Павел Шестаков

Самозванец

Факты и размышления

Вот уже четыре века подряд рубежные годы очередного столетия становятся судьбоносными для России. Три революции в нынешнем, нашествие двунадесяти языков в прошлом, петровские борения в восемнадцатом и, наконец, веком раньше — Смута определяли жизнь страны на многие десятки лет.

Подобного значения события неисчерпаемы как для историка, так и для литератора, ибо воплощают усилия миллионов. Однако, если ученого больше притягивает сумма усилий, результат и общие закономерности происходящего, то писателя чаще привлекают слагаемые, деятельность и судьбы определенных людей. Часто они парадоксальны, так как история, видимо, не склонна покровительствовать лучшим, тем, кто выходит на ее сцену, побуждаемый благом. Охотнее она опекает носителей зла. Что же это, рок? Скорее, объективная неизбежность. Ведь если негодяи не испытывают нравственных помех, их противникам приходится постоянно соотносить цель с допустимыми для ее достижения средствами. В результате характер входит в фатальное противоречие с обстоятельствами. Впрочем, говорят, что характер и есть судьба.

Самораскрытие личности в фокусе общественного катаклизма всегда захватывает, но ученый, увлеченный частным, рискует уклониться от главной цели — исследования процесса, не заметить за деревьями леса. Напротив, для литератора лес — деревья прежде всего, а потом уже «зеленый массив». Можно сказать, что дело историка обозреть лес с вертолета, писатель же стремится пройти его пешком, извилистыми тропами человеческих судеб.

Чтобы попасть в наш «массив», придется отправиться в самое начало XVII века, в густой, мало еще потревоженный людьми лес, по чащобам которого третий день пробираются четверо путников. Среди них тот, чей путь придется проследить особо.

Человек этот хорошо известен в нашей истории. Правда, под разными именами. Но какое бы ни называлось, неизменно рядом возникало слово «самозванец».

Есть смысл вдуматься в это слово, как и в сопредельные с ним.

Удаляясь от истоков, слова с течением времени «в привычку входят», теряя первоначальный, коренной смысл. Но то, что заложено при рождении, тлеет под пластами лет и внезапно вспыхивает, дождавшись своего часа. Сотни раз повторяя слово «больница», мало кто замечает его корень, пока печальные обстоятельства не заставляют осознать изначальную суть, прямую связь между словом и болью.

Смысл слова «самозванец» почти на поверхности. Это человек, который сам призвал или позвал себя на поприще, ему заказанное. В Древней Руси — а может быть, и сейчас? — подобная самодеятельность была не в чести. Даже незваного гостя сравнивали с врагом-татарином, да так, что гость оказывался хуже. Общественное мнение относилось к самозванцам с подозрением, и слово обрело осуждающий оттенок, хотя прямой его смысл и не содержит ничего предосудительного.

Еще более неприязненно для нашего уха слово «авантюрист». Часто в прошлом оно сопрягалось и с самозванством. Екатерина II называла княжну Тараканову авантюрьерой. Современный словарь толкует слово «авантюра» как приключение, рискованное начинание, дело, предпринятое без учета реальных сил и условий, отчего и обреченное на провал. Между тем восходящее к латыни французское «аван» означает просто «впереди». Авангардом, как известно, мы с уважением называем передовые части армии, с авангардизмом миримся, но авантюризм осуждаем. И все-таки в основе его — начинание, пусть и рискованное, но прежде всего начинание.

И, наконец, третье слово. Старинно русское, однако понятное сейчас меньше, чем иностранного происхождения — авантюрист. В официальных бумагах ту же Тараканову называли «всклепавшая на себя». Невольно вспоминается жаргонно-блатное «ну ты, не клепай!» Словарь разъясняет это слово так: «в простореч. — оговаривать кого-либо». Значит, всклепавшая на себя — оговорившая себя? Оклеветавшая? Не совсем. Снимем еще один слой, приблизимся к истоку. «Клепало: устар. — язык колокола». Из глубины веков теперь доносится не лживый шепот оговора, но набатный зов.

