бездоходную на свете. Те, кто путешествуют мимо, никогда не заглядывают сюда, чтобы отобедать. Ты — первый мой клиент, так что ешь сколько душе угодно, а рассчитаться… Вижу, при тебе гитара. Насытившись, сыграешь для души — и будем в расчете.

— Спасибо тебе, Радамант. Тогда приготовь шашлычок для меня и какой-нибудь кусок мяса для пса, который ожидает меня за дверью.

Радамант ставит на стол передо мной тарелку с дымящимися кусочками мяса. Не мешкая приступаю к трапезе.

— Насчет пса не беспокойся, я его покормлю. — Радамант пропадает за внутренними дверями. Через минуту появляется вновь, неся явно не пустую миску. Выходя во двор, он не закрывает двери, и я слышу, как он говорит псу:

— Ешь, хвостатый. Больно ты худой… Видать, не сладко приходилось? Постой, постой, что-то ты мне знаком… Орт? Изменился, песья морда. Как же это тебя угораздило? Не говоришь? Ну и ладно, не обижайся, врагом тебе я никогда не был.

Радамант возвращается как раз в тот момент, когда я, насытившись, отодвигаю от себя пустую тарелку. Теперь он более серьезен, задумчив.

— Ну что, гость дорогой, сыграешь?

Я беру гитару. Задумываюсь: «Что же сыграть?» Затем пальцы начинают плясать по струнам. Я пою старую испанскую песню, ритм которой зажигает кровь так, как это делает старое, выдержанное испанское вино. Второй припев Радамант поет со мной вместе. Задумчивости его как не бывало. Когда песня смолкает, Радамант просит:

— Сыграй еще что-нибудь, если не устал.

И я играю мелодию, которую когда-то Пан насвистывал своим сатирам. Лицо Радаманта оживает, словно он услышал что-то очень знакомое и приятное сердцу.

— Спасибо тебе, человек, — говорит он мне.

Поднимается и опять пропадает за внутренней дверью. Появляется уже с тяжелой металической тростью.

— Путь на том берегу реки труден, — говорит он. — Возьми эту трость, не помешает.

— Спасибо, Радамант.

Рис. А. Дербилова

Моментальный снимок: у берега реки — лодка с лодочником, на берегу — человек с гитарой и пес.

Река: широкие и стремительные воды Стикса, бегущие под высоким сводом пещеры, омывая негостеприимные берега.

Лодочник: старик в лохмотьях, с виду — такой слабый, что диву даешься, как ему хватает сил работать тяжелыми веслами.

Человек: высокий, темноволосый, за спиной — гитара. Лицо… Я вам уже говорил.

Пес: шерсть светлая, сам большущий, неизвестной масти. Морда скалится добродушно.

P. S. Если посмотреть на снимок под другим углом, можно заметить еще кое-что: у пса две головы. Та, что слева, отнюдь не добродушна.

Старик глядит придирчиво, одной рукой почесывая волосатую грудь. Вторая ладонь выставлена вперед.

— Странный ты какой-то… Ни живой, ни мертвый. Не пойму… На лодке я переправляю только мертвых. По-настоящему мертвых, понимаешь? Ломать это правило я не намерен.

Пытаюсь превратить его в пламенный столб, но контуры лодочника лишь на мгновение становятся текучими, и опять он стоит передо мной словно нерушимая стена. Тут в разговор вступает пес. Он громко лает. Старик долго, прищурившись смотрит на него.

— Это ты, Орт? Ты же знаешь, это не по правилам. Но раз уж он с тобой…

Орт — судя по всему, именно так зовут пса — гавкает снова.

— Ну, раз так… Залезайте в лодку.

Гребет старик вяло, никуда не торопясь. Меня почти убаюкивает шелест воды. Ему вторят тихие, еле слышные вздохи, доносящиеся с дальнего берега. Все эти звуки сливаются в странную усыпляющую мелодию, наполненную тихой болью, неземной грустью и покоем. Орт начинает тихо поскуливать, словно подпевая песне, носящейся в воздухе. Кладу руку ему на спину и чувствую: все мускулы собаки напряжены. Орт в любую секунду готов ринуться в атаку. Странно. У меня нет предчувствия угрозы. Напротив, я очень спокоен.

Лодка упирается в берег, поросший дикими тюльпанами.

Каждую свободную минутку медсестра сидела у койки больного и рассказывала ему о себе. Она знала, что он не услышит, но, может быть, ей просто хотелось выговориться. Или хотя бы побыть рядом с этим человеком, спящим уже пятый год. Ей было интересно, видит ли он сны. Если да, то какие?

Когда больной опять открыл глаза, она не побежала за врачом, а наклонилась над мужчиной, спеша взглядом завязать контакт. Но больной почти сразу же опять смежил веки.

Медсестра и сама засомневалась: уж не мерещится ли ей?

Как только мы сошли на берег, старик быстро стал грести обратно. Не успеваю сделать и шагу, как с Ортом начинает твориться что-то странное. Пес падает на землю, его тело дергается от судорог, из пасти валится зеленоватая пена. Не знаю, чем ему помочь. Вдруг Орта охватывает пламя. Его совершенно закрывает завеса черного дыма. Когда ветер уносит дым — передо мной стоит стройный парень в легкой светлой одежде.

— Орт?

Он улыбается:

— Не ожидал такого? Поговорим?

Орт щелкает пальцами. На берегу прямо из воздуха образуются столик и два шезлонга.

— Присаживайся. Выпьешь чего-нибудь? Или откушаешь? Я тебе задолжал обед, помнишь?

Я присаживаюсь. Достаю помятую пачку сигарет, закуриваю и говорю:

— Какой-нибудь холодный напиток, пожалуйста.

Он опять щелкает пальцами, и у него в руке — запотевшая банка кока-колы.

— Подойдет?

— Спасибо.

Мы сидим на берегу подземной реки. Прямо у наших ног цветет асфодель — дикий тюльпан. Странно, что эти цветы растут не видя солнечного света. Бледные бутоны стремятся вверх, поближе к небу, которое здесь заменено каменным сводом. Я вскрываю банку, приятно холодящую мою руку, и, глотнув из нее, спрашиваю:

— Значит, тебя зовут Орт?

— Да. И я пес. Но так как мои родители были слегка необычными, я могу становиться человеком. Только здесь, в царстве мертвых.

— А кто твои родители?

— Не будем вдаваться в долгие истории. Лучше поговорим о твоих делах. Я прекрасно знаю, зачем, вернее — за кем ты сюда пришел. Поэтому и увязался за тобой, желая помочь.

— Безвозмездно?

Он ухмыляется:

— Этого я не говорил. Ты тоже можешь мне помочь.

— Чем?

— У меня тут свои дела. Точнее — один неоплаченный должок. Достигая своей цели, ты заодно поможешь мне. А я — тебе.

— Чем я могу помочь тебе?

— Всему свое время. Поверь, нам не обойтись друг без друга. Я тебе помогу, но лишь при условии…

— Что за условие?

— Делай все так, как я тебе скажу. Никакой отсебятины. Иначе тебе никогда не выбраться отсюда. Если не веришь — ради богов! — можешь все делать сам. Но тогда пеняй на себя. Договорились?

— Договорились. — И я бросаю пустую банку в волны Стикса. Она плывет по течению, словно маленький красный кораблик.

Орт шагает впереди, я следую за ним. Тропинка, петляющая по полю асфоделей, медленно поднимается в гору.

— Там, наверху, мы передохнем, и я объясню тебе, что делать дальше, — говорит мне Орт.

Молча киваю, и мы продолжаем наш путь. Уже два или три часа шагаем по этой тропинке. Пейзаж ничуть не меняется, и угрюмая монотонность надоела до чертиков. Пока что мы не встретили ни единой живой души. Хотя что я говорю? Какие тут могут быть живые души? Тогда иначе: вообще никого и ничего не встретили. Только звук, напоминающий шелест опавших осенних листьев, непрерывно сопровождает нас. Он похож на гул далекого прибоя. Орт объяснил, что это голоса духов. Пока только слышу их, но не вижу.

До вершины холма остается шагов сто, когда над нашими головами проносится огромная темная фигура, размахивая такими крыльями, которыми спокойно можно было бы накрыть не меньше трех автобусов, выстроенных в ряд. Я открываю рот для вопроса, но Орт меня опережает. Он поворачивается ко мне, прикладывает палец к губам. Я понял. Я молчу.

На вершине холма Орт садится по-турецки, скрещивая ноги. Срывает бледно-розовый бутон асфоделя и, закрыв глаза, вдыхает аромат цветка. Не забывая о пальце, приложенном к его губам, я все еще молчу. Первым нарушает тишину он:

— Ты ведь хотел спросить, кто это пролетел над нами?

— Да. Выглядел он внушительно.

— Это Танат — Несущий Смерть. Для тебя безопасен… пока что. Но не стоит вслух произносить его имя. — Орт опять наслаждается ароматом асфоделя, а потом говорит очень серьезно: — Теперь слушай внимательно. Скоро нас станут сопровождать бесплотные духи. Наблюдая за ними, ищи ту, за которой ты сюда и пришел. Когда увидишь — не зови по имени, не пытайся заговорить с ней. Начни играть на гитаре. Ту песню, которую ты играл при входе в пещеру, когда я подошел к гбе. Это же ваша песня? Твоя и ее? Я угадал?

Я молча киваю.

— Отлично. Потом разворачивайся и шагай назад тем же путем, которым мы пришли. Ни в коем случае не оглядывайся — дух, который нужен тебе, будет следовать за тобой. Я, кстати, тоже. Путь назад — это уже не прогулка по парку в летний день. Так просто нам не выбраться. В первую очередь помешать тебе попробуют эринии. Ты увидишь группу обнаженных девиц, они будут переграждать тебе путь, стараясь заставить сойти с тропы. Шагай прямо на них, не пугайся. Как только ты подойдешь к ним на растояние вытянутой руки, эринии отступят. Когда они все уберутся к… Словом, когда они уберутся с пути, остановись, и я обьясню тебе, что делать дальше. Ты понял? Не забывай: делай все именно так, как я говорю.

— Не знаю, почему я должен слепо верить тебе. Но верю. Я буду делать все так, как скажешь, Орт.

— Тогда пошли. И приготовь свою гитару.

Тут я замешкался: обе мои руки должны быть свободными для игры на гитаре. А что же делать с тростью Радаманта?

Оставлять ее здесь у меня не было ни малейшего желания. Попытался укрепить ее, просунув сбоку за ремень, словно шпагу. Идти было неудобно, но трость держалась. Даст бог, не потеряю.

Орт оказался совершенно прав: нас почти сразу окружили духи. Они легкие, словно маленькие облака: прозрачные, невесомые, плывут по воздуху, ногами касаясь земли. Лица у них прозрачны, как и тела, так что не просто разглядеть черты. Гляжу на каждого появляющегося духа, пока окончательно не решаю, что это не Дика. Тогда перевожу взгляд на следующего. Уже некоторое время мы шагаем среди духов, танцующих свои странные танцы — без музыки, без ритма. Каждый из них пляшет свою сольную партию. Осмотрел уже не одну сотню этих призрачных лиц, но своей любимой среди них не обнаружил. Орт держится рядом, не издавая ни звука. Боится меня отвлечь? Но вот мне показалось… Нет, не показалось: это и впрямь Дика, только она смотрит прямо на меня и не узнает. Ее лицо — застывшее, словно стеклянная маска, как и лица всех прочих духов.

Вспомнив про совет, данный Ортом, начинаю играть. Духи на мгновение застывают в воздухе, вслушиваясь в музыку. Лицо Дики оживает. Она ищет глазами меня, но ее взгляд все еще скользит мимо, не задерживаясь на мне. Духи прямо взбесились — они кружатся в воздухе, то взмывая ввысь, то пикируя прямо к земле. Трудно себе представить более странную картину: их немой танец красивее всего, что я видел до сих пор, и в то же время он навевает на меня страх. Земное притяжение не властно над ними. Они водят хороводы, едва касаясь ногами чашечек асфоделей, словно перепрыгивая с цветка на цветок.

Орт дергает меня за плечо. Он прав: нам пора. Не прекращая играть, разворачиваюсь и шагаю назад. В то же мгновение вдали появляются какие-то тени. Они приближаются. Контуры их тел четкие, не расплывчатые, как у духов, — это явно материальные создания. Более того, это женщины. Когда они подбираются ближе, вижу, что все они похожи, как сестры. Серая землистая кожа и огненные кудри. Пожалуй, я мог бы поклястся, что и лица у них совершенно одинаковые. Очень похожие на лицо, возникшее из тумана возле домика Радаманта. Только то лицо было добродушным, а эти, наоборот, — злы и перекошены яростью. Хищные взгляды, кривые ухмылки не предвещают ничего хорошего. Походка изящна — они двигаются как кошки, мягко, без всяких усилий.

Первая останавливается на тропинке прямо передо мной. До нее не более десяти шагов. Эриния одной рукой поправляет огненные волосы и застывает, выпятив вперед прекрасную грудь. Я, по-прежнему наигрывая мелодию, иду прямо на нее. Еще шаг, и мы столкнемся. Делаю этот шаг, но эринии уже нет. Она отступает в сторону так быстро, что я замечаю даже не само движение, а лишь тень его. Все они одна за другой повторяют те же действия — без единого звука, с одинаковой улыбкой на лице.

Рубашка намокла от пота, руки дрожат, но я играю и иду вперед. Играю и иду.

В конце концов эринии убираются прочь. Орт обгоняет меня и шагает впереди. Через сотню шагов он оборачивается и показывает жестом, что я могу остановиться.

— Только не оглядывайся! — восклицает он. — Та, которую ты искал, следует за тобой. Теперь можешь больше не играть. Она узнала тебя и пойдет за тобою. Когда выберешься из пещеры, она опять обретет плоть, но помни — тебе нельзя обернуться и взглянуть на ее, пока ты еще здесь. Сможешь наглядеться, лишь когда будете переправлятся через реку. Это единственное исключение. Понял?

— Она действительно здесь, Орт? Стоит у меня за спиной?

— Да, да. Говорю же — только не оглядывайся. Она здесь. И улыбается. По-моему, тебе. Теперь передохни, а я расскажу, что нас ожидает дальше.

Прикуриваю сигарету, пламя спички отражается в глазах Орта.

— На берегу ждут двое. Мой брат Цербер и Геката-Трехтелая, — говорит Орт. — О Цербере я позабочусь. Я для того тебе и помогал, чтобы было кому отвлечь внимание Гекаты, пока я поквитаюсь с братцем. У меня к нему должок. Сегодня я его верну с лихвой. Как ты расправишься с Гекатой, не знаю и посоветовать ничего не могу. Придется тебе постараться. Тем более, что вижу: есть ради чего. Запомни: кто бы ни ждал нас на берегу вместе с Цербером, это будет Геката — одно из ее тел. Если подоспеют все три тела — придется худо. Если одно или два — не намного легче, но шанс на удачу у тебя будет. На меня внимания не обращай: если одолеешь Гекату, прыгай в лодку. Правда, на этот раз Харон точно переправлять тебя не станет, но мне кажется, ты что-нибудь придумаешь.

Бросаю окурок на землю и растираю его ботинком, глядя Орту в глаза. Они кажутся влажными, как у пса.

— Ну, пошли? — спрашивает он. — Знаешь, ты мне определенно нравишься. Может, встретимся при случае и споем вместе? Как тогда, в первый раз — помнишь? Не откажешься?

— Не откажусь. Орт?

— Да?

— Что бы ни случилось, спасибо тебе.

— Пошли. Пора.

Действительно — пора.

Моментальный снимок: два человека и два пса стоят друг против друга — человек против человека, пес против пса.

Люди: одинакового роста и очень похожие друг на друга. Каждый внимательно глядит на соперника. У того, что слева, за плечом гитара.

Псы: первый — о трех головах, все пасти скалятся, а вокруг шеи клубятся змеи. Второй несколько уступает первому ростом, но обе его головы выглядят так же грозно, как и у соперника.

P. S. Если взглянуть на снимок под другим углом, можно увидеть за спиной мужчины с гитарой еле различимый женский силуэт.

Мы с Ортом смотрим на две ожидающие вдали фигуры — человека и пса. Лица человека отсюда не разглядеть, но я готов поклясться, что пес — трехголов и что-то копошится вокруг его шеи.

— Ну что ж, пора, — говорит мне Орт. — Не тревожься обо мне. Управишься с Гекатой, и бегом к лодке. Не оглядывайся: она пойдет за тобой — я тебе это обещаю.

Прямо у меня на глазах он начинает менятся. Падает на четвереньки. Еще минута — и я вижу хорошо знакомого пса. Он лижет мне руку и бежит навстречу своей судьбе. Прощай, попутчик. Прощай, Орт. Я тоже иду вперед.

Человек, ожидающий меня, — это я сам. Некоторое время не могу в это поверить. Потом решаю: какого черта?! Мне наплевать на то, как он выглядит. Я не настолько люблю свое лицо, чтобы бояться его повредить. Если Геката рассчитывала на это, она дала промашку.

Второй я держит в руке меч. Так. Это хуже. Но теперь я чувствую бурлящую во мне силу. Я готов. Что ж, начнем наши игры.

Кладу гитару на землю. Достаю из-за пояса трость Радаманта. Вот когда она мне пригодилась. Движение руки — и я уже держу такой же меч, как и у моего противника. Очерчиваю перед собой круг — и бутоны тюльпанов вспыхивают пламенем. Огоньки трепещут и танцуют. Они отбрасывают тени причудливых форм. Взмах мечом — противник отражает мой удар. Мы пляшем в танце смерти молча, пристально глядя друг другу в глаза. В тишине слышен только звон клинков и тяжелое дыхание. Мое и… мое. Нет времени взглянуть, как дела у Орта. Мой соперник слишком силен, чтобы можно было расслабиться.

Слышу, как кто-то приближается. Звук шагов все ближе и ближе. Соперник на мгновение открывается для удара. Меч легко входит в его грудь, кровавое острие выскальзывает между лопатками. Отталкиваю соперника ногой. Тело, высвобождая клинок, медленно оседает на землю.

Не тратя времени попусту, оборачиваюсь в сторону приближающихся шагов. Меч валится из моих рук. Это женщина. Геката. Строгие, благородные черты лица — часть ее второго тела. Она молча глядит на первое, лежащее у моих ног. Потом переводит взгляд на меня. Не могу сражаться с женщиной. Тем более с такой красивой, как эта.

Опять беру гитару и начинаю играть.

Откликаясь на мою мелодию, над рекой шевелится туман. В нем вдруг возникают цветные, почти живые картины. Геката смотрит туда. В тумане — мраморная набережная узкой речки. Там, под сенью величественного каштана, сидят двое — парень и девушка. Парень высокого роста, темноволос, его лицо… Я вам уже говорил: не смотрите на это лицо. Девушка светловолосая, ее серые глаза горят любовью и радостью. Эхо звучного смеха переплетается с аккордами гитары и возносится к сводам пещеры. Мелодия звучит грустнее, а в тумане над рекой — другая картина.

Знакомая набережная, но теперь там — осень. Тот самый парень, укутавшись в черный плащ, одиноко шагает по набережной. Моросит противный осенний дождь. Капли дождя на его лице перемешиваются со слезами и кровью, текущей из раны на лице. Ветер срывает мокрые листья каштана, сбрасывает их в реку. Река медленно уносит листья прочь.

Одна, совсем неприметная слезинка бежит по щеке Гекаты. Женщина на мгновение отворачивается. Когда поворачивается обратно, лицо ее — другое. То, что я видел в тумане возле домика Радаманта. Мелодия обрывается. Туман. Опять только туман. Вместе с картинами в тумане пропадает и Геката. Я остаюсь один. Нету тела у моих ног, только в двадцати шагах от меня сцепились в схватке Орт и его брат. Две головы Цербера безжизненно свисают, но змеи с шеи безжалостно жалят Орта в бока. Делаю шаг в их сторону, но Орт рычит. И мне слышится в этом рычании слова: «В лодку!»

Я убегаю, а Орт с братом валятся на землю, вцепившись друг в друга зубами. Прощай, Орт. Прощай, неожиданно обретенный друг.

Медсестра отложила в сторону шприц с остатками питательного раствора и присела рядом с больным. Влажной губкой очистила кровоточащую сторону его лица. Взяла его руку в свои ладони и тихо запела колыбельную, так любимую ее братом. Она не знала, не могла обьяснить, кому пела. Может, себе. А может, мужчине, который не слышит ее да и вряд ли когда-нибудь услышит.

Петь колыбельную тому, кто спит пятый год?..

Харон размахивает руками и собирается оттолкнуться от берега, так и не взяв меня в свою чертову лодку. Я запрыгиваю в нее, не обращая внимания на протесты старикашки. Он пытается вытолкнуть меня. Хватаю его в объятия, поднимаю и кидаю в волны Стикса. Надеюсь, он умеет плавать. Жаль было бы старичка. Но я не член общества по спасению утопающих и поэтому быстрее сажусь за весла, спиной к дальнему берегу. Теперь я вижу свою Дику. Она сидит в лодке и улыбается мне. Контуры ее тела стали более осязаемыми, она уже больше похожа на живого человека. Кажется, одно мгновение — и мы на другом берегу. Гребу, глядя на любимую, пока днище лодки не заскрежетало по песку.

Теперь я опять должен отвернуться. Знали бы вы, как это трудно. Почти невозможно. Все-таки я отворачиваюсь и шагаю мимо домика, в котором живет Радамант. Спешу поскорее выбраться из этой проклятой пещеры.

Подниматься наверх почему-то много легче, чем спускаться. Может, потому, что я вижу все выступы, за которые можно цеплятся? А может, потому, что все ближе победный конец моего похода. Единственная мысль не дает покоя: как там Дика? Не отстала ли? Легче ей взбираться потому, что она — дух, или, наоборот, — сложнее?

Наконец утес преодолен. Еще несколько сотен шагов — и я уже вижу проникающий снаружи в пещеру дневной свет. Невольно оборачиваюсь взглянуть, как там Эвридика. Она стоит рядом, улыбаясь. Почти как живая. Почти…

Ее тело вдруг расползается туманом. Я еще пытаюсь заключить ее в объятия, но мои руки обнимают пустоту. Ее уже нету… Только слабый огонек отдаляется от меня.

Бросаюсь вслед за этим огоньком, но буквально в двух шагах упираюсь в огромное зеркало, перегородившее путь назад. Желаю, чтобы оно исчезло, но ничего не происходит, только по поверхности зеркала бежит еле заметная трещина. С разбегу бью кулаком по своему отражению. Осколки, падая, ранят мне руки. Но это пустяк — не больно. Больно оттого, что за зеркалом — стена. Каменная кладка, покрытая плесенью.

Кровоточащими руками безнадежно бью по холодному и бесчувственному камню. Еще раз пытаюсь что-нибудь изменить. Закрываю глаза. Открою их — стены не будет.

Нет, ничего не меняется. Я бессилен. Не в моей воле что-нибудь изменить, путь назад закрыт…

Бьюсь головой о проклятую стену. Слезы текут по щекам, но я этого не замечаю. Не чувствую ничего, кроме дикой боли там, где, как говорят, должно быть человеческое сердце.

Дика, моя Дика… Неужели я опять тебя потерял?

Из небытия меня вырывает тихая песня. Еле слышный женский голос достигает слуха, но слов не разобрать. Звук доносится оттуда, где в пещеру проникает дневной свет. Поневоле бреду туда, влекомый чарующим голосом. Слышу все лучше и лучше. У выхода из пещеры, там, где солнечный свет борется с мраком подземелья, стоит девушка. Ее лицо — то, что я видел в тумане. Оно похоже на лицо Дики, но в то же время — это лицо эринии и плачущей Гекаты.

Тихо напевая, она отступает к свету. Прямо из ниоткуда появляется широко распахнутая дверь. Девушка останавливается в дверях и с немым вопросом глядит на меня.

Оборачиваюсь — за моей спиной негостеприимно чернет вход в пещеру. Кое-где сверкают осколки зеркала. Зеркала, разбитого, как и мои надежды вернуться назад, исправить то, что непоправимо.

Делаю шаг вперед — через прямоугольник двери. С той стороны до меня доносится свежий весенний ветерок, легко играя белым платьем стоящей в дверях девушки.

Иду к дверям…

Когда он открыл глаза, она была рядом. Теперь он блуждал взглядом по палате, ища чего-то или просто пытаясь сообразить, где он находится.

Она взяла его за руку, привлекая внимание к себе.

Мужские глаза взглянули на нее, а губы приоткрылись — и девушка услышала слабый голос:

— Дика…

— Я не…

Но мужчина опять повторил:

— Дика.

Открывается дверь палаты, и входишь ты. Наклоняешься, целуешь. Пряди твоих волос нежно касаются моего лица.

— Вот книга, о которой ты спрашивал. Я скоро вернусь.

Смотрю на твой исчезающий за дверью силуэт, прислушиваюсь к звукам удаляющихся шагов. Потом раскрываю книгу, на обложке которой красуется название: «Феномен „цветущей кобры“». На первой странице снимок коварного цветка. Смотрю на него, и на грудь наваливается груз разных чувств, но боль заглушает все.

Листаю книгу. В самом конце — список жертв «цветущей кобры». С фотоснимками. Со страниц книги на меня с улыбкой смотрит Дика. А рядом… Нет, это не медсестра, хотя сначала я подумал именно так. Лицо мужчины, очень похожее на ее лицо. Под снимком — фамилия, даты рождения и смерти. Два события, между которыми втиснута жизнь…

Откладываю книгу.

«Цветущая кобра» отняла у тебя брата. А ты отняла у нее меня…

Слышу шаги. Это возвращаешься ты.

Когда я остаюсь один, в палату иногда заглядывает пес. Обычно он устраивается в углу и наблюдает за мной влажными глазами. Я зову его Ортом. Кажется, это псу нравится.

Я быстро поправляюсь. Завтра меня обещали выпустить во двор. И все время рядом со мною — она. Я знаю, она не моя Дика. Дики нет уже давно. Но она — рядом. Она так красиво улыбается, а руки ее такие теплые. Я даже сказал бы: любящие руки. Сказал бы, если бы не боялся. Ее лицо — это лицо девушки, которая вывела меня из пещеры. Лицо эринии. Только чертовски доброй эринии.

Красавица моя, я же — больной. Я старше тебя почти на десять лет.

А может быть, на многие столетия…

Владимир Крыштелев

ВТОРЖЕНИЕ

Рис. А. Семякина

Я сидел на скамейке в парке и устало смотрел, как приземляется космический корабль. Не нужно было много ума, чтобы догадаться, что это в принципе означало. Все ясно без лишних слов: инопланетяне решили захватить Землю. Ну, так им и надо. Мне-то, собственно, какое до этого дело.

Корабль самым наглым образом выжег площадку в лесу — недалеко от того места, где я сидел, — и приземлился. Открылся люк, и на свет появился человекообразный робот, оснащенный кучей различных приспособлений, призванных, по-видимому, облегчать и без того трудную его жизнь.

Просканировав местность, он уставился на меня.

— Добрый…

Он запнулся и поднял голову, очевидно чтобы измерить угол наклона солнца над горизонтом. Но это ему не удалось, поскольку погода была пасмурной, и он беспомощно застыл.

— День, — подсказал я ему и добавил: — Часы с собой носить надо.

— Только прилетел. Еще не успел настроиться на местное время. Ну ничего, я возьму твои.

Я взглянул на свои наручные электронные часы.

— Я не собираюсь их отдавать, — уведомил я его.

— А я и спрашивать не буду. Вот сейчас уничтожу тебя и заберу часы.

Интересная логика, но в целом он начал уже меня утомлять.

А робот продолжал:

— Целью моего дружественного визита является завоевание Земли и полное уничтожение ее населения.

Ну, что я говорил. Ни капли оригинальности. Все инопланетяне (которых, правда, до настоящего момента никто не видел) только и мечтают о том, как бы уничтожить Землю. Я им даже немного сочувствую — ведь не со зла это они. Просто они достигли таких высот цивилизации, когда других проблем больше нет.

Человек в своем извечном стремлении покорить космос дошел до Луны, постоял, подумал и повернул назад. А инопланетяне в этом почувствовали слабинку. Вот и нагрянули сразу.

Робот тем временем еще что-то пробормотал и объявил, что я подлежу немедленному расстрелу. Но он мне уже порядком надоел, так что даже не смог этим заявлением привлечь к себе внимание. Я с гораздо большим интересом наблюдал, как белка прыгает с ветки на ветку, пытаясь угадать, где она повернет.

После прочтения моего приговора робот поднял руку и направил ее на меня. Из устройства на его предплечье вырвалась маленькая ракета и с огромной скоростью устремилась в противоположную от меня сторону. Последовала яркая вспышка, и совершенно безобидная сосна рухнула на дорогу.

— Ты хоть бы стрелять научился, — заметил я.

— Извините, технические неполадки, — забормотал робот. — Одну секундочку — и все будет исправлено.

Но я уже окончательно потерял интерес к нему, поэтому просто встал со скамейки и спокойно направился прочь.

Раздался еще один хлопок. Яркая вспышка. Я обернулся, чтобы взглянуть, не забыл ли я на скамейке сигареты, однако от скамейки остались лишь дымящиеся обломки, а столб линии электропередач, стоявший за ней, постигла та же участь, что и сосну перед этим.

— Ну теперь жди. Электрики приедут — они тебе точно все гайки скрутят, — предупредил я. — И молись, чтобы этим все обошлось.

— А что? — испугался робот.

— Не любят они этого, — задумчиво произнес я.

— Что же делать? Что же делать? — забегал робот, хватаясь руками за голову.

— Ничего не делать. Я пошутил.

— Как?

— Эта линия электропередач не работает уже четыре года.

— Почему? — снова задал робот глупый вопрос.

— Экономия электроэнергии. Экономика должна быть экономной! — провозгласил я.

— А что же случилось с теми, кто получал от этой линии электричество? — поинтересовался робот. Своими детскими вопросами он начинал действовать мне на нервы.

— Разве это непонятно? Ничего не случилось, просто они его больше не получают.

— Бедные люди! Бедные люди! — снова стал хвататься за голову робот.

— Слушай, — разозлился я, — ты прилетел, чтобы соболезнования выражать или чтобы Землю завоевывать?

— Землю завоевывать, — угрюмо ответил он.

— Ну так и занимайся своим делом! — отрезал я и продолжил свой путь.

— Но я не могу так, — заныл робот. — Мне не оказывают никакого сопротивления. Это нечестно.

Я сжалился над ним:

— Ладно, пойдем со мной, я попытаюсь организовать тебе сопротивление.

— Правда? — обрадовался он. — Слушай, ты — настоящий друг. Как только будет оказано сопротивление, тебя я расстреляю в первую очередь. Обещаю!

Мы вышли из парка и направились по улице к ближайшему телефону.

— Телефон-автомат, — прочитал робот. Осмотрев свое вооружение, он добавил: — Интересное усовершенствование.

— Иди ты… — сказал я. Потом, подумав, продолжил: — Прямо по этой улице. Через несколько шагов справа увидишь магазин. Зайди, купи минеральной воды.

— А ты? — спросил робот.

— А я позвоню и подойду. Если через час меня не будет — можешь взорвать бутылку из-под минеральной воды.

— Указания приняты, — объявил завоеватель и зашагал прочь.

Я набрал номер милиции.

— Алло, — сказал я, когда там подняли трубку. — Здесь прилетел инопланетянин с целью захватить Землю, просит оказать сопротивление.

В ответ полился поток слов и устойчивых выражений, из которого я понял, что мне рекомендуют обратиться к психиатру.

Ясно, отсюда помощи не дождешься. Я побрел к магазину.

Робот, увидев меня, радостно подбросил бутылку и сразу двумя ракетами мастерски разложил ее на атомы.

— Ты чего хулиганишь? — строго спросил я.

— Ты же сказал, что, если через час не придешь, мне нужно взорвать бутылку с минеральной водой.

— Во-первых, не нужно, а можно, во-вторых, не с минеральной водой, а из-под минеральной воды. А в-третьих, еще только пять минут прошло. Где тебя, олуха такого, программировали?

— Я решил, что если ты пришел через пять минут, то через час ты прийти уже не можешь, — начал оправдываться он.

— Через час — значит в течение промежутка времени от нуля до девяноста минут с указанного момента, включая верхний и нижний пределы. Это понятно?

— Но девяносто минут — это час и еще тридцать минут, — не понял робот.

— Это условное обозначение, — отмахнулся я. — Но где же найти для тебя сопротивление?

Тем временем из магазина с довольным видом вышел мужик с бутылкой «Пшеничной» в руках. К нему присоединились еще двое, у которых прояснился взгляд и расцвели улыбки, когда они увидели, что он несет. Все трое дружно отправились в ту сторону, откуда мы только что пришли. И внезапно меня озарило.

— Слушай, — сказал я роботу, — видишь тех троих?

— Вижу, — хмуро отозвался он.

— У одного из них в руках бутылка. Подойди к ним, вырви у него ее и хлопни об асфальт. Будет тебе сопротивление!

— Правда? — обрадовался робот и поспешил выполнять мои рекомендации.

* * *

Я собрал все, что осталось от робота, и погрузил на корабль.

— Куда тебя хоть везти? — спросил я, разглядывая пульт.

— Там есть красная кнопка, — ответила отделенная от туловища голова моего собеседника, — на нее не нажимай.

Я с трудом удержал руку, уже потянувшуюся было к красной кнопке.

— Олух, говори, на какие нажимать!

— Слева на пульте — зеленая и желтая, а справа — синяя и коричневая. Нажми в той последовательности, как я сказал.

Выполнив это, я едва успел заметить удаляющееся Солнце на экранах внешнего обзора.

— Ну, как тебе сопротивление? — поинтересовался я, закуривая.

— Я не успел ничего сделать, — пожаловался робот. — Нельзя же так сразу.

— Ну, я тут ни при чем. — Я пожал плечами. — Никто не виноват, что скорость обработки данных у тебя хромает.

— Сто миллиардов операций в одну наносекунду.

— Видать, маловато.

Тут маленькая звездочка, которая казалась до этого пылинкой в космосе, неожиданно выросла и заняла весь экран.

— Теперь нажми на белую кнопку два раза, — скомандовала голова.

— А одного ей недостаточно?

— В первый раз она заест.

На экранах появилось изображение огромного космодрома со множеством кораблей, и я понял, что мы прилетели.

Включились системы торможения, и на несколько секунд наш корабль завис прямо над другим таким же кораблем, мирно стоявшим на космодроме, видимо размышляя, приземляться ли прямо на него. Наконец бортовой компьютер решил, что не стоит, и мы хлопнулись в десяти метрах правее.

* * *

Все-таки милые люди эти инопланетяне. Мы с ними отлично побеседовали и произвели друг на друга очень приятное впечатление. Напоследок я поинтересовался:

— Я одного не пойму. Зачем вам понадобилось захватывать нашу планету?

Инопланетяне переглянулись:

— Мы и не собирались этого делать. Мы послали робота исследовать Солнечную систему, и больше никаких указаний ему не было дано.

— Ну тогда я вообще ничего не понимаю. Этот гражданин явился на Землю, стал разбрасываться ракетами и кричать, что он захватчик.

Профессор с длинной седой бородой оглянулся на голову робота:

— Опять самодеятельность?! Проклятый параноик! И угораздило же меня с тобой связаться! Пущу на переплавку, — пригрозил напоследок он.

— Так, значит, у вас и в мыслях не было вторгаться на нашу планету?

— Нет, конечно.

Вот так всегда! Только приготовишься понаблюдать настоящее нападение, как перед тобой извиняются и заявляют, что это была ошибка. Неинтересной стала жизнь!

Григорий Панченко

ПЕРЕМЕНА ЗНАКА

Автоматная очередь прошла поверху. Лейтенант инстинктивно втянул голову в плечи, хотя в этом уже не было нужды, потом высунулся и выстрелил в ответ. Солдат сидел прислонившись к земляной стене окопа, и на лице его была написана смертельная тоска. Он только что присоединил новый магазин, но не спешил стрелять, потому что знал, что произойдет через несколько минут. Знал, хотя ему и не полагалось. Никому здесь не полагалось, однако знали все. На передовую информация проникает по самым немыслимым каналам.

Якобы сегодня в 18.00 противник собирается применить сверхоружие. Может, и в самом деле применит — с него станется, хотя по договору, гласному или негласному, обе стороны пока воздерживались от таких шагов. Наши, опять же якобы, узнали об этих коварных планах и теперь нанесут направленный упреждающий удар. Можно догадаться, насколько он направленный, если ровно в полдень приказано надеть сразу все средства индивидуальной защиты, от противогаза до крэкера (в переводе на человеческий язык это значит, что ни одно из них не поможет). Но уж точно — упреждающий. Аж на шесть часов.

Когда-то, еще в школе, их возили по местам Славного Прошлого, и женщина-экскурсовод, профессионально тараторя, выдала: «Перед отступлением из города оккупанты хотели взорвать мост, но это им не удалось, так как наши подпольщики их опередили». Класс зашелся диким хохотом.

Солдат попытался улыбнуться, но лицо его исказила гримаса. Ну да — бей врага его же оружием… Сверхоружием. А сейчас у него уже есть свой сын. Малыш. Его пока что ни разу не возили на школьные экскурсии. Похоже, и не повезут.

Было без трех минут двенадцать.

Он заметил, что лейтенант стреляет не в сторону противника, а в яркое летнее небо. Э, да он не так уж и глупо себя ведет. Он вообще не дурак, мобилизованный студент, какой-то физик-химик, не из этих уставных рыл. И защиты на нем нет. Впрочем, защиту надел только командир отделения, ветеран и идиот. А может, и не надел: у него такая рожа, что от противогаза не отличить. Поговорить бы с ним напоследок, но лень, лень… Солдат никогда не думал, что именно это чувство овладеет им в такой момент.

— Слышь… Да брось ты палить, все равно без толку! — пересилил он себя. — Лучше объясни, чем сейчас накроют — и нас и их. Ты же ученый!

Лейтенант посмотрел на него без удивления. Потом мельком глянул на часы: он тоже ждал полудня.

— Ты знаешь такое понятие — «абсолютный растворитель»? — сказал он спокойно, но быстро, чтобы успеть. — Так вот, теоретически — это вещество, способное растворить абсолютно все. Но на практике его нельзя получить, с ним нельзя работать, потому что его невозможно хранить: оно растворит любую емкость. Так же и с абсолютным оружием.

— Чего «так же»?

— А то, что, как я понимаю, ни я, ни они, — лейтенант указал большим пальцем вверх, — не могут знать, что случится три минуты спустя… Нет, даже две. Сверхоружие — это абсолют. Его нельзя испытывать по определению, а применить можно только один раз: сразу после нажатия кнопки оно заживет своей жизнью, вернуть под контроль его уже будет нельзя. Как абсолютный растворитель. Понял теперь?

И улыбнулся. Улыбка не была фальшивой, он явно ничего не боялся, этот светловолосый паренек. Если что-то его и мучило, то не страх, а любопытство: как оно будет?..

— Вот поэтому я тоже не надеваю всю эту антирадиационно-противохимическую дрянь, но совсем по иной причине. Ты считаешь, что эта штуковина по своей мощности просто прошибет любую защиту, а я — что она вообще будет действовать непредсказуемым образом и мы даже знать не можем, что против нее поможет, а что — наоборот.

— Это ты у себя в универе слыхал или сам решил? — ошеломленно спросил солдат.

— И решил, и слыхал.

Помолчав немного, солдат передернул плечами:

— Ладно, не все ли равно… Сколько осталось? — И сам посмотрел на часы.

Осталось чуть больше минуты.

— Сто двадцать секунд, — сказал лейтенант.

Внезапно он развернулся и открыл огонь по позициям противника. Солдат тут же последовал его примеру. Комментариев не требовалось: из-за поворота окопа за их спинами возникло армейское начальство, как бы не заработать пулю за преступное бездействие раньше, чем все случится. Не очень большое начальство — два сержанта и капитан.

Стреляя вслепую, солдат еще раз украдкой бросил взгляд на часы. Последний раз. Больше ему глянуть на циферблат не доведется.

Внезапно мир вокруг него наполнился светом и автомат подпрыгнул в руках.

Несколько секунд он ощущал себя на грани жизни и смерти. Окончательно поняв, что жив, он боязливо поднес руки к лицу — и обомлел.

Ремень автомата захлестнулся на его предплечье, так что он потянул его за собой. Потянул, как не имеющую веса детскую игрушку. Автомат был пластмассовый, детский, с нарядной этикеткой сбоку и лампочкой, имитирующей вспышку выстрела, на конце ствола.

Солдат опустил глаза на висящий у пояса штык в ножнах. Яркий пластмассовый кинжал, которые продают в детских магазинах рядом с игрушечными же саблями и щитами.

Солдат представил, как в пусковых шахтах среди сложнейшей аппаратуры стоят игрушечные ракеты, как танкисты с недоумением топчутся вокруг своих вдруг ставших игрушечными машин, а на палубах авианосцев четкими рядами выстроились игрушечные самолеты с куцыми крылышками.

Это и есть сверхоружие?

Последние слова он, видимо, произнес вслух, потому что ответил ему лейтенант:

— Не знаю… У меня такое впечатление, что нам кто-то помог, не дал уничтожить друг друга.

— Кто? — Солдат всем корпусом повернулся к нему.

— Я же сказал — не знаю. Может быть… оттуда? — И лейтенант снова указал большим пальцем вверх.

Рядом с ним один из сержантов стоял на коленях и, кажется, молился. Солдат посмотрел в небо, готовый рухнуть ниц:

— ОН?

— А может быть, ОН. — Лейтенант направил палец себе под ноги, в землю. — Дьявол ли, Бог или парни из летающих тарелочек — не все ли тебе равно?

Нет, ему было не все равно. Вокруг них собирались люди в защитной форме, все с одинаково потрясенными лицами, но что-то мешало солдату стать одним из них. Ему обязательно надо было закончить разговор. Вот только зачем? Разве может он быть важнее того, что уже произошло?

А лейтенант все говорил, и выглядел он гораздо серьезнее, чем недавно, когда ожидал двенадцати:

— Кто-то сделал за нас нашу работу. Просто переменил знак. А ведь ничего и никуда не исчезает, и мы теперь не можем знать — если ЭТО изменилось в лучшую сторону, что же сдвинулось в худшую? Не можем, поскольку это сделали за нас, и теперь если…

— Чего там «если»! Какое еще «если», дурачок! — Солдат вдруг схватил лейтенанта в охапку, как ребенка, и закружился, хохоча. — Все закончилось, салага, войне абзац, всем войнам теперь абзац!

За его спиной капитан, срывая голос, пытался восстановить порядок. Потом раздался щелчок, и между лопаток солдату ударила холодная струйка: капитанский пистолет оказался водяным. Солдат даже не повернул головы.

Лейтенант невесело усмехнулся:

— Вот герой, даже из этого пытается стрелять. Все мы немножко такие. И ты. И я… А ты говоришь — войне конец.

— А… — Солдат махнул рукой. — Вернусь — у своего Малыша все военные игрушки повыкидываю.

Лейтенант улыбнулся еще грустнее:

— Думаешь, это решит проблему? Это надо было сделать нашим отцам. Может быть — даже нашим дедам. А теперь, боюсь, шанс упущен. Хоть бы уж по нам ударило, а не по…

— Ох, не каркай, салажонок!

В глубине души солдата мохнатым пауком шевельнулся беспричинный страх за сына, за Малыша. Как он там, что сейчас делает?.. Но он тут же забыл об этом, потому что от чужих окопов к ним уже шел человек в чужой форме, и при каждом шаге у него за спиной прыгал автомат — легко, как может подпрыгивать только игрушечное оружие…

* * *

Малыш занимался примерно тем же, что и его отец, — стрелял очередями. На конце дула пульсировал красный огонек лампочки, и что-то, питающееся от батарейки, синхронно изображало треск, но Малыш на всякий случай еще и кричал «тра-та-та-та!», и так же кричал Рыжик, с которым он перестреливался, хотя у Рыжика был револьвер. Воспитательницы, выведя старшую группу в парк, считали свой долг выполненным и щебетали в сторонке о своих взрослых делах.

Внезапно звук трещотки изменился и автомат рвануло к земле так, что он едва не выпал у Малыша из рук. Одновременно из дощатой крыши домика в детском городке, за которым прятался Рыжик, полетели щепки.

Малыш круглыми глазами смотрел на то, что теперь висело у него на груди. Из пластикового оно стало металлическим, у затвора поблескивала смазка.

Настоящий.

Вот это да!

Ребята сдохнут от зависти.

Рассматривая обновленную игрушку, Малыш не замечал, что пятилетний карапуз слева от него с изумлением уставился на возникшую у него в руках двустволку. Сосед справа тоже обалдело притих, отягощенный патронташем и поясом с двумя кольтами.

— Бах, бах! Тра-та-та-та-та! — вдруг закричал Рыжик, выскочив из-за угла и поднимая перед собой огромный вороненый пистолет. Рукоятку он сжимал обеими руками, как супермены в фильмах, и то удерживал с трудом.

Малыш направил на него автомат, удивляясь его возросшему весу, но, опережая свое удивление, нажал на спуск одновременно с Рыжиком.

По всей детской площадке, по всему парку, по всем паркам разом захлопали выстрелы.

Любовь и Евгений Лукины

ТЫ И НИКТО ДРУГОЙ

Монтировщики посмотрели, как уходит по коридору Андрей, и понимающе переглянулись.

— Она ему, наверное, сказала: бросишь пить — вернусь, — поделился догадкой Вася-Миша.

— Слушай, — встрепенулся Виталик, — а что это он в театре ночует? Она ж квартиру еще не отсудила.

— Отсу-у-дит, — уверенно отозвался два года как разведенный Вася-Миша. — Все они…

* * *

Андрею показалось, что левая фурка просматривается из зала, и он толчком ноги загнал ее поглубже за кулисы. Низкий дощатый помост, несущий на себе кусок дачной местности, отъехал на метр; шатнулся на нем тополек с листьями из клеенки, закивало гнутой спинкой кресло-качалка.

До начала вечернего спектакля оставалось около трех часов. Андрей вышел на середину сцены, присел на край письменного стола и стал слушать, как пустеет театр. Некоторое время по коридорам бродили голоса, потом все стихло. Убедившись, что остался один, Андрей поднялся, и тут его негромко окликнули.

Вздрогнул, обернулся с напряженной улыбкой.

Возле трапа, прислонясь плечом к порталу, стояла Лена Щабина. Красиво стояла. Видимо, все это время она, не меняя позы, терпеливо ждала, когда Андрей обратит на нее внимание. Тоскливо морщась, он глянул зачем-то вверх, на черные софиты, и снова устроился на краешке.