Три разных слова выбраны не случайно, они перекликаются в судьбе человека, позвавшего себя на рискованное и, как оказалось, безнадежное, обреченное на смерть начинание. Позвавшего громко, набатно. Именно так прозвучал в мае 1591 года в Угличе колокол, возвестивший о смерти младшего сына Ивана Грозного, царевича Дмитрия. Но до смерти царя Дмитрия оставалось еще ровно семнадцать лет, одних из самых драматичных в русской истории. И много раз за эти годы пронесется по Руси звон колоколов, радостных и тревожных.

Опустим, однако, пока первые десять лет, что прошли со дня угличского набата, и вернемся в лесную чащу. Миновали лета с 7099-го по 7109-е. Невольно хочется следовать этому старому летоисчислению. Ведь в нем не просто исторический колорит, оно отражает психологию людей, мыслящих категориями незыблемыми, изначальными, от сотворения мира! Ныне мы сдвинули эту точку отсчета далеко назад, в сущности в неопределенность, но как вести повседневный календарный счет на миллионы и миллиарды! Вот и стали отсчитывать от рождения не мира, а одного лишь человека, причем в обе стороны: от рождества Христова до бесконечности и от его же рождения до последнего дня собственной жизни. И хотя не сразу подсчитаешь, сколько же лет прожили Цезарь или Октавиан, привычка к новому счету укоренилась, и поэтому будем придерживаться более понятной нынешней хронологии.

Итак, год от сотворения мира 7110-й, он же от рождества Христова 1602-й. Снова весна. Но теперь не на Волге, в Угличе, а в стороне прямо противоположной, в юго-западной украйне — окраине Руси, на Десне, в самом южном из трех русских Новых городов, не в Великом, не в Нижнем, а в Северском Новгороде.

Сейчас это милый, окутанный романтикой маленький городок в черниговской глубинке. В начале XVII века — важный пограничный узел. С одной стороны, постоянно враждебная Речь Посполитая, польское государство, по привычке еще называемая русскими людьми Литвой. С другой — крымцы, ханство, пережившее Золотую Орду, Казань, Астрахань и Кучума, ныне дерзкий и опасный сателлит и форпост Оттоманской Порты. Между исламским миром и христианскими державами расположились ни на что не похожие воинские сообщества людей, не смирившихся с панским и боярским ярмом, — запорожское и донское казачества, то ли неуправляемые вассалы Польши и России, то ли разбойничьи гнезда в Диком поле.

Жить в таком окружении, разумеется, крайне опасно, и не зря земля эта получила у современников мрачноватое название «прежепогибшей украйны».

Конечно, там, где бренность временного земного существования столь очевидна, люди склонны держаться поближе к богу, находя приют и защиту в стенах монастырей, укрепленных островков, символов вечного в бушующем море беспощадной суетности. Один из них, Спасскую обитель в Новгороде-Северском, только что и покинули наши лесные путники. Они и сами лица духовные — монах-клирощанин, плешивый толстый поп и молодой дьякон, рыжеватый блондин с родинкой на лице и немного странным, вызывающим неосознанную тревогу, умным, но угрюмым взглядом.

Приняли путников в монастыре, как положено, гостеприимно, накормили, предоставили ночлег, предложили лошадей и провожатого-отрока — сопроводить до Путивля, куда, по словам духовных братьев, держат они свой путь.

Братья отправились с благодарностью, а заботливый хозяин-архимандрит зашел в оставленную келью, не позабыли ли гости чего из скромных пожитков?

Нет, не забыли.

Но на столе записка. Она, конечно, оставлена молодым блондином, потому что спутники его мало похожи на грамотеев.

Архимандрит подносит бумагу к глазам.

Верить ли им!

Вот строчки, которые он читает и перечитывает:

«Я, царевич Димитрий, сын Иоаннов, и не забуду твоей ласки, когда сяду на престол отца моего».

Бумага, как известно, документ, но эта — документ особый, почти манифест. Первое письменное обращение. И, конечно же, не к одному архимандриту.

Так он позвал себя…

Хочется сказать старороманным слогом — добрый старик пришел в трепет. Но мы не знаем, сколько лет было «старику» и принадлежал ли он к робкому десятку. А придумывать нет смысла, потому что все, о чем пойдет речь дальше, фантазию превосходит. В свое время Ф. М. Достоевский справедливо заметил, что писатель не может воображением превзойти действительность. В данном случае это особенно верно. Будем же следовать за самой жизнью, уважительно останавливаясь там, где она не позаботилась поведать своей тайны.

Пока архимандрит размышляет над запиской, не зная, как поступить (в итоге, по утверждению Н. М. Карамзина, «решился молчать»), путники удаляются от Новгорода.

Но не в сторону Путивля.

Верхом проехали они недолго. Едва скрылся за лесом город, братья съехались, переговорили вполголоса и объявили отроку, что решили продолжать путь пешком, как и подобает людям смиренным, божьим.

Что ж, слуга рад вернуться побыстрее.

Святые отцы благословляют отрока на прощанье.

Юноша нахлестывает лошадей, а путники, «провожатого от себя отбиша», меняют маршрут.

Поведет их теперь не монастырский отрок, а некто плохо известный нам человек, «отставной монах», которого С. М. Соловьев именует Пименом. По другим источникам, путники «в Новгородке Северском вождя добыша Ивашка Семенова и пойдоша на Стародуб». Впрочем, имя «вождя», то есть нового проводника, существенного значения не имеет. Гораздо важнее, куда ведет «отставной монах».

Если рассмотреть на карте местоположение трех городов, окажется, что Стародуб находится от Новгорода-Северского в прямо противоположном направлении, чем Путивль. Но не это главное. Главное, что Стародуб — город «порубежный», пограничный. Вблизи него четыреста лет назад, там, где ныне сходятся Брянская и Гомельская области, проходила граница государственная. Понятно, почему были обмануты архимандрит и его отрок. Путники запутывали следы, направляя возможный розыск и погоню в сторону Путивля. Но и этого казалось мало. Требовалось обсудить все до мелочей.

Хорошо сказано у старинного автора.

«Монахи же шествие творяху, и от солнечного жжения возседше под древом. Гришка открыл совет свой и рече…»

Так и видишь эту живописную группу, укрывшуюся от припекающих весенних лучей в тени зеленеющего дуба, а может быть, и вековой сосны, укрывшуюся от солнечных лучей и людского глаза.

Что же рече человек, названный Гришкой? Нетрудно сообразить — это тот рыжеватый, со странным хмурым взглядом, что только что подписался другим совсем именем.

— Вы слышали, братия, яко заставы по всей Северской стороне. Нас ради заставы сии. Да избежим сети, да пойдем чащею сею за рубеж.

Потом окажется, что слухи о заставах и страхе преувеличены. Но желания рисковать ни у кого, особенно у Григория, он же подписавшийся Димитрием, нет. Решено идти к рубежу по возможности скрытно, минуя Стародуб, «сквозь темныя леса и дебри». Увы, блестящая сцена «Корчма на литовской границе» всего лишь плод воображения, но не исторический факт…

Последний бросок к границе.

Странная это граница!

По обе ее стороны живет один и тот же народ, люди одного языка и религии. Разделило их татаро-монгольское разорение Восточной Европы. В результате половина Древней Руси оказалась под властью западного соседа, сначала Литовского великого княжества, а потом, по мере сближения и слияния Литвы и Польши — так называемой Речи Посполитой, в переводе — Республики, хотя во главе государства избираемый панством король. И вот уже много лет Республика ведет непрерывную в сущности войну с Московским государством. Задача наименьшая: удержать огромные владения на востоке — Белоруссию и большую часть теперешней Украины. Задача желанная: расширить земли короны за счет Смоленска, Вязьмы и, как мы теперь говорим, далее везде…

Война в этих краях вошла в кровь и разум. Стала повседневностью, бытом. Даже откладывая ненадолго оружие, обе стороны не помышляют об окончательном мире, бывают лишь временные передышки, перемирия. Вот и сейчас на границе межвоенное затишье. Но все-таки надежнее перейти ее «чащею».

«И пройдоша непроходимые дебри, и идоша три дня».

Наконец дебри сменяет светлый бор. Пахнет хвоей и медом. На поляне человек.

— Где мы? — в волнении спрашивает рыжеватый. — Что за край?

— Страна сия Белоруссия. Владеет ею король Жигмонт.

— А ты кто?

— Аз есмь бортник Якуб. А имение братов Николая и Яна Воловичей.