Лена смотрела на него долго. Уяснив, что со стола он теперь не слезет, оторвала плечо от портала и замедленной, немного развинченной походкой вышла на сцену. Обогнула Андрея, задумчиво провела пальчиком по кромке столешницы и лишь после этого повернулась к нему, слегка склонив голову к плечу и вздернув подбородок.

— Говорят, разводишься? — Негромкая, подчеркнуто безразличная фраза гулко отдалась в пустом зале.

Андрей мог поклясться, что уже сидел вот так посреди сцены, и подходила к нему Лена Щабина, и задавала именно этот вопрос.

— Ты-то тут при чем?..

— Хм… При чем… — задумчиво повторила она. — При чем? Словно подбирала вслух нужную интонацию. — При чем!.. — выговорила она в третий раз. — Так ведь я же разлучница! Змея подколодная. А ты разве еще не слышал? Оказывается, я разбила твою семью!

Голос Лены был чист, звонок и ядовит.

«Ну вот… — обреченно подумал Андрей, — Сейчас она за все со мной расквитается… За все, в чем был и не был виноват. Прямо обязанность какая-то — расквитаться за все. Главное, что она от этого выиграет? Зачем ей это надо?..»

— Ну и зачем мне это надо? — словно подхватив его мысль, продолжала тем временем Лена. — Почему я должна впутываться в чьи-то семейные дрязги? Твоя история уже дошла до директора, и вот посмотришь, он обязательно воспользуется случаем сделать мелкую гадость Михал Михалычу!..

— Михал Михалычу? — не понял Андрей, — Он что, тоже разлучник?

— Но я же его сторонница! — негодующе воскликнула она.

Тут только Андрей обратил внимание, что Лена ведет разговор почти отвернувшись. Обычно она стояла вполоборота или в три четверти к собеседнику, помня, что у нее тонкий овал лица. Сейчас она занимала самую невыгодную позицию — в профиль к Андрею. Внезапно его осенило: Лена Щабина стояла вполоборота к пустому зрительному залу.

— Так чем я могу помочь тебе, Лена? — И Андрей понял, что тоже подал реплику в зал.

«Сейчас сорвем аплодисменты…»

— Ты должен вернуться к семье, — твердо сказала она.

— Что я еще должен?

Лена наконец обернулась.

— Что ты делаешь? — прошептала она, и глаза ее стали проникновенными до бессмысленности. — Зачем тебе все это нужно? У тебя жена, ребенок…

Андрей опустил голову и незаметно повернул левую руку так, чтобы виден был циферблат. До начала спектакля оставалось чуть больше двух часов.

— …цветы ей купи, скажи, что пить бросил. Ну что мне тебя, учить, что ли?

— Ты не в курсе, Лена, — хмуро сказал он. — Это не я, это она от меня ушла. Забрала Дениса и ушла.

Лена опечалилась.

— Тогда… — Она замялась, опасливо посмотрела на Андрея и вдруг выпалила; — Скажи, что во всем виновата теща!

— Кому? — удивился он.

— Н-ну, я не знаю… Всем. К слову придется — ну и скажи. Сам ведь жаловался, что теща…

Андрей молча смотрел на нее.

— Я нехорошая, — вызывающе подтвердила Лена. — Я скверная. Но если ты решил красиво пропадать, компании я тебе не составлю. Нравится быть ничтожеством — будь им! Будь бездарностью, вкалывай до конца жизни монтировщиком!.. А моя карьера только начинается. Ты же мне завидуешь, ты… Ты нарочно все это затеял!

— Развод — нарочно?

Лена и сама почувствовала, что зарвалась, но остановиться не могла. Не думая уже о выгодных и невыгодных ракурсах, она уперла кулаки в бедра и повернулась к Андрею искаженным от ненависти лицом.

— Спасибо! Сделал ты мне репутацию! Нет, но как вам это нравится: я разбила его семью! Да между нами, можно сказать, ничего и не было!..

— Да, — не удержался Андрей. — Недели две уже.

* * *

Здание театра было выстроено в доисторические, чуть ли не дореволюционные времена по проекту местного архитектора-любителя и планировку имело нестандартную. Неизвестно, на какой репертуар рассчитывал доисторический архитектор, но только сразу же за сценической коробкой начинался несуразно огромный и запутанный лабиринт переходов и «карманов». В наиболее отдаленных его тупиках десятилетиями пылились обломки старых спектаклей. Пьющий Вася-Миша божился, что там можно неделями скрываться от начальства. Насчет недели он, положим, преувеличивал, но были случаи, когда администратор Банзай, имевший заветную мечту поймать Васю-Мишу с поличным, в течение дня нигде не мог его обнаружить. Острый на язык Андрей пытался прилепить за это Васе-Мише прозвище Минотавр, но народу кличка показалась заумной, и неуловимый монтировщик продолжал привычно отзываться и на Мишу, и на Васю.

* * *

Шаги разгневанной Лены Щабиной сухими щелчками разносились в пустых коридорах театра. Андрей достал сигарету, заметил, что пальцы у него дрожат, и, не закурив, отшвырнул. Полчаса! Если и ненавидеть за что-либо Лену Щабину, то именно за эти отнятые полчаса.

Он прислушался. Ушла, что ли? Ушла…

Андрей миновал пульт помрежа и неспешно двинулся вдоль туго натянутого полотна «радиуса», пока слева в сером полумраке не возникло огромное серое пятно — вход на склад декораций. Не замедляя шага, он вступил в кромешную черноту и пошел по центральному коридору, который монтировщики окрестили на шахтерский манер «стволом». Потом протянул руку, и пальцы коснулись кирпичной стены. Оглянулся на серый прямоугольник входа. Разумеется, никто за ним не шел, никто его не выслеживал, никому это не было нужно.

Крайнее правое ответвление «ствола» — темное, заброшенное — издавна служило свалкой отыгравших декораций. Андрей свернул именно туда. В углу «кармана» он ощупью нашел кипу старых до трухлявости щитов, за которыми скрывался вход в еще один «карман», ни на одном плане не обозначенный. Андрей протиснулся между щитами и стеной. Остановился — переждать сердцебиение. Потом поднырнул под горбатый фанерный мостик.

На полу и на стенах каменной коробки лежал ровный зеленоватый полусвет. По углам громоздились мохнатые от пыли развалины деревянных конструкций. А в середине, в метре над каменным полом, парил в воздухе цветной шар света, огромный одуванчик, округлое окно с нечеткими и как бы размытыми краями. Словно капнули на серую пыльную действительность концентрированной кислотой и прожгли насквозь, открыв за ней иную — яркую, ясную.

И окно это не было плоским; если обойти его кругом, оно почти не менялось, оставаясь овалом неправильной формы. Окно во все стороны: наклонишься над ним — увидишь траву, мурашей, заглянешь снизу — увидишь небо. Со стороны фанерного мостика просматривался кусок степи и — совсем близко, рукой подать — пластмассовый, словно игрушечный коттеджи к, избушка на курьих ножках.

Строеньице и впрямь стояло на мощном металлическом стержне, распадающемся внизу на три мощных корня. Или когтя. Ветер наклонял траву, и она мела снизу ступеньку висячего крылечка-трапа. Девушка сидела склонив голову, поэтому Андрей не видел ее лица — только массу светлых пепельных волос. Не от водя глаз от этого воздушного окошка, он протянул руку и нащупал полуразвалившийся трон, выдранный им вчера из общей груды хлама и установленный в точке, откуда видно коттеджик, крыльцо, а когда повезет — девушку.

Она подняла голову и посмотрела на Андрея. И он опять замер, хотя еще в первый раз понял, что увидеть его она не может никак.

Рис. А. Семякина

* * *

Однажды вечером после спектакля они разбирали павильон, и мимо Андрея пронесли круглый проволочный куст, усаженный бумажными розами. В непонятной тревоге он проследил, как уплывает за кулисы этот шуршащий ворох причудливо измятой грязновато-розовой тонкой бумаги — и вдруг понял, что все кончено.

Это было необъяснимо — ничего ведь не произошло… Правда, эпизодическую роль передали другому — недавно принятому в труппу молодому актеру… Правда, висел вторую неделю возле курилки последний выговор за появление на работе в нетрезвом виде… Правда, жена после долгих колебаний решилась-таки подать на развод…

Неприятности. Просто неприятности, и только. Поправимые, во всяком случае, не смертельные. Но вот мимо пронесли этот проклятый куст, и что-то случилось с Андреем. Вся несложившаяся жизнь — по его вине несложившаяся! — разом напомнила о себе, и спастись от этого было уже невозможно.

(…Рисовал оригинальные акварельки, писал дерзкие, благозвучные, вполне грамотные стихи, почти профессионально владел гитарой, пел верным тенорком свои и чужие песни… С ума сойти! Столько талантов — и все одному человеку!..)

— Андрей, ну ты что стоишь? Помоги Сереге откосы снять…

(…Как же это он не сумел сориентироваться после первых неудач, не сообразил выбрать занятие попрозаичнее и понадежнее? Ах, эта детская вера в свою исключительность! Ну конечно! Когда он завоюет провинцию, столица вспомнит, от кого отказалась!.. Отслужил в армии, устроился монтировщиком в городской театр драмы, где при возможности совершал вылазки на сцену в эпизодах и массовках… Это ненадолго. На полгода, не больше. Потом его заметят, и начнется восхождение…)

— Ты что все роняешь, Андрей? После вчерашнего, что ли?

(…Первой от иллюзий излечилась жена. «Ой, да брось ты, Лара! Тоже нашла звезду театра! Вбегает в бескозырке: „Товарищ командир, третий не отвечает!“ Вот и вся роль. Ты лучше спроси, сколько эта звезда денег домой приносит…»

…Менялась репутация, менялся характер. Андрей и раньше слыл остряком, но теперь он хохмил усиленно, хохмил так, словно хотел утвердить себя хотя бы в этом. Шутки его, однако, из года в год утрачивали остроту и становились все более сальными…

…Машинально завяз в монтировщиках. Машинально начал выпивать. Машинально сошелся с Леной Щабиной. Два года жизни — машинально…)

— Нет, мужики, что ни говорите, а Грузинов ваш — редкого ума идиот! Я в Оперетте работал, в ТЮЗе работал — нигде больше щиты на ножки не ставят, только у вас…

Сегодня утром он нашел на столе записку жены, трясясь с похмелья, прочел — и остался почти спокоен. Он знал, что разрыв неизбежен. Случилось то, что должно было случиться…

Но вот пронесли этот безобразный венок, и память предъявила счет за все. Она словно решила убить своего хозяина…

Монтировщики разбирали павильон, профессионально, без суеты раскрепляли части станка, перевертывали щиты, выбивали из гнезд трубчатые ножки. Громоздкие декорации к удивительной печальной сказке со счастливым, неожиданным, как подарок, концом; сказке, в которой Андрей когда-то мечтал сыграть хотя бы маленькую, в несколько реплик, роль…

Все! Нет больше Андрея Склярова! Нету! Истратился! Это не павильон — это разбирали его жизнь, нелепую, неполучившуюся. Андрей уронил молоток и побрел со сцены с единственным желанием — уйти, забиться в какую-нибудь щель, закрыть глаза и ничего не знать…

Он пришел в себя в неосвещенном заброшенном «кармане» среди пыльных фанерных развалин, а прямо над ним, лежащим на каменном полу, парил огромный синий одуванчик, слегка размытый по краям овал неба, проталина в иной мир.

* * *

Девушка вскинула голову и чуть подалась вперед, всматриваясь во что-то не видимое Андрею, и он в который раз поймал себя на том, что невольно повторяет ее движения. Наверное, что-нибудь услышала. Звук оттуда не проникал — кино было в цвете, но немое.

Девушка спрыгнула с крылечка, и ему пришлось подняться с трона и отступить вправо, чтобы не потерять ее из виду. Теперь в окошке появилась синяя излучина реки на горизонте, а над ней — крохотные отсюда (а на самом деле, наверное, колоссальные) полупрозрачные спирали: то ли дома, то ли черт знает что такое. Населенный пункт, скорее всего.

Прямо перед Андреем лежала очищенная от травы площадка, издырявленная норами, какие роют суслики. Он-то знал, что там за суслики, и поэтому не удивился, когда из одной такой дыры выскочили и спрятались в соседней два взъерошенных существа — этакие бильярдные шары, из которых во все стороны торчат проволочки, стерженьки, стеклянные трубочки.

Когда они так побежали в первый раз — прямо из-под ног девушки, он даже испугался (не за себя, конечно, — за нее), а потом пригляделся — ничего, симпатичные зверушки, металлические только…

Земля возле одной из норок зашевелилась, начала проваливаться воронкой, и три «ежика» вынесли на поверхность второй красный обломок. Девушка схватила его; взбежав на крыльцо, наскоро обмела и попробовала приложить к первому. Обломки не совпадали. Он вдруг понял, что у нее получится, когда она подгонит один к другому все осколки, и беззвучно засмеялся. Современный Андрею красный кирпич, ни больше ни меньше. С дырками.

«Ах, черт! — развеселившись, подумал он. — Этак они и мой череп ненароком выроют… Йорик задрипанный!»

Все шло как обычно. Каждый занимался своим делом и не мешал другому: девушка, склонив голову, старательно отслаивала от обломка зернышки грунта, Андрей — смотрел.

Странное лицо. И даже не определишь сразу, чем именно странное. Может, все дело в выражении? Но выражение лица меняется, а тут что-то постоянное, всегда присущее…

Андрей попробовал представить, что встречает эту девушку на проспекте, неподалеку от театра, — и ничего не вышло. Тогда он решил схитрить. Как в этюде. Допустим, что перед ним никакое не будущее, а самое что ни на есть настоящее. Наше время. Допустим, стоит где-нибудь в степи экспериментальный коттеджик, и девушка-программист испытывает автоматические устройства для нужд археологии. За контрольный образец взяли красный облегченный кирпич, раздробили…

Андрей почувствовал, что бледнеет. Мысль о том, что девушка может оказаться его современницей, почему-то сильно его испугала.

* * *

В каменном мешке время убывало стремительно. Хорошо, что он взглянул на часы. Пора было возвращаться. Там, за кипой старых щитов, его ждал мир, в котором он потерпел поражение, в котором у него ничего не вышло…

«Ствол» был уже освещен. Андрей дошел до развилки, услышал голоса и на всякий случай спрятался в еще один темный «карман», где чуть было не наступил на лицо спящему Васе-Мише. Те, что привели и положили здесь Васю-Мишу, заботливо набросили на него из соображений маскировки тюль, который теперь равномерно вздувался и опадал над его небритой физиономией.

Все это Андрею очень не понравилось. Бесшумно они тащить Васю-Мишу не могли; значит, были и шарканье, и смешки, и приглушенная ругань, а Андрей ни на что внимания не обратил.

«Глухарь! — в сердцах обругал он себя. — Так вот и сгорают…»

Голоса смолкли. Андрей осторожно перешагнул через Васю-Мишу, выглянул в «ствол» и, никого не увидев, направился к выходу на сцену.

«Плохо дело… — думал он. — Если я случайно наткнулся, то и другой может. А там — третий, четвертый…»

Чудо исключало компанию. В каменной коробке мог находиться только один человек — наедине с собой и с этим. Андрей представил на секунду, как четверо, пятеро, шестеро теснятся словно перед телевизором, услышал возможные реплики — и стиснул зубы.

«Нет, — решил он. — Только я, и больше никто. Для других это станет развлечением, в лучшем случае — объектом исследования, а у меня просто нет в жизни ничего другого…»

— Ага!!! — раздался рядом злорадный вопль. — Попался?! Все сюда!

Андрей метнулся было обратно, но, слава богу, вовремя сообразил, что кричат не ему.

— У-тю-тю-тю-тю! — дурашливо вопил Виталик. — Как сам на сцене курит — так ничего, а меня на пять рублей оштрафовал!

Прижатый к голой кирпичной стене пожарник ошалело озирался. Он нацеливался проскочить в свою каморку не гася сигареты, но был, как видно, перехвачен.

— На пять рублей! — с наслаждением рыдал Виталик. — Кровных, а? И потных!

При этом он невольно — интонациями и оборотами — подражал Андрею — не сегодняшнему, что бледный стоял возле входа на склад декораций, а тому, недавнему, — цинику, анекдотчику и хохмачу.

Затравленный пожарник наконец рассвирепел, и некоторое время они орали друг на друга. Потом дискредитированный страж порядка ухватил Виталика за плечо и потащил к узкой железной двери. Свидетели повалили за ними, набили каморку до отказа да еще и ухитрились захлопнуть дверь. Гам отрезало.

Пора было подниматься на колосники, но тут навстречу Андрею выкатился, озираясь, похожий на утенка администратор Банзай.

— Миша! — аукал он. — Ми-ша! Андрей, Мишу не видел?

— Только что мимо меня по коридору прошел, — устало соврал Андрей.

Администратор встрепенулся и с надеждой ухватил его за лацкан.

— А ты не заметил, он сильно… того?

— По-моему, трезвый…

Администратор глянул на Андрея с откровенным недоверием:

— А куда шел?

— На сцену, кажется…

Администратор отпустил лацкан и хищно огляделся.

— Его тут нет, — сухо возразил он.

Андрей пожал плечами, а Банзай уже семенил к распахнувшейся двери пожарника, откуда с хохотом высыпала толпа свидетелей. Потом появился и сам пожарник. Он рубил кулаком воздух и запальчиво выкрикивал:

— Только так! Невзирая на лица! Потому что порядок должен быть!

К Андрею подскочил Виталик:

— Ну где ты был? Представляешь, брандмауэр сам себя на пятерку оштрафовал! Ты понял? Сам! Себя!..

— Виталик, где Миша? — Это опять был Банзай.

— Миша? — удивился Виталик. — Какой Миша? Ах, Вася… Так мы же с ним только что груз на четырнадцатом штанкете утяжеляли. А он вас разве не встретил?

— Где он? — закричал администратор.

— Вас пошел искать, — нахально сказал Виталик, глядя на него круглыми честными глазами. — Зачем-то вы ему понадобились.

* * *

Вот и окунулся в действительность. До чего ж хорошо — слов нет!

На колосники вела железная винтовая лестница. Беленые стены шахты были покрыты автографами «верховых» — как местных, так и гастролеров. «Монтировщики — фанаты искусства», «Снимите шляпу, здесь работал Вова Сметана». Эпиграмма Андрея на главного художника Грузинова:

Ты на выезды, Грузин,

Декораций не грузил.

Если б ты их потаскал,

Ты б художником не стал.

«Наверное, это в самом деле очень смешно, — думал Андрей, поднимаясь по гулким, отшлифованным подошвами ступеням. — Оштрафовал сам себя…»

Андрей замедлил шаг, припоминая, и оказалось, что с того самого дня, когда он открыл на складе декораций свой миражик, он еще не засмеялся ни разу.

Мысль эта пришла впервые — и встревожила. Пригнувшись, Андрей вылез на узкий дощатый настил, идущий вдоль нескончаемого двойного ряда вертикально натянутых канатов.

— Андрей, ты на месте? — негромко позвали из динамика. — Выгляни.

Он наклонился через перила площадки и махнул запрокинувшему голову помрежу.

«Просто я смотрю теперь на все как с другой планеты. Как будто вижу все в первый раз. Какой уж тут смех!..»

Он пошел вдоль этой огромной — во всю стену — канатной арфы, принес с того конца стул и сел, ожидая сигнала снизу.

— Андрей, Миша не у тебя?

Он выглянул. Внизу рядом с помрежем стоял, запрокинув голову, Банзай. Андрей отрицательно покачал головой и вернулся на место. Долго же им придется искать Васю-Мишу…

«О чем я думаю?! — спохватился он вдруг. — Там же Вася-Миша каждую минуту может проснуться! И где гарантия, что он с пьяных глаз не попрется в противоположную сторону?..»

Второй звонок. Андрей вскочил, двинулся к выходу, возвратился, сжимая и разжимая кулаки.

«Да не полезет он за щиты! — убеждал он себя. — С какой радости ему туда лезть?.. А проснется, услышит голоса, решит спрятаться понадежнее?.. Какие голоса?! Кто сейчас может туда зайти!..»

Третий звонок.

— Андрей, готов? Выгляни.

Черт бы их драл, совсем задергали!..

— Андрей, давай! Пошел «супер»…

Музыка.

Андрей взялся обеими руками за канат и плавно послал его вниз. Сзади с легким шорохом взмыл второй штанкет, унося суперзанавес под невероятно высокий потолок сценической коробки.

* * *

«Слушай, Андрей, а ведь все, оказывается, просто. Ты искал в ее лице какие-то особенные черты, а нужно было спросить себя: чего в нем нет?»

Обыденность, будь она проклята! Она вылепляет наши лица заново, по-своему, сводит их в гримасы, и не на секунду — на всю жизнь. Она искажает нас: угодливо приподнимает нам брови, складывает нам рты — безвольно или жестоко. И оглядываешься в толпе на мелькнувшее незнакомое лицо, и недоумеваешь, что заставило тебя оглянуться. Это ведь такая редкость — лицо, на котором быт не успел поставить клейма! Или еще более драгоценный случай — не сумел поставить.

Красиво они там у себя живут, если так…

Свет на сцене померк, и Андрей оказался в кромешной черноте. Четыре ничего не освещающие красные лампочки на ограждении канатов делали ее еще чернее.

— Ушла третья фурка…

Автоматически взялся за канат, приподнял «город» метра на три, пропуская фурку через арьерсцену. Опустил не сразу — попридержал, помня, что внизу на монтировщика меньше, да еще на такого, как Вася-Миша… (Не должен он сейчас проснуться, не должен! Если уж свалился, то часа на два, на три, не меньше…)

Дали свет. Андрей подошел к перилам — посмотреть, что там на сцене. На сцене разыгрывалась остросюжетная психологическая трагикомедия на производственную тему с элементами детектива (так было сказано в рецензии).

Ему несказанно повезло — нарвался на выход Щабиной. Лена, как всегда, норовила повернуться к залу в три четверти, и зритель, вероятно, гадал, с чего это посетительница воротится от предцехкома, который к ней со всей душой…

Он перестал смотреть и отошел от поручней.

«А у меня там, в окошке, вообще нет сюжета. Человек занимается своим делом, собирает кирпич. А я смотрю. И не надоедает. Почему?»

И Андрей почувствовал, как губы его складываются в двусмысленную улыбочку.

«Слушай, а ты не влюбился в нее, случаем?»

…Самому себе по морде дать, что ли?

* * *

— Иди-от!.. — тихонько простонал невдалеке Виталик.

Андрей (он спустился помочь ребятам в антракте) оглянулся.

Возле входа на склад декораций стоял Вася-Миша и с недоумением разглядывал присутствующих. Тюль свисал с его правого плеча наподобие римской тоги.

— П-почему не работаем? — строго спросил Вася-Миша у невольно остановившихся монтировщиков. На него уже, распушась, летел с победным клекотом Банзай.

— Ну все, Миша! Я тебя, Миша, уволю! Ты думал, ты хитрее всех?..

И Банзай поволок нарушителя к выходу со сцены. Вася-Миша не сопротивлялся, он только хотел выпутаться из тюля, который тащился за ним из «ствола» подобно шлейфу.

Забавная парочка налетела на Андрея.

— Андрей! — мгновенно переключился Банзай. — Я тебя накажу! Ты зачем сказал, что Миша трезвый?

— Вася! — изумился опомнившийся Виталик, — Ты когда успел? Ведь только что был как стеклышко! — обратился он к окружающим, как бы приглашая их в свидетели, причем получилось, что в свидетели он приглашает именно Банзая.

— Чего тащить? — хрипло осведомился Вася-Миша.

— Как — чего, как — чего? — вскинулся Виталик, — «Кабинет» — на сцену! Совесть иметь надо, пять минут уже тебя ищем!..

Вася-Миша оперся обеими руками на письменный стол, постоял так немного, потом неуловимым движением поднырнул под него и, пошатнувшись, понес куда было сказано.

Андрей смотрел ему вслед и понимал главное: Вася-Миша там не был. Оттуда так просто не уйдешь. Оно так быстро от себя не отпустит…

Но вместо облегчения пришла давящая усталость. Только сейчас Андрей почувствовал, как вымотала его за две недели постоянная боязнь, что на миражик набредет кто-нибудь еще.

Банзай сиял. Триумфатор. Интересно, что он будет делать, если Васю-Мишу и впрямь уволят? За кем ему тогда охотиться, кого выслеживать? И вообще, по ком звонит колокол? Банзай, увольняя Васю-Мишу, ты увольняешь часть самого себя…

И вдруг Андрей вспомнил, что все это уже было. Банзай уже ловил Васю-Мишу с поличным год или полтора назад. Выходит, поймал, простил и начал ловить по новой?..

Одно воспоминание потянуло за собой другое: не зря показалось Андрею, что сегодняшний разговор с Леной он уже пережил когда-то. Было — он действительно сидел однажды посреди пустой сцены, и подходила к нему разъяренная Лена Щабина, и задавала очень похожий вопрос.

Обыденность… Бессмысленная путаница замкнутых кругов, и не сойти с них, не вырваться…

«Хочу туда, — подумал он, словно переступил некую грань, разом отсекшую его от остальных. — Вот в чем, оказывается, дело… Я не могу больше здесь. Я хочу туда».

А больше ты ничего не хочешь? Кто тебе сказал, что там легче? Что ты вообще там видел? Коттеджик, девушку, металлических «ежиков». Все? Ах да, еще спиральные сооружения на горизонте. Масса информации! Где гарантии, что через неделю ты не взвоешь: «Хочу обратно!»

Не взвою. Плевать мне, лучше там или хуже. Там по-другому. И все. И ничего мне больше знать не надо. Я же здесь не живу, я только смотрю в это «окошко», остальное меня не касается. Может быть, я и ожил бы, может, и вернулся бы на свои замкнутые круги, но теперь не могу. Потому что видел…

Все зачеркнуть и начать с чистого листа? Красиво. Молодец. Только, пожалуйста, не надо называть листом то, что тебя окружает. Ты сам и есть лист. Но какой же ты, к дьяволу, чистый? Одну свою жизнь проиграл здесь, другую проиграешь там…

Возможно, и проиграю. А возможно, и нет. А здесь я уже проиграл. Что ж я, не знаю цену этого шанса?..

Ну, допустим. Попал ты туда. В будущее. Если это в самом деле будущее. А дальше? Пойми, дурак: твое место в витрине, рядом со склеенным кирпичом. Ты посмотри на себя! Был ты когда-то чем-то. А теперь ты алкаш… Ну ладно. Положим, уже не алкаш. Положим, трезвенник. Все равно ведь ни гроша за душой: ни доброты, ни дара Божьего — ни черта!..

— «Супер» вниз! — испуганно ахнул динамик. — Андрей! Заснул? «Супер» вниз давай!

Он вскочил и метнулся к канатам. Суперзанавес спикировал из-под потолка и с шелестом отсек от зрительного зала актеров, не решивших еще: держать ли им паузу до победного конца или же начинать плести отсебятину, пока наверху разберутся с «супером».

Динамик некоторое время продолжал ругаться, а Андрей стоял, ухватившись обеими руками за канаты, и заходился тихим, лишающим сил смехом. Дурак! Господи, какой дурак! Раскопал себя чуть ли не до подкорки, до истерики довел, а подумал о том, как туда попасть? Это тебе что, калитка?. Вспомни: оттуда даже звук не проникает!

…И терминология дивная: «калитка», «окошко»!.. Собственно, над физической стороной явления Андрей не задумывался, да и не имел к этому данных. Дыра представлялась ему чем-то вроде прозрачного пятнышка на старом детском надувном шарике, когда уставшая резина истончается, образуя бесцветную округлую точку, мутную по краям и ясную в центре.

* * *

Андрей, зябко горбясь, сидел в комнате монтировщиков и думал о том, что сегодня обязательно надо пройти мимо вахтера. Вчерашняя ночевка в театре успела стать темой для сплетен.

Бедная Ленка! Положение у нее, прямо скажем, дурацкое. Ну, я понимаю, разбить семью главного режиссера — это престижно, это даже в некоторой степени реклама, карьера, наконец! Но разбить семью рабочего сцены… Фи!

Андрей обратил внимание, что пальцы его правой руки в кармане легкого пальто ощупывают какой-то маленький округлый предмет, видимо завалявшийся там с весны. Вроде бы галька. Откуда?

Вынул и посмотрел. Да, это был гладкий коричневый камушек. Четырехлетний Денис находил их на прогулках десятками и набивал ими карманы Андрея, каждый раз серьезно сообщая, что это «золотой камушек». Чем они отличаются от простых камней, Андрей так и не постиг.

Да-да, именно «золотой камушек». Все, что осталось у него от Дениса.

Ну что ж, жены мудры. Женам надо верить. Сказала: «Не выйдет из тебя актера», — и не вышло. Сказала: «Никакой ты отец», — значит, никакой.

— Андрей!

В дверях стояли Виталик и Серега, оба в пальто.

— Может, хватит, а? Кому ты что так докажешь?

— Да. — Андрей очнулся и спрятал камушек. — Пошли.

На первом этаже он свернул в туалет, подождал, пока ребята отойдут подальше, и сдвинул на окне оба шпингалета.

* * *

— Вась, ты, когда на складе спал, что во сне видел? Не премию, нет?

— Да, Вася, премию ты проспал…

Они обогнули театр и вышли на ночной проспект. Дождя не было, но асфальты просыхать и не думали. Действительно, стоит ли? Все равно мокнуть…

Андрей шел молча, слушал.

— А говорил-то, говорил! «Банзай меня до пенсии ловить будет! У Банзая нюха нет!..»

— Не, Банзая не проведешь. Банзай кого хочешь сосчитает. Верно, Вась?

— Да поддался я ему, — хрипловато отвечал трезвый и печальный Вася-Миша. — Что ж я, изверг администратора до кондрашки доводить…

— Ну ладно, мужики, — сказал Андрей. — Мне налево.

Остановились, замолчали.

— Ты меня, конечно, извини, Андрей, — заявил вдруг Серега, — но дура она у тебя. Какого черта ей еще надо? Пить из-за нее человек бросил… Это я вообще не знаю что такое!

— Если домой идти не хочешь — давай к нам, в общежитие, — предложил Виталик.

— Спокойно, мужики, — сказал Андрей. — Все в норме.

Он действительно пошел влево и, обогнув театр с другой стороны, остановился возле низкого окна с матовыми стеклами. Впереди по мокрому асфальту брела поздняя парочка.

«В самом деле сочувствуют… — думал Андрей. — Они мне сочувствуют — а я им?.. Ладно. Как это сегодня сказала Ленка?.. „Я нехорошая. Я скверная…“ Так вот: я нехороший, я скверный… Но если только догадка моя правильна — простите, ребята, я устал. От вас ли, от себя — не знаю. Надеюсь, что от вас…»

Парочка свернула в переулок, и Андрей открыл окно.

* * *

Девушки нигде видно не было. Летательный аппарат — ни на что не похожая металлическая тварь — тоже куда-то исчез. В прошлый раз из-за коттеджика, поблескивая суставами, выглядывала его посадочная нога.

Значит, улетела хозяйка на день, на-два. Или на неделю. Или навсегда. И будет стоять посреди степи брошенный коттеджик с настежь распахнутыми стенами, и на полу будет оседать пыль, а может, и не будет — если какой-нибудь пылеотталкивающий слой…

Андрею понравилось, как спокойно он подумал о том, что девушка, возможно, улетела навсегда. Иными словами, опасение, что он в нее влюбился, отпадало на корню. Все было куда серьезнее… И слава богу.

На лысой, издырявленной норами площадке сидели, растопырясь, металлические зверьки — то ли грелись, то ли отдыхали. Солнце там еще только собиралось идти к закату.

— Перекур с дремотой? — усмехнувшись, сказал Андрей «ежикам». — Сачкуем без прораба?

Он медленно обошел этот все время поворачивающийся к нему овал, внимательно его изучая. Впервые. Раньше он интересовался только тем, что лежало по ту сторону.

Закончив обход, нахмурился. Ничего, кроме ассоциации с прозрачной точкой на старом надувном шарике, в голову по-прежнему не приходило.

«Окошко»… Теоретик! Эйнштейн с колосников! Да разве он когда-нибудь в этом разберется!

…Между прочим, если шарик очень старый, в середине прозрачной точки иногда образуется крохотная дырочка, через которую можно без последствий опустить внутрь иголку и вытянуть ее потом за нитку обратно.

Он завороженно смотрел в самый центр воздушного окошка и не мог отделаться от ощущения, что между ним и вон той длинной суставчатой травинкой, по которой ползет самая обыкновенная божья коровка, ничего нет. Хотя что-то там, конечно, было, что-то не пропускало звук.

Андрей опасно увлекся. Он совершенно перестал себя контролировать и слишком поздно заметил, что правая его рука — сама, не дожидаясь приказа, — поднялась над молочно-мутной верхней границей миражика. Он посмотрел на нее с удивлением и вдруг понял, что сейчас произойдет. Но пальцы уже разжались, выпуская округлый коричневый камушек.

Рука опомнилась, дернулась вслед, но, конечно, опоздала. И за те доли секунды, пока камушек падал в прозрачную пустоту центра, Андрей успел пережить две собственных смерти.

…сейчас этот пузырь с грохотом лопнет, разнося на молекулы «карман», его самого, театр, город, Вселенную…

…сейчас «окошко» подернется рябью и начнет медленно гаснуть, а он останется один, в темноте, среди пыльных обломков декораций…

Камушек пролетел через центр и беззвучно упал в траву.

«Ну и как же я его теперь достану? — Приблизительно так сложилась первая мысль обомлевшего Андрея, — Хотя… на нем же не написано, что он отсюда…»

И вдруг Андрею стало жарко. Не сводя глаз с камушка, он попятился, судорожно расстегивая пальто.

Камушек лежал в траве.

Андрей не глядя сбросил пальто на трон, шагнул к миражику и осторожно протянул руку. И кончики пальцев коснулись невидимой тончайшей пленки, точнее — они сразу же проткнули ее, и теперь каждый палец был охвачен нежным, как паутина, колечком.

Андрей стиснул зубы и потянулся к камушку. Кольцо из невидимых паутинок сдвинулось и, каким-то образом проникнув сквозь одежду, охватило руку у локтя.

И тут он почувствовал ветер. Обычный легкий степной ветерок тронул его ладонь. Не здесь — там. Андрей отдернул руку, ошеломленно коснулся дрожащими пальцами лица.

— Та-ак… — внезапно охрипнув, выговорил он. — Ладно… Пусть пока полежит…

* * *

«Знаешь что, — сказал он себе наконец. — Иди-ка ты домой, выспись как следует, а потом уже думай. Ты же ни на что сейчас не годен. Руки вон до сих пор трясутся…»

Однако Андрей прекрасно знал, что никуда отсюда не уйдет, пока не дождется ночи, когда «окошко» затянет чернотой и будут светиться лишь спирали на горизонте — с каждой минутой все тусклее и тусклее. Потом они погаснут совсем и останутся одни звезды… Интересно, что они там сделали с луной? Андрей еще не видел ее ни разу…

Впрочем, это не важно.

Во-первых, если он исчезнет, то будет розыск, и обязательно какой-нибудь умник предложит обшарить склад декораций. Значит, прежде всего — сбить со следа. Скажем, оставить часть одежды на берегу. Продумать прощальную записку, чтобы потом ни один порфирий не усомнился… И врать почти не придется: вместо «Ухожу из жизни» написать «Ухожу из этой жизни». Этакий нюансик…

Теперь второе. На планах «карман» не обозначен, стены на складе декораций кирпичные, неоштукатуренные… Замуровать вход изнутри — и полная гарантия, что в пределах ближайших десяти лет никто сюда не сунется. Что-то вроде «Амонтильядо» наоборот. «Счастливо оставаться, Монтрезор!» И последний кирпич — в последнюю нишу… Каждый день приносить в портфеле по кирпичику, по два. Кладку вести ночью, аккуратно. Ну вот, кажется, и все. Остальное — детали…

Андрей вознамерился было облегченно вздохнуть, но спохватился. Это раньше он мог позволить себе такую роскошь — повторять горестно, а то и с надрывом, что терять ему здесь больше нечего. Теперь, когда «золотой камушек» лежал в пяти метрах от металлических «ежиков», а правая рука еще хранила ощущение порыва сухого теплого ветра, подобные фразы всуе употреблять не стоило.

Так что же ему предстоит здесь оставить такое, о чем он еще пожалеет? Любимую работу? Она не любимая, она просто досконально изученная. А с любимой работой у него ни черта не вышло… Друзей? Нет их у него — остались одни сослуживцы да собутыльники. Впрочем, здесь торопиться не стоит. И Андрей вспоминал, стараясь никого не пропустить…

«Матери сообщат обязательно. Ну ничего, отчим ей особенно горевать не позволит…

Денис? Его у меня отняли. Ладно, ладно… Сам у себя отнял. Знаю. Все отнял у себя сам: и семью, и друзей, и работу… Что от этого меняется? Нет, ничего я не потеряю, да и другие мало что потеряют, если меня не станет…

…А ребята будут жалеть, а у Ленки уже всерьез начнутся неприятности, а у жены — угрызения совести, а мать все равно приедет… Да, пожалуй, имитация самоубийства не пройдет. Начинать с подлости нельзя… Тогда такой вариант: все подготовить, уволиться, квартиру и барахло официально передать жене и якобы уехать в другой город…»

Внезапно лицо Андрея приняло удивленное выражение. Казалось, что он сейчас оскорбленно рассмеется.

Оказывается, его побег можно было рассматривать еще с одной точки зрения. Раньше это как-то не приходило в голову: мелкий подонок, бежавший от алиментов в иное время…

Андрей не рассмеялся — ему стало слишком скверно.

«Чистеньким тебе туда все равно не попасть, — угрюмо думал он, глядя, как на висячее крылечко карабкается один из „ежиков“. — Что же ты, не знал этого раньше? Что оставляешь здесь одни долги — не знал? Или что обкрадывал не только себя, но и других? Виталик, сопляк, молился на тебя. Вот ты и оставил заместителя в его лице, вылепил по образу и подобию своему…»

«Ежик» покрутился на верхней ступеньке, в комнату войти не решился, упал в траву и сгинул. Закопался, наверное.

Андрей поднялся и подошел к «окошку». А что, если наведаться туда прямо сейчас? Пока никого нет. Страшновато?

Кажется, да.

«В конце концов, должен же я убедиться, что строю планы не на пустом месте! — подхлестнул он себя. — А то сложу стенку, и выяснится, что туда можно только руку просовывать да камушки кидать… Кстати, камушек надо вынуть. Нашел что бросить, идиот!»

Андрей присел на корточки и некоторое время рассматривал овал синего неба. Потом осторожно приблизил к нему лицо, и волосы коснулись невидимой пленки. Он отодвинулся и тревожно осмотрел руку. Вроде без последствий… Хотя одно дело рука, а другое — мозг. Где-то он что-то похожее читал: кто-то куда-то сунулся головой, в какое-то там мощное магнитное поле — и готово дело: вся информация в мозгу стерта. И отпрянешь ты от этой дыры уже не Андреем Скляровым, а пускающим пузыри идиотом…

Сердце билось все сильнее и сильнее. Андрей не стал дожидаться, когда придет настоящий страх, и рывком подался вперед и вверх. Щекотное кольцо скользнуло по черепу и сомкнулось на шее, но это уже была ерунда, уже ясно было, что оно безвредно. Андрей выпрямился, прорываясь навстречу звукам, солнцу, навстречу теплому степному ветру.

* * *

И возник звук. Он был страшен.

— А-а-а!.. — на одной ноте отчаянно и тоскливо кричало что-то. Именно что-то. Человек не смог бы с таким одинаковым невыносимым отчаянием, не переводя дыхания, тянуть и тянуть крик.

Глаза у Андрея были плотно зажмурены, как у неопытного пловца под водой, и ему пришлось сделать усилие, чтобы открыть их. Он увидел жуткое серое небо — не мглистое, а просто серое, с тусклым белым солнцем. В лицо ударил ветер, насыщенный песком. Песок был везде, тоже серый; он лежал до самого горизонта, до изгиба пересохшего русла реки. А посередине этой невозможной, словно выдуманной злобным ипохондриком пустыни торчало огромное, оплавленное и расколотое трещиной почти до фундамента здание, похожее на мрачную абстрактную скульптуру. Наверху из трещины клубилась варварски вывернутая арматура. И какая-то одна проволока в ней звучала — тянула это односложное высокое «А-а-а!..», и крик не прекращался, потому что ветер шел со стороны пересохшего русла ровно и мощно.

Наконец Андрей почувствовал ужас — показалось, что мягкая невидимая горловина, охватывающая плечи, сначала незаметно, а потом все явственнее начала засасывать его, стремясь вытолкнуть туда — на серый обструганный ветром песок. Он рванулся, как из капкана, с треском влетел спиной в фанерные обломки, расшиб плечо.

…А там, среди летней желто-серебристо-зеленой степи, снова стоял игрушечный коттеджик на металлической лапе, и высокая трава мела по нижней ступеньке висячего крылечка-трапа, а на горизонте сверкала излучина реки, не совпадающая по форме с только что виденным изгибом сухого русла.

«Вот это я грохнулся!..»

Шумно барахтаясь в обломках, встал. Держась за плечо, подобрался поближе к миражику, заглянул сверху. Камушек лежал на месте. Серого песка и бесконечного вопля проволоки, после которого каменная коробка звенела тишиной, просто не могло быть.

— Значит, пленочка, — медленно проговорил Андрей. — Ах ты, пленочка-пленочка…

А он-то считал ее безвредной! Что же это она сделала такое с его мозгом, если все его смутные опасения, которые он и сам-то едва осознавал, вылепились вдруг в такой реальный пугающий бред!.. Самое обидное: выпрямись он до конца — пустыня наверняка бы исчезла, снова появился бы коттеджик, река, полупрозрачные спирали на том берегу…

Андрей машинально провел ладонью по лицу и не закончил движения. Между щекой и ладонью был песок. Жесткие серые песчинки.

* * *

Тяжелое алое солнце ушло за горизонт. На теплом синем небе сияли розовые перистые облака. Полупрозрачные спирали за рекой тоже тлели розовым. Но все это было неправдой: и облака, и спирали, и речка. На самом деле там лежала серая беспощадная пустыня с мутно-белым солнцем над изуродованным ощерившимся зданием. И можно было уже не решать сложных моральных проблем, не прикидывать, сколько потребуется времени на возведение кирпичной стенки, потому что возводить ее теперь было незачем. Издевательская подробность: камушек все-таки лежал там, в траве.

— Ах ты, с-сволочь!.. — изумленно и угрожающе выговорил Андрей.

Ему померещилось, что все это подстроено, что кто-то играет с ним, как с котенком: покажет игрушку — отдернет, покажет — отдернет… В руках откуда-то взялся тяжелый брус. Лицо сводила медленная судорога. Андрей уже размахнулся, скрипнув зубами, когда в голову пришло, что за ним наблюдают и только того и ждут, хихикая и предвкушая, что он сорвется в истерику и позабавит их избиением ни в чем не повинного миражика, пока не сообразит, что бьет воздух, что брус пролетает насквозь.

— Все! — злобно осклабясь, объявил Андрей невидимым зрителям. — Спектакль отменяется. Больше вам здесь ничего не покажут…

Он бросил брус и, дрожа, побрел к трону. Не было никаких невидимых зрителей. Никто не станет буравить туннель между двумя (или даже тремя) эпохами, чтобы поиздеваться над монтировщиком сцены А. Скляровым. Какие-нибудь штучки с параллельными пространствами, ветвящимся временем и прочей научно-фантастической хреновиной. Видишь одно время, а пытаешься пролезть — попадаешь в другое.

— И все. И незачем голову ломать… — испуганно бормотал Андрей.

А ветерок? Тот легкий летний ветерок, который почувствовала его рука? Он был.

Но тогда получается что-то страшное: Андрей еще здесь — и будущее существует. Он попадает туда — и будущего нет. Вернее, оно есть, но мертвое.

«А-а-а!..» — снова заныла в мозгу проклятая проволока из руин еще не построенного здания.

* * *

Андрей плутал в тесном пространстве между загроможденными углами, троном и миражиком. Иногда останавливался перед синим вечереющим овалом, и тогда губы его кривились, словно он хотел бросить какой-то обидный горький упрек. Но, так ничего и не сказав, снова принимался кружить, бормоча и оглядываясь на «окошко».

…Туда падает камень, и ничего не происходит. Туда проникает человек…

Стоп. Вот тут нужно поточнее. Какой именно человек туда проникает? Во-первых, ты не Трумэн и не Чингисхан. Твой потолок — машинист сцены. Бомбу ты не сбросишь, полмира не завоюешь… Итак, туда проникает случайный, ничем не выдающийся человек. И его исчезновение здесь, в настоящем, немедленно отзывается катастрофой… Но нас — миллиарды. Что способна изменить одна миллиардная? Это почти ноль! Каждый день на земном шаре десятки людей гибнут, пропадают без вести, и что характерно — без малейшего ущерба для истории и прогресса…

А откуда ты знаешь, что без ущерба?

Знаю. Потому что вон они — светящиеся спирали вдалеке, и коттеджик еще можно рассмотреть в сумерках…

Ах, проверить бы… Только как? «Вася, помнишь, я тебе неделю назад трояк занял и до сих пор молчу? Так вот, Вася, я тебе о нем вообще не заикнусь, только ты, пожалуйста, окажи мне одну маленькую услугу. Просунь вон туда голову и, будь любезен, скажи, что ты там видишь: степь или пустыню?» Глупо…

Вот если бы дыра вела в прошлое — тогда понятно. Личность, знающая наперед ход истории, — сама по себе опаснейшее оружие. А здесь? Ну станет меньше одним монтировщиком сцены…

Так-так-так… Становится меньше одним монтировщиком сцены, вокруг его исчезновения поднимается небольшой шум, кто-то обращает внимание на то, что часть стены в одном из «карманов» новенькая, свежесложенная, стенку взламывают, приезжают ученые, а там — публикации, огласка, новое направление в исследованиях, изобретают какую-нибудь дьявольщину — и серая пустыня в перспективе… Ну вот и распутал…

Нет, не распутал. В том-то и дело, что не сложена еще эта стенка и никто не поднимал еще никакого шума. Единственное событие: А. Скляров перелез отсюда туда.

«Не надо было дотрагиваться. — Андрей с ненавистью смотрел на темно-синий овал. — Наблюдал бы и наблюдал себе… Нет, захотелось дураку чего-то большего! Потрогал руками? Прикоснулся? Вот и расплачивайся теперь! Был ты его хозяином, а теперь оно твой хозяин».