Не сговариваясь, путники преклоняют колени, принося «усердную благодарность небу за счастливое избежание всех опасностей…»

Отныне их путь безопасен.

Избитые подошвы мягко ступают по земле, покрытой податливой хвоей, и будто не было сухого морозного скрипа под каблуками на заснеженной московской улице в понедельник второй недели Великого поста…

Именно в тот зимний день бодро шагавшего Варварским крестцом священнослужителя Пафнутьева Боровского монастыря Варлаама Яцкого нагнал, чтобы вступить в разговор, молодой незнакомый монах.

Собственно, случайное знакомство духовных лиц прямо на улице было в ту пору вполне естественным. Мир был еще велик и населен не густо. Молчали радио и телевидение, не печатались газеты, а происходящее вокруг волновало не меньше, чем сегодня. Как правило, новый человек и знал что-нибудь новое, особенно человек бывалый, да еще если грамотный, да еще и по положению своему сведущий в тайнах не только земных, но и небесных. Так что двум доверенным слугам господним и в столичной суете в то особо насыщенное событиями, явными и потаенными, время начала века от рождения Христова семнадцатого, наверняка было с чем обратиться друг к другу. И, возможно, не только по случаю…

Оглянемся, однако, сначала вокруг, предоставив собеседникам время завязать знакомство, которому предстоит стать отнюдь не мимолетным.

Вокруг Москва.

Столица Руси уже большой город. В ней проживает двести тысяч человек. Для сравнения — в главном городе соперничающей Польши Кракове всего тридцать тысяч жителей. Нет у Москвы соперников и в отечестве. Сами понятия Русь и Московское государство часто совпадают. Рубежи государства, однако, гораздо теснее, чем сегодня, особенно на западе и юге. Ростова и Одессы, Ленинграда и Свердловска просто не существует, Киев и Минск за границей. Псков, Смоленск, Чернигов, Воронеж — порубежные города. Архангельск и Астрахань крайние точки страны, но на всем пространстве между ними живет не более шести миллионов подданных московского царя.

Близость враждебного пограничья определяет положение Москвы прежде всего как крепости. Защитные сооружения формируют архитектурный облик. Сердце города и главная цитадель — Кремль, обнесенный высокими кирпичными стенами, протянувшимися от башни к башне. Всех башен было восемнадцать, над ними еще не вознеслись островерхие декоративные шатры, башни выглядели приземистыми, хотя высота только стен доходила местами до восемнадцати метров при толщине свыше четырех. Вместе с зубцами-бойницами крепость производила грозное впечатление, казалась, да и была, сама целым укрепленным городом. Однако Кремль — лишь центр московской крепостной обороны. Меньше десяти лет назад завершилось строительство еще одной каменной примкнувшей к нему стены. Новая линия обороны выдвинулась вдоль нынешнего Бульварного кольца, внутри ее расположились Белый и Китай-город.

Здесь, в сердце, Москва уже обретает основы будущей неповторимой красоты. Среди белокаменных кремлевских соборов взметнулась позлащенная вершина Ивана Великого, не просто колокольня, не просто уникальная башня, но и главный наблюдательный пункт крепости. Высокое искусство вышло и за кремлевские стены. В середине века построен, а в конце обновлен и украшен Покровский собор на главной московской площади; «чудное дело» — называли современники храм Василия Блаженного.

Но в целом «белокаменная» — город деревянный. Удивительный город с причудливыми бочковыми и кубовыми тесовыми кровлями жилых зданий, церквей и кабаков раскинулся как внутри каменных стен, так и за ними, за пустошами, окружавшими стены во все тех же оборонительных целях. Этот внешний город в свою очередь окружен земляным валом и теперь уже деревянной стеной с причудливыми башнями. Таков внешний обод московской крепости, но и он не предел, за ним еще слободы — Кукуй, Немецкая, Хамовники, Стрелецкая за Москвой-рекой, многочисленные монастыри — тоже опорные боевые пункты, — заставы и села…