Так что же от него зависит? Андрею нет и тридцати. Неужели что-то изменится, неужели какой-то небывалый случай поставит его перед выбором: быть этому миру или не быть?.. Но нет ведь такого случая, не бывает! Хотя… в наше время… Скажем, группа террористов угоняет стратегический бомбардировщик с целью спровоцировать третью мировую… Точно! И надо же такому случиться: на борту бомбардировщика оказывается Андрей Скляров. Он, знаете ли, постоянно околачивается там после работы. Производственная трагикомедия с элементами детектива. Фанатики-террористы и отважный монтировщик с разводным ключом…

Андрей подошел к гаснущему миражику. То ли пощады просить подошел, то ли помощи.

— Что я должен сделать? — тихо спросил он. И замолчал.

А должен ли он вообще что-то делать? Может быть, ему как раз надо не сделать чего-то, может быть, где-то впереди его подстерегает поступок, который ни в коем случае нельзя совершать? Но тогда самый простой вариант — это надежно замуровать «карман», только уже не изнутри, а снаружи; разослать, как и предполагалось, прощальные письма и в тихом уголке сделать с собой что-нибудь тоже очень надежное.

Несколько секунд Андрей всерьез рассматривал такую возможность, но потом представил, что вот он перестает существовать, и в тот же миг в замурованном «кармане» миражик подергивается рябью, а когда снова проясняется, то там уже — пустыня.

— Господи… — тихонько проскулил Андрей. — За что? Я же не этого хотел, не этого… Ну что я могу? Я хотел уйти, начать все сначала и… и все. Почему я? Почему опять все приходится на меня?..

Он плакал. А в черно-синем «окошке», далеко за рекой, медленно, как бы остывая, гасли бледно-голубые спирали.

* * *

Было около четырех часов утра, когда Андрей вылез через окно на мокрый пустой тротуар. Постоял, беспомощно поеживаясь, совсем забыв, что можно поднять воротник. Отойдя шагов на пятнадцать, догадался вернуться и прикрыть окно.

Сапер вынесет бомбу на руках, бережно уложит ее в наполненный песком кузов и взорвет где-нибудь за городом… Ходячая бомба. Бомба, которая неизвестно когда взорвется, да и взорвется ли?..

Не было сил уже ломать голову, строить предположения, даже прибавить шагу — и то не было сил. И тогда, словно сжалившись над Андреем, истина открылась ему сама собой, незаметно, безо всяких там «неожиданно», «внезапно», «вдруг»… Он не удивился и не обрадовался ей, он подумал только, что все, оказывается, просто. И что странно, как это он сразу не сообразил, в чем дело.

Монтировщик сцены А. Скляров — далеко не обыкновенный человек. Мало того: он единственный, кто нашел «окошко» и видел в нем будущее. Мир был заведомо обречен, и в миражике, возникшем однажды в заброшенном «кармане» захолустного драмтеатра, месяцы, а может быть, и годы отражалась серая мертвая пустыня… Пока не пришел человек. Требовался ли здесь именно Андрей Скляров? Видимо, этого уже никто никогда не узнает — случай неповторим… Андрей лежал тогда на каменном полу, жалкий, проигравший дотла всю свою прежнюю жизнь, никому ничем не обязанный; он не видел еще «окошка», а оно уже менялось: в нем таяло, пропадало исковерканное здание и проступали цветные пятна неба, травы, проступали очертания коттеджика и спиралей на том берегу…

Город спал. Город был огромен. И казалось невероятным, что на судьбу его может как-то повлиять человек, одиноко бредущий по светлым от влаги и белых ламп асфальтам. Он должен был что-то сделать. Какой-то его не совершенный еще поступок мог спасти летнюю желто-серебристо-зеленую степь и хозяйку забавных металлических зверьков…

…И никто не поможет, не посочувствует, потому что придется обо всем молчать, хотя бы из боязни: не убьешь ли ты миражик тем, что расскажешь о нем еще кому-нибудь…

…И пробираться время от времени к своему «окошку» со страхом и надеждой: не пропустил ли ты решающее мгновение, жива ли еще степь, светятся ли еще спирали на том берегу?..

Андрей остановился посреди пустой площади и поднял голову.

— Дурак ты, братец, — с наслаждением выговорил он в про ясняющееся со смутными звездами небо. — Нашел кого выбрать для такого дела!

В Бога он не верил, стало быть, имел в виду весь этот запутанный клубок случайностей, привязавший к одному концу нити человека, к другому — целую планету.

— Я попробую, — с угрозой пообещал он. — Но если ни черта не получится!..

Короткими злыми тычками он заправил поплотнее шарф, вздернул воротник пальто и, снова запрокинув к небу бледное, измученное лицо, повторил, как поклялся:

— Я попробую.

Дмитрий Скирюк

ИВАН-ДУРИЛКА

Лихорадочно хлопая крыльями, Горыныч стремительно пикировал к лесу. Мешал боковой ветер, правым крылом приходилось загребать сильнее, чем левым, и с непривычки вскоре заболело плечо.

— Левее, левее бери! — время от времени покрикивала Правая голова — большая любительница ничего не делать и давать советы.

— Заткнись! — коротко приказала Главная, и в эту секунду, заложив крутой вираж, не смогла сориентироваться. Годы и близорукость сделали свое черное дело, и появившееся прямо по курсу раскидистое дерево было замечено всеми троими слишком поздно.

— Атас!!! — запоздало вскрикнула Правая, и в тот же миг Змей со всего разлету влепился в толстый корявый ствол. Сверху градом посыпались жухлые осенние листья, сучья всевозможных форм и размеров и гигантское количество желудей.

Левая голова, застрявшая в развилке мощных ветвей, выплюнула кусок коры, скосила глаза и мрачно констатировала:

— Дуб.

Змей Горыныч медленно встал, раздвинув ветви, высвободил застрявшую Левую голову и, кряхтя и потирая ушибленные места, тяжелым неспешным шагом направился в глубь леса.

— Опять шандарахнулись, — со злостью бормотала Левая голова. — Когда-нибудь ты всех нас угробишь! Где ты прятался, когда на небе раздавали мозги?

— Будет ворчать-то, — хмуро огрызнулась Средняя. — Ну упали, ну стукнулись… с кем не бывает? Подумаешь, дуба дали… Забыл, что ли, как лет этак сорок тому назад в грозу нас громом треснуло? И ничего, живем…

— Хорошо тебе рассуждать. — Когтистая лапа осторожно ощупала подбородок, после чего Левая голова продолжила: — А я тогда, между прочим, неделю без памяти провалялся.

— Во-во! — оживилась Правая. — Неделю мы тебя под мышкой таскали, измучились оба. На лавку положишь — бац! — упал, ирод, грохот на всю избу… Яга опять же недовольна была. А…

Осекшись на полуслове, Правая голова толкнула носом Главную, после чего обе некоторое время пристально вглядывались в Левую. Затем хором спросили:

— Утка где?

— Ут… Какая утка? — всполошилась пострадавшая голова и тут же спохватилась: — Ах, утка! Кажись, того… проглотил.

Потоптавшись на месте, Змей Горыныч сел на землю, и между головами началась ожесточенная перебранка.

— А ну, пусти! Пусти, кому грю!

— Чё ты разорался-то, чё, а?

— Нет, а ты кто такой?

— Только без рук!

— Чего беситесь, все равно брюхо-то одно…

— А ты ваще молчи!

— Нет, змеи добрые, вы только посмотрите, а! Как охотиться, так у него, вишь ли, голова кружится, а вот пожрать на дармовщинку…

— Ну не заметил я, не заметил! Сами-то тоже хороши. Трахнулись об дерево, у меня аж искры из глаз. Открываю глаза — нет утки. Может, я ее и не глотал вовсе, может, лежит она сейчас там, под деревом, спокойненько…

Это соображение на некоторое время ввергло Змея в размышления. Несколько минут он сидел молча и неподвижно, прислушиваясь к собственным ощущениям, наконец Правая голова вздохнула и пробормотала:

— Нет, кажется, он ее все-таки проглотил. А может, и нет…

— Гм! — неуверенно согласилась Средняя.

— Чё делать будем?

— Возвращаться надобно, — резюмировала Правая, и Змей, тяжело топая, направился обратно к месту катастрофы.

Несколько раз обойдя вокруг пострадавшего дуба и безо всякой надежды поворошив ногою палую листву, он почесал живот, и Средняя голова сказала:

— Все же съел… Что Яге скажем?

Левая голова, виновато потупившись, покосилась на остальных:

— Может, соврем, что ничего не попалось?

— Ну уж нет! — вспылила Средняя. — Айда к реке. Натягаем старухе на уху, авось не осерчает.

Две крайние головы поспешно закивали, соглашаясь.

— Кто снаружи? — спросила Правая и тут же с азартом заявила: — Чур, я первый!

— Я т-те дам, первый! — разъярилась Средняя и погрозила Правой кулаком. — Жребий потянем.

Змей сорвал три веточки, размером с хорошую березку каждая, одну сломал пополам и воткнул все три до половины в землю.

— Короткая — снаружи, — объявила Средняя голова.

Короткую вытащила Правая:

— О! А чё я говорил!

— Дуракам везет, — хмуро пробормотала Левая.

Добравшись до речки, Змей потрогал воду ногой, поежился, поплескал под мышками, с шумом погрузился целиком и занялся рыболовством — две головы под водой хватали подвернувшуюся рыбу, а третья торчала снаружи и глубоко дышала за троих. Время от времени на поверхности появлялась одна из голов с трепещущей рыбиной в зубах и швыряла добычу на берег. Наконец из воды вынырнула Левая голова, сжимая в пасти огромного осетра.

— М-м-м? — вопросительно промычала она.

Правая голова, склонившись на длинной шее, придирчиво осмотрела трофей и кивнула:

— Сойдет.

Пыхтя и отдуваясь, Змей вылез на песок. Левая голова с шумом высморкалась.

— Вечно я бозле губания броздужаюсь, — гнусаво посетовала она.

Собрав пойманную рыбу в охапку, Горыныч углубился в густые прибрежные заросли и вскоре исчез в лесных сумерках.

Едва лишь он скрылся, на опустевший берег, крадучись, выбрался заросший бородой детина в кольчужной рубахе поверх кафтана, заржавленном граненом шишаке и с массивным мечом на старом кожаном поясе. Руки его в кольчужных рукавицах судорожно сжимали голову коня, который бился, испуганно храпел и пятился назад. Поглядев из-под ладони Змею вослед, мужик довольно крякнул, поправил меч и гордо выпятил грудь.

— Вот он, аспид! — хрипло сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Вот он, змей! Ну, таперича держись!

Взгромоздившись в седло, мужик толкнул коня каблуками в живот и медленно въехал под зеленые лесные своды.

Уха из осетрины старуху Ягу немного умаслила, и Горыныч, облегченно вздохнув, направился к своей пещере с охапкой свежей рыбы и бутылью домашней бабкиной бражки под мышкой.

— Горик! — Бабка высунулась в окошко, повела длинным крючковатым носом с волосатой бородавкой на самом его кон чике и, разглядев Змея, крикнула вслед: — Я сёдни кой-куда в гости собираюсь, так что раньше завтрева не жди!

— Ла-адно! — за всех ответила Средняя голова.

— Вот удружила, дура старая, — хмуро заметила на это Правая. — Куды ей в гости на старости дет? Ей-то что, а нам опять круглые сутки караулить…

— А ты не бузи, — строго заметила Средняя, — чай, не чужое стерегём. Свое, кровное.

— Да я чё, я ничё… Уж и сказать нельзя.

Потоптавшись у входа в пещеру, Змей попытался счистить с ног грязь, потом махнул рукой и полез так. В небольшом каменном углублении навалена была внушительных размеров мусорная куча, состоявшая в основном из всевозможных птичьих перьев, сухого мха, прелой листвы и трав. Запустив лапу в самую глубину ее, Змей вытащил оттуда круглое массивное яйцо и направился к выходу.

Безуспешно пытаясь просмотреть его на свет, он вертел яйцо так и сяк, прикладывал к уху всех трех голов поочередно, потом грустно вздохнул и сунул его обратно в кучу, после чего уселся у входа, подперев лапами две крайние головы. Средней голове, как и всегда, подпорки не хватило, и она, присмотрев нагретый солнцем валун, примостилась на нем. Правая голова, подтянув к себе пузатую глиняную бутыль, зубами выдернула пробку и заглянула внутрь.

— Брага! — радостно объявила она и стала оглядываться в поисках посуды.

— Все сроки миновали, — мрачно, заметила Левая. — Сколько ж еще ждать?

— Это хорошо, что долго лежит, — заметила Правая. — Это значит, что сын будет.

— Дурак ты…

— Почему это — дурак? — обиделась Правая. — Примета есть такая. — Правая лапа проворно разливала содержимое бутыли по кружкам. — Третьим будешь?

— Н-ну… э-э-э…

— Да чё там, давай.

— Хы!..

Глиняные чашки стукнулись краями. Опустели. Вслепую нашарив рыбешку, Правая голова сунула ее в пасть и поморщилась, когда по горлу проскребли колючки.

— Ox!

— Эк тебя корёжить… — сочувственно покивала Средняя. — Окунишка попался?

— Он, проклятый…

Горка рыбы быстро уменьшалась.

Месяца четыре прошло с тех пор, как счастливая избранница Змея, Скарапея Аспидовна, в которой он души не чаял, выполнила свои супружеские обязанности и удалилась в Муромские леса. Хоть там изредка и пошаливали татары, все же было поспокойнее и опять же не так голодно. А Змей, который на своем веку разменивал уже девятый десяток, остался охранять свое будущее потомство.

Старая знакомая, имени которой уже давно никто толком и не помнил, и которую все звали просто Баба-Яга (хоть она и утверждала, что пришла сюда из древних мест и род свой ведет чуть ли не от греческих богов и богинь, а посему и звать ее надобно — Баба-Ягиня) взялась подсобить, а то караулить драгоценную кучу сутки напролет кому же в радость? Ночью Змей бодрствовал, сменяя головы на карауле, а днем пещеру охраняла бабуля. Горыныч в это время шатался по окрестным лесам, промышляя чем бог пошлет. Бог посылал то утицу, то зайчонка, а то и кабанчика, всякое бывало. Хватало и самому на прокорм, и бабке за добро отплатить.

Так прошло все это время.

Выпятив к небу сытый живот, Горыныч с довольным вздохом развалился на зеленой лужайке, подставляя вечернему солнышку то одно крыло, то другое, и постепенно его так разморило, что он с трудом стал воспринимать окружающее. Изба на курьих ножках, которую на время оставила хозяйка, сперва бесцельно бродила по опушке леса, попыхивая дымящейся трубой, потом решительно направилась в чащу и вскоре скрылась за деревьями. Пару раз ухнул филин. «Девять», — машинально отметила Средняя голова и, сонно потянувшись, лениво приоткрыла один глаз. Левая и Правая головы сладко похрапывали, наверняка представляя себе во сне жаркие объятия ненаглядной своей супружницы…

А перед самым носом Змея на сивом лобастом тяжеловозе сидел верхом какой-то человек и остервенело таращил глаза. Конь бил копытом и храпел, испуганно роняя клочья пены с трясущихся губ. Звякая всевозможными железками и ругаясь вполголоса, мужик полез рукой куда-то за спину и извлек на свет колчан со стрелами и лук.

— Померещится же спьяну… — пробормотала Средняя голова, про себя размышляя, что, пожалуй, пора будить сменщицу. — Эй, просыпайся! — толкнула она Правую.

— Что, уже обед? — не открывая глаз, слабым голосом пробормотала та.

— Уже, уже, — ответила Средняя. — Хорош дрыхнуть. Примай караул.

— Сейча-ас… — Правая голова зевнула, потянулась и, открыв глаза, с недоумением уставилась на человека. Затем поспешно толкнула уже уснувшую Среднюю.

— Ну что там еще? — недовольно пробормотала та.

— А… э… вроде как мужик… — неуверенно сказала Правая. Когтистый палец указал на конника, который трясущимися руками пытался наложить стрелу на тетиву. — Откуда он взялся?

— Что? Где? — Средняя открыла-таки глаза. — Это ты зачем палец? Ах, это… Это сон.

— Сон?! Чей?

— Ну, мой. И вообще отстань, я спать хочу.

В этот момент стрела стукнулась о грудь Горыныча, отскочила и упала на траву. Хмель окончательно вылетел из Правой головы.

— Подъем!!! — взревела она.

Левая голова резко вскинулась и возмущенно зашипела, треснувшись макушкой в потолок пещеры.

— Что, гроза?! — спросонья заметалась она.

— Хуже… Вон, гляди.

Увешанный железяками детина к тому времени уже спрыгнул на землю, схватил копье и, прикрываясь круглым деревянным щитом, стал приближаться, выкрикивая всякие междометия. Змей испуганно попятился и замахал обеими лапами.

— Мужик! Эй, мужик, ты чё, малость того, а? — Левая голова хотела покрутить пальцем у виска, но в суматохе попала себе в глаз и охнула от боли.

— Чё надо-то? — визгливо крикнула Правая. В минуты волнения она обычно непроизвольно переходила на фальцет.

Человек остановился, осторожно высунул из-за щита бородатую физиономию и, выставив вперед для верности копье, спросил:

— Змей?

— Ну Змей, — согласилась Средняя голова. — А что?

— А где бабуля?

— Я за нее.

— Слышь, мужик, — вмешалась Левая, — тебе чего?

Вояка некоторое время лихорадочно соображал, что сказать дальше.

— Ты, эта, как его… — Сдвинув на лоб шишак, он почесал в затылке и, наконец, нашелся. — Это ты, стало быть, за Марью-царевну выкуп требоваешь?

— Чего-о?! — Глаза у Правой головы, потеснив глазные щитки, от удивления полезли на лоб. — Вы… выкуп?

Головы переглянулись.

— Да я третий месяц дома сижу! — взорвалась Средняя, и Змей, тяжело переваливаясь, затопал вперед. — Какая Марья? Какая царевна? Охренел, мужик, да?

— Не подходи! — взвизгнул тот, прикрываясь щитом. — Изувечу! Не трожь! А-а-а!

Он швырнул копье, промазал и лихорадочно потянул из ножен у седла меч. Конь, испуганно заржав, взвился на дыбы, с силой ударил в землю копытами и, взбрыкивая, понесся к лесу.

— Стой! — всполошился мужик. — Тпру, кому говорю! Отдай меч, волчья сыть! Травяной мешок!

Прихрамывая и потрясая кулаками, он некоторое время носился за конем, оглашая поляну всяческими обидными прозвищами, пока, наконец, не выдохся и не остановился посреди лужайки, тяжело дыша. Вытер пот.

Средняя голова деликатно кашлянула, напоминая о своем присутствии. Мужик вздрогнул и оглянулся.

— Пуганем? — тихо шепнула ей на ухо Правая.

— На што? — отозвалась та.

— Чтоб неповадно было… Давай, ляпни чё-нить, ты же умеешь.

— Кха-ха-ха! — прочистила горло Средняя и взревела на весь лес первое, что пришло на ум: — Конь на обед, молодец на ужин!!!

Левая голова, прыснув, залезла под мышку и затряслась там от беззвучного смеха. Мужик побледнел и выхватил нож.

— A-а, ножичек! — ехидно протянула Правая, и обе головы облизнулись с показной жадностью.

— Ну, ну… Ножичком…

— …ножичком, значит…

— …меня бить собрался?

— Отлезь! — рявкнул молодец, сорвал голос и сипло добавил: — Убью!

Из леса послышалось дикое ржание коня — видимо, плутая в потемках, он наткнулся на логово бабкиной избы. Та спросонья напинала бедной кляче и сама в жуткой панике удрала поглубже в чащобу.

— Ой, не могу! — донеслось из-под мышки, и утирающая слезы Левая голова вынырнула наружу. — Ох, потешил… Ты кто хоть будешь-то, а?

Мужик отступил на шаг и взмахнул ножом.

— Ну хватит, хватит, — примирительно сказала Средняя голова. — Ты это брось. Пошутили, и будет. Я ведь, по правде сказать, и не крал никого. И чего ты сюда приперся, никак в толк не возьму… Э-э-э… как там тебя?

— Иван, — хмуро сказал тот. — Можно Ваня.

— И чего ж ты, Ваня, по лесам шляешься? Дело пытаешь аль от дела лытаешь?

— От дела лытаю… — грустно вздохнул тот, почесал в затылке и, сорвав с головы шишак, в сердцах так шваркнул им оземь, что тот погнулся. — А, пропадай моя телега, все четыре колеса! Понимаешь, э-э-э… Змей… Ты ведь Змей?

— Ну да. Это я.

— Понимаешь, Змей, все ходят по свету, хотят чего-то, славы себе ищут. Войн уж почитай лет пять никаких нет, а мне прославиться — во как надо! Мечта у меня, понимаешь, на княжеской дочке жениться… Ну вот, понимаешь… и решил, понимаешь… это… А, да и так все ясно… Отпустил бы ты меня, а?

— Да я вроде тебя не держу… Вот только не суйся сюда больше, лады? Заповедное место. Ищи себе славы в других краях. Конь твой, кстати, где-то рядом бегает. Волков бабка поизвела, к утру покличешь — прискачет. Лошади нашего духу боятся.

— Эт точно… — угрюмо закивал Иван, замялся, смущенно огляделся по сторонам и, понизив голос, заговорщически зашептал: — Слышь, друг! А может, ты мне кого присоветуешь? Я б его ухлопал — глядишь, и мне слава, и тебе польза. Бабу-Ягу там или. Кощея Бессмертного. А?

— Ягу не трожь, — сердито сказала Средняя голова. — Да и если Змеев где увидишь — тоже не лезь. А не то под землей найду да там и оставлю. А Кощей помер намедни.

— Ишь ты! — поразился Иван. — Как это? Как это помер? Не могёт такого быть! Он же бессмертный!

— Ни лешего ты не смыслишь в наших колдовских делах. Кощей — он и есть Кощей. Сволота одна. Из вас он вышел, из людей. Ал… хи… Тьфу! Ал-хи-мией да магией всякого колдовства поднабрался. Вреднючий был — страсть! Сущий бес. Его окрестная нежить так и прозвала — «Кощей — Бес Смертный». Помер он. Над златом зачах. Опыты какие-то с ним делал, ну и траванулся. А жаль — ты б мог его уложить… ежели, конечно, сам бы жив остался.

— А вот Соловей-разбойник… Его как? Можно?

— А! Вот его можно, можно! — оживилась Левая голова, вспомнив, что оный вражина хозяйничает в местах отдыха Скарапеи Аспидовны, и две другие головы согласно закивали. — Ентот гад, Соловей-хан, со своими головорезами третий год в Муромских лесах никому проходу не дает. Режет всех. Ты его излови, коли не добрались еще до душегуба — и дело с концом!

— Ага… Ну, ты извиняй. А то я ведь что? Я ведь, когда слух пошел, что ты Марью увел, я и решил ее того… спасти. — Мужик вздохнул. — А вишь как вышло. Оговор, видать. Так что извиняй, Змей Тугарин, ежели что не так…

— Тугарин? — хором переспросили головы и переглянулись.

— Ты чё, мужик, совсем с ума сошел? — осведомилась Правая. — Ты посмотри на меня: какой же я тебе Тугарин?

Богатырь совсем опешил и теперь стоял и переводил взгляд с одной головы на другую.

— А… разве… нет?

— Конечно нет! Тугарин — он только по названию Змей. А я — Горыныч! Горыныч я! Ты, когда через реку проезжал, указатель видел или не видел? Ясно же написано — «р. Горынь». Какой я после этого Тугарин?

— Да не умею я читать… — машинально выдавил Иван и озадаченно поскреб в затылке. — Бли-ин! — протянул он, и в глазах его проступило понимание. — Так что же, получается, я обознался? Так, что ли?!

— Что ли так, — подтвердил Змей Горыныч.

Детина вдруг схватился за голову и забегал по поляне, потрясая кулаками и время от времени пиная несчастный шишак.

— Дык что же это я! Как же это я! Ой, беда, беда, огорченье! Надыть, свернул не там… Ай-ай-ай… — Он остановился и топнул ногой. — Ведь уйдет, уйдет, поганый!

Три головы с неподдельным интересом наблюдали за этой беготней.

— Эк его разбарабанило, болезного… — вслух посочувствовала Правая. — Эй, Вань! — окликнула она. — Чего разбегался? Остынь, охолони малость. Присядь вон, бражки выпей, а там решим, что делать… Одна голова — хорошо, а три — лучше.

— Не до браги мне, Горыныч: Родина в опасности! — Витязь-недотепа подобрал с земли шишак, стряхнул с него пыль, надел на голову и горделиво напыжился. — Так что извини, Змей, недосуг! Спешу!

— Ну, тогда бывай здоров.

Иван развернулся и быстро зашагал по тропке, ведущей в лес. Змей некоторое время постоял, потом подумал, что не худо бы снова проверить яйцо, и направился в глубь пещеры.

В это утро на скорлупе появилась первая трещина.

Генри Лайон Олди

ЖИЗНЬ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

Это рассказ о студенте Альбере и зеленоглазой Женевьеве, это рассказ о холодном море и драчливых чайках, это рассказ о журавле в небе, и синице в небе, и ветре в руке, плотно сжатой в кулак, ибо у нас в руках редко остается нечто большее; это рассказ о бутылке шампанского, откупоренной невпопад, это рассказ о зеленоглазой Женевьеве и студенте Альбере и о жизни, которой не было.

Если вы знаете больше, то рассказывайте вы, а я буду молчать.

* * *

Дышать было скользко. Он шел по заснеженной набережной, смешно шаркая башмаками по плитам, он дышал и все не мог подобрать другого слова. Да, скользко. Иначе как назвать то ощущение, когда соленый сквозняк послушно заползает внутрь, чтобы мгновением позже стремглав ринуться вниз, в душу, в самую сердцевину, чертя на склонах замысловатые петли?

Он шел по набережной, смешно шаркая башмаками по плитам, и втихомолку посмеивался над собственной высокопарностью.

С ним это случалось реже, чем с вами, и чаще, чем со мной.

По левую руку, за парапетом, потрескавшимся от времени и усталости больше, нежели взгляды на жизнь иного старца из завсегдатаев окрестных кафешек, дрались чайки за кусок хлеба. Живая иллюстрация к призыву быть аки птицы небесные. Небеса равнодушно взирали на драку, старцы из кафешек равнодушно взирали на молодого человека, фланирующего по набережной, а молодой человек улыбался и шел себе дальше.

Он всегда улыбался, когда был не в духе.

Привычка.

Часом раньше он отбил телеграмму отцу, в Хенинг: «Взял академический отпуск. Хандра. Нужны деньги. Твой Альбер».

Телеграмма пошла сотрясать провода, а милая телеграфистка поправила каштановые волосы и попыталась кокетливо улыбнуться, но не успела. Трудно кокетничать со спиной, пусть даже спина эта обладает исключительной прямизной и достоинством.

Втрое большим, нежели у вас, и вдвое, чем у меня.

Обогнув новомодный мини-аттракцион, где летом всего за три монеты любой желающий мог перевернуться вниз головой и так провисеть целых три минуты, он замедлил шаг. Сгреб снег с парапета, слепил твердый, упругий — так и хотелось сказать «звонкий» — снежок, прицелился и запустил им в чаек. Не попал, прикусил губу и еще долго стоял на одном месте, думая ни о чем.

Птичьи вопли были ему аккомпанементом.

Неподалеку, сидя в инвалидном кресле на колесиках, пожилая женщина торговала газетами и журналами. Лицо женщины, на удивление миловидное, было исполнено сознания собственной важности и исключительности — хотя смысла в этом не усматривалось ровным счетом никакого: набережная пуста, и лишь — иней осыпается на серую бумагу, на глянец аляповатых обложек.

Политические сплетни и красотки в бикини равны перед инеем.

— Свежие новости, — еле слышно прошептала женщина. — Свежие но…

Звук ее голоса странным диссонансом вплелся в гомон чаек и шелест ветра. Словно в феерической оратории Шнеера-младшего вдруг поперек речитатива застучала пишущая машинка. Он вздрогнул и решительно подошел к женщине в кресле, плохо понимая, зачем он это делает. Взял ближайший дайджест, заглянул в конец, туда, где обычно размещены кроссворды и гороскопы.

«Сегодня 28-й и 29-й лунные дни. Когда солнечные и лунные ритмы противоположны, возникает внутренний раскол между сознанием и подсознанием, трудно реализовать задуманное, провоцируются конфликты. Необходимо больше внимания уделять самоконтролю. Сегодня не рекомендуется заниматься общественной деятельностью, больше внимания следует уделить семье. Случайные связи перспективны».

Он знал, что последует за этим. Так и произошло. Ему резко, до боли, захотелось, чтобы сегодняшний день прошел, чтобы «сегодня» мышью сбежало в уютную темноту «вчера», и все стало окончательно ясно. Чтобы можно было сказать самому себе: да, и впрямь раскол между сознанием и подсознанием помешал реализации задуманного — но случайных связей не было вовсе, и оттого осталась под вопросом их перспективность. Общественная деятельность, внимание к семье — теперь можно сесть, выкурить сигарету и тщательно подвести итоги: что свершилось, что прошло стороной, а что лишь намекнуло о себе, оставшись робкой тайной.

— Свежие новости…

И крик чаек.

— Благодарю вас, — невпопад ответил он, положил дайджест на прежнее место и быстро, не оглядываясь, поднялся по каменной лесенке.

В открытый бар.

Женщина смотрела ему вслед, и сознание собственной важности окутывало продавщицу царской мантией, хотя к тому не было решительно никаких причин.

Он сел спиной к ней и лицом к морю.

Площадка бара нависала над серой стылостью пляжа, сплошь испещренной крестиками птичьих следов, словно грузное тело калеки продавщицы над вчерашней газетой. «Свежие но…» — эхом откликнулось у него в мозгу, и он пожалел, что не в силах выбросить дурацкий случай из головы, дурацкий случай, дурацкий прогноз-гороскоп и дурацкое желание узнать, чем же все-таки день закончится: совпадением или опровержением? Желание таяло где-то в желудке мокрым комком снега, наполняя все существо зябкой неопределенностью.

Для него это было почти так же противно, как для вас, и во много раз противнее, чем для меня.

А если вы не согласны, то рассказывайте дальше сами, а я промолчу.

Высокий парень, до того скучавший за стойкой, подумал и направился к нему. По-прежнему скучая. Крупные костистые лапы бармена (гарсона? официанта? уборщика?!) болтались в, такт ходьбе, неприятно напоминая протезы. На левой щеке парня красовалось пятно винного цвета, очертаниями похожее на карту Хенингской области; и он опять вспомнил про телеграмму, отправленную отцу, и про нехватку денег, которая начнет напоминать о себе примерно через неделю, а через две недели перестанет напоминать, привычно семеня рядом, словно нелюбимая жена.

— Пива нет.

Острый ноготь почесал пятно на щеке, как если бы без этого жеста бармен-гарсон-уборщик не сумел заявить вслух: пива нет. От сказанного веяло определенностью, некоей однозначностью приговора судьбы, свершившимся фактом, и странно: вместе с раздражением он почувствовал спокойствие.

Гремучая смесь.

— Шампанского. Какое у вас самое дорогое?

Бармен-уборщик-официант молчал и смотрел на него. Такие посетители не спрашивают шампанского, читалось в пустом рыбьем взгляде, такие посетители пьют пиво, светлое или темное, какое есть, потому что выбирать не из чего, и еще потому, что такие посетители… впрочем, не важно.

— «Вдова Маргарет». Четверть реала за бокал.

— Дайте бокал. Пустой. И полную бутылку «Вдовы». Вот вам ассигнация в пять реалов, сдачи не надо.

— Лимон? Сыр? Маслины?

— Я просил шампанского. Если я захочу чего-нибудь еще, я вас позову.

Гарсон-уборщик-официант убрел обратно за стойку, где и завозился, брякая чем-то невидимым. Он проводил его взглядом, и спокойствия стало больше, а раздражения меньше… Нехватка денег начнет напоминать о себе уже завтра, в крайнем случае послезавтра, но это малозначительный факт, это просто мелочь, которую можно бросить в ледяное море, надеясь вернуться сюда летом.

Если бы он точно знал, что вернется, ему было бы гораздо легче.

Как вам и мне.

Сейчас ему принесут совершенно ненужную бутылку, он откупорит ее без выстрела (вряд ли этот высокий парень с родимым пятном и протезами вместо рук догадается откупорить сам!), наполнит бокал и, отхлебнув первый глоток, примется катать в горсти воспоминания, как скряга-меняла катает первый, утренний заработок. Это все уже случилось: калека продавщица, прогулка по набережной, взгляды стариков и нелепый заказ в баре — это все случилось, и теперь об этом можно вспоминать неторопливо, обстоятельно, наслаждаясь неизменностью вместо неопределенности.

Это радовало его, как радует вас, только больше, а я тут вообще ни при чем.

Так оно и случилось, а шампанское оказалось вполне приличным. Хотя он не любил шампанского и совершенно не разбирался в нем, предпочитая коньяк, в котором тоже не разбирался. Просто пил, зачастую забывая согреть рюмку в ладони, как всегда рекомендовал отец. О, отец, должно быть, получит телеграмму к вечеру, пожует сухими старческими губами и засядет в кресло до самой полуночи: греть ноги под пледом и думать о сыне. Денег он, конечно, даст. Нет, не так: денег он, наверное, даст. Дело в общем-то не в деньгах, а опять в неопределенности будущего: даст, не даст, вышлет сразу или помучит ожиданием, урежет обычную сумму или, напротив, расщедрится… Гораздо лучше было бы сидеть в открытом баре, уже получив отцовские деньги, и знать заранее, заранее и наверняка: вот они, деньги, а вот и письмо от отца, письмо или телеграмма, это есть, это достояние прошлого и теперь никуда не денется от разглядывания и любования!..

Зубы снова заныли от холода, когда он сделал второй глоток.

Он поморщился — и увидел ее.

Странно, он совершенно пропустил момент, когда в баре объявилась новая посетительница. Худенькая девушка в пальто с норковым воротником и старомодной шляпке, она сейчас сидела у самых перил, и перед ней стояло блюдечко с грейпфрутом, нарезанным дольками.

Когда гарсон-официант-бармен принял заказ и подал ей грейпфрут — это он тоже пропустил.

Она подняла голову, взглянув на него со смелой свободой и еще с каким-то темным, подспудным страхом. Она не отводила взгляда, и он поразился отчаянной зелени ее глаз.

— У вас есть шампанское, — тоном вольнонаемного обличителя сказала она.

Не спросила, не намекнула; просто сказала, так же просто, как чайки дрались внизу, на мокрой гальке, за кусок хлеба и серебристых рыбешек.

Он кивнул.

— А у вас есть грейпфрут, — сказал он.

Теперь кивнула она. Затем, помедлив, встала и пересела за его столик, не забыв прихватить блюдечко.

— Мне кажется, так будет правильнее, — сказала она, не улыбаясь.

— Я не люблю шампанское. — Он смотрел в зеленые глаза и ощущал спокойствие, словно день уже закончился и можно начинать с удовольствием вспоминать об этом прекрасном дне.

— А я не люблю грейпфрута. Он горький. Но почему-то заказала именно его.

Он еще раз кивнул.

Он понимал ее, как если бы вы были на его месте; а я не был на его месте, и быть не мог, даже захоти я это сделать.

— Альбер, — представился он. — Альбер Гранвиль, студент.

— Женевьева, — сказала она, поправляя шляпку, и больше не добавила ничего.

Он подумал, не из ЭТИХ ли она, и сам устыдился собственных мыслей. Во-первых, сейчас не сезон, а во-вторых, как ни горько это признавать, он отнюдь не производит впечатления подходящего клиента.

Поэтому он позвал бармена-официанта-гарсона с его руками-протезами, велел подать второй бокал и заставил хрустальные стенки облиться пеной.

А она протянула ему дольку грейпфрута.

Через час, беспечно болтая, они шли по набережной, остановившись лишь для того, чтобы попозировать бродячему художнику, вырезающему из черной бумаги силуэты заказчиков. Впрочем, художник оказался бездельником: силуэт Альбера выглядел профилем какого-то бородатого старика в очках, а силуэт Женевьевы и вовсе не получился. Художник трижды начинал его заново, злился, кромсал бумагу маникюрными ножницами — и наконец быстро пошел прочь, даже не взяв денег.

Он еще и оглядывался, этот художник, не способный вырезать простого профиля, он оглядывался, и ужас плескался в его взгляде.

— Пойдем, Альбер, — сказала Женевьева. — Это пустяки. Это все пустяки.

К вечеру они были наедине в той комнате, которую он снял вчера утром.

Все случилось просто и спокойно, как если бы это происходило не в неопределенности настоящего, а уже было давным-давно в обстоятельной неизменности прошлого, став приятным воспоминанием.

Ему понравилось.

Больше, чем вам, и меньше, чем мне.

— Тебе не холодно?

— Нет.

Из потрескивающего радиорепродуктора самозабвенно плакался великий тенор с непроизносимой фамилией, тоскуя по родине, с которой уезжал разве что на гастроли, и то редко.

У тенора была молодая жена, лишний вес и потрясающий голос. Жену и вес он приобрел сам, голос же получил в дар от кого-то, чье имя столь же непроизносимо, как фамилия тенора, и даже больше.

— Тебе точно не холодно?

— Мне тепло.

— Ты будешь смеяться, но мне кажется, мы встретились не случайно. Там, где составляются прогнозы вкупе с реестрами по их выполнению, полному или частичному, все было расписано заранее.

— Я не буду смеяться. Я вообще редко смеюсь.

— Знаешь, Женевьева…

— Знаю.

— Ты все-таки смеешься. А я действительно хотел бы знать: чем кончится сегодняшняя встреча? Утром мы разойдемся в разные стороны? Я получу деньги от отца и приглашу тебя в дорогой ресторан? Через месяц мы зарегистрируем наш брак, а через год обзаведемся маленьким существом в пеленках? Ты будешь сварливой женой? Ласковой? Безразличной? Ты не будешь женой?

— Почему ты хочешь это знать? Знать сейчас, когда мы лежим с тобой в одной постели и будущее туманно?

— Ненавижу туман. Когда-то психолог записал в моей карточке: «Ситуативный экстраверт, сангвиник с высоким уровнем экстраверсии». Я до сих пор плохо понимаю, что он хотел сказать.

— Я тоже.

— Я спросил у него, что означает «сангвиник». Он сказал, что если в двух словах, то это такой тип темперамента. Я попросил сказать в одном слове, потому что два — слишком много для меня. Он говорил долго, гораздо дольше, чем вначале, но мне запомнилось немногое. Он сказал: сангвиник не умеет начинать дела, зато умеет заканчивать. Дескать, мне и мне подобным гораздо интереснее завершение, чем начало, нам проще подводить итоги, нежели терзаться неопределенностью. Я запомнил его слова, потому что он прав, этот психолог с вечно влажными руками. Мне трудно жить сегодня, я хочу жить вчера.

— Почему не завтра?

— Это еще хуже, чем сегодня. Еще дальше, еще туманней. Ненавижу туман… впрочем, я уже говорил. В университете я всегда терзался: сдам ли зачет? Улыбнется ли профессор? Как улыбнется — злорадно или располагающе?! Я люблю гороскопы; я люблю вчерашние гороскопы, ибо тогда можно сразу сравнить: что сбылось, а что — нет. Ты думаешь, я болен?

— Нет. Ты здоров.

— Моя жизнь — чем она закончится? Я много начал, но не могу продолжить, лишенный возможности узнать заранее: победа или поражение? Думаю, мне гораздо легче было бы прожить жизнь во второй раз, прожить ее предупрежденным изначально и, значит, готовым ко всему. Тогда я не радовался бы победам и не горевал бы при поражениях, принимая их как определенность и неизбежность. Предупрежден, значит, вооружен. Мне трудно жить наугад, Женевьева.

— Да, тебе трудно жить наугад, Альбер. Тебе трудно жить. Иди ко мне.

— Хорошо.

И когда он растворился в ее бесконечной нежности, отбросив жизнь, словно смятое одеяло, ему почему-то привиделся бездарный бродяга художник, ужас в пронзительных глазах его, и еще: рваные огрызки бумаги цвета траура.

Потом была темнота и покой.

Так иногда бывает у вас, и никогда — у меня.

Рис. А. Семякина

…Он стоял перед высоким зеркалом в резной раме. Вполоборота, по-птичьи косясь на самого себя. Проклятый художник почему-то пробрался даже сюда, в сон — в зеркале, вместо молодого человека, отражался благообразный старик с аккуратно расчесанной бородой. Альбер подмигнул старику, и старик в ответ подмигнул ему. Получилось скверно, да вдобавок все впечатление портил шелковый бант в горошек, который старик имел обыкновение повязывать на шее. Такие банты носят извращенцы из богемы. Такие…

Альбер отвернулся от зеркала и оглядел сам себя. Все как всегда, ничего особенного; ничего выдающегося, но это можно простить, если очень постараться. Старик в зеркале тоже оглядывал себя, скептически кривясь, и выглядел зазеркальный бородач при этом крайне глупо.

Фыркнув, Альбер отошел в сторону и взял с тумбочки серебряный подсвечник. Юная танцовщица вскинула руки вверх, и вся ее нагая фигурка излучала восторг. Вокруг чашечки, которую танцовщица держала в руках и которая предназначалась для свечи, вилась надпись.

Мелкая-мелкая.

Альбер сощурился.

«Дорогому мэтру от благодарных учеников».

«Знай наших…» — победно ухмыльнулся старик в зеркале. Вместо ответа, Альбер поставил подсвечник на место и подошел к окну. Там, по ту сторону стекла, открывался вид на море: синяя гладь и белая яхта у причала. Все как и полагается во сне. Даже название яхты: «Женевьева». Все как полагается. Некоторое время он смотрел, как над мачтами кружатся вечные чайки, но потом ему надоело это занятие.

Он сел на диван — кожаный, с большими подушками по бокам — и задумался ни о чем.

Напротив, занимая почти всю стену, висели книжные полки. Внимание Альбера привлекла третья сверху; если быть точным, внимания стоила не сама полка, а однообразные желто-коричневые корешки от края до края. Собрание сочинений, и на каждом корешке золотой вязью: «А. Гранвиль». Надпись ему понравилась. Она была стильной; она внушала уверенность.

О подобных надписях стоит мечтать.

Подняв глаза и слегка повернув голову, он обнаружил над диваном ковер, а на ковре — меч. Полированной стали, без ножен. В мечах Альбер разбирался слабо, но это не имело никакого значения, потому что вдоль клинка тянулась гравировка: «Сэру Альберу, лауреату всемирной премии Хост-Пельтца».

Гравировка облагораживала клинок, будь он даже дешевой подделкой, каких много в лавчонках средней руки.

Альбер встал, снова подошел к окну и увидел, что на яхте подняли паруса.

— Значит, так? — спросил он у моря, яхты, книг на полке и меча на стене.

— Значит, так, — ответили меч на стене, книги на полке, море и яхта, и еще благообразный старик в зеркале, который мгновением раньше отошел к окну и вперил взгляд в простор.

«Значит, так…» — ответил кто-то, у кого были отчаянно зеленые глаза.

В последнем Альбер был уверен.

Понимание явилось к нему ледяным и острым, будто нож под лопаткой; и отстраненно-ласковым, как зеленый взгляд, и еще безнадежным, словно желание проснуться.

— И что теперь? — спросил он, на этот раз сам у себя.

После чего, не дождавшись ответа, вернулся к зеркалу и долго смотрел, как старик у окна хватается рукой за бант в горошек, пытаясь сорвать украшение, ставшее удавкой, как наливается морской синью лицо, обрамленное аккуратно расчесанной бородой, и как грузное тело сползает на паркет.

Когда старик умер, Альбер еще смотрел в зеркало.

Совсем недолго.

«Ты будешь сварливой жизнью? Ласковой? Безразличной? Ты вовсе не будешь жизнью? Ты уже была?!» Но в зеркале к этому времени не отражалось ничего, кроме призрака белых губ и призрака непроизнесенных слов.

Впрочем, прежде чем исчезнуть, исчезнуть навсегда и отовсюду, он все-таки успел услышать ответ на свой вопрос, и ответ оказался именно таким, как и предполагалось вначале.

Ответы — убийцы вопросов, но ни одному комиссару полиции не придет в голову призвать ответы к ответу; не придет, а зря.

Зря.

А у расстеленной кровати, еще хранившей запах быстротечной любви, в комнате, чья хозяйка весьма удивилась бы, узнав, что она вчера утром сдала ее какому-то молодому человеку с сомнительной репутацией, навзрыд плакала зеленоглазая женщина. Плакала, зная, что вскоре будет вновь сидеть в баре над морем, в дне без прошлого и будущего, устало глядя на грейпфрут, нарезанный дольками, и никто не пройдет на этот раз мимо по набережной, шаркая башмаками, никто не сядет за соседний столик и не спросит шампанского.

Плакала женщина.

Одна.

На полу.

Между «вчера» и «завтра»; всегда посредине.

За окном кричали вечные чайки.

* * *

Это рассказ о студенте Альбере и зеленоглазой Женевьеве, это рассказ о холодном море и драчливых чайках, это рассказ о журавле в небе, и синице в небе, и ветре в руке, плотно сжатой в кулак, ибо у нас в руках редко остается нечто большее; это рассказ о бутылке шампанского, откупоренной невпопад, это рассказ о зеленоглазой Женевьеве и студенте Альбере и еще о жизни, которой не было и больше не будет.

Если вы знаете больше, то я вам завидую.

ХОАНГА

Та, что творит добро.

Есть в этом слове нечто притягательное, слабый отзвук флейт несбывшегося, вкус липкой ириски, запретной и оттого самой сладкой на свете. Помните? Хоа-а-анга… пьянит аромат жасмина, самовольно вторгаясь в соленый запах моря, южное солнце, одичалый демон зноя, сыт на рассвете и легко касается вашей кожи мириадами теплых пальцев, мурлыча на весь небосклон:

— Хоа-а-а-а…

Слышите?

И еще — тайна, которая заставляет сердце трепетать птенцом в ладони, предвкушая чудо.

Чувствуете?

* * *

В тот день я проснулся гораздо раньше обычного, с твердой уверенностью в неизбежности чуда. Так просыпаются дети в свой день рождения; с возрастом, увы, ощущение праздника тускнеет, покрывается мохнатой пылью, будто монета, закатившаяся под диван — чтобы застрять в щели между полом и плинтусом на долгие годы.

Тихонько, стараясь никого не разбудить, я оделся и вышел на улицу.