Конечно, дерево легко горит. Пожары в Москве — повседневность. Можно сказать, что к ним привыкли. Не без юмора звучит название сплошь деревянного района — Скородом. Дома тут легко горят, но и быстро восстанавливаются. К услугам застройщиков и погорельцев существует обширный строительный сервис — «всё для дома». На Лубянке, например, жилье продается в полуготовом виде, целыми срубами, сборными конструкциями, сказали бы мы сегодня…

Помимо дерева в городе много воды. Она необходима — наполняет крепостные рвы, движет мукомольные и пороховые мельницы, незаменима при пожарах. Но часто и мешает. Через речки, болотистые низины переброшены многочисленные пологие и высокие, горбатые и наклонные мосты и гати. Сырые улицы мостят бревнами, поверх покрывают досками. Еще одна особенность московских улиц — частые и крепкие ворота с решетками. «Решеточные сторожа» в любой момент готовы перекрыть движение, особенно во время пожара, чтобы оградить округу от огня, а погорельцев от грабителей, спешащих поживиться на пепелище.

Но и на перегороженных улицах бурлит жизнь. Помимо многочисленного трудового люда в городе обитает знать, бояре, люди служилые, духовенство, иноземцы, торговцы. Последние на каждом шагу. Москвичи много производят, завозят, продают и покупают. Говоря нынешним языком, ассортимент широк, спрос и предложение сбалансированы, торговля зачастую специализирована. О стройматериалах уже говорилось, у Спасской башни торгуют книгами, у Воскресенских ворот пряниками, на Всесвятском мосту красным товаром и пивом. Заморские товары не редкость. Однако разница в ценах с местными огромная. Пуд меда отечественного стоит меньше тридцати копеек, а привозного сахару до шести рублей пуд! Между прочим, это годовое жалованье стрельца.

Есть товары и много дороже. Кто же пьет заморское «ренское» по четырнадцати рублей бочка? Одевается в бархат по полтора рубля аршин? Вытирается «астрадамскими» полотенцами по рублю штука, покупает лимоны по три рубля за бочку? Ясно, эти потребители избранные. В целом их называют «начальными» людьми. О них еще пойдет речь. А пока отметим, что на сравнительно небольшой городской территории представлены все возможные контрасты эпохи.

Некоторые мирятся с ними. Другие пытаются ответить извечным стихийным протестом, противопоставляя всемогуществу богатства вседозволенность разбоя.

Разбой процветает. Можно даже сказать, что Москва находится в двойной обороне — и от врага внешнего, и от не признающих перемирий татей и разбойников. Внешнего врага всегда ждут, внутренний свирепствует еженощно. По утрам городская полиция, «земские ярыжки» подбирают по городу трупы ограбленных и убитых. Находят их на улицах, в речках и прудах. Недаром на мостах стоят кресты и часовни. Перейти мост в ночное время, не воззвав к всевышнему, крайне опрометчиво.

Конечно, и земная власть старается по мере сил.

«Которые разбойники говорили на себя в расспросе и с пыток и сказали: были на одном разбое, а на том разбое убийство или пожог был, и тех казнити смертию. А которые разбойники были на трех разбоях, а убийства и пожогу хотя и не было, и тех казнить смертию же».

Своеобразно действовал уголовный розыск. В поисках повинной головы на бойкие места в городе выводили скованных подследственных в масках, так называемых «языков», чтобы они узнавали и указывали сообщников среди прохожих…

Такова была жизнь. Шумна, суетлива и тревожна. Но над всеми повседневными тревогами царила одна общая — в государстве неблагополучно!

Почему? Ведь два уже царя — один блаженный, смирный, другой весь в заботах и усилиях наладить покой, тишину, порядок и изобилие сменили леденящего кровь Грозного.

Но нет покоя в душах людей.

Зато много предзнаменований. Недобрых, даже зловещих.

«Столпы огненные, ночью пылая на тверди, в своих быстрых движениях представляли битву воинств и красным цветом озаряли землю…»

Игра воображения?

А что сказать, если «в светлый полдень возсияла на небе комета, и мудрый старец объявил дьяку государственному Власьеву, что царству угрожает великая опасность»?

Власьев — человек действительно государственный, первое лицо во внешних сношениях, бывает за рубежом, пользуется доверием царей, впоследствии именно на нем остановит выбор Дмитрий, отправляя посольство в Польшу, чтобы Власьев привез оттуда будущую царицу, символически обвенчавшись с нею в присутствии короля в Краковском соборе. Не зря обеспокоенные люди обращались именно к нему.

Вот в какое время повстречались два духовных лица на московской улице.

Один из них Варлаам.

Тот, что нагнал его, назвался Григорием.

Григорий Отрепьев — дьякон Чудова монастыря.

Варлаам вроде бы постарше нового знакомца и возрастом, и саном. Но монастырь монастырю рознь. Чудов монастырь — не рядовой, а патриарший. Находился он в Кремле, рядом с царскими палатами. И Варлаам спрашивает с любопытством:

— Какое тебе до меня дело?

Ответ Григория:

— Хочу съехать с Москвы.

Вот так, просто и неожиданно.

Нет, не в самом предложении, — а новый знакомец не только делится планами, но предлагает Варлааму стать ему попутчиком, — не в этом неожиданность, хотя подобный разговор и звучит странно для современного уха. Уже сказано, что люди ждут недобрых событий. Почему же и не покинуть Москву, не дожидаясь грядущих бед? Но почему именно с Варлаамом? И какие основания у незнакомца, что он найдет отклик в толстом бодряке, которому, как кажется, везде живется неплохо? Что же это? Случайно возникшая симпатия к случайному прохожему? Но Варлаам не девушка, чтобы делать ему на улице рискованные предложения. И хотя впоследствии Варлаам и говорил о случайном знакомстве, не исключено, что для чудовского дьякона оно было поступком продуманным; Варлаам мог быть для Григория лицом не вовсе неизвестным, можно предположить, что он знал, кого догоняет, и знал, что предложение его найдет отклик…

И в самом деле…

— Куда же хочешь идти?

— Решился в дальний монастырь.

— Дальних монастырей много, — резонно замечает Варлаам.

Заметим, что само слово «дальний» его не смущает.

Мы привыкли связывать средневековье с неторопливым ритмом жизни, охотно противопоставляем ему нынешние стремительные темпы. Это немалое заблуждение. Если сделать поправку на отсутствие машинного транспорта и автоматической связи, окажется, что триста-четыреста лет назад люди в рамках своих потребностей и необходимостей жили, пожалуй, «быстрее», интенсивнее, чем живем мы. Раньше мужали, раньше и больше рожали, смолоду брали и несли бремя ответственности, увы, быстрее старели, но успевали многое. Всего пять лет строился храм Василия Блаженного, поразительно быстро одолевали сотни верст курьеры и почта, передвигались армии, даже пешие путники медленно, но поспешали. И решения приходили быстро.

И два монаха на московской улице, едва встретившись и обменявшись краткими сведениями друг о друге, уже по-деловому обсуждают мысль о дальнем походе.

— Дальних монастырей много…

— Слыхал я про Черниговский.

Это хитрость. Чернигов не цель, а лишь направление, в котором собрался Григорий. Но ему необходимо получше узнать настроение и намерения Варлаама.

Тот откровеннее. Бедный заштатный монастырь бывалого пройдоху привлекает мало.

— Если ты жил в Чудове у патриарха, в Чернигове тебе не привыкнуть.

Григорий ответом доволен и делает следующий, уже рискованный шаг.

— Тогда в Киев. В Печерский.

Но Киев за рубежом! Да не просто в ином, а во враждебном государстве, и намерение идти туда, конечно, подозрительно. Григорий поясняет:

— Там старцы многие души свои спасали.

Варлаам глядит, прищурив хитрые глазки. Спрашивает с усмешкой:

— Чем душу обременил в твои-то лета?

Григорий делится серьезно и доверительно.

— В Чудове у патриарха был я в великой славе, брал он меня с собою и в царскую Думу, но не хочется мне даже и слышать про земную славу и богатство. Хочу в Киев. Поживя там, пойдем во святой град Иерусалим ко гробу господню.

Для средневекового человека стремление поклониться святыням выше межгосударственных отношений. И все-таки…

— За рубеж идти трудно.

Да, Варлаам не рвется в опасный поход в Иерусалим; через магометанские владения, однако за рубеж его влечет, о чем, возможно, Григорию и известно. У корыстного монаха есть свой замысел, подсобрать у западных единоверцев денег на строительство храма. Не без выгоды, разумеется. Уже припасена и икона чудотворная — образ, богоматери.