Ноги сами понесли меня в нужном направлении. И я совсем не удивился, когда увидел ее. Чудо должно было произойти — и оно произошло.

Понимаете?

Она сидела у входа в парк, прямо посреди тротуара, и ждала.

Ждала меня.

Я подошел к ней и сел рядом.

— Здравствуй, Хоанга, — сказал я.

И она, чуть зажмурившись, улыбнулась мне своей обворожительной улыбкой.

Можно, Хоанга?

Да…

Я протянул руку и впервые коснулся ее — ее, полосатого Чуда по имени Хоанга.

Тигры.

Почему они так волнуют нас, не дают покоя, почему нас, хилых выродков обезьяньего племени, так влечет к могучим хищникам — посмотреть хоть одним глазком, постоять рядом, пусть по разные стороны разделяющей решетки, но рядом, вместе…

У вас по-другому?

Помню прекрасную, полную теплой грусти и света повесть Сарояна «Тигр Тома Трэйси». В детстве я зачитывался ею, да и став взрослым, многократно доставал с полки потрепанный томик — и всякий раз ко мне на миг возвращалось то детское ощущение прикосновения к Чуду. А нечеловечески простые, безумно вдохновенные строки Блэйка? «Tiger, tiger, burning bright in the forest of the night…» Для меня они в свое время стали шоком, чудесным откровением! Или, не помню уж чей, рассказ «Автоматический тигр»? Или «Тигр для Мальгуди» Р. К. Нарайана? Или крохотная миниатюра, где тигры — совсем не те, кем они нам кажутся…

Ловцы тигров в сети из слов — мы с вами одной крови.

Ее звали именно так — я это понял с первого взгляда.

Мы сидели рядом. Смотрели, как поднимается солнце. Мы впитывали его лучи, и радостное томление не проходило — наоборот, усиливалось, заставляя меня ближе придвинуться к ней, обнять за шею…

Я знал: мне — можно.

Можно вот так сидеть, можно гладить мягкую, на удивление шелковистую шерсть, можно улыбаться, когда она время от времени лукаво косилась на меня зеленым глазом. Да, знаю не хуже вас, что у тигров глаза желтые, — но у моей Хоанги глаза были зеленые, с озорными золотистыми искорками.

Я ведь уже говорил вам: Хоанга — это чудо.

Помните?

А потом, когда солнце поднялось окончательно, мы переглянулись, подмигнули друг другу, и оба поняли — пора. Хоанга сладко потянулась, дав мне ощутить, как играют под ее шкурой гибкие мускулы, как бурлит в них нерастраченная, веселая сила, требуя выхода!

Мы встали и пошли.

Куда глаза глядят.

Ранние прохожие спешили мимо, по своим прохожим делам. Кое-кто вдруг шарахался в сторону, изумленно охая, спешил убраться подальше — но когда я пару раз оглянулся, то вдруг увидел: улыбки. Мечтательные, изумленные, робкие… всякие. Улыбки пробивались сквозь обыденность лиц первой травой, упрямо расталкивающей серую плоть асфальта — на день, на час, на миг, а там будь что будет! Опомнитесь! Чудо задевает вас жарким боком, Чудо тихо порыкивает, требуя уступить дорогу, Чудо мягко ступает по мятым бумажным стаканчикам и вчерашним окуркам, как вам не ступать никогда, или нет — сегодня вы дойдете до угла летящим шагом, забыв себя, того себя, о ком следовало бы вообще никогда не вспоминать.

И тогда я подумал, что теперь знаю, как выглядят нимбы вокруг голов святых.

Тех святых, что в миру зовутся юродивыми.

Ведь так?!

«Ну… — обалдело вылупился на нас похмельный мужичок со скамейки, служившей ему кроватью. — Может, и так… во дают!»

И зачем-то одернул мятый пиджак.

Вот, судорожно доставая из кобуры пистолет, подбежал усатый старшина. Резко остановился метрах в десяти, суетливо рванул затвор, забыв снять свой «Макаров» с предохранителя.

— Гражданин, немедленно отойдите! Вы что, не видите, кто рядом с вами… Сейчас я буду стрелять!

— Вижу я все прекрасно, старшина, — улыбаюсь я ему. — Только ни в кого вы стрелять не будете. Не в кого тут стрелять. Понимаете?

И становлюсь боком, чтобы загородить от старшины мою Хоангу. С него станется, пальнет наобум…

Старшина теряется и почти сразу находится. Сказывается выучка.

— Почему без намордника? И без поводка? Не положено!

Я честно пытаюсь представить себе Хоангу на поводке и в наморднике — в результате чего начинаю хохотать.

— Ну я… мне тово… сообщить придется! — Старшина сконфуженно пятится, тыча пистолетом в кобуру, безнадежно промахиваясь; и на усатом лице его помимо воли начинает проступать простодушная улыбка.

Увидел наконец!

Я машу ему рукой, и мы идем дальше.

И нам совершенно все равно, сообщит старшина куда-нибудь или нет. От нас не убудет.

Мы идем по просыпающемуся городу, моя рука лежит на спине Хоанги, и нам обоим хорошо.

Видите? Это мы.

А это вы.

Наконец мы сворачиваем в переулок, в котором я живу. Хорошо, что жена вчера убрала квартиру — стыдно было бы привести Хоангу в тот захламленный вертеп, который обычно представляет собой наше обиталище. Но сегодня — другое дело. Жена как чувствовала, умница!

Все-таки не зря я бредил тиграми всю свою сознательную жизнь! Жена сама не раз покупала мне календари и открытки с усатыми мордами, полными сурового обаяния, — и теперь она ничуть не удивилась.

— Нашел свою ненаглядную? — Брови ее шутливо хмурятся, — Одной женщины мало, развратник? Как зовут-то хоть?

— Хоанга.

— Хоанга, ты, наверное, голодная? Этот обормот о еде, конечно, и не подумал!

Хорошая у меня жена!

Завидуете?

Рис. А. Семякина

Вообще-то тигры едят мясо. Много. Это если кто не знает. Хоанга тоже ела мясо. Наверное. А еще она ела мороженое «Забава», наполовину сливочное, наполовину шоколадное. И кизиловое варенье, деликатно выплевывая косточки в миску.

Но об этом — после.

Вы когда-нибудь пробовали пригласить тигрицу в городскую квартиру? Пусть даже достаточно большую, четырехкомнатную? Подозреваю, что нет.

Так вот, я вам открою страшную тайну — ей там будет тесно! Стоит ли удивляться, что спустя час мы снова выбрались на улицу: Хоанга, я, моя жена и сын. Всей семьей.

И пошли бродить по городу.

Я всегда любил месяц май. И всегда знал, предчувствовал: если моя жизнь когда-нибудь перевернется с ног на голову — это непременно случится в мае.

Вы никогда такого не чувствовали?

Да, чудес не бывает — навсегда. И даже надолго. Но май морочил нам головы, и мы искренне верили, что ошиблись.

Мы гуляли по улицам, бесконечно ели мороженое, с полчаса просидели в маленьком кафе под открытым небом, а люди за соседними столиками улыбались нам и подмигивали Хоанге и еще предлагали заказать соленых орешков или пепси-колы — а Чудо улыбалось им в ответ своей неповторимой улыбкой; в итоге я всерьез начал ревновать тигрицу к ним всем…

О, будь я сам тигром!

Нет, тигром я не был. Но все равно сидел и блаженно улыбался.

Почти как Хоанга.

Зря смеетесь: так, как у нее, у меня все равно никогда не получится.

И у вас — тоже.

Когда мы уходили, нас не хотели отпускать, а горбоносый грузин-бармен все кричал вслед:

— Прихадыты ищо! Завтра прихадыты! Завтра! Я вашэй красавицэ такой шашлык сдэлаю!..

Нас фотографировали — и мы, включая Хоангу, ничего не имели против. А один парень с «Полароидом» вскоре догнал нас и неловко протянул снимок:

— На память! И еще… — Он повернулся к Хоанге: — Спасибо, что ты есть! Это просто здорово!

Хоанга благосклонно обошла вокруг фотографа, потершись об него.

— Можете ее погладить. Она разрешает, — улыбнулся я. — И не забудьте почесать за ухом.

…Парень ушел, обалдев от счастья, и еще долго оглядывался, пока не затерялся среди прохожих.

— Да, Хоанга, он прав, — наклонясь, прошептал я тигрице. — Спасибо, что ты есть.

«Пожалуйста», — вежливо дернулось ухо, за которым минутой раньше чесал счастливый парень.

Ночь. Цикадами потрескивают рдеющие угли, покрываясь мудрой сединой пепла, без конца пищит какая-то ночная птица, и сияющие глаза звезд с прищуром смотрят на землю.

Кто сказал, что звезды — холодные и колючие?

Они теплые и добрые. Они образуют в небе свое межзвездное братство, где бриллианты идут по цене пыли под ногами; и когда-нибудь мы тоже…

И вы.

Мы лежали у костра. На прихваченном с собой широченном пледе в легкомысленную клетку — он оказался настолько велик, что места хватило всем, даже нашей замечательной тигрице.

Мы лежали и смотрели на звезды, вдыхая смолистый запах сосен.

Четыре пары глаз блестели в ночи, разбрасывая по лесопосадке золотистые искры.

Все-таки прав тот, кто сказал, что тигры — совсем не те, кем они нам кажутся.

А потом был еще один день праздника, и еще, и еще…

Хоанга не делала ничего особенного. И мы не делали ничего особенного.

Мы просто гуляли по городу.

Наведались в знакомое кафе, и горбоносый бармен немедленно выставил перед Хоангой благоухающий шашлык.

— Дэнэг нэ нада! Абидышь! Подарок!..

Мы бродили по площадям и улицам, по паркам и аттракционам — и раскрашивали лица улыбками.

А еще горстями швыряли в чужие глаза искры из золота.

На третий день я обратил внимание, как чисто выметены улицы. И отнюдь не только в центре — мы забирались на окраину тоже. Город потерял свои обычные сумерки в любое время суток; теперь он, мой город, стоял на свету и изумлялся сам себе. Исчезли вечные груды мусора у киосков — владельцам сделалось стыдно. Ведь ОНА может пройти мимо… Позор! Бранные слова быстро становились редкостью; недельная сводка происшествий оказалась на удивление скупой.

Не верите?

И не надо. Лучше мы бросим спорить с вами и пройдемся не спеша по бульвару, взорвав вокруг себя фейерверк праздника.

Если хотите, если вам по-прежнему неинтересно жить, вызывайте пожарных.

Вот мы с Хоангой — идем, смеемся и лишь изредка-грозно порыкиваем на слишком уж нахальных мальчишек. Мол, мы вам все же тигры, а не кошки — понимать надо! Мы, хищники, народ такой…

Шалопаи понимали. С первого раза.

И мы с достоинством шли дальше.

Смотрите нам вслед.

Чудеса не вечны. И даже наоборот.

Это знает каждый.

Под вечер пятого дня Хоанга улыбнулась нам чуть грустно. Виновато улыбнулась, гася искры взгляда. И я понял — пора. Теперь ей пора.

— Счастливого пути. — Я присел рядом и обнял ее, как тогда, в первый раз, в парке. Горечи не было, только тихая грусть, сотканная из тишины и света. — Мы будем ждать тебя…

И завопил от радости, пугая соседей по подъезду, когда зеленый глаз, плеснув лукавым золотом, подмигнул мне в ответ!

Я был уверен, что это означало — «жди»!

Наш сын уже спал, набегавшись за день; спал и улыбался во сне. Хоанга с моей женой закрылись в соседней комнате… вот так всегда! Даже если одна из женщин — тигрица, у них все равно найдутся свои женские тайны, которые нам, мужчинам, не предназначены! Ну и ладно. Тайны — это все-таки здорово!

Потом мы еще долго сидели у окна все вместе.

Прощались.

Наутро мой сын облазил всю квартиру. Даже под диван заглянул. И тайком утирал кулачком слезы. Мужчины не плачут.

Я его понимал.

Я тоже с удовольствием заглянул бы под диван, чтобы вытащить стертую монетку надежды, застрявшую в щели между полом и плинтусом еще в те времена, когда я засыпал и просыпался, улыбаясь.

Тигры.

Почему они так волнуют нас, не дают покоя, почему нас, хилых выродков обезьяньего племени, так влечет к могучим хищникам — посмотреть хоть одним глазком, постоять рядом, пусть по разные стороны разделяющей решетки, но рядом, вместе…

У вас по-другому?

* * *

Я шел пустым парком, пиная вчерашние окурки и топча мятые стаканчики из бумаги. Год Тигра, неслышно ступая по земле мягкими лапами, брел рядом; и далекие псы захлебывались в страхе хриплым лаем.

«Доигрался? — беззвучно вопрошал внутренний голос с интонациями опытного следователя, поднаторевшего раскалывать на признания вшивых интеллигентов. — Чудо ему, уроду… А финал? Финал-то где?! Дядя писать будет? Например, патетика: спецназ окружает вас, Хоанга рвет когтями бронежилеты, ты заслоняешь ее от роковой пули… не нравится? Морду воротишь? Тогда лирика: ты садишься ей на спину, и полосатая красавица уносит тебя в край, где зори розовеют над синью залива, а маленькие эльфы с крылышками из слюды…»

— Пшел вон! — вяло огрызнулся я, а Год Тигра только рыкнул, и внутренний голос поспешил убраться восвояси.

От его финалов нас тошнило.

Из-за поворота аллеи стремглав вылетела голенастая девчушка лет тринадцати. На роликах. Она неслась на нас вихрем, в цветных налокотниках и наколенниках, пока вдруг не заложила крутой вираж, словно чего-то испугалась. Едва не поцеловавшись со старым ясенем, девчушка описала круг, второй, третий…

Я ощутил себя в центре мишени.

Вот сейчас невидимый палец тронет спусковой крючок…

Девчушка наконец решилась и по прямой подъехала почти вплотную.

— Как ее зовут? — спросила она, глядя рядом со мной и чуть-чуть вниз.

Улыбка первой травой прорастала на бледных губах, еще лишь понаслышке знающих о насилии помады.

— А тебя? — спросил я.

…Хоанга. Та, что творит добро.

Есть в этом слове нечто притягательное, слабый отзвук флейт несбывшегося, вкус липкой ириски, запретной и оттого самой сладкой на свете. Помните?..

Юрий Белов

ИЗВЕРГНУТЫЙ

Может, я против науки? Упаси боже! Я против ее самоуверенности. Если наука перестает понимать, что она — всего лишь работник на постройке этического максимума, она становится тормозом и обманом. И в результате огромная природа и дрожащий человек на краю неведомого.

М. Анчаров

Его неумолимо выбрасывало на Дно Вселенной, туда, где Черное Ничто распахивает миллионолетнюю пасть и гасит одинокие звезды.

В первые макросекунды Забвения он в панике метался из слоя в слой, пытаясь в этом необъятном времени, в этом вечном пространстве найти свои Здесь и Сейчас. Но неизгладимое клеймо Канона делало свое дело, и он раз за разом обваливался на Дно, раздавленный и жалкий.

Отлежавшись, он снова крался в Галактику. Там он укрывался от безжалостных солнц крутыми боками гигантских планет, сонно переваливающихся, сладко позевывающих чудовищными ураганами черных бурь. Безмятежными улыбками встречали его небольшие благоустроенные планетки, сверкающие всеми оттенками голубого и зеленого. В их добродетельно фотосинтезирующем растительном океане хрюкали, взревывали, пищали и с повседневной скукой пожирали друг друга тупые твари, с лязгом щелкающие ядовитыми челюстями, с которых падала на нежно-зеленую травку вязкая черная слюна. Здесь мирная тишина межзвездного псевдоастрала взрывалась волнами ярости, вспышками животного ужаса, ураганами ненависти и боли…

Эхо живых миров долго преследовало его. Оно звучало памятью бесчисленных поколений живого, нагло рождающегося, исступленно карабкающегося по лестнице восхождений, срывающегося со скользких ступеней в кричащую бездну, но снова и снова в бесконечном чередовании попыток перебирающего ластами, лапами, ногами в вечном стремлении вверх. Это эхо тревожило, проявляя старую боль, но он упрямо стремился к нему. Он не мог иначе.

Самыми страшными были те мгновения, когда он вдруг врывался в поток чьего-то сознания. Запах разума панически пугал его, заставляя стремглав бросаться в пучину пространства, разрываясь от невыносимых страданий, шарахаясь от страшных теней Нирманокайя. К счастью, такое случалось редко: он выбирал самые отдаленные области Галактики, бедные светом и жизнью. Когда боль отступала, он искал теплые эфирные течения и, покачиваясь в сладкой истоме, плыл, отдавшись на волю волн. В такие минуты ему казалось, что у него снова есть тело.

Он старался вспомнить ощущение здорового, сильного тела, гибкого и быстрого, могучего в своем совершенстве. Запретные вспышки былой памяти давались ему дорого. Он знал: каждое нарушение Канона удлиняет и без того огромный срок Забвения. Собственно, время для него не существовало, как не существовало и расстояние. Одной мыслью он мог вернуться к родной планете. Но тогда будет Аркана.

При мысли об этом страх захлестывал ледяной волной, срывая серый туман и с ужасающей ясностью проявляя в сознании кипящую слизь Арканы. В копошащейся тьме с животным треском лопались огромные пузыри, скрежетало, ревело и визжало на разные голоса сумасшедшее эхо. Ни один луч света не проникал сюда из остального мира. Мерзкая инфраастральная грязь седьмого подплана в Аркане казалась верхом мечтаний. Ибо из Арканы не выходили в Эволюцию. Из нее дрожащий комочек Сущности выбрасывался на Дно, с запретными переходами на все энергетические уровни высших планов.

А затем появлялся Канон. Он горел жгучим пятном запрета везде, куда бы ни обратились лучи сознания. Только очень не скоро Извергнутый привыкал к нему и уже не содрогался под его жестоким, мертвенным светом.

ИЗВЕРГНУТЫЙ!

Сколько безысходности в этом слове! И позора, страшного позора. Ведь почти все возвращались в Эволюцию. Отбыв положенный срок в седьмом подплане, возвращались туда развратники и убийцы, алкоголики и наркоманы, палачи Инквизиции и Рейха, умалишенные и самоубийцы. Неизмеримо падали в развитии черные маги — отщепенцы, не удержавшиеся от соблазна всемогущества. Но и они возвращались.

Не возвращались только Извергнутые.

Иногда он натыкался на скорлупки — единственные относительно живые существа, которые он встречал уже много вечностей.

Скорлупки почти не излучали. Серенькие и глупые, они плавали в пространстве, ничего не чувствуя, бездумно хрюкая от восхищения собой и презрения ко всему остальному. Скорлупки разлагались. Они не помнили, кем были когда-то. Не помнили, чьи чувства наполняли их кипучей, пламенной жизнью. Они не умели помнить. Они только медленно растворялись в межзвездном псевдоастрале, сбрасывая оковы формы, давая материал для созидания.

Созидание! Оно зарождалось где-то в глубине. Оно стучало пульсом каналов, звенело музыкой чакр. Оно захватывало ритмом колебаний, затягивало в водоворот роста, вихрем врывалось в ментал, вспенивая мысли, разрывая тишину шумом водопадов материи.

СОЗИДАНИЕ…

Он помнил его сладостную лихорадку. Ступень за ступенью, медленно и бесконечно стремительно формировало оно схему нового Воплощения. Казалось, пустое пространство закипает, и нарастают на сущность слои материи, облекая ее во все более жесткие вибрационные связи…

Созидание начиналось в момент зачатия. Содрогались в сладкой муке оргазма два тела; вихрем врывался сперматозоид в огромный шар яйцеклетки… И Созидание вступало в свои права Могучий столб энергии, сопровождая Сущность, падал в материнскую плоть, заставляя ее корчиться и стонать в безумной радости. Сущность бросало в глубину прелестного цветка, переливающегося сотней оттенков: чакра встречала ее энергетическим всплеском и надежно закрывалась, предохраняя будущего человека от внешних воздействий.

Девять лун набегали на Сущность волны материи. Тысячу раз в секунду. Девять лун материнская кровь питала формирующийся организм. Тысячу раз в час.

И когда первый крик возвещал рождение нового человека, Созидание отступало. А впереди открывалась жизнь.

Он никогда не спал.

Выход на любой подплан астрала был для него закрыт. Канон горел ярким, злым огнем, и на грани перехода тонкие иглы с холодной жестокостью начинали впиваться в чакры. Боль росла, становясь все более страшной и острой, росла, как растет гриб атомного взрыва, гипнотизируя своей мрачной громадой, увлекая в глубину мрака и мучений, где царит ВЕЧНОСТЬ.

Ядерный взрыв… Преступление против Эволюции!

НЕТ!

Он остерегался приближаться к барьерам. В пустоте Космоса легче убежать от пустоты в душе.

Извергнутый был обречен собирать информацию о самых грубых слоях мира, капля за каплей воздвигая сталагмит своего восхождения. Его работа напоминала работу муравья, укрепляющего основание пирамиды Хеопса. И все-таки она давала призрачную надежду снова подняться на вершину сверкающей в первозданной тьме лестницы Эволюции.

Эту лестницу начал создавать раскаленный шар, постепенно сжимающийся в желтую звезду. Затем остывающие планеты последовательно вносили свою лепту в монолит фундамента, и вот, наконец, в излучения минералов сначала еле слышно, а затем все громче и громче вплелись астральные гейзеры живой протоплазмы.

Темп все убыстрялся. Живое рвалось наверх, порождая все более совершенные формы, стремясь наиболее полно выполнить главный закон Эволюции: ЖИТЬ! Жить, чтобы жить. Жить, чтобы оставлять потомство. Жить, чтобы ЗНАТЬ!

Все более и более тонкие вибрационные связи возникали и рушились, оставляя свой след во Вселенной — информацию.

Священен был тот миг, когда в бурлящем жизнью астральном океане взошли первые ростки мысли — появился Человек, знаменуя собой вступление Вселенной в новый круг — круг Ментальных Превращений.

Он тоже был человеком. И не один раз. Сумбурные вспышки воспоминаний возникали и гасли, оставляя то горьковатый дым костра, то треск выстрелов, то утреннюю прохладу горной речушки.

Иногда ему удавалось задержать ускользающую нить былой памяти.

Он брел по колено в жидкой грязи. Черный балахон, не снимаемый много дней, противной мокрой тряпкой лип к спине и рукам. Между низким свинцово-серым небом и бурой хлюпающей землей висела мутная пелена дождя. Мокрые волосы сосульками свисали на глаза. Он не обращал на них внимания и только методично вытаскивал из болота онемевшие от холода ноги и снова погружал их туда, каждый раз все ближе и ближе к заходу, к уже полузабытому дому.

Что-то упрямо давило на правое плечо. Давило уже очень давно, и, когда боль стала невыносимой, он просунул ослабевшую руку под наплечный ремень и мучительным усилием, от которого закружилась голова, сбросил в грязь кривую сарацинскую саблю, отделанную золотом и каменьями. Глухо чавкнуло за спиной. Он не оглянулся. Он шел дальше, шатаясь, как пьяный, а туман в мозгу ширился, гася мысли, придавливая к земле. Затем он упал лицом в зловонную жижу и, содрогаясь в страшных судорогах, извивался в ней до тех пор, пока из выворачивающегося наизнанку желудка вдруг не хлынула в рот теплая горькая кровь…

Кажется, это он уже видел когда-то во сне?

Почему-то наиболее ярко запомнилась смерть.

Сначала рождался страх. Животный, липкий. Он впивался в сердце бульдожьей хваткой, путая мысли, не оставляя ничего, кроме вопящего отчаяния… И вдруг он отступал. Человек оказывался наедине с тишиной. И приходило спокойствие. И росло в душе чувство естественности происходящего. Боль и страх оставались где-то внизу, где на больничной койке лежало что-то смутно знакомое, но уже неважное и ненужное. Мир, такой огромный, уходил в прошлое, как комната, из которой вышел под звездное небо. Лучи ума обращались вперед, туда, где мерцающая завеса скрывала Черту.

Подходя к Черте, человек наслаждался ощущением тепла и покоя, как продрогший путник, завернувшийся в плед у любимого камина, когда жар огня изгоняет из души беспокойство и неуверенность, холод и мрак.

Черта встречала утренней свежестью. Холодок пробегал по чакрам, пробуждая привкус студенческих лет и извлекая из памяти слово «экзамен». Отдых кончался, начиналась работа. Человека втягивал лихорадочный темп Эволюции. Спираль, пронизывающая мир сквозь все энергетические слои, влекла Сущность по своим кругам, по тем, куда все в конце концов возвращается. Пронзая ливень разночастотных вибраций, астральное тело разрушалось: подводился итог жизни.

Сначала умерший попадал в мутные волны седьмого подплана. Здесь все было грязным и серым. Сама грязь эта, насыщенная низкими страстями, казалось, изрыгала дикие вопли и стоны. Большинство людей проскакивало этот слой почти мгновенно. Но еще долго стоял в ушах страшный ропот его обитателей.

Все выше и выше. Астральное тело, формировавшееся всю жизнь, запечатлевшее все, что совершил человек: и добро и зло, и подлость и благородство, теперь планомерно разлагалось. Как снимает хозяйка кожуру лука, так Эволюция снимала с Сущности слои излучений. Сменяя друг друга, появлялись и исчезали все более светлые и прекрасные миры. Последними оставляли Сущность самые высокие порывы души: Любовь и Нежность во всем своем лучистом великолепии. Этим знаменовалось вступление в Ментал — Царство Мыслей и Образов.

Все дальше вверх и все ближе к тому моменту, когда прозвучит Приказ, и Сущность помчится вниз, давая начало новому человеку. Круг снова замкнется.

Иногда, повинуясь неслышному толчку ассоциаций, в нем просыпался Профессор. Последняя жизнь. ПОСЛЕДНЕЕ воплощение.

Каким праздником были эти слова в Шамбале! И каким ужасом дышали они в Аркане.

Последняя жизнь…

Он стоял посреди лаборатории и думал. Это было его любимым занятием — думать. Он думал, засыпая и просыпаясь, заваривая кофе и поджаривая сандвичи. Ему часто казалось, что и во сне мозг продолжает методично перебирать тысячи бит информации. Почти каждую ночь в его кабинете вдруг зажигался свет и горел уже до самого утра.

Это были месяцы исступленной работы, месяцы, когда решалось, кто будет первым — они или немецкая группа. Многие из участников Проекта страшились успешного результата. То, что должно было родиться, брезжило черной зарей ужаса и боли, вожделенным уханьем обитателей ночных кошмаров и миллионами смертей. Но из двух зол приходилось выбирать меньшее, и гонка продолжалась.

И только Профессора не посещали сомнения. Он работал не от страха перед Гитлером, которого он презирал, хотя и разделял многое из его взглядов. Профессор работал во имя Науки, единственного, ради чего стоило жить.

Наука была для него всем. С того самого момента, когда первый раз явилась в образе Прекрасной Феи. Поступь ее была легка и изящна. Белое платье свободно ниспадало с плеч, подчеркивая божественность и чистоту.

Он любил ее. Преклонялся перед ней. И гордился своей близостью с ней. Ведь он был ее слугой, ее избранником. Какое ему дело до остального мира? Люди — слепые котята, тупицы, скудный разум которых не в состоянии осознать Великий Смысл Бытия — служение Науке. Что занимает их? Стишки, песенки, сказки… Какую информацию они несут? Слезы и вздохи! Вздор! Чувства вообще мешают. Их нужно подавить без жалости и сожаления. Заставить их служить единственной цели — интересам Науки, Царицы Точного Знания.

Он без особого труда создал себе мир, в котором не было ничего лишнего. Имело смысл только то, что можно было доказать или опровергнуть. Все неалгоритмизирующееся смысла не имело, а поэтому вызывало у него только раздраженное недоумение.

Именно это чувство он испытал, когда перед ним, прямо из воздуха, возник светящийся силуэт с золотистым нимбом вокруг головы. Какая-то постоянно действующая часть подсознания сразу активизировалась и впрыснула в мозг что-то ядовито-язвительное, мерзко пахнущее цинизмом и растлением духа.

— Так чернорясые все же правы и ангелы иногда являются смертным? — презрительно кривя губы, проговорил он.

Светящееся существо чуть шире открыло глаза, и голубое сияние заструилось разумной речью. Картина за картиной замелькали образы, окрашенные поразительными по своей остроте чувствами.

Профессор вздрогнул, увидев свою мать, тихую женщину, скончавшуюся еще до войны. Она неуверенно улыбалась, молитвенно сложив руки на высушенной горем груди. За ее спиной ощущалось присутствие всех матерей, чьи сыновья трудились над Проектом. Их было много, и они просили его. Он хотел было прислушаться к их мыслям, но привычное раздражение вспыхнуло в нем, и мать сжалась, как тысячи раз прежде, когда пыталась вот так же поговорить с сыном и наталкивалась на ледяные глаза за ледяными стеклами очков.

Потом был маленький мальчик. Белокурые волосы обрамляли его светлое лицо. Он был красив, гораздо красивее Профессора, хотя родился на два года позже. Его красота причиняла старшему брату острую боль, и тот мстил младшему, часто и без всякой причины обижая его. Они оба знали, почему светловолосый Отто вдруг сорвался с крыши пивоваренного завода, сломав позвоночник и испачкав кудри кровью и мозгом. Но Отто все же смотрел в глаза старшего брата и просил. Он не держал зла, но Профессору было наплевать на его прощение. Даже мертвый мальчик был красивым и светлым, и привычная злоба душной волной ударила ему в лицо.

Потом была девушка. Профессор уже не помнил ее имени. Она была студенткой в одной из групп, где он вел занятия по атомной физике, и ее восхищенный близорукий взгляд мешал сосредоточиться на учебном материале. Неприятно вспомнился жесткий и холодный стол в лаборатории, когда он набросился на нее, решившуюся говорить о любви. И болезненный бурный коитус сквозь стоны и закушенные губы. И испачканный кровью халат, и необходимость говорить что-то ей, рыдающей задушенным прерывающимся голосом. А потом была речь о его взглядах на жизнь. И он безжалостно втоптал в грязь нелепые розовые слюни, а рыдания медленно затихли, и лишь застывшая в покрасневших глазах боль портила программное выступление.

Известие о ее смерти вызвало у него приступ страха — липкого, обессиливающего. Но все обошлось. От ее глупого идеализма все же была некоторая польза: она не упомянула его в своей предсмертной записке. Страх отступил, но долго потом он просыпался от острой боли в шее, и похолодевшие пальцы судорожно хватали несуществующую веревку.

Девушка тоже просила. И с ней вместе просили тысячи людей, уже умерших и еще не родившихся. Просили звери и птицы, рыбы и насекомые. Просили странные существа, похожие на иллюстрации к детским сказкам, и еще более странные, ни на что не похожие.

Но звери всю жизнь оскорбляли его обоняние, а птицы позволяли себе гадить на новое пальто. Рыбы безмозгло разевали немые рты, забитые противной слизью, насекомые же, напротив, жужжали и кусались, часто надоедая бестолковыми перемещениями и редко радуя своими раздавленными тушками. Человечки из детских книжек не существовали по определению, а иные существа не существовали тем более.

Звери шарахнулись от злобного удара трости, птицы разлетелись от раскаленного свинца, смертельной рвотой исторгаемого охотничьим винчестером. Гномы и эльфы, феи и хоббиты утонули в презрительном плевке. А люди, безмозглые и опять что-то требующие, в очередной раз натолкнулись на ледяной кокон высокомерия и фанатизма…

И тогда зазвучали небесные трубы, и отброшенный к стене Профессор увидел в невообразимой высоте ослепительное лицо существа настолько высшего, что не было никакой возможности сомневаться в факте его существования. И пел миллионоголосый хор, как будто само пространство звучало огромным, божественно прекрасным музыкальным инструментом.

И дрожащий первым в жизни священным трепетом, Профессор со слезами и болью в костлявых коленях узнал, что все участники Проекта согласны медленно завести работу в тупик. И что немецкая группа уже сумела запутать Рейхсканцелярию, и у Гитлера бомбы не будет.

Он узнал, что русская группа, неожиданно близко подошедшая к успеху, с риском для жизни свернула в сторону, и у Сталина тоже не будет бомбы.

И он почти уже примирился с необходимостью заморозить Проект, когда небесный хор вдруг отдалился, отброшенный свистом и воем. А потом в небе разлилось лиловое сияние, и черные крылья взметнулись над половиной мира. И в мире стало тесно, и скрестились две воли, и закипели две энергии запредельного могущества и силы. А Профессор очнулся, мокрый от пота и слез и понял, что еще не умер.

Преодолевая страх, он прокрался к холодильнику. Виски обожгло горло, противная слабость не давала стоять. Но он уже знал, что будет работать до конца.

Он работал. Работал, несмотря на косые взгляды коллег и ночные посещения. Он избегал бывших друзей и напивался пьяным каждую ночь.

Эхо взрыва близ Аламогордо наполнило его торжеством. Он чувствовал себя единственным верным слугой Прекрасной Феи. Царица Точного Знания улыбалась ему загадочной улыбкой и чего-то ждала.

Через двадцать дней выяснилось, чего.

Хиросима…

Нагасаки…

У Прекрасной Феи были пустые глазницы и мертвый оскал гнилых зубов.

Профессор помнил гробовую тишину аудитории, где докладывались результаты…

В эту ночь спиртное не помогло, и ему пришлось глотать снотворное. Таблетку за таблеткой. До самой Арканы.

Медленно и неотвратимо проваливался он в толщу материи, и дьявольский хохот сотрясал оставленное на Земле тело.

И когда Блюстители Кармы вонзили в него свои безжалостные острия, он понял, что совершил Преступление. Преступление против Эволюции.

Да и мог ли не понять?

Федор Чешко

ЕСТЕСТВОЗНАНИЕ В МИРЕ АНГЕЛОВ

Кондиционеры (а их в этом просторном кабинете было аж три) почему-то не работали; в распахнутые окна ломились кленовые ветки, тронутые уже первым намеком на осеннюю желтизну, и дух перегретой солнцем пыльной листвы нелепо и странно мешался с тем своеобразным запахом, который невесть отчего поселяется в любом учреждении, хоть как-то связанном с медициной.

Профессор снял и повесил на спинку кресла пиджак, до полной фривольности ослабил галстучный узел. Но легче не стало. И попытка высунуться как можно дальше в окно тоже не принесла облегчения. Оттуда, из-за толстого полога неухоженной и неопрятной листвы, не проникало ни малейшего шевеления воздуха. Правда, какое-то движение снаружи все же имелось. Откуда-то издали внезапно накатил слитный многоногий топот, и из еще более дальнего далека принеслось: «Минимум две инъекции, слышите? И фиксатор обязательно! Скорей!»

Тихий шелест раздвигающихся дверных створок вынудил профессора отвлечься от отзвуков явно нештатной ситуации, происходящей где-то в недрах уникально-передового санатория.

Вошедший молодой человек («молодой» — это, конечно, с точки зрения профессора, причем именно конкретного) был просто до неприличия элегантен и свеж — в такую-то жару! Безукоризненно стерильный медицинский халат, аккуратно подстриженная бородка клинышком… очки в вычурной замысловатой оправе… и папка в руках тоже вычурная, с какими-то замысловатыми пряжками…

— Добрый день. — Голос вошедшего был вполне под стать его внешности. — Главный врач приносит свои извинения, но он, к сожалению, лишен возможности оказать вам должное внимание и почтение. У нас, видите ли, непредвиденные осложнения в особом блоке…

— «Особый» — это, вероятно, для буйных? — с некоторым ехидством осведомился профессор, пожимая крепкую прохладную руку.

— Н-ну, как вам… — Свободные от бороды участки щек молодого человека слегка зарделись. — В общем, конечно, да. Чаю? Кофе? Или, может быть, коньяку?

— По нынешней погоде предпочел бы чего-нибудь холодного и безалкогольного.

Относительно молодой бородач с готовностью отступил на пару шагов и крикнул в разъехавшиеся при его приближении двери:

— Будьте любезны, минеральную воду и лед!

— Ну ладно. — Профессор неторопливо уселся в кресло, спинка которого уже была оккупирована его пиджаком. — Главврач занят — и ну его к монахам. Надеюсь, я приглашен не ради оказания мне знаков внимания, а действительно для серьезной консультации. Итак… э-э-э… а вы, собственно, кто?

— Я, собственно, лечащий врач того самого «затруднения», из-за которого мы сочли возможным побеспокоить вас. Конечно, ничего особо экстраординарного не отмечено, аналогичные случаи широко описаны в литературе, но что-то тут… Вот здесь у меня история болезни. Хотите ознакомиться сейчас или, может быть, отдохнете с дороги?

Вместо ответа, профессор требовательно протянул руку. Его собеседник торопливо выхватил из папки тонкий пластиковый файл.

Снова зашелестела дверь, впуская хорошенькую девицу (ноги в три четверти общей высоты, халатик на полладони ниже тазобедренного сустава и, наверное, на столько же длиннее юбки). Пока сие очаровательное явление сгружало на стол с принесенного подноса сифон, полоскательницу со льдом и бутылку некоей розовой жидкости, вопреки давешней просьбе гостя явно не являющейся чем-то безалкогольным, профессор углубился в чтение.

Занятие это, похоже, оказалось весьма увлекательным. Даже когда пришлая барышня очень низко нагнулась над столешницей и приблизила свое декольте чуть ли не к самому лицу именитого консультанта — даже тогда означенный консультант удостоил приближенное лишь рассеянным мимолетным взглядом. И вслед барышне он тоже глянул лишь мельком, хотя она, завершив разгрузку подноса, не ушла, а прямо-таки утанцевала, соблазнительно раскачивая всем, чем только могла.

— Я не понимаю, — сказал, наконец, профессор, не отрываясь от чтения, — это медицинский документ или беллетристика?

— Это документ. — Лечащий врач заложил руки за спину и, чуть ссутулясь, принялся неторопливо бродить из угла в угол. — Видите ли, больной и поступил-то к нам в очень тяжелом состоянии, а теперь…

— Простите, — перебил профессор, — это что же, записано с его слов?

— Нет, не со слов. Это записано им лично. Он сам так захотел: если, видите ли, он будет рассказывать, его станут перебивать и запутают. А так… — Врач прекратил бесцельные блуждания по кабинету, подошел к столу, уперся кулаками в гладкий полированный пластик. — Он не спит. У нас он уже пятые сутки, и неизвестно, сколько времени лишал себя сна прежде.

— Лишал себя?..

— Да. Спать ему сейчас хочется невыносимо, но он, знаете ли, на все наши старания изобретает поистине изуверские контрмеры…

— Больше пяти суток? Да он же теперь должен быть в состоянии тяжелейшего нервного истощения!

— Так и есть. Возможно, именно этим его состоянием вызвана подобная, я бы сказал, экзальтированность стиля. Может статься, он считает себя литератором или на самом деле является таковым.

— А кто он в действительности? Здесь об этом ничего не…

— Мы обратились в соответствующее ведомство, но оттуда пока ничего. Наверное, запрос затерялся. Сейчас готовим повторный.

Профессор пожал плечами и вновь углубился в чтение.

* * *

«…Жизнь, знакомая по давним мучительным снам… По снам, мучительным именно тем, что были они всего-навсего снами; необходимость просыпаться — вот что было мучительного в этих редких и ярких снах…

Как же все-таки назывался тот город?

Наверное, чтобы вспомнить, снова нужно увидеть его во сне. Его. Огромный и разный. Город, в котором рубленые шрамы парадных улиц стиснуты меж неприступных гранитных отвесов, ломящихся барельефами, фальш-колоннами, стрельчатыми двусветными окнами; в котором парки имеют отношение скорей к геометрии, чем к ботанике, а вычурные дворцы уживаются с немощеными улочками — мирком черепичных крыш, резных ставен и неумолчного шепотка травы под медленным ветром… Город, несмотря на высокомерную пышность главных своих кварталов, придавленный, покоренный вспучившимся в самом его центре гигантским зданием… да нет, не зданием. В людских языках еще не выдумано подходящего слова для этого беспорядочного нагромождения ослепительных куполов под зарослью витых черных башен, ранящих облака отточенными жалами шпилей… Как не выдумано еще людьми слов для того, что безумолчно неслось оттуда, из этого дворца над дворцами. Гимн? Псалом? Хорал? Все не то. Никакими словами не передать всеподминающего величия этой мелодии — простой до примитивности, прекрасной до ужаса, торжественной до балагана… обволакивающей, засасывающей… чарующей… Она была слышна в любой точке города — где-то звучала подобием отдаленного грома, в иных местах ощущалась подспудно, не слухом, а всем телом, принимающим на себя ритмичную вибрацию почвы… Но — так ли, иначе, а ощущалась она везде.

С раннего детства мне случалось звенеть каблуками по ажурным чугунным мостикам-тротуарам, протянутым на уровне вторых этажей; подглядывать обрывки чужой жизни, трогательно-жалко норовящей отгородить себя оконным слюдяным блеском; ловить черных ящериц на мощенных ракушечником аллеях; бродить меж полуруин, оплетенных диким вьюном; и подслушивать рассказы греющихся на солнце статуеподобных ссохшихся старцев о том, когда и почему запустели окраинные кварталы великого города — молодежь-де не хочет жить по старинке, брезгует копаться в земле и (подумать только!) за морковью да репой бегает в магазины… а раньше, бывало… вот, мол, помню, еще до Победы…

Это были сны. Редкие, томительные какой-то странной пересортицей чувств — именно благодаря таким снам я с юных сопливых лет догадался, что восторг и страх друг дружке кровные братья. Я был чужим в этом снящемся городе, мне там дивились, меня там не принимали, и неприятие это казалось очень правильным, радостным даже… и обидным до слез. Я знал, что туда нельзя, никак нельзя; там было неуютно, опасливо, чуждо… и все равно меня тянуло туда, как нашего дворника, багровоносого дядю Шибздю, тянуло к мутному пшенному шмурдяку.

А однажды странный город из снов облагодетельствовал меня настоящим смертельным ужасом.

Сам черт, наверное, не вспомнит уже, какая такая надобность занесла меня на ту старинную тихую улочку, когда-то давным-давно, чуть ли не при Екатерине еще, выстроенную немецкими колонистами по их тогдашнему немецкому вкусу. Над городом — над моим, доподлинным, родным и знакомым до смертной скуки — нависало яркое летнее предвечерье, было душно и томно: где-то за горизонтом выспевала гроза; а улочка показалась такой уютной, тянущий вдоль нее истомный сквозняк так неожиданно и приятно пах приречной зеленью, что я против желания машинально свернул на выгибающуюся плавным серпом булыжную мостовую. Ни о чем я тогда не думал, не выискивал никакого сходства — просто шагал да шагал себе без цели и смысла по плотному (бумажный листок не втиснешь) мощенью, в глубокой тени диковинно выдвинутых навстречу друг другу вторых этажей, лениво рассматривая ажурные полуприкрытые ставни, старинные фонарные столбы с чугунными подножиями, виноградные плети, раскорячившиеся по обомшелым кирпичным стенам…

Я не заметил, когда это произошло. Скорее всего, именно так, как показалось — вдруг, ни с того ни с сего, влажная прохлада встречного ветерка сменилась чуть приплесневелой промозглой сыростью, в сердце на ничтожную долю мига вонзилась и тут же исчезла ледяная игла, и внезапно поверилось: стоит лишь сделать еще с полдесятка шагов туда, за убегающе-плавный уличный выгиб, и… и…

Никогда в жизни — ни до, ни после — мне не приходилось так бегать. В груди неистовствовал горячий распирающий бубен, ноги оскальзывались на малейшей неровности мостовой (а булыжная мостовая — это одна сплошная неровность), хрипящий рот вместо воздуха захлебывался горьким горячим потом, а я бежал, летел, несся, потешая одиноких прохожих. Так несся, словно за мною черти гнались. „Словно“?

Невинная прогулка оставила по себе дурацкую вздорную память: как будто, смалодушничав, упустил что-то безвозвратное, выпадающее в жизни лишь считанные разы, и в то же время будто бы чудом и в самый последний миг уберегся от несчастья более жуткого и более непоправимого, чем смерть.

Безвозвратное — упущенное и избегнутое — догнало ночью.

Там тоже настала ночь; мои шаги нескромно отдавались в гулком месиве мрака и бесстрастной фонарной желтизны; и все с той же пережитой днем плавностью ускользал впереди неизломчивый украдливый выгиб облепленных растопыренным виноградом уличных стен; и нависали над головой выдвинутые навстречу друг другу вторые этажи, прикрывая смеженные жалюзи козырьками черепичных карнизов… Все было как днем, только теперь булыжная мостовая беззвучно пела великий гимн великого города.

А потом тихонько проскулили дверные петли, и из открывшегося черного проема (а сперва примерещилось, будто бы прямо из стены) вышагнула ОНА.

Она казалась такой одинокой и растерянной — одна среди оправленного камнем ночного безлюдья; она так смешно и трогательно испугалась эха шагов, коверканного насмешничающими стенами…

Я спросил:

— Вам страшно? Вас проводить?

Она отвела со лба смоляную прядь, скользнула по моему лицу бездонным провалом взгляда и ответила:

— Да.

— А меня вы не боитесь? — спросил я снова.

— Вас — нет. — Облитая черным сверканием по-ящеричьи гибкая фигурка подскользнула, пристроилась рядом, взяла под руку… — Пойдемте скорей, тут близко.

Теперь, когда я двинулся в том же направлении вместе с НЕЮ, выгиб улицы раздумал ускользать. Через каких-нибудь полдесятка шагов дома шарахнулись в стороны, подспудные отзвуки гимна резанули по ушам подобием отдаленного грома, и мостовая, перелившись в ажурный чугунный мост без перил, круто взмыла над встопорщенной крышами и шпилями бездной. Далеко впереди громоздились огненосные купола, и жалили ночное небо черные башни, и льющийся из-под самых наших ног мост еле заметной волосинкой упирался туда, в подножие великого дворца над дворцами…

— Вам еще рано. — Маленькая, но сильная, неприятно ногтистая рука дернула за локоть, увлекла в сторону, под четкие шары и диски древесных стриженых крон. — Храм Великой Победы еще не примет вас. Но может быть, скоро… скоро… скоро… — То ли шепот, то ли несмелое эхо барахтается меж деревьев, изувеченных садовниками-компрачикосами…

Аллея. Хруст щебня-ракушечника под неспешными прогулочными шагами. Редкие вычурные фонари. Кружащий голову запах прозрачных белых цветов. Кружащий голову запах искрасна-черных волос, узкое запястье, отдыхающее в твоей руке… И громовые отзвуки гимна вдруг тонут в хрустальном журчании радостного тихого смеха:

— Смотрите, ящерка! Рогатая, как ангелочек!

— Ангелочки не бывают рогатыми. Они… это… с голубиными крылышками и нимбами.

И снова рядом, у самой щеки, заливается хрустальным журчанием несуществующий ручеек:

— Смотря где, смотря для кого…

Стена из серого кирпича, оплетенное повиликой крыльцо под черепичным навесом, затворенные окна, подсвеченная фонарем жестяная табличка с номером дома и названием улицы…

— Вот я и пришла.

Дом номер 13. А название улицы почему-то не прочитывается: крупные четкие буквы легко распознаются по отдельности, но упорно не желают сливаться в целое…

— Спасибо вам, заботливый незнакомец. И до свидания. Или, может, зайдете?

— Я спешу…

— Вздор. — Ее голос спокоен, ровен, но чувствуется: в любой миг он может брызнуть все тем же хрустальным журчанием. — Вам незачем спешить. Там, внутри — камин, кофе с ликером, и музыка, и беседа… И… — Черноволосая головка игриво склоняется набок, в затягивающих омутах глаз разгорается озорство…

Жадные ледяные когти впились в горло, волна могильного ужаса выхлестнула заплутавшего человека из властной трясины сна.

Потому, что в последний миг муторного сна, в миг, сумевший оборотить его, сон, смертным кошмаром, я успел-таки отобрать у букв-саботажниц выписанное ими название.

„Улица Героев Армагеддона“.

С тех пор я боюсь заснуть… нет, не так. Я ничего не знаю наверняка; я не знаю даже, вправду ли он выпустил меня, тот сон, тот кошмар, или я все еще не наяву, а в нем. Может быть, это действительно сумасшествие, но я чувствую, безошибочно чувствую лишь одно: где бы я ни был теперь, стоит мне лишь на миг призакрыть глаза и забыться, как в мое доподлинное, настоящее вплеснется тот мир. Мир моих снов. Мир, где Армагеддон уже отгремел. Мир, где в Армагеддоне победил…»

* * *

Назойливо засвиристел селектор. Бородатый врач торопливо снял трубку, несколько мгновений слушал, затем, сказав в микрофон «благодарю», повернулся к профессору:

— Это дежурная из его палаты. Слава Вседержителю, он, наконец, уснул. Будем надеяться, что, по крайней мере, жизнь его теперь вне опасности.

— Будем надеяться. — Профессор закрыл историю болезни и встал. — Что ж, выходит, я могу позволить себе час-другой отдыха. В общем-то, конечно, все ясно: навязчивая идея, уход в иллюзорный мир… Но вы правы, что-то тут чудится этакое…

— Да, — сказал бородатый. — Что-то этакое тут чудится. Прошу за мной.

Они вышли из кабинета и неторопливо двинулись гулким сводчатым коридором. В конце его предзакатное солнце золотом и багрянцем подсвечивало огромный витраж: херувим, ангел милосердия и любви, сидел среди лилий и роз, сложив кожистые перепончатые крылья и подперев кулаком свою прекрасную рогатую голову.

Рис. Ф. Чешко

Юрий Столпер

ЗВЕЗДЫ И ПОЛОСЫ

Питер Белли работал в крупной радиоэлектронной корпорации и был, по определению шефа отдела, «подающим надежды молодым человеком». Питеру шел четвертый десяток, и надежды подавал он последние лет десять. Перспективы роста его не привлекали, и он все еще был младшим конструктором в лаборатории электронной оптики. И так каждый рабочий день, с полдевятого до пяти, — вялый, безынициативный служащий. Но дома его ждало любимое хобби — астрономия. Мистер Белли отдавал этому почти все свободное время и заработанные деньги. Его домашней обсерватории мог позавидовать любой колледж, и в солидных астрономических журналах время от времени появлялись статьи, подписанные «П. Б. Белли». Жизнь для Питера текла по накатанному руслу, но однажды произошло событие, изменившее его жизнь раз и навсегда.

Фирма получила заказ на усовершенствование следящей охранной системы, и, копаясь в спецификациях, Питер ощутил проблеск свежей идеи, которая, впрочем, тут же испарилась, и он продолжил нудные поиски требуемых параметров. Но в голове, на самом дне сознания, зудела, не давала покоя какая-то мыслишка.

Вот и долгожданный звонок, возвестивший о конце рабочего дня. И только когда он пришел домой и уселся с банкой пива перед окуляром самого первого купленного им и потому самого любимого телескопа, мысль, терзавшая его весь день, четко оформилась в сознании. Он воскликнул: «Ну, конечно!» — и радостно стукнул себя по лбу.

Радость открытия омрачила зажатая в кулаке банка с пивом, и, как только облитая пивом одежда была брошена в корзину для стирки, Питер в одних трусах кинулся к письменному столу.

Идея его была гениальна и проста, как все гениальное. Бич всех оптических приборов — предел разрешения, ограниченный кучей факторов — длиной световой волны, диаметром линз или зеркала рефлектора. Все это заставляет огромную звезду, расположенную на немыслимом расстоянии, выглядеть мутным зайчиком или ослепительной точкой. От всего этого можно избавиться, сократив длину волны, — так появились радиотелескопы. Но по карману ли такая игрушка рядовому инженеру, да и где ее ставить? Питер, просматривая схему охранного устройства, догадался, как создать небольшое и относительно недорогое устройство (что-то типа фотоэлемента плюс специальная электронная приставка), сигналы которого можно преобразовать в изображение с минимальными искажениями при максимальном увеличении.

Сослуживцы отметили, что мистер Пивное Брюшко (так они звали Питера из-за его второго имени и фамилии — В. Belly созвучно словосочетанию beer belly — Пивное Брюшко, а Питер обожал пиво и не отличался изящностью форм) в последнее время изменился — стал собранным, азартно работал, все время что-то считал, собирал на стенде макеты схем. Пару раз схемы горели, создавая веселую панику, — все понимали, что ничего опасного нет, но как приятно ворваться в чужую комнату и обдать коллегу струей пирофага из газового огнетушителя! Откуда им было знать, что Питер был занят сборкой и наладкой своей схемы электронного фототелескопа.

Наконец схема была почти готова, оставалось только собрать приемную фотобатарею и присоединить к ней отлаженный на работе датчик. Тяжело вздыхая, Питер снял со счета в банке остатки сбережений и заказал в Кремниевой долине совершенно особую солнечную батарею. Клерк, принявший заказ, пожал плечами — каждый сходит с ума по-своему, — и к концу июля заказ был готов.

И вот он — решающий момент! Белли дрожащими руками проверил правильность сборки и навел приемник на ярко сверкающие в калифорнийском небе звезды. Затаив дыхание, Питер включил малую мощность, и… пролетев пару метров, плюхнулся в теплые воды Золотых ворот. К счастью, до берега было недалеко, и во время падения он успел ухватиться за блок приставки.

Прокравшись домой (ночь была жаркой, за прибор он сел в одних плавках, а возвращаться пришлось через полгорода), Питер провалился в сон. На следующее утро он позвонил на работу, сказав, что чем-то отравился, и, получив от шефа порцию наставлений по лечению десятка желудочных болезней и отпуск на три дня, сел обдумывать случившееся.

«Чудес не бывает, — думал Питер, — Бога, по-моему, тоже. В таком случае как меня занесло на несколько миль от дома? А что, если это побочный эффект работы моего прибора?»

Разобрав приставку и горестно вздохнув по поводу утонувшего приемника, который обошелся ему в трехмесячный заработок, Питер скрупулезно стал проверять все цепи и через пару часов напряженных поисков кое-что нашел. На микросхеме линейного усилителя вместо букв LA он разглядел слегка стершуюся и поэтому похожую на LA маркировку DA. А это означало, что он впопыхах схватил вместо линейного динамический усилитель, и собранная им схема имела совершенно неизвестные параметры. Присев за компьютер и посчитав, он ринулся в библиотеку. Возвращаясь из библиотеки, Питер точно знал, что он собрал. Приставка к оптическому приемнику была не чем иным, как МАШИНОЙ ВРЕМЕНИ! Возможно, его спасло то, что он дал малую мощность. Как известно, Земля каждую секунду пролетает по своей орбите тридцать километров и при этом еще вращается. Включив приставку, Белли переместился назад во времени на десятые доли секунды. Дай Питер мощность побольше, он мог очутиться в космосе — в одних трусах!

Как только истекли отпущенные ему три дня, Белли попросил двухнедельный отпуск. Арендовав лодку и модифицировав приставку (в частности, он поместил ее в водонепроницаемый корпус), горе-изобретатель начал экспериментировать. Питер, одетый в спасательный жилет с радиомаяком, который указывал местонахождение лодки, включал приставку, которую он назвал Т-джампером, на разную мощность. После десятка приземлений в воду С разной высоты он добился следующих результатов: ушиб правой ноги и бока о поверхность воды, а также более-менее точная калибровка Т-джампера. После дополнительных расчетов и опытов он определил величину и форму переносимого во времени объема. Он имел форму крупнейшего центрального объекта и объем около четырех кубических метров. Одновременно с этим Питер догадался об еще одном интересном свойстве аппарата. При изменении емкости одного из контуров Т-джампер позволял регулировать не только временную, но и пространственную координату! Испытав его на воде, Питер рискнул проделать это на суше. О радость! Плюхнувшись на лужайку в парке всего лишь с пяти-шести дюймов, он не удержался на ногах и с радостной улыбкой упал на газон. Его часы показали, что он вернулся на два с половиной часа назад во времени! На аллее неподалеку заметивший его появление малыш радостно закричал: «Няня! Няня! Гляди — дядя с неба упал!» — за что и заработал замечание, что дяди с неба не падают, так громко кричать в парке нельзя, и вообще, твое дело маленькое — вовремя предупредить, когда пора менять памперсы.

Полежав еще немного, Питер поднялся и, слегка пошатываясь, поплелся по аллее, провожаемый сердитым шепотом нянь: «С утра пораньше — и уже принял! А еще прилично одетый! Стыд какой!»

Астрономия была забыта. Через месяц Питер с уверенностью мог перемещаться на полтора-два месяца плюс — минус сотые секунды и на любые расстояния — в пределах Земли, конечно, с точностью до фута. Все это время он думал о практической пользе, которую можно извлечь из Т-джампера. А поскольку финансовое положение мистера Белли было неважным (внеочередной отпуск за свой счет и покупка деталей его отнюдь не улучшили), то первой и естественной мыслью Питера стала идея добыть немного денег. Но как? Украсть пачку банкнотов, появившись в каком-нибудь магазине, а потом исчезнуть ему не позволяла совесть. Но, помучившись пару дней, он нашел компромиссное решение — ограбить какой-нибудь крупный банк. Бормоча под нос: «Эти жлобы от пары тысяч не обеднеют», Питер наладил Т-джампер и нажал на пуск.

На следующий день все газеты пестрели заголовками: «Таинственное ограбление Первого Национального банка!», «Странный грабитель взял двадцать три тысячи из сейфа с тридцатью миллионами!». Полиция разводила руками. А что вы хотите! Когда сработала сигнализация внутри денежного хранилища, копы были на месте через полторы минуты. А чтобы выйти из подвала и подняться на лифте хотя бы на первый этаж, грабителю нужно семь с четвертью, и то если бежать. Второй странностью было то, что из огромного, как зал заседаний, сейфа было похищено только двадцать две тысячи восемьсот долларов — в основном двадцатками и десятками. Остальные тридцать миллионов остались нетронутыми. Кто же это мог затеять такое грандиозное предприятие из-за сущей мелочи?

Добыв деньги, Питер сходил в магазин и понял, что дело плохо. На каждого, кто платил наличными и выкладывал за покупки больше трех десяток или двадцаток, продавцы смотрели как на потенциального грабителя. Тогда он нашел способ, простой, как коровье мычание.

За два дня до ограбления толстенький мужчина пришел в Первый Национальный и положил туда двадцать тысяч долларов. Разумеется, на счет Питера Б. Белли. Сняв на остальные деньги номер в гостинице, Питер спокойно пересидел четыре дня, поахал вместе со всеми, а потом вернулся домой, имея в кармане новенькую кредитную карточку. Он отдавал себе отчет в том, что в течение двух дней существовало два Питера Белли, но посмотреть на себя раннего, а тем более зайти поговорить он не хотел — мало ли какие парадоксы времени могут пойти!

Питер Белли вышел из отпуска и вернулся к привычному распорядку дня. Он снова вернулся к своему хобби и благодаря открывшимся возможностям увеличивал свой инструментарий астронома-любителя. Время от времени он клал на свой счет не очень значительные, но все же приличные суммы, а через короткое время полиция вновь рвала на себе волосы, пытаясь раскрыть очередное преступление без единой улики. Питер был аккуратен и грабил только крупные банки — там полиция тратила много времени, чтобы просто добраться до места преступления. Да и на выдаче вкладов ограбления не сказывались.

Но в жизни белые полосы чередуются с черными, как на куртке заключенного. И тень этой куртки замаячила над Питером в один явно не прекрасный день. Разбирая почту, он обнаружил повестку. В суд. По обвинению в сокрытии доходов от налогообложения. А как известно, в США вы можете творить что угодно — но упаси вас господь обманывать налоговое управление! Сам Аль Капоне сел не за сотни кровавых преступлений, а за то, что неаккуратно платил налоги. А Питер был далеко не Капоне.

И вот он — день крушения всех надежд. Речь прокурора, адвоката, присяжные удаляются, возвращаются… «За систематическое сокрытие доходов от налогообложения… на три года. Освобождению под залог не подлежит».

К счастью, тюрьма, в которую попал Питер, славилась своими либеральными порядками, и через пару месяцев прилежному заключенному Белли разрешили получить из дому любимую электронную игрушку. Начальник тюрьмы, подписывая разрешение, подумал: «Он просто большой ребенок. Дайте такому любимую погремушку — и весь срок он будет тих и послушен». Свою ошибку он осознал, когда Белли таинственно исчез. Решетки и замки были целы и невредимы, записи мониторов слежения в коридорах ничего не показывали, но факт остается фактом — Питер Белли как в воду канул. Был объявлен розыск по округу, затем по штату и стране, но он ничего не дал.

За полтора месяца до побега Белли в деревушке Пайн-Виллидж на юге Аляски появился человек, назвавшийся Джоном Пирсом, электриком. Документов у него не было, но тут привыкли верить на слово, а квалификацию свою он доказал быстро. Местное отделение энергетической компании давно нуждалось в таком работнике, к тому же мужик оказался славный, мастеровитый и башковитый. Джон пришелся, что называется, впору. Одна у него была странность — любил на звезды смотреть. С первых получек купил себе трубу такую со стекляшками — во-во, верно, телескоп — и ночами все на небо глядит. Месяца через три-четыре пришел шерифу Полу Стэнтону факс с фотографией очередного беглого — очень на Джона похож, но из тюрьмы сбежал на полтора месяца позже, чем появился Пирс, Пол так и отписал в ответ — нет, мол, у нас такого.

А Джон Пирс, некогда бывший Питером Белли, обзавелся неплохим компьютером, посчитал кое-что и произвел очередное усовершенствование своего Т-джампера. Теперь диапазон действия прибора расширился аж на триста миллионов лет. Но больше никаких финансовых авантюр! Астрономия — первая и последняя его любовь.

Древние китайцы еще в IX, кажется, веке наблюдали вспышку сверхновой очень близко от нас. Да и динозавры, говорят, от чего-то подобного вымерли. А еще Джону-Питеру все больше в последнее время история нравиться стала. Компьютер у него переносной, едой, одеждой и прочими полезными мелочами он почти запасся. Ну, прошлое, держись!

Рис. А. Семякина

ИНТЕРВЬЮ ВЫПУСКА

Писателей должно быть двое

Интервью с Г. Л. Олди (Дмитрием Громовым и Олегом Ладыженским)

— Псевдоним «Г. Л. Олди» — это попытка привлечь внимание читателя красивой иностранной фамилией или просто смесь ваших имен и фамилий без всякого умысла?

— Когда у нас возникла перспектива серьезной публикации, сразу же пришлось задуматься над тем, чтобы читатель хорошо запоминал авторов. Неплохо быть Кингом — коротко и звучно. А вот Войскунского и Лукодьянова — извините, пока запомнишь…

Иное дело Стругацкие — хорошо запоминаются, потому что братья. Или же супруги Дяченко, отец и сын Абрамовы… А мы не братья, не супруги, не отец и сын…

Поэтому решили взять какой-нибудь краткий псевдоним. Составили анаграмму из имен — вот и получился Олди. Правда, после этого возмутился издатель: «Где инициалы?!» — иначе не писатель выходит, а собачья кличка. Мы-то публиковались в одном сборнике с Каттнером и Говардом, и без инициалов — как без галстука! Мы взяли первые буквы наших фамилий — вот вам и Г. Л. Олди. Ну а когда издатель совсем замучил, требуя выдумать нормальное Ф. И. О., мы на основе опорных букв наших фамилий составили имя — Генри Лайон. Ах, если б знать, во что это выльется… Олди-то запомнился, литературная мистификация пошла в полный рост, начались досужие сплетни: кто такой, откуда взялся? Если иностранец — почему цитирует Гумилева?.. Ушлый англичанин сэр Генри помалкивал, народ бурлил, а книги пописывались и почитывались. Со временем мосты сами по себе сгорели, да и издатели-читатели привыкли. Склонять начали: «Олдя, Олдей, Олдями…» Однажды, когда Дмитрий Громов брел себе в одиночестве, за спиной послышалось: «Гляди, ребята, Олдь пошел!» А ведь пошел…

— Не страшно ли вам, что вас через какое-то время будут вспоминать только как Олди, что ваши настоящие имена просто потеряются? Ведь имя для писателя — то же, что лицо для актера.

— Если имя Олди не потеряется на перекрестках времени, то чего нам страшиться? А если потеряется — тогда тем более страшиться нечего! Имя писателя: Г. Л. Олди. Это лицо актера. А имена паспортные… честное слово, мы не особо честолюбивы. В конце концов, много ли народу помнит реальные фамилии Ильфа и Петрова, например?

И потом: а на что библиографы и литературоведы? Им ведь тоже кушать хочется. Сохранят в веках как миленькие…

— Вы пишете вместе или раздельно? Трудно представить, как можно писать вдвоем и избегать несовпадений. Да и произведения ваши достаточно разноплановые.

— Работаем мы примерно так. Поначалу рождается идея. Естественно, не у двоих сразу, а у кого-то одного. Некоторое время оная идея обдумывается, и когда она приходит в выразимое словами состояние, то тот, кому она пришла в голову, приходит ко второму соавтору с бутылкой вина (двумя бутылками пива, джин-тоника, кока-колы — но ни в коем случае не водки или коньяка!) и излагает. После чего начинается долгий треп. Идея развивается, отсекаются побочные варианты, что-то меняется, возникают зачатки сюжета… Спорим много, но каждый раз довольно быстро находим устраивающее обоих решение. Генераторами идей и скептиками выступаем оба по очереди, довольно спонтанно. Весь этот треп может продолжаться от недели (минимум; это бывает редко) до двух месяцев (максимум; это бывает чаще). Но в большинстве случаев на обговаривание новой вещи уходит месяц. Повторимся: на обговаривание между собой. О сборе материала говорить долго, как долго он, родимый, и собирается. Иногда — годы. Поэтому вернемся к конкретному процессу создания текста и решим, что материал уже собран. То есть когда сформировались фантастическая, философская и моральная концепции, стал более или менее ясен сюжет, определились основные и часть второстепенных персонажей, начинается дележка.

Она проходит довольно просто: «Я хочу писать вот эту главу (часть, фрагмент)!» — «А я — эту!» Все сугубо добровольно. «Вырывания из рук» или отказов писать какой-то кусок не бывает. Никогда. Если повествование идет от разных персонажей, то каждый берет себе одного (двух) и пишет от их лица. При этом некоторые индивидуальные черты авторского языка и мышления передаются герою, а поскольку мы люди довольно разные, то и персонажи у нас разные получаются. И это, наверное, хорошо. Так, к примеру, было в «Сумерках мира». Дмитрий писал Солли, а Олег — Сигурда. Или «Маг в Законе», когда за Олегом были Рашель и Федор, а за Дмитрием — Друц и Акулька. Впрочем, это относительно, потому что мы регулярно лазаем друг к дружке в… э-э… в куски. И меняем, переставляем, чистим…

Когда заканчиваем фрагменты — обмениваемся, читаем каждый, что написал другой, правим (стилистику, опечатки, ляпы), стыкуем, снова берем по куску и пишем дальше. Когда закончен большой кусок (часть, книга романа), делаем дня на три перерыв в написании нового, распечатываем текст на принтере и еще раз оба вычитываем, вылавливая пропущенные ранее огрехи. Параллельно более подробно обговариваем следующий кусок. И снова садимся писать. Вышеуказанные процедуры повторяются достаточно регулярно до конца романа. Работаем обычно пять (редко — шесть) дней в неделю. Воскресенье — выходной.

Когда роман закончен, мы вносим последние исправления, делаем «получистовую» распечатку и еще раз оба ее вычитываем. Снова правим (сокращаем лишние абзацы и фразы, подбираем ляпы, опечатки и т. п.), после чего делается уже чистовая распечатка, которая обычно тоже вычитывается (быть может, чуть более бегло, поскольку к тому времени уже порядком надоедает читать одно и то же по шестому-седьмому разу подряд — пусть даже и себя, любимых!), вылавливаются последние «блохи» — и текст можно предлагать издателям. Вот так и работаем.

Да, кстати, когда мы пишем один роман, у нас в голове обычно висят полуоформившиеся идеи на еще одно-два-три произведения. Не все они получают в итоге развитие — но что-то впоследствии реализуется.

— Вы упомянули сбор материала, и я вспомнил роман «Герой должен быть один». Вот где явно была проведена грандиозная работа по сбору и обработке информации. Какова доля ваших домыслов в мифах и какова доля каждого из вас в написании образов богов (уж очень они разные)?

— «Герой…» — это что… Вот в «Черном Баламуте» довелось пособирать! Впрочем, мы отвлеклись. Образы всех Олимпийцев, включая Гермеса и Арея, писал Олди. Без конкретного разделения на Громова и Ладыженского. Да это и понятно: если друг-Пустышка присутствует в разных эпизодах, которые пишутся параллельно разными составляющими Г. Л. Олди, — значит, и рисуют его, родимого, в четыре руки. Может быть, с этим и связаны определенная яркость и рельефность. Кроме того, мы достаточно «сыграны» между собой, чтобы не путаться во внешности или характере персонажа, даже не справляясь ежеминутно друг у друга. Один заводит тему, другой подхватывает, развивает… глядишь, первый вновь влез и сменил гармонию. Так и работаем.

Далее, весь роман «Герой должен быть один» есть один большой наш домысел и одно большое добавление к мифам. Ибо такого мифа — «Герой должен быть один» — не существует. А раз роман написан автором, значит, он и есть не пересказ/переложение адаптированной мифологии, а самостоятельное произведение. Другое дело — историческая, мифологическая или, наконец, географическая подоплека текста. Вот здесь мы старались не отходить от классической мифологии ни на шаг. Впрочем, о многом сведений не сохранилось, и мы просто достраивали здание исходя из остатков фундамента и стен. География, мифология, история — это и есть здание. Театр. Колосники, кулисы, декорации. Но люди в достроенном здании, актеры на позаимствованной сцене — наши.

Вот и все о первоисточниках и домыслах.

— Что для вас, как для писателя(ей), интереснее при написании романов-фэнтези — создавать свой мир или же использовать готовый, мифологический? Второе требует большой работы по сбору и переработке фактологического материала, а первое — мощной фантазии и воображения.

— А зачем противопоставлять эти два метода? У нас, например, они сливаются в один, совершенно целостный. Каким глазом вы любите смотреть, правым или левым? Мы — по возможности двумя. Например, создавая мир Кабира («Путь Меча» — «Дайте им умереть» — «Я возьму сам») или мир «Бездны Голодных глаз», нам пришлось собрать и обработать информации ничуть не меньше, чем работая на основе той или иной мифологии. И далее, собирая/обрабатывая информацию для «Черного Баламута», «Герой должен быть один» или «Мессия очищает диск», нашим фантазии с воображением пришлось ой-ой-ой как потрудиться. Это ведь только от большого наива можно было сказать: Олди доступно изложили адаптированный вариант мифа. А сыграть в игру «Найдите сто различий»?! Неужели можно создать якобы свой мир без предварительной подготовки? И начинают плодиться косяками сериальные миры, похожие друг на друга как две капли воды. Одеваются одинаково, география идентичная (Горы Смерти, Море Ветров…), разговаривают под копирку. Сколько реальной информации перелопатили Толкиен, Лe Гуин, Желязны, создавая пространство для текста? Навалом. Сколько фантазии им пришлось выплеснуть, чтобы собранный материал ожил? Короче, не стоит разрывать целое на части. Иначе мы вытаскиваем рыбу из ручья и делим: вот голова, вот хребет, вот печенка, вот икра… Позвольте, а где сама рыба? Сдохла. Больше не плавает. Была рыба, стала уха. Тоже хорошая штука, но совсем другая.

— В ваших произведениях особый язык. То он простой, разговорный, как, скажем, в «Герое», то весьма сложный и изощренный, как в «Страхе» или «Ожидающем на перекрестках». Порой в одном романе разные части написаны разным языком. Может быть, один из вас пишет просто, излагая сложные мысли в доступных словах, а другой — в более изощренной форме?

— Ни в коем случае. Такого «разделения труда» у нас нет и быть не может. Язык произведения возникает вместе с замыслом, с концепцией, с антуражем, где будет развиваться действие. С эпохой, с людьми конкретного времени, сословия и происхождения. И кто бы из нас какую часть ни писал — он будет обязан соблюдать эту правду языка. Любой ценой. Потому что язык текста — одна из главных его составляющих, если не самая главная. На днях беседовали между собой: почему в большинстве выходящих книг словарный запас кастрирован овечьими ножницами? Почему в средневеково-европейской фэнтези декан университета ни разу не произносит такие слова, как, к примеру, «тривиум», «схоластика», «диспут», «бакалавр», «теология»? Почему епископы не используют латынь на каждом шагу? Почему монахи не знают слов «приор», «фриар», «белец», «квестарь», «ризница»?! Почему рыцарь изъясняется наподобие семнадцатилетнего хакера из Вологды?.. Почему крестьянин заявляет: «Я ударил его тяпкой рефлекторно!» А потом стало ясно почему. Автор зачастую, даже если и сам владеет языком, сознательно или подсознательно боится, что читатель его не поймет. Что его языковые построения просто пройдут поверх голов. И строит текст, упрощая его на самом главном, на ЯЗЫКОВОМ уровне. Получая вместо утки по-пекински — гамбургер. Быстро и удобно. Просто. Без особых затрат. И на массовом уровне общепита. Главное — первая фраза. Первый абзац. Камертон. И дальше язык сложится сам собой.

— В отношении языка меня особенно поразил роман Елены Хаецкой «Мракобес». Мат из уст монахов и священников — это круто. Какие там «приоры» и «фриары»! У вас же жаргон никогда не переходит границу приличия. Как вы считаете, должен ли автор подстраивать свои язык и стиль написания под какую-то конкретную аудиторию?

— Если правда образа потребует, чтобы монах разговаривал как биндюжник — мы ни на минуту не остановимся перед этим. Будет материться. Но только — если правда. Единственная планка, под которую можно и должно подстраивать язык или стиль. Здесь опасно ориентироваться на аудиторию: она плохо представляема и состоит (к счастью!) из разнородных индивидуумов. Читая временами отзывы на собственные книги, мы убеждаемся в полной непредсказуемости реакции. Ну, например, один человек пишет по прочтении «Нам здесь жить», написанного нами в соавторстве с А. Валентиновым: «Я очень разочарован этой книгой. Это был большой удар для меня и моих друзей…» И тут же другой человек говорит: «Первое впечатление от двухтомника словами не передать — действительно что-то новое, где-то до боли знакомое, где-то как вспышка озарения, как удар молнии — свежий и неожиданный…»

Скажите на милость, как после этого можно заранее на что-то ориентироваться? А ведь подобные «контрасты» возникают по поводу практически любой нашей книги. У нас где-то в архиве валяется файлик, где собраны именно полярные мнения касательно всех наших текстов: чертовски интересная штука. Поэтому когда мы работаем, то ни в коем случае не выстраиваем никаких внешних ориентиров.

— Ваши произведения удачно выделяются из массы современной постсоветской фантастики оригинальностью идей, сюжетов, героев. Что (или кто) вдохновляет вас на изобретение новых ходов и форм в литературе?

— Мы не изобретаем ходов. Форм. Нового. Это не кокетство, это так и есть. Нам кажется, все, ЧТО мы говорим, и то, КАК мы это говорим, лежит на самой поверхности. Очевидно. Крайне интересно (как минимум, для нас). Очень болезненно (иначе незачем огород городить). Взаимосвязано с днем сегодняшним, вчерашним и позавчерашним, а также, наверное, завтрашним и послезавтрашним — хотя в последнем можем и ошибаться. Как, впрочем, и во всем остальном.

— Вы в своих романах идете, можно сказать, непроторенной дорогой. Хотя, казалось бы, сейчас людям подавай только action, устали они от псевдофилософичности советской фантастики. Но, вопреки этому, вы стали очень популярны. Вероятно, люди подсознательно жаждут чего-то более глубокого, чем просто «литература действия»?

— С самого начала издатели, критики и даже некоторые собратья по перу говорили нам: «Парни, вы сошли с ума! Ваши тексты заинтересуют десяток-другой высоколобых эстетов!» Рекомендовали упростить, адаптировать, изложить развесистей и популярней.

В одной из самых первых рецензий — январь 1992-го, роман «Дорога» — ведущая редакторесса ВТО МПФ изложила следующее мнение для редколлегии: «Чтение рукописи — своеобразная гимнастика ума. Вещь временами полезная. Но умозрительность конструкций, придуманность ситуаций на протяжении почти десяти авторских листов плохо укладывается в ложе изданий, рассчитанных на стотысячный тираж и, увы, коммерческую цену. Произведение, КОНЕЧНО, годится для печати. Но его объем, помноженный на элитарность, сильно сужает возможности для публикации в сборниках ВТО. По крайней мере, в ближайшие годы. Смогут ли, захотят ли авторы сократить свою „Дорогу“ хотя бы вдвое?! Но публиковать в изданиях ВТО — риск большой. Я, по крайней мере, ВОЗДЕРЖУСЬ ОТ ТАКОЙ РЕКОМЕНДАЦИИ. Можно просто отложить на время, держать в резерве».

Это было сказано о романе, который позже был издан пять раз, не считая допечаток!

Аналогичные разговоры повторялись с «Черным Баламутом», «Магом в Законе», «Мессией…» и так далее. Не так давно, в личном письме, известная писательница Далия Трускиновская сказала нам, касаясь первого тома романа «Одиссей, сын Лаэрта»: «Штука вышла загадочная: по-настоящему ее в России хорошо если сто человек поймут. Знаете лингвистический пример со смысловыми кругами, которые перекрывают друг друга? Так вот, на сей раз ваш читатель определяется так: берется профессиональный филолог (круг первый) плюс профессиональный политолог (круг второй) плюс о-о-очень художественная личность (круг третий), и вот тот маленький пятачок, на котором они совпадают, и есть вышеупомянутые сто человек. А вообще — здорово!»

Но тем не менее у книг всегда находился ранее и находится по сей день — читатель. В свое время мы сказали вслух, что собираемся доказать издателям: читатель вовсе не так глуп, как его хотят представить! Доказали. Оказывается, можно разговаривать всерьез о вещах сложных, о материях странных. И не только щекотать нервы очередным квестом, состоящим из глаголов и существительных, соединенных в простые малораспространенные предложения: «Файербол ударил в стену рядом с ухом. Он отпрыгнул, покатился по земле, выдергивая меч из ножен. Трое злыдней укусили его за ягодицу. Было больно».

В своих книгах мы говорим о том, что интересно нам самим. Тем языком, какой устраивает нас. Пишем те книги, которые с удовольствием прочитали бы сами, отыщись они где-нибудь.

И искренне счастливы, что находится достаточно большое число собеседников, кого трогают эти проблемы, кому понятен такой язык.

— Мой (и не только мой) любимый роман Олди — «Ожидающий на перекрестках». Скажите, идея Предстоятелей, Перекрестков — это откуда? Ну, идея о скучности, обыденности мира — понятно, но Перекресток — это оригинально! Предстоятель Перекрестков…

— Мы не писали о скучности и обыденности мира. Более того, мы категорически не согласны с утверждениями господ эскапистов, что наш мир скучен и сер. Это просто глаза кое у кого разучились видеть. В «Ожидающем на перекрестках» мы говорили о том, как мир ДЕЛАЕТСЯ скучным и серым. На время. Усилиями кучки эгоистов. Но это не навсегда. И не для всех. И крыша рано или поздно слетает. А идея Перекрестков, Предстоятелей и пр. — оттуда же, откуда и все идеи. Из нас. Пришла однажды, расположилась и заставила работать. Зря, что ли, любили новый храм воздвигать на месте былого разрушенного капища? Вот они, Перекрестки.

Впрочем, каждая книга — в своем роде Перекресток.

— Кто является, по-вашему, Предстоятелями и Мифотворцами современного мира?

— Мифотворцы? Взгляните на книги, стоящие на полках. Вглядитесь в имена авторов.

Предстоятели? Взгляните в зеркало.

Перекрестки? Оглянитесь вокруг себя. Где бы вы ни находились — просто поверните голову.

— Для того чтобы «слетела крыша», герой «Ожидающего на перекрестках» приносит в жертву очень многое. Что же необходимо для этого в реальной жизни? Какие жертвы?

— Позвольте не отвечать на этот вопрос. Из очень простых соображений.

Во-первых, любой наш конкретный ответ может быть воспринят как рекомендация или руководство к действию. И начнут «слетать» совсем не те «крыши», какие ожидались.

Во-вторых, мы отвечаем на этот вопрос год за годом, слово за словом. Своими книгами (не сочтите за высокопарность). Наверное, потому, что иначе (коротко и однозначно) ответить не умеем.

Каждый решает эту задачу сам для себя.

Пусть так и останется.

— В чем причина повального увлечения фэнтези у нас и на Западе? Эскапизм ли это или же просто стремление к чему-то красивому, романтичному?

— Перефразируя классиков: если бы такого вопроса не было, его бы стоило выдумать. Поскольку времени на серьезную статью, посвященную этому вопросу, у нас нет (да и желания писать статьи — тоже!), поэтому отвечаем навскидку.

Правда, с ответом возникает море сложностей. Первое: повальное увлечение фэнтези в последние годы сильно пошло на убыль. Это правда. Эту правду подтверждают маркетинговые исследования крупных издательств: и здесь, и там. Видимо, девятый вал низкосортицы сделал свое дело. Далее: что есть жанр фэнтези? Нет, мы не станем вдаваться в литературоведческие подробности и не станем поминать многих критиков, которые нас, любимых, к вышеупомянутому жанру относят ничтоже сумняшеся. И все же, если условно определить жанр фэнтези как определенный джентльменский набор… То есть маги-бароны-драконы, эльфы-гномы-благородные воители… ах да, еще, конечно, прекрасные принцессы! В общем, условное европейское средневековье плюс магия и фольклорно-мифологические персонажи… Декорации привычного многим спектакля. Павильон сериала. Успех жанра (при таком определении) во многом кроется именно в привычности. Большинство таких книг как бы являются частями одного глобального сериала с гиперссылками. Общие декорации, общие амплуа, общие приемы. Народу это нравится. Не надо заново знакомиться с персонажами и антуражем, не надо напрягаться. Вполне можно обойтись познаниями на уровне двух-трех ролевок и кастрированным словарным запасом. Боимся, мы с нашим скверным характером только испортим зеленую лужайку, место для славного пикника легкокрылых эскапистов. Начнем вспоминать, что в средневеково-европейских городах выливали помои и ночные горшки с балконов на улицу — на головы благородным воителям. Что маги платили за свое мастерство так дорого и ужасно, как не снилось тем, кто по ночам мечтает о волшебной палочке. Что зимой в замках-дворцах было чертовски холодно, и под кринолин приходилось надевать валенки. Что походы чреваты водянками и стертыми ногами, что бароны воняли чесноком и перегаром, и жизнь вполне могла пройти от начала до конца в исключительно увлекательном занятии — окучивании репы… Что героя из нашего мира, попавшего в такой мир, прирежут на первом километре ради его ботинок. Что рекетмейстер — это не прикол, а реальный чиновник магистрата, ведающий сборами с лавок. Что только при описании гардероба персонажей необходимо использовать такие слова, как «тапперт», «шаубе», «гугель»… Иначе — вранье.

Дело в том, что вранье крайне привлекательно. Доступно. Просто в обращении. Умеет прикидываться мудростью, храбростью, надевает яркие личины. Ведь насколько легко часами обсуждать в сетевых конференциях виды магии исходя из десятка (сотни) прочитанных фэнтези-пособий. Такое впечатление, что все разбираются в магии, в фехтовании, в обороне замка… Может быть, причина эскапизма, причина повального увлечения еще и здесь? В возможности бесплатно ощутить себя знатоком? Надеть мамины туфли, папину шляпу, подойти к зеркалу и гордо сказать: «Я уже большой!»

А вот если определить жанр фэнтези по-другому, отнеся к нему Гоголя, Гомера, Булгакова, Рабле, Гофмана… Планка мигом поднимется крайне высоко. Возникнут калейдоскопы миров, воззрений, философских концепций, догматов и ереси, подлинной любви и подлинной ненависти. И тогда уже придется потрудиться: и читателю, и писателю. Здесь не выйдет «легко и приятно». Зато…

Далее — молчание.

— Когда критики анализируют классические литературные произведения, они зачастую ищут прототип каждого из персонажей. Нужно ли писать образы людей, богов и т. п., используя образцы из реального мира? И как у вас обстоит с этим?

— У нас всякий образ — собирательный. Не умеем мы взять реального человека и полностью отработать готовую кальку. Здесь, пожалуй, работает механика актера, входящего в роль. Что-то из пьесы, что-то из жизненного опыта, кусочек наблюдений, частица памяти, немножко самого себя… Когда все это складывается осколок к осколку, автор вдруг однажды изумляется: ожил! Нет, конечно, можно и вывести приятеля, да еще под реальной фамилией, чтобы «избранные» протащились: гляди, Гога! Вылитый! Только зачем это делать…

— Сейчас практически не пишут фэнтези в стихах. В принципе и раньше не писали, вернее, не называли этим термином, хотя можно привести примеры и Шекспира, и Шелли. Что можно посоветовать поэту, приступающему к написанию фэнтези-поэмы? И не планируете ли вы такое сотворить?

— Шекспир писал пьесы. Да, в стихах, но пьеса — особый жанр. А советовать что бы то ни было поэту, соберись он писать фэнтези-поэму, частушку или оду — гиблое дело. Никогда за такое не возьмемся: советовать поэтам. Сами же давно пишем одну большую поэму. Возьмите стихи из наших книг, сложите вместе — она, родимая, и получится.

— Раз речь зашла о Шекспире, то почему бы не написать пьесу-фэнтези? Проблема в трудности отразить в диалоге динамику действия? Или описать структуру мира? Или в чем?

— Вполне. Можно написать пьесу-фэнтези, пьесу-хоррор, пьесу-SF. И так далее.

Дело в другом — пьесы надо уметь писать. Это особый вид искусства. Где у тебя отнимают возможность текста от третьего лица (одни ремарки), где вынуждают обойтись диалогами, а это требует максимальной персонификации каждого действующего лица, где должен быть точно выстроенный событийный ряд, жесткая архитектоника, композиция, мастерский финал… Структура какого-то особого мира вообще может быть отражена не в тексте — в костюмах, декорациях, музыке, освещении, а это вообще епархия не драматурга, а режиссера и т. д. Это мы говорим как люди, немало лет отдавшие театру. А у О. Ладыженского еще и образование соответствующее. Очень это трудно — пьеса. Если честно, то мы сами давно ходим вокруг да около пьесы. И именно потому, что видим всю сложность проекта, до сих пор еще не рискнули. Но надеемся. Вот дуэт Дяченко рискнул: сделал пьесу «Последний Дон Кихот». Уже и поставлена «на театре». И на гастроли в Испанию театр съездил. Молодцы!

— В литературе фэнтези существует негласный запрет — практически полное отсутствие технологии в мире либо отсутствие ее описания. С чем это может быть связано и какими приемами может быть преодолено?

— Да оно давно преодолено. Технология ковки мечей и серпов. Технология постройки дома. Технология ткацкого ремесла. Технология лекарского ремесла. Примеров — тысячи. Только бери да используй. Не пересказывай, не излагай подробно, а держи за кадром, чтобы создавалось ощущение достоверности. Здесь дело не в запрете, а все в том же упрощении мира книги, основываясь только и исключительно на куцем опыте «упростителя». Пишешь про барона в замке — изволь хотя бы примерно представить, как замок отапливался, как вентилировался, чем освещался… Будет тебе технология. А вернее, ощущение реальности.

Примеры? Да сколько угодно! Желязны с его «Принцами Амбера», «Созданиями Света, созданиями Тьмы», да и многими другими романами; Ник Перумов с его «Техномагией»; да и один из основоположников жанра фэнтези Дж. Р. Р. Толкиен — тоже! У него, между прочим, Саруман и «пробойный огонь» (порох) изобрел, и орков светоустойчивых выводил; да и технология ковки Колец не только на магии замешана; и многое другое из технологии у Профессора есть, если читать внимательно. Список этот можно продолжить — и выйдет он ну о-о-очень длинным! Причем окажутся в нем произведения, по большей части весьма неординарные как с общелитературной, так и с фантастической точки зрения. В отличие от стандартных фэнтези-сериалов, где, действительно, никакой технологии не только не описано (зачастую это и впрямь не нужно) — но даже и не упомянуто. Вообще любые запреты и ограничения присущи не жанру, а части литераторов. Которые с удовольствием огораживают себя этими запретами, создавая уютненькое гетто. И потом возникает совершенно страшный критерий качества: «Хорошая книга! Читается легко!»

Сразу вспоминается один отзыв на наши книги: «Ваще-то, как и любой средний читатель, я слегка туповат, и, наверное, именно потому при чтении Олди, дабы понять, о чем, собственно, идет речь, мне приходится прикладывать существенные умственные усилия, а сие ни есть рулез». Конец цитаты.

Вот тебе, бабушка, и технология…

— Где провести границу между фэнтези и не-фэнтези? Есть произведения, которые по форме представляют собой научную фантастику, а по духу — фэнтези. Можно привести примеры Муркока, Вэнса. У Муркока произведения из одного цикла («Вечный Воитель») написаны в совершенно разных жанрах.

— Во-первых, споры до сих пор идут вокруг самого термина «фэнтези». Есть его наиболее широкая трактовка: «Фэнтези — это вид литературы, где действуют любые сверхъестественные силы, сущности и существа, которым автор не дает научного объяснения и которые не могут быть объяснены и классифицированы с точки зрения современной науки». Есть трактовка наиболее узкая: «Фэнтези — это род сказочной, волшебной литературы, где действие происходит в выдуманном или сильно преображенном фантазией автора мире, имеющем аналогом несколько идеализированное (европейское) средневековье и где обязательно должны иметься в наличии магия и, соответственно, маги (колдуны, ведьмы и т. д.), рыцари (воины), прекрасные принцессы (дамы, девицы) и различные мистические и мифологические существа (эльфы, драконы, гномы, орки, гоблины, феи и т. д.)». Плюс куча промежуточных определений. Если брать первое определение, то под категорию «фэнтези» попадают и «Мастер и Маргарита» Булгакова, и «Илиада» с «Одиссеей» Гомера, и «Фауст» Гете, и «Вий» Гоголя, и многое-многое другое. Если брать второе определение — тогда все эти и многие другие произведения у фэнтези автоматически отбираются. А есть еще так называемая «science fantasy» — т. е. фэнтези с попытками научного объяснения феномена чудесного и сверхъестественного. Яркие тому примеры — «Темный мир» Каттнера, «Операция „Хаос“» Андерсона, «Создания Света, создания Тьмы», «Этот бессмертный» Желязны, наш роман «Дорога» и т. д. То есть четких границ жанров просто не существует, каждый трактует их по-своему; да и нужны ли они кому-нибудь — эти четкие границы?

— Раскройте, пожалуйста, вашу технологию подбора имен, названий и т. п. У большинства авторов с этим вечная проблема. А вот у вас имена подобраны очень тщательно. В чем секрет?

— Проще привести пример. Вот работаем мы над новым романом «Богадельня». Этакий альтернативный XIV век, Европа, созданное нами герцогство Хенинг («Маг в Законе», «Жизнь, которой не было»…), рыцарский орден Колесованной Рыбы и все такое. Место действия: примерно наши Нидерланды, Фламандия, потом Испания, потом ближе к немцам и Восточной Европе…

Смотрим навскидку несколько книг из тех завалов, которые лежат рядышком и помогают ориентироваться по тем же именам: Шарль Де Костер, «Легенда об Уленшпигеле» и «Фламандские легенды», Томас Манн, «Избранник», трехтомная «История цивилизации» Германа Вейса, Марсель Пако, «Фридрих Барбаросса», Хинес Перес де Ита, «Повесть о Сегри и Абенсеррахах», рассказы Бальзака, полное собрание Вальтера Скотта (особенно дневники и статьи!), несколько словарей, «Песнь о Нибелунгах», европейские средневековые баллады (три антологии)… Это так, лишь то, до чего легко дотянуться не вставая из-за стола.

А дальше разобраться с именами очень несложно. Необходимо только чутье: это действительно имя твоего героя или оно только похоже? Опять же умение выбирать: например, Карл или Шарлемань? Матиас или Матиуш? Даже в самом трижды выдуманном мире у имен должна быть своя логика. Например, в «Сумерках мира» мы тщательно подбирали имена героев различных эпосов и раздавали их своим героям на основе характеров. Скажем, характер более спокойный, суровый, северный: Сигурд. Характер типичного азиатского наставника, но не с Дальнего Востока, а из Средней Азии: Фарамарз. И так далее.

Вообще-то рано или поздно имена начинают приходить сами. Как вершина айсберга.

— Кто ваши кумиры и антигерои? Пусть это будут как реальные люди, так и литературные персонажи.

— Не сотвори себе кумира — весьма мудрый принцип. К антигероям это относится в той же степени. Поэтому обойдемся без фамилий. Уважаем талант, преклоняемся перед добротой, восхищаемся любовью. Потрясены искренностью, умением прощать, бескорыстием. Ненавидим ложь, подлость, предательство. Брезгливы к гордыне. Терпеть не можем снобизм. Вот они: кумиры и антигерои.

— Как вы решились написать серьезное литературное произведение? Долго ли вы мучились, прежде чем начать? Удерживало ли вас что-либо и что, наконец, подтолкнуло к штурму преграды?

— А преграды-то не было… Поэтому ничего не удерживало, ничего не мучило и не подталкивало. Дело, пожалуй, в самом простом и одновременно самом сложном: работоспособности. Банальном умении взять себя за шкирку, усадить за стол и скомандовать себе, любимому: есть что сказать? Хочешь это сказать? Вслух?! Тогда будь добр не ограничиваться кавалерийскими наскоками, а опусти афедрон на стул, да каждый день, да по пять-шесть-семь часов, да вернись к началу и оближи каждый абзац с ног до головы, а потом еще разик…

Иначе, если не выговоришься, не «выпишешь» текст — становится плохо. Неуютно. Тоскливо. От депрессий, лени, расслабленности членов и тщетных поисков вдохновения одно лекарство — работа. Не зря один умный человек сказал, что талант — на десять процентов способности и на девяносто процентов работоспособность!

А иначе можно всю жизнь промучиться, ожидая, пока Муза снизойдет, да осенит, да по темечку потреплет… Впрочем, мы всегда старались придерживаться принципа: можешь НЕ писать? Не пиши. Совсем. А вот если не можешь, если тебе без этого плохо — тогда и относиться к себе надо безо всяких скидок.

Беседовал с авторами С. Коломийцев

БИБЛИОГРАФИЯ Г. Л. ОЛДИ

Войти в образ: Сб. — Харьков: Второй блин, 1994. — 352 с. — (Бенефис).

Дорога: Сб. — Харьков: Второй блин, 1994. — 320 с. — (Бенефис).

Право на смерть: Сб. — Барнаул: Полиграфист, 1995. — 432 с. — (Философский боевик).

Герой должен быть один. — Барнаул: Полиграфист, 1996. — 496 с. — (Философский боевик).

(Переиздание: М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 1996. — 624 с. — (Далекая Радуга).

(Переиздание: М.: ЭКСМО, 1997. — 544 с. — (Абсолютная магия).

(Переиздание: М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. — 544 с. — (Нить времен).

Восставшие из рая: Сб. — Харьков: Фолио; Донецк: Сталкер, 1996. — 416 с. — (Новая русская фантастика).

Путь меча. — М.: Аргус, 1996. — 496 с. — (Библиотека фантастики «Хронос»).

(Переиздание: М.: ЭКСМО, 1996. — 544 с. — (Абсолютная магия).

(Переиздание: М.: ЭКСМО-Пресс, 1999. — 544 с. — (Нить времен).

Путь меча: Сб. — Н. Новгород: Параллель, 1996. — 672 с. — (Хрустальный шар).

Витражи патриархов: Сб. — Барнаул: Полиграфист, 1996. — 496 с. — (Философский боевик).

(Переиздание: М.: ЭКСМО-Пресс, 1999. — 464 с. — (Нить времен).

Войти в образ: Сб. — Харьков: Фолио; М.: ACT, 1996. — 448 с. — (Новая русская фантастика).

Пасынки восьмой заповеди: Сб. — М.: ЭКСМО, 1996. — 448 с. — (Абсолютная магия).

Сумерки мира: Сб. — М.: ЭКСМО, 1996. — 512 с. — (Абсолютная магия).

Мессия очищает диск. — М.: ЭКСМО, 1997. — 480 с. — (Абсолютная магия).

(Переиздание: М.: ЭКСМО-Пресс, 1999. — 480 с. — (Нить времен).

Дайте им умереть: Сб. — М.: ЭКСМО, 1997. — 432 с. — (Абсолютная магия).

(Переиздание: М.: ЭКСМО-Пресс, 1999. — 416 с. — (Нить времен).

Зверь-книга: Сб. — М.: ЭКСМО, 1997. — 448 с. — (Абсолютная магия).

Черный Баламут. — М.: ЭКСМО, 1998. — (Абсолютная магия).

Т. 1. Гроза в безначалье. — 480 с.

Т. 2. Сеть для миродержцев. — 448 с.

Т. 3. Иди куда хочешь. — 464 с.

(Переиздание: М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. — (Нить времен).

Я возьму сам. — М.: ЭКСМО, 1998. — 480 с. — (Абсолютная магия).

(Переиздание: М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. — 480 с. — (Нить времен).

Нопэрапон, или По образу и подобию. — М.: ЭКСМО-Пресс, 1999. — 432 с. — (Нить времен).

Дорога: Сб. — М.: ЭКСМО-Пресс, 1999. — 416 с. — (Нить времен).

Ожидающий на перекрестках: Сб. — М.: ЭКСМО-Пресс, 1999. — 384 с. — (Нить времен).

Пасынки восьмой заповеди: Сб. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. — 336 с. — (Нить времен).

Маг в Законе. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. — (Нить времен).

Т. 1. — 384 с.

Т. 2. - 400 с.

Одиссей, сын Лаэрта. — М.: ЭКСМО-Пресс. — (Нить времен).

Т. 1. Человек номоса. — 2000. — 416 с.

Т. 2. Человек космоса. — 2001. — 384 с.

Чужой среди своих: Сб. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. — 308 с.

В соавторстве с А. Валентиновым:

Нам здесь жить. — М.: ЭКСМО-Пресс, 1999. — (Нить времен).

Т. 1. Армагеддон был вчера. — 448 с.

Т. 2. Кровь пьют руками. — 448 с.

В соавторстве с А. Валентиновым и М. и С. Дяченко:

Рубеж. — СПб.: Terra Fantastica; оЗон, 1999. — 576 с. (Переиздание: М.: ЭКСМО-Пресс, 1999. — (Нить времен).

Т. 1. Зимою сироты в цене. — 400 с.

Т. 2. Время нарушать запреты. — 416 с.

НОВАЯ ФАНТАСТИКА: РЕЦЕНЗИИ

Игра в метафизический бисер

Василий Головачев. ПАЛАЧ ВРЕМЕН. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. - 480 с. — 70 000 экз. — (Абсолютное оружие).

Следуя древнему принципу «новое — это хорошо забытое старое», В. Головачев взялся обновить жанр «космического путешествия», бывший мэйнстримом в научной фантастике середины прошлого века, развернув в его рамках космогонию в духе нашего времени.

«Палач времен» — третий и, очевидно, не последний роман сериала В. Головачева, посвященный событиям вокруг Древа Времен и Игры (первыми двумя были «Схрон» и «Бич времен»). Приятным сюрпризом станет этот роман для тех, кто мечтает отдохнуть за чтением от жесткого прессинга нашей жизни — бездонного кладезя фантасмагорий и гротеска для большинства произведений современных авторов, поскольку данный роман написан совсем не на злобу дня и в массе подобной литературы смотрится более чем свежо. Головачеву посчастливилось удачно проскользнуть между гиперреалистическим изображением уже опротивевшей повседневщины и ее сатирическими проекциями, не увязнуть в бесконечных мистико-философских руладах, а, напротив, углубиться в собственно научную фантастику, присовокупив серьезную концепцию к одному из необходимых элементов жанра — экшну.

Тяготение автора к широкомасштабности описываемых событий раскрылось здесь в полной мере. Человечество будущего открыло способы перемещения в различных временных континуумах и путешествует по мириадам отраженных метавселенных, образующих в своей совокупности Древо Времен. С открытием макрокосмических законов и созданием искусственного модуля для соединения ветвей Древа пришло знание об Игре как основе развития мироздания в целом.

Развертка временных пространств на страницах романа идет параллельно читательскому ознакомлению с целями и задачами Игры, которая вначале за смутными терминологическими намеками рисуется как нечто подобное семиотической Игре в бисер или, на худой конец, метафизическим шахматам, однако вскоре принимает вполне определенную форму архетипа битвы между добром и злом, между жизнью и смертью, разворачивающейся на бескрайних просторах Вселенной, где «растительной жизни» противостоит «пожирающий огнь», который нарушает установленные правила Игры и беспощадно коллапсирует пространства, стремясь подчинить себе все мироздание. У Головачева эта модель предстает в максимально возможной для научно-фантастического произведения многомерности и с интригующими действующими силами: марионетки (эмиссары) — игроки — судьи — заказчики, они же — зрители. В загадочных отношениях к Игре находится сам Творец. И конечно же самому уникальному и потому непредсказуемому его творению — человеку — предстоит оказать решающее воздействие на ход этой иррациональной на первый взгляд Игры.

Дух отцов жив в их детях, поколению пионеров межгалактических путешествий наследуют их отпрыски. Накопив родовую память и обладая способностью оперировать временем и пространством, аккумулировать волю людей, они тем самым приобретают значительный вес в Игре.

Коллизии «Палача времен» — это и не начало, и не конец, а одна из бесконечных цепочек развития игры «смеющегося бога», промысел которого все время ускользает от человека. Впрочем, почти в тех же отношениях находится всемогущий автор и робкий читатель, которому, как всегда, с нетерпением остается ждать продолжения.

Ира Ларина

Выхода нет

Александр Громов. ВОПРОС ПРАВА. — М.: ACT, 2000. — 416 с. — 11 000 экз. — (Звездный лабиринт).

Александр Громов — самый мрачный писатель-фантаст последнего десятилетия прошлого века. Верный ученик и последователь Стругацких, он пишет книги, в которых не оставляет человечеству никаких шансов на спасение. И отнюдь не потому, что Александр Громов — мизантроп до мозга костей. Скорее наоборот: он любит и человечество, и отдельного человека. Можно даже сказать — по-гоголевски жалеет это человечество, такое сирое и убогое, не приспособленное к нормальной человеческой жизни.

Александр Громов не гонится за крутизной сюжета и за внешними эффектами: у него совсем другая задача — поставить перед читателем серьезную проблему и заставить его задуматься над ее решением. Автор при этом не дает готовых ответов, давая возможность читателю самому найти ответы на поставленные вопросы. И когда перевернута последняя страница книги, образы и герои, созданные воображением писателя, еще долго не оставляют читателя, живут в его душе, и читатель невольно снова и снова переживает ситуации, в которые Громов поставил своих героев, чтобы вместе с ними попытаться отыскать-таки выход из, казалось бы, совершенно безвыходного положения. Но в конечном итоге приходит понимание, что никакого выхода действительно нет.

Читая произведения Александра Громова, невольно вспоминаешь Альбера Камю, французского писателя-экзистенциалиста, утверждавшего, что человек изначально, самим фактом своего рождения, поставлен в безвыходное положение, ибо у него нет выбора — в первую очередь выбора между жизнью и смертью. С одной стороны, человек волен выбирать — жить ему или покончить жизнь самоубийством. Но по существу, такая дилемма в действительности выбором не является, ибо жизнь дается человеку извне — как, впрочем, и смерть. Человек не может выбрать ни жизнь, ни смерть, ибо его бытие искусственно ограничено рамками, которые Альбер Камю называл «стенами абсурда». С точки зрения Камю, абсурдны и жизнь, и смерть…

Не берусь судить, насколько Александр Громов знаком с литературным и философским наследием французского писателя, но в его творчестве из книги в книгу красной нитью проходит мысль, высказанная великим французом: человек — посторонний в этом мире, и поэтому у него нет свободного выбора. В своем бытии человек ничего не может изменить, так как находится в тесных, заданных рамках своего экзистенциального существования.

«Выхода нет» — таков лейтмотив всех повестей и рассказов, вошедших в сборник. Выхода нет, потому что нет выбора…

Нет выхода у героя заглавного рассказа («Вопрос права»), который поставлен в такие узкие рамки, что, с одной стороны, он имеет все права как представитель человечества, а с другой — не может реализовать ни одного из них, так как их реализация вступает в противоречие с правами его невольного спутника, который, в свою очередь, пытается реализовать свое право — право на общение с себе подобным. И кибернетический «судья» считает именно это последнее право более приоритетным — такая вот юридическая казуистика, выбраться из которой невозможно, если неукоснительно соблюдать установленные обществом правила игры.

Нет выхода и у бравого космического вояки Лемана (рассказ «Уступчивые»), сбитого над «бесхозной» планетой, которая не представляет интереса ни для одной из участвующих в звездной войне сторон. Чтобы выжить, Леман должен подчиниться неписаным законам негостеприимной планеты, основным из которых является «уступчивость» — по большому счету, умение жить в обществе так, чтобы твои права и желания не диссонировали с правами и желаниями окружающих. Аксиома демократии? Это было бы так, если бы «неуступчивость» не каралась смертью — право человека на жизнь в мире «уступчивых» не является основополагающим. А если учесть, что выбраться с этой планеты невозможно и надежды на спасение нет, то читателю, наблюдающему за злоключениями «неуступчивого» героя, может прийти в голову крамольная мысль: а стоит ли игра свеч? В том смысле, что не лучше ли проявить «неуступчивость» и быть сброшенным со скалы в пропасть, чем прозябать всю жизнь вдали от благ цивилизации… Заметьте: о самоубийстве речь не идет, у Лемана даже не возникает мысли броситься в пропасть самостоятельно. Данная ситуация писателем не рассматривается, ибо — тут опять следует вспомнить Альбера Камю — самоубийство не есть выход за «стены абсурда».

Впрочем, человек — существо разумное, и из двух альтернатив — умереть стоя или жить на коленях — он, скорее всего, выберет жизнь.

Но это — лишь в том случае, если выбор есть. У безымянного героя рассказа «Вопрос права» и у Лемана из рассказа «Уступчивые» иллюзия некоторого выбора есть, тогда как у героев «доисторического» рассказа «Багровые пятна», людей Болотного племени, его нет вообще. Племени суждено погибнуть от смертельной болезни — и это отнюдь не Божья кара за грехи, а банальная эпидемия смертельной болезни, которая уравнивает всех — и святых, и грешников. Рассказ первоначально воспринимается как забавная безделушка, всего лишь как любопытная история из жизни (не такой уж и «доисторической»), однако затем понимаешь, что рассказ этот гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд: можно верить в сотни языческих богов, можно верить в единого Бога — но, когда приходит настоящая беда, человек остается с ней один на один и должен рассчитывать исключительно на свои силы. Он должен бороться, если даже ясно осознаёт бессмысленность этой борьбы.

Подобные мысли порождает и повесть «Менуэт святого Витта», в которой также идет речь о выборе между жизнью и смертью. Писатель исследует традиционную — и не только для фантастики — тему: как поведут себя подростки, оказавшись в экстремальной ситуации, между жизнью и смертью? Также можно предположить, что Громов вступает в заочную полемику с Владиславом Крапивиным, утверждавшим в середине 80-х годов: «Дети никогда не воюют с детьми». Но еще Сергей Лукьяненко в начале 90-х опроверг крапивинский постулат, убедительно доказав: воюют, еще как воюют (роман «Рыцари сорока островов»), Громов, очевидно, придерживается сходной точки зрения.

Земной звездолет с переселенцами гибнет на планете, атмосфера которой населена вирусами, смертельно опасными для взрослого человека. Все взрослые пассажиры и члены экипажа погибают, в живых остаются лишь дети, которые никогда не вырастут: вирус затормаживает рост. Допущение кажется не совсем научным, даже надуманным, однако перед нами совсем не традиционная НФ, в которой не должно быть никаких научных противоречий — такая фантастика давно вышла из моды. После катастрофы проходит сорок лет, а выжившие внешне по-прежнему похожи на детей и подростков. (Вот она, реализация крапивинской формулы — «всегда двенадцать»!) Однако, не став взрослыми физиологически, дети повзрослели духовно, переняв весь положительный и отрицательный опыт земной цивилизации. В результате на планете установилась жесткая диктатура сына капитана корабля, который правит своими подданными железной рукой. Вполне естественно, что в народе зреет недовольство, которое выливается в бунт, бессмысленный и беспощадный, результатом которого становится смена власти. Но когда на троне воцаряется новый вождь, он не торопится даровать своим подданным свободу и демократию. И совсем не потому, что он в душе тиран, — просто он понимает, что только при тирании можно выжить в чужом и враждебном мире детям, которые не только никогда не станут по-настоящему взрослыми, но и никогда не вернутся на Землю. Демократия погубит маленькую колонию маленьких землян.

В повести «Менуэт святого Витта» писатель прямо говорит, что диктатура не всегда суть зло, что бывают ситуации, когда нет выбора, кроме одного: железной рукой вести к счастью если не все человечество, то хотя бы малую его часть — во имя сохранения жизни. Писатель моделирует ситуацию, в которой диктатура оказывается благом.

Впрочем, ситуацию можно моделировать и дальше. Как бы ни хотели подростки спастись и выжить, они лишь отдаляют неизбежный финал. «Стены абсурда» не выпустят их за пределы искусственно созданного бытия, единственный выход из которого — смерть. Как говорится, шаг влево, шаг вправо — и упрешься в стенку.[7]

Рассказ «Я, камень» первоначально воспринимается как забавная пародия на романы-фэнтези. Писатель высмеивает присущие данному жанру штампы. Казалось бы, автор напоследок решил развлечь читателя. Но Громов не был бы Громовым, если бы ограничился незамысловатой пародией. Так что надеждам читателя расслабиться не суждено сбыться.

В финале рассказа главный герой Камень осознает, что мир, в котором он живет, кем-то создан «ради забавы», а он сам является персонажем компьютерной игры. Реальный мир превращается в ирреальный, осознание этого приводит к душевному потрясению, и герой рассказа задается вопросом, который беспокоил еще Альбера Камю: как теперь жить, когда ты понял, что являешься марионеткой, которой двигают другие? И стоит ли жить вообще?

Герой рассказа, который при определенных условиях может становиться то человеком, то камнем, принимает решение навсегда остаться камнем — то есть решает не жить. Таков его выбор. Но выход ли это? «Стены абсурда» по-прежнему окружают мир…

Автор не дает ответа на этот вопрос.

Да и есть ли на него ответ?

Алекс Бор

Дяченкам можно все!

Марина и Сергей Дяченко. МАГАМ МОЖНО ВСЕ. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. — 384 с. — 10 100 экз. — (Нить времен).

Начало 2001 года для украинской фантастики — время возвращений. Сперва Г. Л. Олди и А. Валентинов вернулись к теме Древней Греции, в свое время уже разрабатывавшейся ими. В результате к романам далекого 95-го «Герой должен быть один» и «Серый коршун» примкнули соответственно двухтомные «Одиссей, сын Лаэрта» и «Диомед, сын Тидея». Нечто подобное случилось и с киевским дуэтом Марины и Сергея Дяченко. Во всяком случае, так может показаться человеку, начавшему читать их новый роман «Магам можно все».

Действительно, на первый взгляд авторы вернулись к «сказочному средневековью» — тому антуражу, который хорошо знаком их постоянным читателям по тетралогии «Привратник», «Шрам», «Преемник» и «Авантюрист». Но это — только на первый взгляд. После написания упомянутых книг прошло немало времени, в течение которого творчество Марины и Сергея сделало явный крен в сторону фантастики социальной («Ведьмин век», «Пещера», «Казнь», «Армагеддом»). И ничего удивительного в том, что как и «Диомед» с «Одиссеем» совсем не похожи на «Коршуна» и «Героя», так и «Магам можно все» — отнюдь не «Шрам-2» или «Скрут наносит ответный удар».

По признанию самих супругов Дяченко, сперва новый роман задумывался как юмористический. Но постепенно ушел совсем в другую степь, превратившись в добрую и грустную притчу о природе души человеческой и о том, чем заканчиваются попытки ее, душу, лечить. И почему вообще возникает у кого-то желание делать такие попытки. «Магам можно все» — это роман о степенях человеческой свободы, о власти мнимой и настоящей. И еще — о цене, которую приходится платить за кажущуюся легкость при достижении цели.

Скажете, было уже? Скажете, сколько уж раз об этом же самом…

Не торопитесь.

В конце концов, важно не только о чем, но и как. И только при удачном соединении первого и второго получается Нечто. Например, «Маги…».

Кстати, о соединении. В новом романе Марины и Сергея сюжетных линий на самом деле две. И вторая (а по моменту появления в книге — первая) вообще-то к фантастике отношения почти не имеет. Скорее это небольшой рассказ о любви, которая неожиданно оборвалась. Понять, каким образом он связан с историей наследственного мага Хорта зи Табора, сперва сложно. И гораздо более интересным кажется наблюдать за поворотами сюжета, связанными с жизнью молодого зи Табора, который, будучи членом закрытого Клуба Кары, выиграл в ежегодном розыгрыше одноразовое Корневое Заклинание Кары. Суть упомянутого заклинания заключается в том, что на период в шесть месяцев счастливчику вручается глиняная кукла: «Муляж одноразовый, для инициации заклинания необходимо разрушить его целостность, то есть отломить голову. Караемый может быть только один, караемый должен находиться в пределах прямой видимости, Кара осуществляется один раз, при непосредственном прикосновении к затылку муляжа включается режим обвинения — то есть вы должны связно, желательно вслух, назвать вину, за которой последует Кара. Внимание! Названная вина должна в точности соответствовать действительной провинности, в случае ложного обвинения заклинание обращается против карающего! Карая, вы совершенно точно должны быть уверены, что названное злодеяние совершил именно караемый субъект! Иначе — ужасная смерть!»

Вот так просто на шесть месяцев герою вручают право вершить суд по собственному разумению. Но Хорт еще слишком молод и не нажил врагов, которых следовало бы немедленно подвергнуть наказанию. Он сомневается и наслаждается властью, самой возможностью влиять на чужие судьбы. Есть, правда, еще сосед-приятель, чей отец недавно вернулся после длительного отсутствия — вернулся безумным, и дело здесь явно не обошлось без чужого магического вмешательства. Будь на месте зи Табора какой-нибудь «бла-ародный» картонный подвигопёк — не раздумывая, предложил бы помощь сыну несчастного. Но наследственный маг Хорт тем и интересен, что он — живой человек со всеми свойственными человеку слабостями и сомнениями, И очень точно суть его отображает тот зверек, в которого зи Табор иногда превращается, — хорек.

Впрочем, в конце концов он таки отправляется на поиски таинственного чародея (недаром ведь в украинском языке «хортом» зовется гончий пес). Вот и наш «пес» берет след мага-преступника.

«А как же любовная линия?» — сварливо спешат поинтересоваться постоянные читательницы Дяченок. Не переживайте, куда же без нее! В спутницы Хорта зи Табора волею судеб попала чародейка Ора Шанталья. На сей раз, правда, авторы отошли от формулы «он — облеченный властью и немолодой, она — молода и преследуема». Так, во всяком случае, тоже кажется на первый взгляд…

«Так что же, — ворчит читатель взыскательный, — о том и роман? Странствуют, значит, вдвоем, постепенно друг в дружку влюбляясь, и ищут злодея-чародея? И всё?!» Формально — да, действительно: странствуют, ищут. Под конец даже находят (а что, кто-то сомневался?!). Однако от стандартного романа странствий (то бишь quest'а) «Маги», как и любая другая книга Дяченок, отличается. Во-первых, живыми героями, предсказать поведение которых зачастую просто невозможно. Во-вторых, неожиданностью сюжетных ходов — то есть вы, конечно, с самого начала догадываетесь, что зи Табор, получив Заклинание, попытается отыскать того, кто повинен в безумии старика соседа, но каким образом это произойдет и чем закончится… Ко всему этому редкому для нынешней фантастической литературы набору приплюсуйте еще простой, но в то же время чрезвычайно емкий, образный Язык и массу мелких, но любопытных сюжетных находок. Например, специальный горшочек мага, в котором золотые монеты прирастают сами — нужно только поддерживать в оном горшочке соответствующие условия. Или поискуха — магическое создание, предназначенное для поиска в древних гримуарах нужных разделов. Или…

«И что, никаких ошибок? — хмыкает читатель-скептик. — Так не бывает!» Действительно, не бывает. И по мере прочтения нет-нет да и возникает сомнение или возражение: то по поводу системы магии, изобретенной авторами («вина должна в точности соответствовать действительной провинности»? — так обвинить неугодного в том, что пьет по утрам чай без сахара, к чему такие страдания с поисками вины?), то насчет мироустройства (в течение всего романа никто ни словом не обмолвился о религии, а полное ее отсутствие в обществе описываемого типа представляется маловероятным) и статуса магов (почему при таком их обилии на каждом квадратном сантиметре в этом обществе до сих пор не установилась магократия?), то…

Впрочем, не важно. Все эти возражения не то чтобы несущественны, но не имеют значения, когда читаешь Дяченок. Во время чтения не до них, не до возражений. Намного важнее, как поступит Хорт зи Табор, попав в очередную безвыходную ситуацию. Потому что книга об этом, а не о системе магии и не о мироустройстве описываемого авторами мира. И поэтому до тех пор, пока Марина и Сергей пишут так и о таких вещах, им — можно всё!

Владимир Пузий

Охота без НЛО

Виктор Бурцев. ОХОТА НА НЛО. — М.: Армада; Альфа-книга, 2000. — 408 с. — 16 500 экз. — (Фантастический боевик).

Некоторое время назад на прилавках книжных магазинов появился новый роман Виктора Бурцева — «Охота на НЛО». Роман, разительно отличающийся от предыдущих произведений этого уже достаточно известного автора.

Действие романа крепится на стержне, названном «Объект», — некоем секретном предмете разработок наших ученых. Герои делятся на три основные группы. Первая — те, кто стремится узнать подоплеку этих разработок. Вторые подоплеку знают и желают помешать первым. Третьи ни во что не хотят вмешиваться.

К первым относятся главные герои — капитан милиции Сергей Слесарев и «товарищ по обмену» эстонец Хейти Карутар. Вторые — офицеры ФСБ, награждаемые в ходе развития сюжета огромным количеством не всегда благозвучных прозвищ. Третьи — просто жертвы. Выбор автора вполне объясним. Нормальному россиянину даже в голову не приходит, что секретами в нашей стране может заведовать кто-то, кроме ФСБ. Ничего не поделаешь, эпическое наследие советских времен, мифы и легенды лубянских подвалов… Противостоять ФСБ, разумеется, должна милиция — что кажется единственно разумным предположением при той степени коррумпированности, какой автор наградил структуры госбезопасности. Даже удивительно читать о ментах, не знающих слова «взятка», — в романе нет ни одного нечестного милиционера, — и «чекистах», доверительно сообщающих чуть ли не первому встречному о своем сотрудничестве с ЦРУ. Ну а жертвы везде и у всех одинаковы — беспомощные и непричастные, зато картинно погибающие.

Положительных героев от отрицательных отличить проще простого. Автор старательно выписывает милые привычки и сентиментальные склонности «хороших парней», не давая вообще никакой информации о «плохишах». Непонятно даже, почему они, эти «плохиши», сделали свой плохой выбор.

Натяжек и противоречий в романе хоть отбавляй. Запланированная встреча Сергея Слесарева с эстонцем авторским хотением превращается в марш-бросок по местам, наполненным привидениями. Неприметный капитан милиции, не работавший до этого ни в каких подразделениях спецназа, без колебаний расстреливает вломившихся к нему в квартиру налетчиков, проявляя завидную сноровку. Бывший контрразведчик Хейти не способен сложить в единое целое части мозаики, хотя читатель с легкостью делает это еще в первой половине романа. Герои романа отличаются поразительной выносливостью и живучестью, ровным счетом никак не объясняемой.

Напряженность действия, так называемый action, наводит на мысль о классических китайских боевиках. Герои не отдыхают вообще. Перестрелки и погони в самых немыслимых условиях сменяются приступами безумия у Хейти Карутара. Герои то косят врагов, то воюют с программой, заложенной в подсознание несчастного эстонца. Читатель, разумеется, надеется на хеппи-энд… не тут-то было. Честным и отважным Слесаревым автор жертвует, а Хейти Карутар, искалеченный закономерным инсультом (шутки с мозгом плохо кончаются), возвращается в свою тихую Эстонию к спокойной работе и бытовому шовинизму.

По прочтении романа остается смутное ощущение обмана. Где же обещанная фантастика? Неужели тот единственный факт, что Объектом является якобы сбитый в довоенные годы НЛО, дает автору право считать свое произведение фантастическим боевиком? Так ведь на месте Объекта могло оказаться все, что угодно, — вплоть до кастрюли со скисшей манной кашей. Происхождение и «личные качества» Объекта никакого влияния на сюжет не оказывают. Не говоря уже о том, что именно такому «объекту» в середине 80-х годов было посвящено несколько публикаций в газете «Труд». Или фантастичность заключается в неумелом использовании технологий удаленного управления человеком? Тоже вряд ли. «Зомбирование» могло считаться фантастикой лет сорок назад. Сейчас это реальность. Грустная и опасная, но чуть ли не повседневная.

Роман, имевший шансы стать русским «Ангаром-18», в результате оказался не самым лучшим подобием криминальных сериалов Александра Бушкова.

Бушкову, кстати, в романе отводится особое место. Его читают, его любят, причем любят преимущественно «хорошие парни». Неудивительно, что Сергей Слесарев следует примеру своих кумиров (подсознательно, вероятно). Точно так же лихо и без колебаний убивает, прячется по чердакам и подземельям, обращается за помощью к цыганскому барону Будулаю… Правда, у Бушкова сверхспособности героев все-таки хоть чем-то оправданы — длительной службой в спецвойсках, в КГБ, наличием крепких связей по всей стране и за рубежом. С этой точки зрения действия Сергея Слесарева производят впечатление этакого рыбацкого хвастовства.

А вот что действительно достойно особой похвалы — тонкая ирония Виктора Бурцева. Здание ФСБ находится на улице Добровольского (еще смешнее было бы поместить его на проспекте Добровольных Признаний). Программа, введенная эстонцу в подсознание, без труда блокируется посредством принятой внутрь полироли. Бомба для уничтожения Объекта изготавливается из подручных материалов, свободно валяющихся, надо полагать, на квартире у любого разведенного мента (у женатых супруга порядок быстро навела бы). «Черный ход» к Объекту находится посреди практически неохраняемого коридора, а замок с люка кто-то давно скрутил… Странно лишь, что Объект до сих пор не был растащен ребятишками на микроэлементы. Не говоря уже о том, что исследованиям НЛО и тончайшим технологиям противопоставлены действия доморощенных террористов с самопальными взрывными устройствами, помещенными для пущей хохмы в обычную кастрюлю (алюминиевую, судя по рисунку на обложке).

При детальном описании стычек, погонь и прочих неприятностей главных героев за кадром остается ряд загадок. Какова дальнейшая судьба заныканной Слесаревым детали от НЛО (если сия деталь вообще оттуда)? Кто же убил Зотова? Что было на компакт-диске, вынесенном из здания перед взрывом Объекта? Откуда, черт возьми, в небольшом провинциальном городке такое количество сотрудников ФСБ? Что хранилось в архивах историка Екатеринбургского? И что за тип пялился в спину Хейти Карутару в финале романа? Трудно сказать, намеренно автор опустил подробности (читателям тоже думать нужно) или просто забыл о них, описывая крутые повороты захватывающего сюжета.

В романе полностью отсутствует лирическая линия. В данном случае это явное достоинство — любовные перипетии усложнили бы и без того запутанный сюжет. Герои не размениваются на мелочи, сосредоточившись на главной задаче — не допустить дальнейшего изучения инопланетных технологий, в которых отечественные ученые ищут лишь более изощренные средства для убийства.

Подводя итог, следует заметить, что роман Виктора Бурцева весьма и весьма неплох для остросюжетного шпионского романа. Любитель подобной литературы останется доволен, посвятив этой книге несколько часов. Но, к сожалению, отнести данное произведение к жанру фантастического боевика было бы серьезной ошибкой.

Не всякий вымысел можно назвать фантастикой.

Светлана Прокопчик

Кибербомж

Святослав Логинов. КАРТЕЖНИК. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. — 416 с. — 15 100 экз.

От Логинова никогда не знаешь чего ожидать. То он пишет фэнтези (и фэнтези великолепную), то исследует забытые легенды степняков-монголов, то поведает нам о судьбе казака из войска Стеньки Разина, а то вдруг на пару с Перумовым возьмет да и нагородит аркадный симулятор каменного века… А в этот раз с его кухни вышло и вовсе что-то несусветное. Судите сами, рецепт прилагаю: взять поровну из «Крестоносцев космоса», «Великого Гусляра», «Инспектора Бел Амора», «Путеводителя автостопом по галактике» и «Приключений капитана Врунгеля», смешать, разбавить песней «Бывали дни веселые», посолить, запечь как следует и подавать на стол под кинофильм «Не валяй дурака». Попробовали? Ну и как? На что похоже? Ага — молчите! Один мой друг сказал — «киберпанк». Так вот, не слушайте его — он просто с первого раза не распробовал.

Да и как тут разобраться, в этаком сюжете! Угадать все составляющие — это только полдела. Все равно что разузнать состав кока-колы — вроде бы всем он известен, даже на этикетке написан, а подделывать не получается. Так и тут. Крановщик-мелиоратор Олег Казин, до трусов ободравший в карты заезжего пришельца, инопланетные приватизаторы, чудом не успевшие пустить в переработку Землю вместе со всем населением, делегация землян, состоящая исключительно из амбициозных политиканов, и грядущий экспорт с Земли игровой индустрии… Думаете, это все? Как бы не так! Да я вам вообще ничего еще не рассказал! Несмотря на сравнительно малый объем, роман вместил еще кучу всяческих событий. Один только заклад Луны в галактическом ломбарде чего стоит! А взрыв портативной «черной дыры»? Это тоже, доложу я вам, не фунт изюму.

«Картежник» полон всяческих приколов, скрытых цитат и неистертых каламбуров. «Как презент президент принял казинский брезент», — чувствуете? А уж история электрика Вохи из Николаева… Кого-то мне этот персонаж напоминает?

Стиль трудноопределим, но прекрасно выдержан. Это роман запоминающийся, яркий, несмотря на некоторую легковесность.

Да и «легковесность» эта дорогого стоит: надо очень хорошо уметь писать, чтобы ее добиться, чтобы сотворить из книги этакий лубок космической эпохи.

Откуда ему взяться в России, киберпанку? Не та земля, не та вода. Да и не было в Союзе панков никаких, а те, что были, больше игрались в это дело по столичным городам, чем в самом деле панковали. А в глубинке российской встречались все больше бомжи. Вот и получается у нас не киберпанк, а кибербомж. Вместо юного анархиста hi-tech с розеткой в голове — небритый тип в ушанке и засаленной телаге поверх космического скафандра, с кувалдой в одной руке, ноутбуком в другой и початой чекушкой в кармане. Американский фильм «Апокалипсис» смотрели? «Рашен космонавта» на земной орбите помните? Так вот, это он и есть. Ага. Почувствуйте разницу.

В конце XX века в русскую литературу вдруг явились новые герои, и пришли они через фантастику. Странные это герои — люмпены-философы, вчерашние колхозники, спивающиеся поэты, заплутавшие в своих исканиях интеллигенты… Перемолотые властью и привыкшие жить сломанными, хитрые до простодушия, они порой забавны, порой обаятельны, а временами отвратительны, но это люди. Просто — люди. Они несчастны, но по-своему горды своим несчастьем. Они — это мы, забытое наследие «совка», продукт балканизации некогда великой страны. Возможно, именно в них и отразилась наша эпоха. И когда рухнет в новых звездных войнах последняя хрущевская пятиэтажка и рванет в Звезде смерти снаряд последнего джедая, крановщик Олег П. Казин выйдет из запоя, сдвинет кепку на затылок, выругается в сердцах и начнет все строить заново.

Сколько там шагов от великого до смешного?

Подведем итог. Расставим, так сказать, все точки над «ё». «Картежник» Святослава Логинова — это еще одна протоптанная тропка в неизвестные края. Удивительное рядом, не пройдите мимо! Много ли их, таких тропок? «Бел Амор» Бориса Штерна, «Евангелие от Тимофея» Брайдера и Чадовича, «Чапаев и Пустота» Виктора Пелевина, «Нам здесь жить» Олди и Валентинова, «Алая аура протопарторга» Евгения Лукина… Произведения эти разные, неоднозначные, но чем-то схожие, наверное, тем особым настроением, тем смехом пополам со слезами, кои составляют нашу нынешнюю жизнь. Пока их мало. И одна, как говорится, ласточка весны не делает.

А две?

Дмитрий Скирюк

Боги шутят

Вадим Арчер. ВЫБРАВШИЙ БЕЗДНУ. — М.: Центрполиграф, 2001. — 473 с. — 8000 экз. — (Перекресток богов).

Новый роман Вадима Арчера, уже успевшего зарекомендовать себя умелым творцом фэнтезийных миров («Алтари Келады», «Чистый огонь»), на этот раз посвящен истории Земли, вернее — ее библейской истории. В космосе, созданном Единым, по предписанным им законам живут творцы рангом пониже — Власти и Силы, из любопытства или эстетического чувства ради создающие миры, населенные самыми различными существами, от прелестных сильфид до ужасных чудовищ. Жизни многих из этих творений можно позавидовать — для них созданы комфортные, тепличные условия, и, похоже, они зачастую счастливее своих творцов, хотя и не обладают их могуществом. Но и Власти, почти всемогущие, бывают бессильны — если между ними не вспыхнет пламя божественной любви, на свет не появится новый бог. В отчаянии один из Властей, Воин, создает пару существ, как две капли воды похожих на него и его подругу. Он надеется, что у его творений будет то, чего не хватает ему самому — возможность иметь детей. Скорее всего, Воин достиг бы желаемого, если бы другой представитель Властей, бесшабашный Маг, не решил подшутить над Воином и не наделил его создания божественной искрой, опыты с которой были строжайше запрещены Единым. Эксперимент вышел из-под контроля — Власти не решились уничтожить Адама и Еву, ведь наличие божественной искры дало людям (или их потомкам) возможность когда-нибудь стать настоящими творцами. Решено было создать для людей специальную планету и поручить Воину и Магу приглядывать за ними. Поначалу все шло прекрасно, хотя люди и наградили своих божественных наставников различными атрибутами Господа и Сатаны. Однако вскоре потенциальные творцы начали все больше и больше удивлять Властей, наперекор всем законам бытия не желая развиваться согласно разработанному для них плану…

Не в первый раз фантасты берутся за библейскую историю в надежде создать логически обоснованную и непротиворечивую «реконструкцию» зарождения и развития человечества. Казалось бы, уложить всю человеческую историю в одну книгу среднего объема — задача абсолютно невыполнимая, но автор «Выбравшего Бездну» нашел неплохой выход из этого тупика: рассказ ведется от лица Властей, для которых время летит куда быстрее, чем для их созданий, и вот — всего четыре сотни страниц от первого дня творения и до конца XX века, что называется, от Адама до Саддама. Но взгляд высших сил на человечество страдает однобокостью, им непонятна логика человеческих поступков, и тогда Маг для лучшего понимания ситуации воплощается в человеческом теле, чтобы изведать долю раба и воина, странника и философа. После этого он уже не может оставаться прежним. А читатель видит эпизоды библейской истории глазами ее участников, да еще в обрамлении божественных помыслов — достаточно сильный тактический ход.

Роман В. Арчера, на мой взгляд, — одна из наиболее удачных попыток объяснить, почему все на этой планете произошло именно так, а не иначе. По крайней мере, автору удалось весьма остроумно увязать в одну общую концепцию многие противоречия и нестыковки различных религий, вплоть до необъяснимого превращения богов милостивых в богов карающих и внезапного перехода от бесчисленного множества богов и божков к монотеизму. А от этой темы недалеко и до полемики об ответственности творца перед тем, кого он создал, о его взаимоотношениях и вероятных конфликтах с сотворенным, о свободе воли и божественном предопределении — вопросов, возможно, и не новых, но до сих пор актуальных.

Очень интересна концепция космоса, в котором существуют Власти — миры тонкие, плотные и промежуточные, хорошо известные любителям оккультизма по книгам Блаватской. Сами Власти соответствуют старшим арканам карт Таро — Маг, Воин, Жрица, Император — и имеют соответствующие им атрибуты: жезл, меч, весы. Однако для того, чтобы читать эту книгу, вовсе не требуется изучать труды мэтров оккультизма параллельно с курсом средневековой теологии и философии. А посему остается лишь искренне рекомендовать эту книгу самой широкой аудитории — от учеников средней школы и до университетских профессоров, включая тех, кто всерьез (или почти всерьез) увлечен мистикой и богословием. Критерий отбора может быть только один — наличие у читателя чувства юмора.

Лариса Беляева

Второй шанс антропоморфа

Михаил Тырин. ТВАРЬ НЕПОБЕДИМАЯ. — М: ЭКСМО-Пресс, 2001. - 480 с. — 13 ООО экз. — (Абсолютное оружие).

Вышло в свет очередное произведение Михаила Тырина — «Тварь непобедимая». Не берусь судить, насколько данная вещь типична для его творчества, однако…

Автор мастерски погружает читателя в безысходность окружающей нас действительности, где честным трудом можно заработать лишь на кусок черствого хлеба, а на отпуск уже не хватает, где вершат произвол криминальные авторитеты-бригадиры, и горе маленькому человеку, если он случайно или по глупости окажется у них на пути. Впрочем, и самим авторитетам там не сладко: богатые тоже плачут — то пахан придавил, вздохнуть не дает, то общак воровской сгинул бесследно… И вот, когда читатель уже готов запить «горькую», а герою, честному врачу, протаранившему иномарку местного авторитета, остается только бежать от бандитской расправы, оставив все нажитое непосильным трудом, появляются, аки ангелы мщения, некие люди из закрытого медицинского центра, которые не только спасают героя от бандитов и дают возможность прилично зарабатывать, но предоставляют также возможность вести почти заброшенную научную работу — дорогостоящая аппаратура, возможность проверять результаты исследований на пациентах клиники. Вот только совесть герою покоя не дает: врачи клиники открыли тайну бессмертия, но только доступно это бессмертие лишь тем, кто может за него хорошо заплатить. Ему-то, ценному специалисту, бессмертие, считай, даром досталось, а вот сотням простых людей оно недоступно.

Сюжет романа определить трудно — автор явно незнаком с принципом «бритвы Оккама», гласящим, что не следует, дескать, плодить сущности сверх необходимого. Начало книги — типичный криминальный боевик, затем в него вплетаются элементы мелодрамы (будущая жена главного героя) и научной фантастики — загадочная клиника и возвращение к жизни «безвозвратно мертвых» преступников. А под конец — сплошная философия: ящероподобный монстр в костяной чешуе, но с человеческим сознанием, в которого переродился один из пациентов, оказывается одним из представителей нового вида разумных существ, способного выжить на вконец загаженной планете — так сказать, «вторым шансом» для человечества. Идея, надо сказать, не новая, но еще недостаточно навязшая в зубах у читателей. И все же, несмотря на сочетание трех из четырех самых популярных жанров (боевик, мелодрама и фантастика), роман трудно назвать шедевром серии «Абсолютное оружие» — в стремлении охватить как можно большую читательскую аудиторию автор не слишком заботится о качестве текста. Криминальные разборки слишком затянуты и главный отрицательный персонаж ну никак не мрет, хотя на него под конец ополчились и бандиты, и милиция, и охранники клиники, а вечные истины — верность врачебному долгу, честность, любовь к детям — это, конечно, хорошо, но от примитивной их эксплуатации (прямо как в мексиканском сериале) почему-то начинает тошнить, а герой временами вызывает брезгливое недоумение. В силу всего вышеперечисленного вряд ли кто-то из читателей захочет перечитать данный роман еще раз.

Людмила Полежаева

История человечности от фантаста-историка

Андрей Валентинов. ОЛА. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. — 448 с. — 8100 экз. — (Нить времен).

Тема донкихотства в последнее время, кажется, стала крайне популярной среди современных писателей. Относительно недавно вышел сборник «Ритуал» Марины и Сергея Дяченко, где среди других произведений была и повесть «Последний Дон Кихот» (а на подходе еще один их сборник, который так и называется), недавно поставили по упомянутой повести спектакль, и вот — роман «Ола» Андрея Валентинова. На обложке — знакомая фигура худощавого старикана в древних латах. Неужели мы имеем дело с очередной версией истории «славного рыцаря из Ламанчи» и автор снова будет убеждать нас: «Не так все было, совсем не так»?

Сам Валентинов и отвечает на этот вопрос — на первых же страницах своего романа, где обращается к господину Сервантесу со словами, взятыми из его же, Сервантеса, книги. Мол, взявшись за подобную тему, не могу не отдать должное Вам, уважаемый, поскольку «Свет, зажженный Вами, Ваша Милость, четыре столетия тому назад, не погас и ныне возвращается к Вам же».

И дальше — неожиданный поэтичный шквал, зажигательный танец, в котором каждый герой (и, само собой, автор!) представляются читателю. Такая вот своеобразная стихотворная аннотация: здесь вам и Начо Бланко, вор-пикаро средневековой Кастильи, и Дон Саладо (догадались, на кого похожий?), и лисенсиат, то бишь бывший студент университета, и осел Куло, с которого начинается роман… Познакомились? Тогда в путь!

Действо, к которому мы имеем возможность приобщиться, чем-то напоминает театральное представление, а чем-то — дневник пикаро (поскольку повествование идет от первого лица, и лицо это — Начо Бланко). За «декорации» можно не переживать: Андрей Валентинов (он же — Андрей Валентинович Шмалько, доцент Харьковского университета, кандидат исторических наук) в реалиях того времени разбирается хорощо. На его счету более двух десятков фантастических романов, которые сам автор определяет как «криптоисторические», то бишь посвященные «потайной, скрытой» истории, которая «могла бы быть». В отличие от своих многочисленных коллег-ученых, А. Валентинов пишет не только достоверно, но и интересно. Собственно, мы имеем дело с редким случаем, когда по художественной книге можно изучать историю. Само собой, если делать поправку на элемент фантастического допущения.

Вот например: всем известно, что в Испании XV века рыцарство уже почти вышло из моды. На идальго, который странствовал бы пыльными дорогами в поисках кандидатов для честного поединка, смотрели бы в крайнем случае снисходительно, а то и вообще посадили бы под домашний арест. А удрал бы он из-под ареста — долго ли прожил бы в мире, который существует совсем по другим, ему не известным и не понятным законам?

Разве что, допустим, если бы нашел себе спутника, процентное соотношение «царя» в голове у которого оказалось бы большим, чем в его собственной, и который бы согласился сопровождать упомянутого идальго… ну, скажем, за деньги — или из каких-либо иных соображений. Это не существенно, из каких именно; в конце концов, дуэт чудаковатого Дона Саладо и осторожного Начо Бланко — совсем не Дон Кихот с Санчо Пансой. Хотя бы потому, что постепенно прагматичный Начо-пикаро тоже начинает видеть свет по-другому — и тогда его прагматизм отступает на второй план. Почему? За время странствия голова окончательно избавилась от «царя»? Или просто «много на свете есть такого, что и не снилось нашим мудрецам…»? И почему за беспомощным на первый взгляд идальго охотятся и маркиз-чародей де Кордова, и представители инквизиции?..

Ответы на эти вопросы ищите в романе. Тут же хотелось бы упомянуть о другом. Дуэт «умный-глупый» неоднократно появлялся в мировой литературе, вспомним хотя бы Шерлока Холмса и доктора Ватсона. В «Оле» же Валентинов перетасовывает шаблонные роли. Беспомощный Дон Саладо оказывается не таким уж беспомощным, а побывавший в тех еще переплетах Начо Бланко иногда никак не может разобраться в собственной душе. Герои Валентинова оживают, поневоле начинаешь сопереживать им, тем более что и препятствия у них на пути появляются отнюдь не надуманные.

Да даже и это не главное. На мой взгляд, «Ола», как и большинство книг Андрея Валентинова, берет за живое прежде всего своей человечностью. Именно человечность звучит лейтмотивом на страницах романа: иногда энергично и жизнеутверждающе, иногда — немного грустно, но — звучит. На фоне современной отечественной беллетристики, восторженно занятой поисками собственной оригинальности или направленной на привлечение — любой ценой! — внимания читателя, «Ола» представляется звездой, которая светит не слишком ярко, но уверенно. К этому сиянию хочется возвращаться снова и снова, потому что оно — настоящее.

Владимир Пузий

Ошибки нежной королевы

Ольга Елисеева. ХЕЛЬВИ — КОРОЛЕВА МОНСАЛЬВАТА. — М: АиФ-Принт, 2001. — 464 с. — 7000 экз. — (Черная звезда).

Земли некогда могущественного Гранара уже несколько столетий захвачены его соседями, но король Гранара Рэдрик, вассал султана Фаррада, и его друг герцог Алейн Деми, вассал короля Беота, не желают смириться с этим и начинают войну против своих сюзеренов — за объединение разрозненных сальвских королевств. Они успевают обручить своих детей — семилетнего Харвея и пятилетнюю Хельви, но вскоре войска Алейна Деми терпят поражение, он сам погибает, а его сын оказывается заложником в Беоте. Через двадцать лет после обручения Хельви оказывается перед выбором — выйти замуж за Харвея и оказаться в зависимости от Беота или подчиниться другому, более сильному соседу. Хельви удается найти весьма необычный выход из сложной ситуации и вызволить жениха из неволи, но перед ней и Харвеем встают все новые и новые проблемы…

В книге блестяще использованы материалы по истории средневековой Европы — в настоящее время в произведениях жанра фэнтези это большая редкость. Главная героиня очень похожа на Марию Стюарт — какой ее изобразил Стефан Цвейг. Прослеживаются и другие аналогии: Босуорт, предводитель гранарских горцев — лорд Босуэлл, Харвей — Дарнлей. Не то чтобы точный пересказ реальных исторических событий, а что-то вроде альтернативной истории в вымышленном мире: герои те же, а развязка другая. Орден Золотой Розы и его разгром, мятежи горцев — все имеет свои параллели в европейской истории. И мифология вымышленного мира сходна с тем же Артуровским циклом и другими легендами эпохи рыцарства — например, о заоблачном городе Света, в котором величайшие рыцари и короли ожидают часа последней битвы.

Итак, перед нами — рыцарская фэнтези в классическом варианте, как по духу, так и по атрибутике, но для произведения такого направления роману Ольги Елисеевой явно недостает батальных сцен и поединков, они в повествовании остаются словно за кадром. Данный прием, возможно, вполне оправдан, если автор не чувствует в себе способностей к написанию подобных сцен, но законы жанра есть законы жанра, и без этих деталей произведение выглядит несколько неуравновешенным, перегруженным эмоциями, что довольно существенно сужает аудиторию, на которую рассчитан роман.

В остальном же роман хорош: яркие, выразительные образы главных героев, прекрасный русский язык, великолепные описания. Очень подробно изложена мифология и география мира, но повествование не выглядит перегруженным подробностями — каждая деталь строго на своем месте.

Однако в романе, несмотря на то что автор неплохо изучил не только легенды, но и быт средневековья, имеется целый ряд досадных недочетов, когда у автора (или его персонажей) начисто отказывает логика. Например, с помощью восковой фигурки колдун проклинает Харвея, но меньше чем через два месяца проклятие исчезает само собой, и Харвей без особых хлопот зачинает наследника. Главная героиня на последнем месяце беременности совершает длительные поездки верхом — к живущему на побережье отшельнику и на поклон к святому престолу. Во-первых, длительные поездки верхом — штука вообще очень тяжелая (а для беременной, прямо скажем, непосильная), а во-вторых, никто в здравом уме и трезвой памяти не отпустит куда-либо верхом, да еще на последнем месяце беременности, королеву, не имеющую наследника. Из-за таких многочисленных проколов текст выглядит несколько недоработанным и сыроватым, и это обидно, по скольку материал действительно интересен. Остается надеяться, что следующая книга О. Елисеевой выйдет более продуманной и сюжетно обоснованной.

Лариса Беляева

Влюбленные маги

Александр Зорич. ЛЮБИ И ВЛАСТВУЙ. — М.: Центрполиграф, 2001. — 489 с. — 8000 экз. — (Перекресток богов).

Александр Зорич. ТЫ ПОБЕДИЛ. — М.: Центрполиграф, 2000. — 489 с. — 8000 экз. — (Перекресток богов).

Александр Зорич. БОЕВАЯ МАШИНА ЛЮБВИ. — М.: Центрполиграф, 2001. — 490 с. — 8000 экз. — (Перекресток богов).

Александр Зорич. СВЕТЛОЕ ВРЕМЯ НОЧИ. — М.: Центрполиграф, 2001. — 491 с. — 8000 экз. — (Перекресток богов).

Цикл о Своде Равновесия — это классическая фэнтези меча и магии, выполненная столь неклассическими для жанра методами, что остается только порадоваться за отечественную фантастику, в которой, кажется, произошло весьма выдающееся событие.

Итак: где, что, кто и почему?

Те, кто читал цикл А. Зорича о Звезднорожденных, могут этот абзац пропустить, потому что он написан для не читавших. Континент под названием Сармонтазара — полностью вымышлен, точнее, тщательно и любовно выстроен от «а» до «я», от космогонии и демонологии до особенностей быта горцев и лесных охотников, структурной организации армий и предпочтительных сексуальных ориентаций различных этносов. Сармонтазара имеет все: историю, поэзию, мифологию, магии эффективные и магии баснословные, страны и народы, календари и системы счета времени суток, истинные и мнимые пророчества о собственном будущем, множество заколдованных или частично искаженных магией мест и интереснейшую систему существ и сущностей, в которой человек занимает важное, но не главенствующее место.

О последней хотелось бы сказать особо. Пантеон упоминавшихся в цикле о Звезднорожденных существ (Хуммер, Лишенный Значений, Гаиллирис, Шилол, Серебряные Птицы, чудовища Хуммера, хушаки и другие) расширился, и притом как! Появились могущественные и обаятельные гэвенги-оборотни, загадочные и, видимо, смертельно опасные для обычных форм жизни феоны, маги-призраки («живущие-вне-плоти»), шардевкатраны и девкатры, особые духи под названием «шептуны» и способные к метаморфозам маги-эвероноты. Все эти твари и нетварные сущности введены в текст и описаны с какой-то шокирующей новизной и ясностью — так, будто бы автор вчера вернулся из длительной командировки в Сармонтазару с полной сумкой дискет и кассет, и ему оставалось лишь аккуратно записать увиденное и услышанное от многоопытных офицеров Свода Равновесия.

Таким образом, А. Зорич выстраивает свой, совершенно самобытный, странный и захватывающий мир, в котором люди, нелюди, нечисть и иносущества заняты своими делами, за которыми наблюдаешь с удивлением, постепенно перерастающим в восхищение: надо же, это все работает!

Но — довольно об общей фактуре. Она есть, ее много, она исполнена мастерски, но цикл о Своде Равновесия тем и хорош, что в нем есть кое-что получше: живые люди. То, что с определенной долей смысловой тавтологии иногда называют «образами персонажей», у А. Зорича наличествует в виде ряда второстепенных и эпизодических лиц. Кроме нескольких неудач (неизбежных в метароманах), все они проработаны рельефно, добротно, достоверно. Но главное — это герои первого ряда, которые не являются «образами», не желают быть послушными марионетками в руках автора и иллюстрировать собой какие-нибудь страховидные притчи о добре и зле. Они — живы и, будучи живыми людьми, зачастую совершенно непредсказуемы.

Меж тем есть Свод Равновесия, и с ним приходится считаться. Это — развитая, обладающая многовековым опытом спецслужба, которая занимается обнаружением и уничтожением магов и «запрещенных искусств» (магий) посредством… ну, разумеется, других магов и магий. Изгоняет, так сказать, бесов силою Вельзевула. Около половины героев цикла, в том числе наиглавнейшие — Эгин и Лагха Коалара — являются офицерами Свода Равновесия, причем второй ни много ни мало имеет чин гнорра, то есть главы всей организации.

Служба в Своде накладывает на героев свой отпечаток. «Сперва стрелять, а потом думать» — это тоже своего рода категорический императив, и ему нередко следуют герои цикла. Стреляют и рубятся на мечах, исторгают заклятия и холодное пламя, убивают и гибнут. Потому что мир жесток в той же степени, в какой и прекрасен.

Но цикл о Своде Равновесия стал бы разве что талантливой апологетикой концепции сверхчеловека в ее ницшеанской редакции, если б тем все и ограничивалось. Хвала Шилолу, главная идея цикла совершенно другая.

Не знаю, согласился бы со мной автор, но я бы сформулировал ее словами харренской пословицы, вынесенной в эпиграф одной из глав «Боевой машины любви»: «Ворожить — не сено ворошить». Быть искусным воином и, главное, умелым магом (читай: сверхчеловеком) — это не прикольно, Бивис. Это — неимоверно сложно, ибо требует многоступенчатой подготовки и грандиозной самодисциплины. То есть своего рода той самой Большой Работы, о которой так много сказано в «Боевой машине любви» и «Светлом времени ночи». И если ницшеанский сверхчеловек становится собой по мере отказа от всех моральных «догм», то лучшие герои А. Зорича словно бы открывают для себя этику заново в процессе роста их магического могущества. Эгин из последних романов цикла и Эгин из «Ты победил» — это совершенно разные люди. Второй по сравнению с первым кажется нерешительным, сентиментальным, почти застенчивым. И это при том, что отныне он в состоянии бегать быстрее гепарда, повелевать духами и летать по воздуху!

Ну а тот, кто не хочет расти, — погибнет. Как водоплавающий оборотень Ибалар, странствующий маг Адагар или чернокнижник Лараф, еще один живой человек из цикла о Своде Равновесия.

И последнее, хотя и по-своему «первое»: любовь, ведь недаром первый роман цикла называется «Люби и властвуй», а третий — «Боевая машина любви». Разработанность основной любовной линии Эгин — Овель, а равно и других эротических интриг у А. Зорича едва ли не на порядок превосходит средний уровень романов жанра фэнтези, в которых таковые обычно выполняют роль общепринятого декора.

В цикле о Своде Равновесия любовь и эротика работают. Как источник энергии и как высшая ценность, как инструмент власти и как преступление (!), как компонент многих магических манипуляций и как почти независимые сюжеты-в-сюжете. Не потому ли А. Зорич влюбляет читателя в своих героев и героинь всерьез и надолго?

Евгений Лисицын

КРИТИКА, ПУБЛИЦИСТИКА

Нечто о сущности криптоистории, или

Незабываемый 1938-й

(доклад на фестивале фантастики «Звездный Мост»)

Для начала — некая история из нашего не столь далекого прошлого. Фантастического, само собой, ибо речь сегодня идет именно об исторической фантастике.

Итак…

Отзвенели куранты на Спасской башне. Наступил январь нового, 1938 года, последнего года второй сталинской пятилетки. Весь советский народ, весело отпраздновав у разрешенных товарищем Сталиным (по предложению врага народа бывшего товарища Постышева) новогодних елок, радостно трудился на благо нашей социалистической родины. И вдруг…

Ночью в квартиру наркома Шестакова, руководившего важной оборонной отраслью экономики, позвонили. Опергруппа НКВД получила приказ произвести обыск в квартире у свежеразоблаченного врага народа, а затем отправить японо-чешского шпиона, скрывавшегося под личиной народного комиссара, в Сухановскую тюрьму. Обычный эпизод в славной истории наших славных карательных органов, скажете вы. Однако наутро опергруппа не вернулась. Через некоторое время в квартире Шестакова были найдены трупы зверски убитых чекистов. Нарком, его жена и дети исчезли, поиск, предпринятый по указанию замнаркома внутренних дел товарища Заковского, не дал результатов. И тогда к этому невероятному делу подключился некто Лихарев, тайный помощник товарища Сталина. Дело закрутилось, но никто, даже сам Вождь и Учитель, не знал, что с этой минуты в таинственную историю с пропавшим наркомом вмешалась инопланетная разведка, уже много лет работавшая в России…

Как вы уже догадались, я напомнил вам начало романа Василия Звягинцева «Бои местного значения», одного из произведений его цикла «Одиссей покидает Итаку». Роман интересен во многих отношениях. И сам по себе, и как очередное свидетельство жгучего интереса наших писателей-фантастов именно к 1938 году (об этом чуть ниже), и как пример определенной методологической путаницы. В предисловии к циклу, который был переиздан в издательстве «ЭКСМО», утверждается, что романы Звягинцева относятся к популярному во всем мире жанру альтернативной истории, ибо описывают не то, что было на самом деле, а то, что случилось в стране и мире благодаря авторской фантазии. Как представляется, это не совсем так и даже совсем не так, и мы имеем дело не с альтернативной историей, а с иным ответвлением исторической фантастики — с так называемой криптоисторией, о которой сегодня и пойдет речь.

Итак, настоящий доклад посвящен относительно новому в современной русскоязычной фантастике жанру, все чаще (с легкой руки Г. Л. Олди) именуемому криптоисторией, то есть историей тайной, скрытой. Этот термин появился после публикации в 1997 году двух произведений, вызвавших достаточно широкий резонанс у читающей и пишущей публики: девятитомной эпопеи Андрея Валентинова «Око Силы» и романа Андрея Лазарчука и Михаила Успенского «Посмотри в глаза чудовищ». Термин прижился, его все чаще поминают по делу и без оного, а посему попытка его изучения представляется вполне своевременной. Автор доклада, имеющий некоторое отношение к одному из «адептов-генераторов» (по выражению Андрея Лазарчука) криптоистории, счел своим долгом предпринять эту первую попытку.

Но сначала — три совершенно необходимые оговорки.

Во-первых, о понятии «жанр». Оно взято в данном случае в абсолютно необязательном смысле, поскольку споры о том, жанр ли это, поджанр или вообще метод, для докладчика в настоящее время не особо интересны. Скорее, конечно, метод, однако слово «жанр» используется чаще. Посему пусть послужит и сейчас.

Во-вторых, автор сразу же спешит спрятаться за спины своих авторитетных коллег, подчеркивая, что высказываемое ниже понимание жанра криптоистории заранее согласовано им с ее «адептами-генераторами», в том числе с упоминавшимися выше Андреем Валентиновым, Андреем Лазарчуком и Михаилом Успенским. С явной долей условности эту точку зрения можно назвать если не общей, то близкой.

И наконец, последнее. Настоящий доклад затрагивает лишь короткий отрезок времени — 90-е годы нашего века. Исследование генезиса криптоистории как жанра в целом — тема отдельного исследования.

Итак, что есть криптоистория и чем она отличается от иных, очень близких жанров — исторического романа, с одной стороны, и альтернативной истории — с другой?

Как представляется, в самом коротком виде сущность криптоистории можно выразить формулой: «Чапаев не тонул в реке Урал».

На этом доклад можно и закончить, ибо Чапаев действительно в Урале не тонул, а сказанное выше, собственно, и есть криптоистория. Однако любая формула, как известно, требует разъяснения.

Посему — приступим.

Для начала сравним две аналогичные формулы, которыми можно определить жанр исторического романа и жанр альтернативной истории.

Исторический роман: «Раненый Чапаев утонул в реке Урал» (Фурманов «Чапаев» и одноименный сценарий братьев Васильевых).

Альтернативная история: «Чапаев выплыл и повел Красную армию в поход на немецко-фашистских захватчиков» (боевой киносборник 1941 года).

Что мы видим?

Исторический роман (повесть, рассказ) следует за написанной и общепризнанной историей. И ход событий, и результат в нем должен с этой историей в целом совпадать. Автор может лишь домыслить нужные ему детали, не меняя общей канвы. Так поступили братья Васильевы, когда писали сценарий своего фильма. Это и чапаевское «Врешь, не возьмешь!», и прощальная улыбка умирающего Петьки, и то, что начдива убили именно из пулемета «максим».

Вольности историческому роману противопоказаны. Возможны лишь некоторые сдвижки, мало меняющие ход событий. В том же сценарии Васильевых гибель Чапаева происходит при свете солнца, а не ночью, как на самом деле, героя ранят в руку, а не в живот, а возмездие за его смерть (вторичный захват Лбищенска красными) наступает буквально в считанные часы, а не через два месяца. Такие вольности исторический роман терпит — но не более того. Добросовестные авторы спешат оговорить подобные сдвижки, часто при этом извиняясь (например, Алексей Константинович Толстой, на три года перенесший казнь Басмановых и Вяземского в романе «Князь Серебряный»), Наиболее яркий пример из современной литературы — цикл романов Балашова «Государи Московские». Автор в самом тексте или в послесловиях честно оговаривает, что именно он домыслил или переиначил. Иногда он даже указывает на собственные же ошибки в предыдущих романах цикла. Еще более показательный пример подобного рода уже из мировой литературы — «Проклятые короли» Мориса Дрюона.

Вывод: автор исторического романа обязан вести корабль своей выдумки по реальной реке Истории. На самом корабле может происходить что угодно, но течение реки (той самой, в которой утонул Чапаев) неизменно.

Теперь поглядим на формулу номер 3, то есть на альтернативную историю. Напомню: «Чапаев выплыл и повел Красную армию в поход на немецко-фашистских захватчиков». Что мы видим? А видим мы то, что автор сознательно меняет ход и результаты исторического процесса. Еще раз подчеркну: сознательно. В этом и состоит замысел альтернативной истории. Делается это для разных целей (как, например, упомянутый боевой киносборник, снятый для поднятия духа), но методика едина: Чапаев выплыл, история изменилась. Река Истории поменяла русло, затянулась льдом, пошла паром в небеса, а герои пересели на космический корабль и полетели на планету Ы.

Жанр альтернативной истории сейчас весьма популярен. Приведу некоторые достаточно известные примеры: немцам и русским в 1941 году пришлось вместе воевать против инопланетян (Тертлдав), южанам и северянам — сражаться опять же не друг с другом, а против англичан (Гаррисон), во Второй мировой войне победили немцы (Гаррисон, Лазарчук и еще десятка полтора авторов), Сталин стал добрым и хорошим, после чего дожил до наших дней (Рыбаков).

Автору альтернативной истории незачем извиняться перед читателями за несоблюдение исторических реалий, ибо в этом и состоит метод и особенность его творчества.

Криптоистория, как представляется, занимает нишу между этими двумя жанрами.

Рассмотрим внимательнее приведенную выше формулу: «Чапаев не тонул в реке Урал». Что из нее следует? То, что тело народного героя Василия Ивановича Чапаева не отправилось на дно реки. Не больше — но отнюдь не меньше. Поглядим на рамки этого «не больше — не меньше».

Не больше — ибо автор вовсе не претендует на то, что Чапаев не исчез в 1919 году под Лбищенском, выпав из реальной истории. В этой, нашей истории, видимой глазу и запечатленной в монографиях и справочниках, его нет. Он не отбил у врага Лбищенск, не взял в плен Колчака, не стал первым маршалом вместо Ворошилова и не был расстрелян в 1937 году. Результат тот же — Чапаева нет в реальной истории. А вот как он из нее выпал — иной вопрос.

Но может быть, это та же альтернативная история? Не утонул, значит…

Нет, не значит.

Возможность самого существования криптоистории заключается в относительности и неполноте наших исторических знаний. Историю пишут историки, пользуясь определенными источниками. Источники могут сознательно солгать (показания штабных, бросивших раненого Чапаева на берегу Урала и попавших за это в ВЧК), добросовестно ошибаться (уцелевший красноармеец от кого-то услыхал и по горячке не уточнил, что сам того не видел), вообще умалчивать (Чапаева видели на берегу реки — а что дальше, бог весть). Историк может неумышленно написать неправду, поверив неточному источнику. Может быть и хуже: историку приходится лгать, ибо так требуют от него некие обстоятельства. Наконец, история может стать мифом, с которым вообще невозможно воевать (как стало невозможно опровергнуть версию Фурманова и братьев Васильевых).

Вот тут-то и вступает в бой криптоисторик.

Он исходит из очевидного и вероятного. Очевидное: после боя под Лбищенском Чапаев исчез из реальной истории. Как именно — сказать трудно, ибо все, что мы знаем, есть не истина, а лишь более-менее достоверные версии. Вероятное: сие произошло не совсем так — или совсем не так.

Не совсем так — раненного в живот Чапаева охрана из венгров-красноармейцев переправила на обломке плетня через реку, где он и умер, после чего был похоронен, а могилу через несколько лет смыла река. Версия вероятная, логичная (логичная — с точки зрения историка), исходящая из реальных фактов.

Совсем не так — Чапаев спасся, но воевать расхотел и отправился во Внутреннюю (или Внешнюю) Монголию к своему другу барону Унгерну, захватив с собою Петьку (Пелевин «Чапаев и Пустота»), Версия невероятная, нелогичная (опять-таки с точки зрения историка, ибо логика художественного произведения совсем иная), но… в принципе тоже допустимая, ибо никак не меняющая известную нам историю. Чапаев действительно исчез, причем при неясных обстоятельствах. Автор, используя буйную фантазию, эти обстоятельства домысливает, заставляя свой корабль плыть не по главному руслу реки Истории, а по обводному каналу, старице — или вообще тащит свой корабль волоком. Но — все с тем же конечным результатом.

Для того чтобы показать возможности криптоистории на все том же «чапаевском» примере, добавлю, что имеющиеся факты (не опровергнутые или прямо подтвержденные) говорят о том, что комиссар Фурманов не был в то время коммунистом, именно он, а не бывший офицер (прапорщик) Чапаев, бузил, пьянствовал и скандалил, за что и был с позором снят с комиссарства, а знаменитая психическая атака на берегу реки Белой осуществлялась не менее знаменитым Ижевским полком Колчака под красным знаменем и с пением «Варшавянки».

Чем не криптоистория?

Все сие говорит о том, что грань между криптоисторией и настоящей, а не мифологизированной историей крайне тонка. К сожалению, почти целое столетие, потраченное на превращение нашей и всемирной истории в миф позволяет разлиться реке Урал до Северного полюса, давая невиданный простор авторам криптоисторических произведений. В результате бывает, что авторская выдумка (сознательное домысливание все в том же русле очевидного-вероятного) оказывается правдой. Порой достаточно лишь идти вслед за логикой, а не вслед за мифом.

Например, в «Оке Силы» Валентинова рассказывается о советской республике на Тибете в 20-х годах и о советской военном присутствии там же в 30-х. Сейчас, к изумлению автора, оба эти факта полностью подтвердились.

Совпадения порою бывают пугающие. В том же «Оке Силы» (книга седьмая) упомянут офицер секретной группы спецназа по имени Всеслав (он же Венцлав), участвовавший среди прочего в обороне Белого дома. Автором этот персонаж выдуман. Однако в документальной книге Иванова «Анафема», изданной после написания романа, рассказывается о защищавшем Белый дом офицере спецназа по имени… Веслав, причем указано, что это имя слегка изменено.

Все это, повторюсь, не говорит о том, что криптоисторик должен следовать только логике событий. Совсем даже нет, ибо реальная логика в Истории порой отсутствует напрочь, чему наш век дает немало подтверждений. Так что кто знает, может, следы Чапаева когда-нибудь обнаружатся во Внешней Монголии?

«Чапаевский» пример, конечно, недостаточен. Он взят лишь для ясности, подобно тому, как в старых учебниках логики встречались типичные силлогизмы: «Иван — человек, Жучка — собака». Посему самое время вернуться к жуткой истории января 1938-го, связанной с поисками пропавшего наркома Шестакова. В свете уже сказанного можно сделать вывод, что цикл Василия Звягинцева в целом не есть произведение альтернативной истории. Некоторые ее элементы в нем присутствуют — но только некоторые. На практике редко выдерживается пресловутая «чистота» жанра, равно как и метода, и книги Звягинцева тому примером. Альтернативно-исторические сюжеты переплетены в них с криптоисторическими. Более того, основа замысла всего цикла относится прежде всего к крипто-, а затем уже к альтернативной истории. Автор исходит из того, что события нашей «большой» истории происходили именно так, как и в реальности. А вот частности… Напомню — главные герои романа, жившие в нашем реальном времени, случайно обнаружили в современной им Москве присутствие инопланетян. После ряда головокружительных приключений они оказались на планете Валгалла, сумели овладеть инопланетной техникой, после чего и начались их приключения в альтернативных временных потоках. Таким образом, эти альтернативные «ответвления истории» присутствуют либо как виртуальные вероятности, сбывшиеся лишь в воображении героев «Одиссея», либо как сознательно спланированные отклонения, происходящие в столь часто поминаемых современной фантастике «параллельных реальностях». Необычайные приключения наркома Шестакова никак не меняют реальную историю, являясь ее скрытой составляющей. Более того, все эти драматические события, начавшиеся в январе незабываемого 1938-го, приводят к реальному результату — смещению «кровавого карлика» наркома Ежова.

Стоп! Вот тут-то можно и возразить. Достаточно вспомнить последние страницы романа. Товарищ Сталин, подталкиваемый инопланетным шпионом Лихаревым, принимает решение о снятии Ежова с должности и перемещении его в наркомы водного транспорта. Все правильно, но происходит это не осенью 1938-го, как в нашей реальности, а в январе. Более того, новым наркомом назначается не Лаврентий Павлович Берия, а упоминавшийся выше Заковский, в реальной истории уничтоженный в том же году.

Однако это не совсем так. Непосредственной «альтернативности» в романе нет. Там лишь сказано, что Сталин упомянул об этих «альтернативных» кадровых изменениях в разговоре все с тем же инопланетным шпионом Лихаревым. На этом роман обрывается. Вполне можно допустить, что вождь всех народов, играя свои, по выражению Радзинского, «длинные» шахматные партии, поступил совсем наоборот: усыпил бдительность ставшего весьма подозрительным ему Лихарева, напугал для пущей острастки Ежова, выведал все ему нужное у явившегося с повинной Шестакова и… И наша история пошла своим обычным путем. На следующий день Ежов был прощен — до поры до времени, а Лихарев с Шестаковым оправились куда следует для быстрого и эффективного стирания в лагерную пыль. Почему бы и нет? Логика романа и логика истории вполне это допускают.

Итак, на основании этого примера можно сделать некоторые выводы. Прежде всего хронологические.

Как представляется, в отечественной фантастике 90-х пионером криптоистории, если не нового, то возрожденного жанра, была не упомянутая выше триада «адептов-генераторов» (Валентинов, Лазарчук, Успенский), а другой, не менее известный автор — Василий Звягинцев. Это очевидно, ибо первые книги его цикла «Одиссей покидает Итаку» вышли в свет раньше «Ока Силы» и «Посмотри в глаза чудовищ». Иное дело, что о криптоистории, как отдельном жанре, заговорили не сразу, а после появления новых книг и новых авторов — в данном случае уже упоминавшегося цикла «Око Силы» Валентинова и «Посмотри в глаза чудовищ» Успенского и Лазарчука. Чтение этих книг позволяет дополнить наше понимание особенностей криптоистории как жанра, но это уже отдельный разговор. Достаточно лишь обратить внимание, что события 1938-го, связанные с отстранением железного наркома товарища Ежова, были описаны как у Валентинова, так и, хоть и косвенно, у Лазарчука с Успенским, причем без всякого предварительного сговора между авторами. Что тут сказать? Криптоистория!

Теперь поглядим на уже имеющуюся криптоисторическую концепцию нашего века, какой она вырисовывается из произведений уже упомянутых авторов, в целом. Интересно и весьма показательно, что все упомянутые авторы, не сговариваясь (ни один не знал о замыслах коллег), положили в основу своих произведений одну и ту же идею.

Идея эта очевидна. Отечественная история XX столетия, какой мы ее учили (и писали!) еще совсем недавно, замифологизированная до полного неправдоподобия, вызывала протест у любого мыслящего и честного человека. Усилиями нескольких поколений историков КПСС и прочей интеллектуальной «обслуги» была создана до омерзения лживая «альтернативка», которую нам предлагали считать подлинной историей России и СССР. Так и хотелось сказать: «Не верю!»

Что и было сказано.

Книги Звягинцева, Валентинова и Лазарчука с Успенским исходят из того, что события отечественной истории XX века имели, во-первых, совершенно иные предпосылки, чем нам пытались объяснить номенклатурные Плутархи, а во-вторых, происходили не совсем так, как рассказывалось, — или совсем не так. Таким образом, критерий криптоистории полностью выдержан, ибо никто из авторов не оспаривает конечный результат чудовищных экспериментов, производимых некими силами над страной и народом. В итоге же каждый из авторов создал свою криптоисторическую концепцию отечественной истории XX века.

Звягинцев в своих книгах исходил из предположения, что Земля в целом и Россия в частности стали ареной борьбы двух инопланетных сверхцивилизаций, для которых люди — всего лишь пешки в подобной «игре королей».

Валентинов предположил, что в ход человеческой истории вмешались иные разумные существа Земли — представители нечеловеческой (и дочеловеческой) цивилизации, упоминание о которой имеется в Библии (рассказ о потомках ангелов). Они искренне стремились помочь людям, но делали это руководствуясь своими, а не человеческими представлениями о прогрессе и счастье.

И наконец, Лазарчук с Успенским исходили из существования некой тайной организации, созданной еще много веков назад — человеческой, но пользовавшейся нечеловеческими знаниями.

Любопытны прямые сюжетные совпадения, возникшие не по авторской воле (еще раз подчеркну — все упомянутые книги писались авторами без знакомства с творчеством коллег). Например, «тибетская» линия у Лазарчука с Успенским и Валентинова или альтернативная история Гражданской войны (раздел страны между белыми и красными) у того же Валентинова и Звягинцева.

Таким образом, все авторы опирались на поставленную с ног на голову (а точнее, с головы на ноги), столь бурно обсуждавшуюся в недалеком прошлом идею «прогрессорства». Незачем напоминать, что само «прогрессорство», всесторонне проанализированное в книгах братьев Стругацких, было лишь слепком с многочисленных реальных теорий о построении всеобщего счастья, столь популярных в XX веке. В общем, некто покинул свою хату и пошел воевать, чтоб землю в России колхозам отдать.

В основе своей — не очень оригинально, но очень правдиво.

Конечно, все эти достаточно близкие трактовки «тайной» истории XX века имеют и существенные различия. Однако они определяются не концепциями авторов, а различным воплощением — сюжетным и, так сказать, тональным. Книги Звягинцева достаточно оптимистичны, его герои смело вступают в бой с всемогущими инопланетянами, всегда побеждая врага и «улучшая» историю если не в реальности, то в ее альтернативных вариантах. Лазарчук и Успенский смотрят на события с немалой долей иронии и черного юмора, переходящего порою в не менее черный стеб. Им интереснее само описание проблем, чем их решение. Наиболее пессимистичен Валентинов. Победы его героев — исключительно нравственные, ибо горстка храбрецов может задержать, но не победить всемогущего врага.

Характерным примером такого «тонального» различия является уже упомянутое описание альтернативной истории Гражданской войны у Звягинцева и Валентинова. У обоих авторов это происходит не в нашей, а в параллельной реальности, куда волею судеб попадают герои реальности существующей. У Звягинцева эта «альтернативка» становится центральной линией двух его книг, у Валентинова — лишь небольшим эпизодом. Сюжет внешне сходен. Герои из нашей реальности благодаря современным «секретным» технологиям начинают оказывать военно-техническую помощь Белому движению (у Звягинцева — летом 1920-го, у Валентинова — осенью 1919-го). Результат внешне сходен — юг России переходит под контроль белых, страна фактически делится на две части. Даже граница проходит сходно — у Звягинцева в районе Курска, у Валентинова — Орла. В боях участвуют современные танки, самолеты и «добровольцы» из нашей реальности. Но на этом сходство кончается. У Валентинова красные, в свою очередь, начинают получать подобную помощь, что приводит к резкому ужесточению кровопролития. Но не это главное. В варианте Звягинцева на юге России возникает процветающее буржуазно-демократическое государство, своеобразный гипертрофированный Остров Крым Аксенова, где сбываются все лучшие мечты о прекрасном будущем страны: порядок, благоденствие, свобода, внешнеполитическое могущество. Совсем иное у Валентинова. Вмешательство извне, «прогрессорство», неизбежно ведет не только к техническим и культурным заимствованиям из будущего, но и к заимствованиям идей. Белые, — чтобы победить, используют не только танки конца века, но и идеи тоталитарной диктатуры, создавая свой аналог ВЧК, концлагеря, готовя массовый террор. Вмешательство меняет историю, но опять-таки не принципиально. Вместо красного тоталитаризма России предстоит ощутить все прелести белого, а в перспективе, возможно, и коричневого. Такая перспектива приводит в ужас не только некоторых «прогрессоров», но и наиболее дальновидных и честных деятелей Белого движения. В данном случае Валентинов, как представляется, ближе если не к истине, то к законам криптоистории. Иные обстоятельства, но сходный результат — даже в альтернативной реальности.

Итак, некоторые окончательные выводы. В начале 90-х годов в нашей литературе стали популярны произведения жанра известного и прежде, но несколько подзабытого — криптоисторического. Отличие его от прочих жанров исторической фантастики заключалось в верности описания нашей «большой истории», однако причины и особенности ее событий излагались не в общепринято-историческом, а в фантастическом духе. Основным объектом изучения и описания для криптоисториков стала отечественная история XX века. Само это описание было, как указывалось выше, разным, а вот итог, увы, одним и тем же, ибо результаты «прогрессорства» для нашей бывшей страны к концу века стали очевидны всем. В этом смысле криптоистория куда менее оптимистична, чем альтернативная. Что поделать!

Тем же, кто посчитает все вышеизложенные точки зрения излишне фантастичными, можно посоветовать перелистать «Краткий курс» или незабвенный «серый» (во всех отношениях) учебник Пономарева. Перелистать — и решить, где и в чьих книгах больше логики и верного понимания нашей печальной истории.

Андрей Шмалько

Дино сапиенс

Тема: Динозавр разумный — человек-рептилия или иной вариант?

Содержание: Заметки об эволюции динозавров в фантастике.

Дорогие читатели, не сочтите этот подзаголовок старческой издевкой над научными работами. Дело в том, что перед вами — литературный вариант доклада, прочитанного на научном семинаре в рамках конвента «Звездный Мост», который регулярно проходит в Харькове (правда, не при Институте Чудаков, а при Харьковском национальном университете). По просьбе оргкомитета «Звездного Моста» и редакции издательства «Центрполиграф» я оставляю за кадром большую часть научной аргументации и ссылок на соответствующую литературу. Могу лишь заверить, что каждое из положений может быть уже сейчас аргументировано самым исчерпывающим образом.

Итак, разумный динозавр. Возможен ли такой вариант эволюции или это лишь фантастика? Надо сказать, что и с той, и с другой стороны был разработан по этому поводу целый ряд умозрительных моделей. Основной пик полемики выпал на те далекие десятилетия, когда родители большей части наших читателей только оканчивали школу, но и в последние годы эта тема регулярно поднимается в творчестве самых разных авторов, как отечественных, так и зарубежных. Так что вопрос, видимо, созрел.

Сразу скажу, что большинство вышеупомянутых моделей вызывает приступ неудержимого хохота своей анекдотической примитивностью. Подобно тому, как старые теоретики поиска внеземных цивилизаций стремились сделать человекоподобным любого разумного инопланетянина, так и разработчики динозавровой теории упорно придавали своему объекту человекоподобные черты: вертикальную ориентацию тела, заднюю (т. е. нижнюю) конечность с постановкой на всю ступню, по-человечески длинные «руки», рудиментарный или даже полностью утраченный хвост… Со всем этим комплексом причудливо и не совсем гармонично сочетались признаки завроидные: трехпалые конечности, вертикальный зрачок, иногда — чешуя, весьма часто — сохраняющие боевую функцию когти и зубы (хотя челюсти обычно укорочены почти до человеческого масштаба). Вообще, создается впечатление, что «динозавроделы» так и не смогли до конца определиться, от кого произошел их дино сапиенс: был ли его предком мелкий, шустрый, всеядный заврик ростом с кошку (типичный образец такого существа — компсогнатус) или раптор, т. е. активный хищник вроде дейнонихуса либо более известного благодаря М. Крайтону велоцераптора (ящер размером с леопарда и имеющий аналогичные наклонности). Вообще — то самый разумный из известных ящеров, заврорнитоид, т. е. «птицеящер», морфологически расположен в точности между ними — но кто о нем слышал?

Прежде всего попытаемся включить нашего сапиенса в мэйнстрим науки об эволюции динозавров, теперь уже хорошо развитой. В этом случае некоторые признаки отпадают, так сказать, автоматически. Например, вертикальное положение тела: при всей своей двуногости высокоразвитые динозавры корпус держали почти горизонтально. Выпрямляться в полный рост они могли без труда — примерно так же, как практически любой человек способен сделать «ласточку». Но естественным положением тела это все-таки назвать нельзя…

Если так, ни о каком исчезновении хвоста, равно как о стопоходящей походке и по-настоящему длинных руках не может быть и речи. Хотя будут они, скорее всего, именно трехпалыми: у динозавров цепкие, хваткие, подвижные передние лапы развивались именно в этом направлении, иногда даже переходя в фазу двупалости, как у гигантского тираннозавра или крохотного компсогнатуса, а то и становясь однопалыми, например у загадочного мононикуса. Скорее всего, дино сапиенс работал бы двумя руками одновременно: это мы с нашими пятипалыми руками, расположенными к тому же по бокам тела, а не спереди внизу, можем позволить себе некоторые независимые действия, а у него обе «ручки», видимо, образовывали бы единую систему, функционально аналогичную многопалому манипулятору, который вполне годится для точных и тонких действий. К тому же на помощь ему могли бы приходить гораздо более подвижные, чем у нас, челюсти. А раз так, то, хотя мозговая коробка, увеличившись, и сделает голову относительно человекоподобной, почти наверняка сохранится выступающая морда, придающая ее владельцу гротескно-жутковатый, с нашей точки зрения, вид.

В отличие от человека дино сапиенс мог бы также использовать для тонких операций, выполняемых руками, задние лапы. Большинство динозавров с легкостью могли почесать правой ногой левое ухо. Внутренний палец ноги завра, снабжен он режущим когтем или нет (у героев «Парка юрского периода» как раз снабжен), противопоставлен двум «ходовым» и обеспечивает хватательные функции. Полагаю, наш дино сапиенс мог бы управляться со своими конечностями примерно так же, как жертвы талидомида. Помните — скандально известный фармацевтический препарат, вызывавший врожденные уродства верхних конечностей у младенцев? Иные из них, с рождения имея недоразвитые руки, натренировали подвижность ножных суставов так, что ухитряются писать, рисовать, работать на компьютере… Возможно, разумный завроид каменного века (кто сказал, что у них сразу начнется космическая эра?) стрелял бы из лука, стоя на одной ноге: в другой ноге он сжимал бы этот самый лук, а тетиву натягивал обеими ручками одновременно.

Если бы наши предки не разминулись с динозаврами на многие миллионы лет, скорее всего, столкновение с расой дино сапиенс для нас вполне могло бы обернуться Апокалипсисом, тем более если бы разумные завроиды и впрямь происходили от каких-нибудь «саблекоготных» рапторов. Именно такой вариант предложил Крайтон, но в фильм он не вошел, а текст романа я, честно говоря, мог читать только под дулом скорчера. Гораздо симпатичней и экзотичней выглядит гаррисоновская трилогия об Эдеме — но она хоть и не совсем тривиальна, однако начисто лишена сколько-нибудь серьезной научной аргументации, из-за чего разработчик фантастической гипотезы вынужден героически преодолевать трудности, созданные им самим. Например, проблему холоднокровности, ибо она невозможна у высокоразвитых активных существ. Они просто обязаны быть теплокровными, поскольку дело вовсе не в определенной температуре тела, а в «однотемпературности», едином режиме работы всех органов, чего не так-то просто добиться холоднокровному организму.

Не стоит забывать и о мозге. Думается, у завроидов он должен был обладать совсем иными характеристиками, нежели человеческий, поскольку у них были задействованы совсем другие доли мозга, работали они иначе и в другом режиме, а отсюда может проистекать все, что угодно, от иной структуры общения и социальной системы до экстрасенсорных способностей!

Кстати, социальная структура обитателей Эдема являет собой причудливый гибрид «быта и нравов» муравьев и экзотических рептилий типа морских игуан. Вряд ли так могло быть на самом деле. Скорее всего, завроидная общественная организация проистекала бы из принципов построения взаимоотношений в птичьей стае, как человеческая происходит из обычаев обезьяньего стада. В результате динозавроиды (вспомним их «рапторную» свирепость и силу) не превратились бы в «медленную» биологическую цивилизацию наподобие всем известных леонидян. Скорее их общество исповедовало бы постулаты «цивилизации вервольфовичей» (имею в виду общественную модель, предложенную для своей страны аятоллой Жиринициным или Солженовским — что-то я стал путаться в именах древних феодалов). За неимением в меловом периоде Индийского океана им пришлось бы мыть коготки в Тихом, он как раз успел возникнуть к этому времени.

Мэйнстрим эволюции динозавров в фантастике почему-то не включает высокоразвитых «плавающих» видов. Гунганы из первого эпизода «Звездных войн» скорее не динозавры, а на удивление убедительно описанные амфибии. А как бы соблазнительно! Перемещения и ориентация в трехмерном пространстве способны очень сильно развить мозг — достаточно вспомнить дельфинов. Наземный же хищник, пусть даже высокоразвитый, всегда рискует стать жертвой собственных зубов и когтей, успешно теснящих его с магистрали универсального развития на торную, но узкую тропу специализации.

Но только ли океан может обеспечить «третье измерение»? Нет! Потому что оно открывается как вглубь, так и… ввысь. На деревья, на скалы. В пространство лазанья, карабканья, прыжков — «обезьяньих» (это уже как бы и про нас: прежде чем слезть с дерева, надо на него забраться) или «птичьих», скорее порхающих прыжков, чем собственно полета.

Многие наши писатели, включая и представленных в этом сборнике — не будем указывать пальцем, — затрагивали завроидную тематику. Но на одного пальцем указать все же придется, причем не осуждающе, а наоборот. Сергей Лукьяненко. Нет, не «Вечерняя беседа с господином чрезвычайным послом» — там явлен завроид слишком классической схемы. А ранняя вещь, в которой автор, кажется, и сам не заметил данных мотивов. «Рыцари сорока островов», описание инопланетян.

С авторской точки зрения, они, скорее, разумные птицы. Но — не летающие (это «утраченное умение»); но — с сохранившимися когтями на передних конечностях; но…

Это как раз наш контингент. Видимо, многие динозавры в той или иной степени были покрыты перьями, могли совершать длинные «порхающие» прыжки. Это умение можно и утратить. А вот тот, кто по-настоящему летал, даже лишившись перьев, ни когти не вернет, ни разумным не станет. У птиц настолько лимитирован вес, что увеличенный мозг — не для них; спустившись с неба, они могут вырасти — но так ли умен, допустим, страус? Во всяком случае, пришельцы Лукьяненко описаны не менее достоверно, чем уриане из «Богов войны» Ж. Клейна, вплоть до особенностей психики, которая делает их чужее всех Чужих. Этакие «вервольфовичи», нечто среднее между орлом и гигантским петухом — с соответствующими, чуждыми человеческим взглядами на проблемы контакта, войны и мира…

Вот такое могло быть. А возможно, было? Возможно, даже есть и сейчас? Что-то уж больно «завроиден» облик разного рода пилотов НЛО, начиная с Массачусетского… то есть Росуэллского инцидента!

Но это уже совсем другая история.

Айзек Бромберг

Requiem Одиссею Лаэртиду

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи;

Старца великого тень чую смущенной душой.

А. С. Пушкин

I. Introitus

Это не пьеса, это поэма — просто любовь: тысяча первое объяснение в любви. Казанове.

М. И. Цветаева

Неведомо по какой причине, но отчего-то при чтении книг Г. Л. Олди в душе всегда начинает звучать музыка. Может быть, потому, что многие произведения этого авторского дуэта напоминают оперу — величественный эпос с титаническими характерами и бурными страстями так и просится в основу либретто. Так, при чтении романа «Герой должен быть один» слышались звуки увертюры к опере М. И. Глинки «Руслан и Людмила» и марша из «Аиды» Д. Верди, «Рубежа» — хора евреев из «Набукко» того же автора, «Маг в Законе» — вообще смесь из «Боже, царя храни», «Дубинушки» и «Отцвели уж давно хризантемы в саду».

С первых же строк «Одиссея» зазвучала увертюра «Рассвет на Москве-реке» из оперы М. П. Мусоргского «Хованщина». Однако дальше ее постепенно сменили и вытеснили звуки моцартовского «Requiem» — «Вечный покой» (или лучше по-русски — «Вечная память»). Да, именно вечная Память. Это слово навязчивым рефреном звучит на протяжении всего романа, заставляя вновь и вновь возвращаться к отдельным вспышкам чужих воспоминаний, воскрешать из глубин сознания свои собственные.

Прошло более трех тысяч лет со времени, когда навечно успокоилась неугомонная душа Одиссея Лаэртида. И почти три тысячи с той поры, когда слепой аэд Гомер сложил свои вдохновенные песни о хитроумном муже. Так много. За это время столько воды утекло, столько родилось и умерло новых героев, государств, религий. Как писал Г. Р. Державин:

Река времен в своем стремленья

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы!

Вдохновенный певец Фелицы ошибся. Из правил всегда есть исключения. Так произошло и с Одиссеем. Царь маленькой Итаки продолжает привлекать любопытство, вызывать сочувствие, восхищение или негодование. Странник при жизни, он и после смерти остался вечным скитальцем, вновь и вновь то тут, то там возрождаясь к жизни вдохновением и воображением новых и новых прозаиков, поэтов, драматургов. Книга Г. Л. Олди «Одиссей, сын Лаэрта» — это не роман, это песня (вернее, двенадцать песен) — просто любовь: тысяча первое объяснение в любви Одиссею.

II. Kyrie

В мире горы есть и долины есть,

В мире хоры есть и низины есть,

В мире моры есть и лавины есть.

В мире боги есть и богини есть…

Горы сдвигать — людям ли?

Те орудуют. Ты? Орудие.

М. И. Цветаева

Похоже, что критики преждевременно похоронили цикл «Люди, боги и я», утверждая, что в «Нам здесь жить» Олди благополучно его завершили. «Одиссей» является несомненным продолжением названного цикла и в то же время сиквелом романа «Герой должен быть один». Хотя это и вполне самостоятельное произведение, но некоторыми нитями (мотивами, эпизодами да и духом, пафосом) оно связано с книгой о Геракле. Боги хотят завершить начатое — извести на земле последних представителей смешанной расы, имеющих «серебро в крови». По сути, своих детей и внуков, которые могли бы претендовать на места в сонме бессмертных. Но на Олимпе и без того тесно. И Глубокоуважаемые развязывают Троянскую войну, в мясорубке которой должны перемолоться потенциальные конкуренты. Очень больная тема для современности, когда мы являемся очевидцами гибели сотен вот таких же точно молодых и сильных ребят в жерновах бессмысленной бойни. И видим торжество небожителей-олигархов, греющих руки на чужой беде.

Олимпийцы у Олди выписаны вполне канонически. Именно такими их и представляешь. Прекрасными и бессердечными, абсолютно равнодушными к человеческим судьбам. «На меня ему смотреть, ясное дело, зазорно, — думает об Аполлоне Одиссей, — мимо щурится, поверх головы. Губы кривит с усталым презрением: надоело все презирать, а куда денешься? Скулы высокие, переносицы нет: прямой нос в одну линию со лбом. Кудри до плеч, плечи вразлет, осиная талия, узкие бедра — загляденье. Кифара и лук, лавр и дельфин». Что-то еще пытается сделать для людей неугомонный Гермий-Пустышка. Но с оглядкой. Вдруг, кто из старших увидит — беды не оберешься.

Примечательно, что в отличие от «Героя» в «Одиссее» Старшие не появляются. Мы только узнаем из уст младших богов о воле Зевса, о его отношении к тому или иному событию, о решениях сонма небожителей. Это и естественно. Ведь все эти желторотые одиссеи, менелаи, диомеды и в подметки не годятся могучему Алкиду. С ними управится и молодежь. И тем неожиданнее то, что едва-едва оперившиеся юнцы все же смеют дерзить богам. Знать, чувствуют они в себе какую-то неведомую олимпийцам силу. Ее же, эту Силу, чует в Одиссее и Эрот — сам олицетворение древней, еще от Хаоса полученной мощи. Видимо, не случайно он передает частицу своего умения рыжему наследнику басилевса Итаки. Умение это не раз придет на помощь Лаэртиду в трудную минуту.

И все же при чтении страниц, посвященных отношениям богов и людей, иногда испытываешь недоумение. Как-то трудно абстрагироваться от христианского представления о боге как о высшем разуме, всевидящем и всезнающем. Неужели богам не открыто грядущее, не ведомы сердца и помыслы людей, что они, как презренные торгаши, заключают с людьми сделки, договоры? Оказывается, уверяют Олди, не открыто и не ведомы. Глубокоуважаемые лишь немногим отличаются от людей. И никакие они не бессмертные. Просто живут несколько дольше, чем человек, и поэтому их уход в небытие не так заметен. Их даже можно ранить, а если с умом использовать яд лернейской гидры, то и…

В первой книге романа есть поразительная сцена, вызывающая довольно противоречивые чувства: торга Одиссея и Афины наутро после ночи их совместной любви.

«— Ты умница, милый, — повторила она, укрепляя узел на затылке. Грудь поднялась, вызывающе грозя небу темными, лиловыми сосками. — Я всегда знала: ты умница. На этот раз мне повезло. Ты все правильно понял — тогда, с этим дурацким посольством, я сперва было решила… а ты молодец. И папа говорит, что молодец, и мачеха; и даже дядя, хотя ты сильно подставил его внука… Ты хорошо поработал на Семью, милый…

Впервые я видел без преград, без дыма жертв и грозных знамений: до чего мы похожи! Одной крови; одной души. На их месте я тоже давно бы развелся, разошелся, сломал мост через пропасть, чтоб не шлялись туда-сюда, а если пропасти на самом деле нет создал бы ее, сотворил из ничего!.. Чтобы можно было только с обрыва разглядеть противоположный край: фигуры в дымке, неясные, внушающие трепет и ужас. И бездна пропасти, сама по себе зовущая встать на колени, на четвереньки, отползти назад, уткнув взгляд в камешки, терзающие ладони, ноги, сердце…»

Впервые так откровенно и так обыденно говорится о любви земного человека и богини. Но что это за любовь, если возлюбленная, не успев даже одеться, говорит о суетных делах? И требует от любимого, чтобы он способствовал уничтожению своих ближайших друзей, принес их в жертву олимпийцам, купив тем самым охранную грамоту для себя и, как полагает Одиссей, для своих родных.

III. Offertorium

Где здесь Восход?

И где — Закат?.

Смерч мчит, — миры крутя!

Не только головы, дитя,

Дитя, — миры летят!

М. И. Цветаева

Олди, решившись взять для романа хрестоматийно известный сюжет, сильно рисковали. Что нового можно сказать о Троянской войне и ее героях после Гомера и его многочисленных эпигонов? Перепевы не единожды читанного у других авторов, даже если сместить кое-какие акценты, кое-что подновить, никому не интересны. Открывая книгу под названием «Одиссей, сын Лаэрта», уже заранее ожидаешь детектива с наперед известным убийцей. Это как во времена классицизма, когда драматург брал общеизвестный сюжет, чтобы зритель не отвлекался на сопереживание героям, а вслушивался в то, что ему хотел сказать автор. Неужели Олди возжелали лавров Корнеля и Расина? Итак, что там они говорят о яблоке раздора, Троянском коне, Сцилле с Харибдой, циклопе, Цирцее и Калипсо? Сличим, так сказать, с оригиналом… Ан и просчитались. Роман-то на самом деле не об этом.

«Одиссей» — книга не столько о богах и их играх с людьми, сколько о поколении мальчишек семнадцати — двадцати лет, которых во имя великих замыслов бросили в огонь. Умирать. Ложиться перегноем под чужие зерна. А мальчишки оказались упрямыми. Они не захотели стать бессловесными жертвами, из которых кто-то возжелал сотворить гигантскую гекатомбу.

Авторы показывают своих героев до, во время и после Великой войны народов. Чувствуется что-то хемингуэевское, ремарковское в этой истории потерянного поколения, его возмужания, утраты им идеалов, розовых представлений о мире. Вся первая книга посвящена беззаботной юности будущих «шлемоблещущих» воинов, строящих воздушные замки, мечтающих о доблести, о подвигах, о славе. Оттого они все и воспринимаются в виде однородной массы. Нет-нет да и выделится крупным планом какое-то отдельное лицо: задумчиво-угрюмый Диомед, властолюбивый Агамемнон, грубоватый Аякс. Но это еще сырое тесто, из которого война будет выпекать хлеба.

Начиная с первой песни второй книги повествование резко сбивается с плавного, неторопливого ритма, который как-то убаюкивает, обволакивает негой, расслабляет в «Человеке номоса». Иначе и быть не могло. Ведь в «Человеке космоса» речь заходит о военных действиях. Вот тут многие из молодых греков действительно обретают индивидуальность, плоть и кровь. Военные будни в каждом из них проявляют подлинную сущность. Особенно четко это видно на примере Менелая. Неженка, размазня Менелай, желавший всех примирить и всем угодить, вдруг превращается в сурового и благородного мстителя за поруганную честь. За ним Дом, Семья, отеческие Алтари. Перед ним — Чужие, дерзнувшие разрушить тихий и светлый рай, в котором, как в коконе, пребывали молодые ахейцы.

Сильными и психологически достоверными показались и эпизоды, где говорится об Агамемноне. Буквально на полета страницах перед читателем проходит драма человека опустошенного и сломанного войной. Пастырем народов, подобным петуху, расправившему хвост и крылья, выглядит предводитель греков в начале второй книги «Одиссея». И постепенно в нем, как, впрочем, и во многих его друзьях-соперниках, образуется какой-то надлом, трещина. У Агамемнона опускаются руки, он ощущает на плечах тяжесть, которую не в силах нести. И словно бы гаснет, покорный Судьбе. Если вспомнить его дальнейшую судьбу, то становится отчасти понятным, почему микенский ванакт проиграл Эгисфу с Клитемнестрой. У него и без того уже омертвела душа и просто не осталось сил на борьбу с собственными домочадцами.

Пестрый калейдоскоп событий, где перемешаны воедино жизнь и смерть, подвиги и предательство, раздражает, мешает сосредоточиться. Нужно не один раз вчитываться в текст, возвращаться к предыдущим страницам, чтобы поймать ритм повествования, уследить за ходом сюжета.

Интересен прием, придуманный писателями для «военных» песен романа. Они уплотняют здесь временно-пространственную организацию книги. Если вспомнить традицию, то греки осаждали Трою десять лет. «Илиада» повествует о последнем, десятом годе войны. По любым меркам эта хронология вызывает сильные сомнения. Десять лет войны, десять лет скитаний Одиссея, да сколько-то времени заняла подготовка к военным действиям. Ведь армии и флоты не соберешь за пару месяцев. А сколько же лет было хотя бы Телемаку, когда его отец вернулся домой? Получается, что далеко за двадцать. То есть он и сам вполне уже мог стать царем Итаки. Но Гомер говорит, что сын Одиссея еще не вошел в мужской возраст, не был острижен. Так что же творилось со Временем в Троянскую войну?

Олди создают Кронов котел — величественный и жуткий образ. Для всех людей, варящихся в нем, время течет по-иному. За пределами котла проходит один отрезок времени, а в котле — другой. И поразительно, когда домой с войны возвращаются не сорокалетние мужи, убеленные сединами, а двадцатипятилетние парни. И видят своих постаревших жен и взрослых детей. И тогда наступает пора новых жертв. Кто-то, как Диомед, решительно порывает со всем, что его связывает с прошлой, мирной жизнью, жертвуя венцом и державой. Кто-то, как Агамемнон, падает от предательского удара. Кто-то, как Менелай, отправляется искать себе чести и славы в чужих краях. Жизнь героев Троянской войны не может вернуться в прежнее русло.

Итак, боги все-таки победили? Жертвы принесены и приняты? Вот он, древнегреческий стук Рока, от которого не убежать. А как бы хотелось. Вспомним наркотические видения Одиссея, вызванные чудо-лотосом. В них рождаются своего рода альтернативные истории: Агамемнон не убит, Диомед, Идоменей и Менелай благополучно (?) возвращают себе свои царства. Еще одна порция золотого лотоса — и не будет никакой Троянской войны. Заманчиво. Но Рок, Судьба, самое Жизнь неумолимы. И остается лишь Память сердца, позволяющая вновь и вновь возвращаться к тому, что сердцу мило.

IV. Sanctus

Вепревержец, пей и славь

С нами мчащуюся — мчимую —

Юность невозвратимую!

Пьян виноград.

Вепрь нарасхват.

Долго ли млад?

Вспомни!

М. И. Цветаева

«Темно и скромно происхождение нашего героя», — писал о Павле Ивановиче Чичикове автор «Мертвых душ». А что известно из первоисточников о детстве и юности Одиссея? Очень немногое. Поэтому почти вся первая книга — плод чистой фантазии Олди. Это своего рода художественная реконструкция биографии конкретного полулегендарного лица. Реконструкция блестящая, потрясающая глубиной проникновения в исторический материал и психологию людей прошлого. «Человек номоса» — это даже не мифология, а чисто исторический роман.

Уже стало нарицательным «хитроумие» Одиссея. Но как, в каких условиях формировался его характер? Кто учил Лаэртида разбираться в людях, находить выход из критических ситуаций? На все эти и еще множество других вопросов и отвечают романисты в первой части своей «Одиссеи». Она хорошо вписывается в традиции русской классической литературы, давшей образцы такого рода прозы. «Детские годы Багрова-внука» С. Аксакова, «Детство», «Отрочество», «Юность» Л. Толстого, «Детство» М. Горького. Это один маяк, на который, вероятно, ориентировались Олди. С другой стороны, вспоминаются превосходные романы Л. Воронковой, которыми мы зачитывались в середине 60-х: «Юность Александра», «След огненной жизни», «Герой Саламина». «Человек номоса» из этого же ряда. Олди практически впервые написали книгу для детей и юношества. Простую (ни в коем случае не примитивную, а очень понятную, близкую по духу каждому мальчишке), романтически возвышенную, берущую за душу.

Перед читателем возникает не застывший в бронзе или мраморе герой с сурово насупленными бровями, а живой и понятный рыжий мальчишка, дерущийся с соседской ребятней, мечтающий о великих делах. А вокруг сверстники и взрослые. И каждый преподает юному Одиссею какой-либо из уроков жизни, которые авторы называют «взрослыми детскими играми». Дядя Алким дает ему наглядные примеры стратегии и тактики. Нянька Эвриклея знакомит с премудростями древних жрецов Та-Кемета, откуда она родом. А вокруг Итаки бушует море, в котором курсируют корабли пирата Лаэрта, обучающего наследника искусству управления государством и финансами. И природа, пьянящий горный воздух и щедрое солнце, которые золотят и закаляют кожу. «Луна панцирной бляхой выпятилась в просвет между облаками. Ясное дело, днем этих облаков зови, не дозовешься, а ночью, когда и без них прохладно, — ишь набежали! Ночная птица взахлеб кричала над лесистым Нейоном, жалуясь на одиночество, и вопли кликуши неслись вдоль изрезанного бухтами побережья Итаки, дальше, дальше… а что там, дальше? Ничего. Иногда рыжему сорванцу казалось: дальше действительно нет ничего и никого. Взрослые только обманывают, будто есть. Седой Океан струится вокруг Итаки, ограничивая мир; по вечерам можно видеть, как на горизонте клубятся пряди древней бороды». И еще нехитрые детские радости и мелкие обиды. Все как в нормальном обычном детстве.

Можно выделить несколько ключевых моментов в становлении Одиссея как личности. Это прежде всего сооружение первого кенотафа, когда Лаэртид вступает в непосредственные отношения с запредельным миром. Какое-то духовное прозрение снисходит на мальчугана, вызывая сотрясение, ломку пространства вокруг него, окружая некоей сакральной аурой. Не случайно рядом с ним появляется Старик, ставший для Одиссея зеркалом души. Закономерно и появление в жизни юного басиленка (экое вкусное слово) нового учителя — лучника Эрота. Именно он впервые открывает юноше простые истины: оказывается, нужно просто любить все вокруг. И тогда любые преграды и препятствия становятся преодолимыми.

Следующий судьбоносный момент в жизни Одиссея — его Преображение. Вместо полудурка пастуха гостям Лаэрта является во всем блеске и величии наследник престола Итаки. Этакая древнегреческая Золушка. Таким образом, герой взрослеет, переступает грань, отделяющую подростка от зрелого юноши, уже почти мужчины, каковым его, по нашему мнению, делает любовь к Афине. Богиня тоже дает ему уроки. Нужно ли для того, чтобы иметь плотскую связь с небожителем, обладать выдающимися данными? Олди почти не упоминают о мужских достоинствах Одиссея. Да, вероятно, не в них главный секрет. А все в том же сакральном пространстве, ауре, делающей Лаэртида богоравным, т. е. равным, подобным богу.

Интересен образный ряд, с которым для Одиссея ассоциируется Афина: сова, олива, крепость — мудрость, мир, война. Те поприща, на которых прославился сам хитроумный муж. Так кто кому дает силы, кто от кого набирается энергии? Чрезвычайно удачным в развитии данной темы показался эпизод, когда герой пытается восстановить справедливость, попранную, по его мнению, Парисом в разрешении дела с яблоком раздора. Пребывая с миссией в Трое, Одиссей возлагает такой же плод к ногам изображения Афины:

«— Возьми, маленькая…

Он сунул руку за пазуху. Достал яблоко, купленное загодя на рынке. Краснобокое, глянцевое. Самое большое, какое только нашлось. Ногтем нацарапал, взрезая кожицу: „Прекраснейшей“. Положил на алтарь. Деревянный идол долго смотрел вслед рыжему, и капли сырости текли по грубо вырезанному лицу».

А завтра была война…

И еще раз мы возвращаемся в светлый мир юности — в пятой песне второй книги, где главным действующим лицом выступает сын Одиссея Телемак. Где, у кого подсмотрели молодые писатели, которым, к счастью, не привелось самим пройти через горнило войны, эту неизбывную тоску паренька, выросшего в отсутствие ушедшего на фронт отца? Ритм повествования в этой песне резко отличается и от того, в котором написаны «военные» главы, и даже от ритмики внешне похожей первой книги. «Герой не должен быть один» несколько выпадает из общей тональности «Одиссеи», поскольку здесь нет ни одного из типов повествования, с которыми мы сталкивались в предыдущих разделах романа. Пятая песня полностью написана от лица всеведущего автора, в намеренно реалистической манере. На наш взгляд, это серьезная заявка на третью часть — «Телемахиду». Это уже новая реальность, новая Итака, подчеркивают Олди. Земля, покинутая богами, на которой уже почти нет места для чуда, волшебства.

И все-таки чудо происходит. Не могло не произойти. Уж слишком пламенным было желание Телемака встретиться с отцом, обрести опору и защиту. И именно так, как описано в романе, и должна была состояться эта встреча. В минуту смертельной опасности, когда юный басиленок и горстка преданных ему слуг готовились к своему первому и последнему морскому сражению, «туман подступил вплотную. Окутал, спеленал; голоса звучали глухо, даже плеск волн изменился. В мутных прядях, струящихся над водой, кое-где пробился тайный, жгучий оттенок рыжины, смутной дорогой убегая прочь. Будто серебро сошло с ума, вздумав ржаветь подобно драгоценному железу, или старческая седина повернула время вспять, полыхнув давно забытым огнем юности. Или белки глаз налились кровью… Козопас бросил быстрый взгляд на щенка, в предчувствии резни еще не понимая: что происходит. Ну, засмейся! засмейся, сопляк! Чтобы проще было уходить, оскалься за миг до смерти! Но щенок не смотрел на сандалию хитроумного козопаса. Щенок смотрел на Запад. В Океан, откуда не возвращаются. И чутье, никогда не подводившее хозяина, обварило Меланфия жаром опасности. Туман вокруг кипел парусами…».

Но затем, когда первые восторги и впечатления от столь долго ожидавшегося возвращения отца-фронтовика улягутся, наступит неизбежное время вопросов и ответов — взаимных убийц. И одним из первых вопросов будет: «Папа, а ты убивал там, на войне?»

V. Agnus dei

Любят — думаете? Нет, рубят

Так! нет — губят! нет — жилы рвут!

О, как мало и плохо любят!

Любят, рубят — единый звук

Мертвенный!

М. И. Цветаева

Агнцы для заклания, т. е. жертвы самого Одиссея — это одна из самых скользких тем романа. Паламед — Ахиллес — Аякс — женихи Пенелопы. Как объяснить цепь преступлений главного героя? Ведь убийство, чем его ни мотивируй, все равно остается убийством, деянием аморальным. Ну разве что на войне, для спасения собственной жизни и жизни соратников по оружию. А если речь идет об отнятии этого драгоценного дара именно у соратников? Чем, спрашивается, лучше Одиссей того же Неоптолема, осуждаемого Лаэртидом за излишние зверства, учиненные сыном Ахилла в Трое?

Прежде всего следует выяснить, положительный ли герой Одиссей. Если проследить развитие этого образа в первой книге романа, то позитивность его не вызывает сомнений. Со второй книгой сложнее. На наш взгляд, уже в конце «Человека номоса», когда Лаэртид идет на сделку с богами и переступает через собственное «я», в нем усиливается раздвоение, к которому он был склонен еще с детства (как, впрочем, и многие из имеющих «золото» и «серебро» в крови). Доброе начало в царе Итаки временно засыпает. Просыпается безумие, звериная жажда сохранить собственную шкуру. В этой борьбе за выживание все средства хороши. Особенно если знаешь, что главное средство — Любовь. Любовь и смерть — извечные антагонисты, идущие рука об руку.

И кого уничтожает Одиссей-Зверь? Паламеда, едва не убившего новорожденного Телемака, чтобы принудить его отца отправиться под Трою. Думается, не только зверю свойственно мстить за обиды, нанесенные его зверенышу. Ахиллеса? Но ведь он даже не человек, а киборг-убийца, созданный на погибель роду человеческому. (Кстати, очень неожиданная и неординарная трактовка известного литературного образа.) Сошедшего с ума Аякса? Да его безумие могло принести ахейцам столько бед, что совершенно необходимо было унять разбушевавшегося гиганта.

В истреблении кучки перепуганных юнцов-женихов также повинна звериная ипостась Лаэртида, лишь на время приглушенная наркотическим золотым лотосом. Вернувшись домой с охоты, Зверь обнаруживает, что в принадлежащем ему лежбище обосновались чужаки, обижающие его подругу и детеныша. Такой наглости он вытерпеть не в состоянии и учиняет кровавую бойню. С любовью и за любовь…

Сколько жертв, сколько крови! Тем болезненнее возвращение Одиссея к самому себе. Пробуждение из беспамятства к здравой Памяти. «Память ты, моя память!»

VI. Libera me

Есть от памяти дивный

У Фиванца напиток:

Здесь меняющий в где-то,

Быть меняющий в плыть…

М. И. Цветаева

Память человеческая очень избирательна. По сути, мы помним лишь то, чем постоянно пользуемся. От прочего остаются лишь какие-то отдельные обрывки, разрозненные картинки. Если бы человеку вдруг открылось все то, что хранится в закоулках его памяти, он не выдержал бы такого стресса, такой эмоционально-психологической нагрузки.

Одиссей в романе Олди помнит практически все. Представив себе такое, невольно содрогаешься от сознания той тяжести, которая бременем лежит на душе этого человека. Не здесь ли та епитимья, наложенная авторами на своего героя? Память неистребимой осой назойливо жужжит в ушах Лаэртида, вновь и вновь возвращая его к пережитому, заставляя анализировать и каяться.

В «Одиссее, сыне Лаэрта» четко выделяются три основных типа повествования. От лица Одиссея преклонных лет, отстраненно смотрящего на себя самого — ребенка, юношу, взрослого человека. От лица Лаэртида — непосредственного участника сиюминутных событий, происходящих в конкретный, уже как бы канувший в Лету момент, и в то же время протекающих здесь и сейчас. И наконец, от лица всеведущих авторов, имеющих возможность оценивать и того, и другого Одиссея, а также вести повествование, выпадающее из основного хронотопа произведения. Такой подход, в отличие от рассказа только от первого лица, избранного, например, А. Валентиновым в «Диомеде», позволяет увидеть главного героя со всех сторон. Можно более свободно говорить о его портретных данных, одежде, вкусах, привычках.

Этот же прием не дает Одиссею окончательно превратиться в глазах читателя в чудовище, кровожадного и циничного монстра, деградировавшего до единственного животного инстинкта самосохранения. Мы понимаем, что он болен, что он не хотел совершать неблаговидных деяний, но не мог не обагрять руки кровью. Одиссей — такая же жертва этой бессмысленной войны, как и все прочие его товарищи. И не Лаэртидова беда, что из всей нормальной, т. е. довоенной жизни Память наиболее ярко и четко сохранила картинку его маленького рая, его Итаки, куда он стремится вернуться любой ценой.

VII. In paradisum

Но и с калужского холма

Мне открывалася она —

Даль — тридевятая земля!

Чужбина, родина моя!.

Даль, прирожденная, как боль,

Настолько родина и столь

Рок, что повсюду, через всю

Даль — всю ее с собой несу!

Даль, отдалившая мне близь,

Даль, говорящая: «Вернись

Домой!» Со всех — до горних звезд —

Меня снимающая мест!

М. И. Цветаева

Собственно, в «Одиссее» не один, а два рая — подлинный и мнимый. По пути домой Скиталец оказывается на острове лотофагов, где ему предлагают эрзац-рай. Выше уже упоминалось о тех необыкновенных и чудесных возможностях, которые давал золотой лотос тем, кто его вкушал. Путешествие в альтернативные миры, где можно исправить прошлое и скорректировать настоящее и будущее. Возможность общаться с героями иных номосов. Так, в одном из сновидений (?) Одиссей лицом к лицу сталкивается с самим Моисеем во время Исхода. Троянская война произвела разрыв в космосе, спровоцировала переплетение различных миров-номосов. Со своей стороны, Исход сопровождался точно таким же разрывом линейных пространственно-временных отношений. Может быть, эта встреча и всколыхнула в душе Лаэртида новую волну ностальгии. Ведь Моисей тоже спешил на историческую родину. Но в отличие от Одиссея ему так и не удалось вернуться в Землю обетованную.

А Странник все же вернулся. Но рай неожиданно отторгает блудного сына. Его не принимают жена, близкие, дети. Потому что Одиссей и Итака живут в различных временных плоскостях. Итака состарилась, а Лаэртид нет. Оттого и Пенелопа «узнает» мужа не в молодом Одиссее, а в пожилом Протесилае. Скиталец привез с собой весь груз пережитого — вино, которое не под силу удержать старым мехам. Тогда герой строит свой последний кенотаф. Для самого себя. История замыкается в кольцо. Одиссей хоронит прошлое: богов, войну, жертв своего гнева, Память. И, вновь обретая цельность и истинный облик, наконец-то возвращается Домой, в свой выстраданный Рай.

«Женщина открыла глаза. Это сон, подумала она. Это верный, как судьба, сон: иногда страшный, но в целом привычный. Понадобилась целая минута, чтобы понять: она уже проснулась.

— Ты вернулся, рыжий, — тихо сказала Пенелопа».

Requiem aeternam. Вечный Покой тебе, Одиссей. Ты его заслужил.

Игорь Черный

Горизонты оружия

(«ликбез» для фантастов и не только для них)[8]

Звенят клинки

Рубились, неловко отмахивая скованной доспехами рукой, звенели граненым лезвием по латам противника, старались ударить под мышку, метили тонко оттянутым лезвием ткнуть сквозь погнувшуюся решетку глухого забрала.

С. Логинов. Быль о сказочном звере

Высверк стали со свистом рассек воздух, и еще раз — слева, справа; кособоко валится наземь разрубленный до седла кочевник в мохнатом малахае-треухе, так и не успевший достать кривой саблей обманчиво неповоротливого гиганта, беловолосого гуля-людоеда. Становится тесно, он едва успевает рубить фигуры в удушливой пелене — рубить коротко, почти без замаха, ворочаясь в седле поднятым медведем-шатуном, снося подставленную под удар саблю вместе с частью плеча, отсекая бестолково топорщившиеся железом руки. Кажется, он что-то кричал, когда очередной клинок, устремившийся к нему, легко переломился в выгнутом бараньими рогами захватнике эспадона…

Г. Л. Олди. Дайте им умереть

…Борода вилами, по черной кирасе гуляют кровавые отблески, на шляпе шевелятся, точно живые, большие красные перья, в руках гигантский двуручный меч, поперек обширного брюха на поясе катценбальгер,

Е. Хаецкая. Мракобес

Богатырь и до того был из первых поединщиков в дружине, знал всякие приемы — и «щелчок с довеском», и «на здоровьице», и «как свиньи спят», и «громовой поцелуй», требовавший огромной силы, и «поминай как звали», и даже редкий по сложности и смертоубийственности «стой там — иди сюда». Но все они не шли ни в какое сравнение с тем, что показал дед Беломор. А всего-то повернул Жихареву руку каким-то совсем не годящимся в бою образом, так никто сроду и меч-то не держал, и правый бок остался открытым, а вот поди ж ты, как ни крути — нет спасения от этого удара.

М. Успенский. Там, где нас нет

Седой воин останавливается у алтаря и не протягивает, а бросает в пламя, прямо поперек чаши, громадный меч, рукоять которого лишь вполовину короче лезвия, лезвие же — почти по грудь взрослому мужчине. Воин шел, держа его на плече.

Л. Вершинин. Возвращение короля

— Давно бы так! — сказал барон и выволок из ножен огромный двуручный меч. <…>

Широкое лезвие зловеще шелестело, описывая сверкающие круги над головой барона. Барон поражал воображение. Было в нем что-то от грузового вертолета с винтом на холостом ходу.

А. и Б. Стругацкие. Трудно быть богом

Итак, двуручный меч. Начнем именно с этого оружия, раз оно так по сердцу писателям (честное слово, не специально цитаты подбирал!). Большинство перечисленных авторов, да и читатели — кроме разве что самых юных — впервые знакомились с ним, скорее всего, на страницах романа «Трудно быть богом». Что ж, как сказал классик, все мы вышли из ножен барона Пампы. Потому и орудуем им «по-памповски», описывая широкие круги и зловеще шелестя, да еще чтоб длина за 2 метра, а вес свыше 20 кило. С величайшим уважением относясь к барону и его создателям, все же попытаемся отделить мух от котлет, а меч — от вертолета.

Разумеется, не всякий меч, за рукоять которого можно взяться обеими руками, суть двуручник. Основных типов подлинно двуручных мечей минимум четыре, даже если не включать в их число переходный вариант типа «бастард». А включать его надо, потому что название некорректно, ибо это не «внебрачная помесь» простого меча с лордом-двуручником, а скорее исходный образец: лишенный ряда фамильных черт предок, доживший до времен потомков. Длина самого большого (но не самого тяжелого) из известных мне двуручных мечей — чуть более 196 сантиметров, в среднем же на 10–20 сантиметров короче. В руках я их держал, каюсь, считанные единицы, видел — несколько сотен, но данные имею о гораздо большем количестве.

Фотографию самого тяжелого двуручника (правда, с неправильной датой изготовления) читатели могут найти на семнадцатой странице скверной научпоп-фэнтези «Доспехи и оружие» издательства «Росмэн», серия «Очевидец». Там сказано, что весил этот меч 7 килограммов и, будучи слишком тяжел для боя, использовался исключительно как парадное оружие. Реально весит он все-таки немного меньше 7 килограммов (все равно это килограмма на два тяжелее, чем боевой), для боя, безусловно, пригоден слабо — скверный металл, минимальная проработка рабочих участков и явно прижизненный неухоженный вид; для парада, по тем же причинам, вообще не предназначен. Скорее всего, это — учебный образец, меч-тренажер. Потому он и утяжелен. А 20-килограммовые монстры появились уже в XIX веке. Эти декоративно-коллекционные экземпляры изготовлялись пронырливыми умельцами специально для тогдашних аналогов «новых русских», которых и в Европе хватало.

Ножен у двуручных мечей нет (хотя бывают «футляры», не прикрепленные к поясу или портупее). В ножнах носили разве что бастарды, а их огромными не назовешь. Впрочем, размер — вещь условная: большой бастард имел длину под 1,5 метра, маленький эспадон — немногим за 1,5 метра. Классический двуручный меч — это все же эспадон. Носили его «в голом виде» на плече или слева под мышкой, придерживая большим пальцем за специальное кольцо на рукояти. Из такого положения эспадон было очень легко перевести в боевую позицию: правой рукой — хват под крестовину, а левая тут же перехватывает за рукоять позади правой или за навершие.

Длина рукояти у эспадона редко превышала полметра, т. е. она была приблизительно втрое короче клинка. Впрочем, клинок за крестовиной специально притуплялся, иногда даже обтягивался кожей: это — риссадо, «пятка». Между ней и лезвиями — «усики» контргарда. Захватником контргард называть вряд ли можно: парировать удар он помогал хорошо, иногда сам предназначался для удара, а вот на заклинивание вражеского клинка был рассчитан редко, на перелом же — практически никогда. Заклинивание оружия осуществляли прежде всего кольцеобразные ловушки возле крестовины. Длина крестовины более 50 сантиметров встречалась в основном у коротких эспадонов, где именно перекрестье становилось главной «смысловой частью» оружия, позволяющей проводить атаки и задействовать эфес.

Таковы параметры двуручника. А как проходил бой с его использованием?

Прежде всего двуручный меч есть оружие скорее колюще-полосующее, чем рубящее. Вращать его по-памповски, как правило, не приходилось, а вот досылать в длинном выпаде, делать обводки, рассекать врагу бок или запястье на отдергивании — очень часто. Рубящие удары были крайне редки. Конечно, такой удар мог рассечь человека от макушки до аппендикса, мог расколоть даже латный доспех, особенно при удачном попадании в слабое место, но дистанция и темп боя препятствовали их широкому применению. В XVI веке (расцвет эспадонного фехтования), к примеру, дистанция была настолько велика, что, судя по ряду учебников, при схождении двух умелых бойцов вертикальный удар мог достать лишь ступню ноги противника, да и то если тот запоздал со сменой стойки. Кстати, «игра ног» в эспадонном фехтовании поистине виртуозна. Она вообще древнее клинковых защит — каковые, впрочем, эспадоном тоже осуществляются и преодолеваются виртуозно.

Положения эспадона в руках были очень многообразны, но редкостный рубящий удар по одиночному противнику наносился отвесно или, если в поперечном направлении, — строго в горизонтальной плоскости. По-самурайски, от левого плеча к правому бедру, эспадоном не рубили: у него была иная механика движений, другая инерция и сопротивление воздуха, он был много длиннее и тяжелее японской катаны. Впрочем, прорубаясь сквозь копейную стену, древки пик воин с эспадоном кроил под углом. В смертельной круговерти и неразберихе общевойскового боя доля рубящих ударов возрастала — как и для любого оружия: в таких условиях вообще растет доля «неклассических» приемов. Во всех других ситуациях если мы и видим бойца в широкой стойке, высоко возносящего над собой эспадон, — то имеется в виду скорее не размашистый удар, а смена позиции или «длинная» клинковая защита.

Каково же место таких меченосцев в отрядной схватке?

Некоторое количество всегда было сосредоточено в глубине пеших построений — на случай прорыва рядов врагом. Сопровождали они и командиров, являясь скорее не стражей (этот термин заставляет думать об оборонительной, церемониальной, а то и полицейской функции), а как бы отрядами командос. Ведь в тех условиях командир был не просто руководителем, а одним из самых активных участников сражения, вокруг которого были собраны наиболее умелые воины: со своей свитой он бросался в ключевые места схватки, развивая прорыв вражеской цепи или ликвидируя прорыв собственных боевых порядков противником…

Однако главную работу эспадон проделывал не в боевых рядах, а перед ними. Представьте: копьеносное построение, понемногу разгоняясь для таранного натиска, трусцой бежит на аналогичного противника — а с флангов, иногда даже перед фронтом рассыпным строем бегут отборные воины с эспадонами и в пехотных латах. Их задача — проделать брешь в пикинерском строю. Правда, перед вражеским строем бегут такие же «спецназовцы», так что иной раз меченосцам не удается добраться до вражеских рядов, иногда даже приходится отступить под защиту своих. Но если уж мечнику удается внедриться во вражескую линию, то он сносит несколько пик, порой добирается и до их владельцев, словом — разваливает первую шеренгу, словно шрапнельный заряд. Если он после этого не успел отойти на фланг, прежде чем вражеские ряды столкнулись, свои копейщики постараются его не задеть (они тоже отменно тренированы, так что даже сверхдлинную пику не просто держат перед собой, но и отслеживают цель), и ему придется рубиться в глубине вражеских рядов, ожидая, что пробитая им брешь вот-вот станет воротами для общего прорыва.

Итак, двуручный меч — оружие отрядное (хотя порой с ним выходили и на благородный поединок), оружие элитное. Как ни парадоксально такое сравнение, он представлял собой что-то вроде пулемета: один-два на взвод, несколько на роту, сложен в обращении, но без него невозможно было обойтись. Зачастую сражались им и рыцари, изредка даже неблагородные пехотинцы — но в таком случае это были матерые, высокооплачиваемые профессионалы, которым и латы были по средствам.

Впрочем, латы у таких ландскнехтов-мечников были специфические. Поножи обычно без наголенников, шлем чаще всего без забрала (необходимо иметь широкий обзор, видеть и врагов, и свой строй, отслеживая маневр). Вместо наплечников часто использовалась кольчужная пелерина особо плотного плетения. Насчет «неловкого отмахивания скованной доспехами рукой» — это, конечно, фантастика, но ловким оно бывало, лишь когда латы были «модельные», идеально пригнаны по фигуре. Ландскнехт такое мог себе позволить не всегда, потому плечевой пояс, где конструкция латного доспеха особенно сложна, порой защищали более архаичной броней.

Где еще был хорош двуручник? При обороне укреплений. Собственно, от «осадных» мечей XIV века он, видимо, и ведет свою родословную, окончательно сформировавшись к началу XV века (а не к середине, как порой утверждается) и просуществовав в качестве боевого оружия почти до конца XVII века. Фантасты временными рамками, конечно, не связаны, но все-таки двуручный меч даже в самом параллельном мире должен быть оружием «излета» классического средневековья, эпохи мощных доспехов, сложившихся школ фехтования, оформившейся как самостоятельная сила пехоты…

Применим ли двуручный меч в конном бою? В схватке «пеший против всадника» — да, в любой другой ситуации — нет! Ряд исследователей предполагали, что эспадон кавалеристы использовали как таранное копье: рукоять — под мышку, ладонь — на риссадо, клинок — вперед. Аз, грешный, и сам развил эту тему в ряде публикаций несколько лет назад, основываясь на французских миниатюрах времен Людовика XIII. Но миниатюра, как известно, миниатюрна — всех деталей не различишь. После более полного анализа источников выяснилось: это не меч держат как копье, это копье размером с меч — поздний церемониально-тренировочный отпрыск рыцарского копья, выполненный в стиле барокко. Оставшиеся от копейного щитка изукрашенные финтифлюшки создают впечатление мечевого контргарда. Некоторые боевые копья тоже эволюционировали в направлении эспадона — и по облику, и функционально, но это было оружие пехоты, и вообще о копьях — в другой раз.

Как орудовали эспадоном в ближней схватке? Ну, во-первых, он, как никакое другое оружие, позволял держать противника на расстоянии. Во-вторых, при ближнем схождении все типы двуручных мечей допускали разнообразнейшие перехваты: не только за «пятку», но и за лезвийный клинок! Разумеется, при наличии боевых перчаток со стальными «бортиками». В ряде учебников XV–XVI веков они не изображены, но ведь учебные бои проводились на затупленном оружии. Крайне необычно выглядят эти схватки: яблоко эфеса порой работает как булава, крестовина — как клевец, клинок используют в качестве рычага при болевом заломе… Проводя обезоруживающий зацеп рукоятью, лезвие вражеского меча прижимают к собственной шее (!). Впрочем, ничего удивительного — в бою она будет закрыта кольчатой пелериной, неуязвимой для полосующего движения, но на тренировке доспехов нет — и требуется знать эту специфику, чтобы понять суть этого и многих иных приемов.

Поэтому XVII век, с его редукцией доспехов, стал для эспадона роковым. В поздних учебниках хватов за клинок уже нет: ладонь его по-прежнему сопровождает и направляет, но лишь лежа на плоскости. Латные перчатки начали исчезать куда раньше, чем шлем и кираса…

Разумеется, такая техника схватки требовала серьезнейших навыков боевой борьбы — владения приемами обезоруживающими, опрокидывающими, болевыми, вообще знакомства со всеми атрибутами бескомпромиссно-жестокого боя, но… почти без ударов (латы!). Это тоже следует помнить, анализируя борцовские учебники той эпохи.

Применялся ли эспадон в паре с другим оружием? Да, с дротиком, сравнительно коротким (не длиннее двуручного меча) и массивным. Держали такое копьецо широким хватом вместе с двуручником; левая рука, придерживая дротик под наконечником, лежала на мечевом клинке — ну, это мы уже проходили. За несколько шагов до противника дротик в него метали и, если была нужда, тут же пускали в ход меч (зачастую даже не успев перехватить — эфесом вперед). Во всех остальных случаях для другого оружия потребовалась бы третья рука, лишь бастардом можно какое-то время биться, держа его не двуручным хватом. Эспадон одной рукой удерживали разве что для добивания поверженного противника (второй рукой этого противника иногда приходилось придерживать, если он был повержен не окончательно и дергался, мешая точно направить меч в щель доспехов). Конечно, на поясе мечника порой висел короткий клинок, а то и два, но это — как раз на случай утраты основного оружия…

Последний вопрос: насколько был остер двуручник? Ну, волос на воде он рубить явно не мог (это вообще поэтическая вольность из ирландских сказаний), но все-таки?

Полосующее оружие должно быть острым, хотя никогда эспадон не оттачивался, как катана. Однако контакт с латами, копейными древками и т. п. даром не проходил: в ходе сражения лезвия первозданную остроту теряли. Особенно это касалось последней трети клинка, самой «рабочей» — она у ряда сохранившихся экземпляров сильно изношена. Правда, все равно мало радости, когда таким вот лезвием — пусть и не бритвенно-острым, зазубренным — проведут с подтяжкой по неприкрытой доспехами части организма…

Был и другой вариант, реализованный в мече типа «фламберж» («пламенеющий»). Сам клинок, строго говоря, не «пламенеет» — это для малоразмерного оружия вроде криса; но вот лезвийная кромка у него действительно волнистая. Если рубить с подтягом, то такой край идеален для работы по мягкому — мягче железа — материалу: древку пики, кожаной броне (даже у высокооплачиваемых пехотинцев не всегда имелись латы), живому мясу — в последнем случае обеспечен еще и болевой шок. При попадании по латной пластине результат был хоть и не лучше, но и не хуже, чем у эспадона; а вот ремни доспешного крепления и матерчатую защиту, создающую «эффект свободно висящей ткани» — проклятие для прямого клинка, — фламберж рассекает успешно. Однако за его клинок, будь он свой или вражеский, даже в латных перчатках лучше не хвататься. Ладонная часть у таких перчаток кожаная,[9] а «бортики» от волнистого лезвия, особенно при подтяжке, не сберегут.

Вообще-то подобное лезвие позволялось иметь лишь двуручникам, да и то далеко не всегда. Все же у них оно в основном было предназначено для честной воинской работы, а не для нанесения «шоковых ран». С теми же, кто использовал волнистый меч другого типа или шпагу, попади они в плен, поступили бы так же, как поступали в ремарковском романе «На Западном фронте без перемен» с солдатами, штыки которых имели пильчатую спинку. Потому клинки такого типа предназначались главным образом для «гражданской самообороны» или… для дуэльного поединка (чтобы противник не хватался за клинок а-ля персонаж из голливудского фильма «Роб Рой»).

Наконец, самый последний вопрос: бытовали ли двуручники у нас?

Нет. Бастарды изредка проникали на славянские земли, но в боях, видимо, не применялись, играя роль эффектного, престижного, импортного «прикида». Те мечи, что обнаружены на нашей территории, не несут боевых меток. А эспадоны, фламбержи и пр. вообще не обнаружены, хотя теоретически могли попасть в районы, граничащие с Речью Посполитой (где они тоже были не очень в ходу, даже если Сенкевич считал иначе). Из-за татарского колорита войн XV–XVII веков пехоте у нас была традиционно отведена несколько иная роль.

Григорий Панченко

(Продолжение следует.)

Примечания

1

Масья — мать (жарг.).

2

Дулец — мужик (жарг.).

3

Полумеркоть — полночь (жарг.).

4

Юсы — деньги (жарг.).

5

Маз — приятель (жарг.).

6

Куреха — деревня (жарг.).

7

«Шаг влево, шаг вправо» — название романа Александра Громова, вышедшего два года назад. Роман этот, по сути, о том же: о невозможности выбора. (Примеч. рецензента.)

8

Продолжение. Начало в № 2.

9

Стальной она бывает в исключительных случаях, и как раз для мечевого боя металлические прикрытия малопригодны. (Примеч. авт.)

Content

Наша фантастика № 3:
ЗВЕЗДНЫЙ МОСТ-2001

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

ПРОЗА

Андрей Дашков ПРОПУСК

Владимир Васильев МОНАСТЫРЬ ЭСТЕБАН БЛАНКЕС

Антон Первушин КУКОЛЬНЫХ ДЕЛ МАСТЕРА, или ИСТОРИЯ КАРТОННОЙ ДУРИЛКИ

Александр Зорич КОРАБЛЬ СТРЕКОЗ

Сергей Лукьяненко ПОЕЗД В ТЕПЛЫЙ КРАЙ

Андрей Белянин

КАЗАК И ВЕДЬМА

ЦАРЕВНА

КАК ЧЕРТ С КАЗАКОМ В ШАХМАТЫ ИГРАЛ

Алексей Бессонов СКАЗКА СТРАСТИ

Алексей Калугин СИНДРОМ ЛАЗАРЯ

Василий Мидянин

ОН ГДЕ-ТО БЫЛ

СЕРДЦЕБЫК

Марина и Сергей Дяченко ХУТОР

Алексей Корепанов ИГРЫ НА ПЕСКЕ

Гинтас Иваницкас И ПРОЧЬ ГОНИ ВСЕ МОИ СНЫ…

Владимир Крыштелев ВТОРЖЕНИЕ

Григорий Панченко ПЕРЕМЕНА ЗНАКА

Любовь и Евгений Лукины ТЫ И НИКТО ДРУГОЙ

Дмитрий Скирюк ИВАН-ДУРИЛКА

Генри Лайон Олди

ЖИЗНЬ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

ХОАНГА

Юрий Белов ИЗВЕРГНУТЫЙ

Федор Чешко ЕСТЕСТВОЗНАНИЕ В МИРЕ АНГЕЛОВ

Юрий Столпер ЗВЕЗДЫ И ПОЛОСЫ

ИНТЕРВЬЮ ВЫПУСКА

Писателей должно быть двое

НОВАЯ ФАНТАСТИКА: РЕЦЕНЗИИ

Игра в метафизический бисер

Выхода нет

Дяченкам можно все!

Охота без НЛО

Кибербомж

Боги шутят

Второй шанс антропоморфа

История человечности от фантаста-историка

Ошибки нежной королевы

Влюбленные маги

КРИТИКА, ПУБЛИЦИСТИКА

Нечто о сущности криптоистории, или Незабываемый 1938-й

Дино сапиенс

Requiem Одиссею Лаэртиду

I. Introitus

II. Kyrie

III. Offertorium

IV. Sanctus

V. Agnus dei

VI. Libera me

VII. In paradisum

Горизонты оружия («ликбез» для фантастов и не только для них)

Звенят клинки

Примечания