Таков интерес Варлаама. Знать бы ему, что подняло в путь молодого дьякона, какова несовместимая разница в их целях! Но путь один, на юг, за рубеж.

— За рубеж идти трудно…

— Вовсе не трудно, — возражает и убеждает Григорий. — Государь наш взял мир с королем на двадцать два года. Теперь везде просто, застав нет.

На самом деле он боится застав. Но расчет и риск, оправдаются. Поздно хватятся власти, не успеют приставы в «корчму на литовской границе». И уверенность эта передается Варлааму. Он согласен.

Редко принимались так, почти на ходу, столь важные по последствиям решения. В толчее московской улицы снята с руки перчатка, которая будет брошена верховному владетелю России, поднимет на бой тысячи людей, вовлечет в поединок королей и народы.

А пока почти будничное:

— Когда же идти?

— Завтра, — отвечает Григорий решительно.

Варлаам и не подозревает, что для нового знакомца промедление смерти подобно. Он был неосторожен и наговорил лишнего. Теперь его ищут, и время не ждет. К счастью, Варлаам не привык откладывать дела в долгий ящик. Этот почти старый, с точки зрения современников, человек, удивительно легок на подъем.

Срок предложен и принят. И в подтверждение новые приятели дают клятву не обмануть друг друга. Встретиться решено утром в Иконном ряду.

Течет по улице разномастная толпа, уносит в разные стороны христовых братьев. Все спешат, в конце зимы холодно, деревянная мостовая покрыта скрипящим снегом. Никому нет дела до двух чернецов, до их скрытых помыслов, планов, намерений.

Да они и сами толком ничего не знают друг о друге. Только со временем откроется Григорию непримиримый Варлаамов характер. Пока ему не до этого.

И Варлааму неведомо, что нетерпеливый попутчик крайне неосмотрительно и преждевременно говорил монахам в Чудове: «Знаете ли, что буду царем на Москве?»

Что речи «враля дерзкого» дошли до ростовского митрополита Ионы, который поставил о них в известность патриарха Иова и самого царя.

Что Иов по добродушию, как полагает Карамзин, а скорее по неизвестной нам причине, мер надлежащих не принял.

Что царь Борис был этим «добродушием» разгневан и приказал дьяку Смирному-Васильеву сослать болтуна в Кириллов Белозерский монастырь «на вечное заточение».

Что Смирной-Васильев, якобы по просьбе свойственника Отрепьевых дьяка Семена Евфимьева, царское распоряжение не выполнил и предоставил возможность Григорию покинуть беспрепятственно Чудов монастырь, за что со временем жестоко поплатился.

Что из монастыря Григорий бежал сначала в Галич, затем в Муром, откуда неожиданно, верхом, на лошади, предоставленной настоятелем Борисоглебского монастыря, вернулся в Москву.

И лишь после и вследствие всего этого дороги их с Варлаамом сошлись случайно (?) и, как оказалось, чтобы потом круто разойтись.

Все в череде предшествующих событий темно, и время укрывает истину от нас, как и от Варлаама. И ему и нам придется догадываться и домысливать. Правда, он был самоувереннее и за свои домыслы готов был и в темнице, и на плахе пострадать, но об этом позднее…

А пока не домыслы, но известные факты.

В Иконном ряду, как и договорено, сходятся трое. Трое, потому что рядом с Варлаамом возникает фигура его приятеля, еще одного странствующего монаха, «крылощанина» Мисаила, в миру Михайла Повадина, с которым Варлаам сошелся близко у князя Ивана Шуйского. Личность Мисаила в истории незначительна, но связь Варлаама с Шуйскими стоит отметить. Позже Варлаам станет обличать, а брат Ивана Шуйского — Василий убьет человека, который сейчас вместе с двумя попутчиками переходит по льду Москву-реку, чтобы ближайшей улицей Ордынкой направиться прочь из города, на юг.

Ордынка…

Не каждый сегодня поймет сразу, откуда пошло это название. Но было время, когда слово «орда» звучало для русского уха страшнее, чем «мор» и «глад»…

Орда была реальным воплощением ига.

Продолжалось иго четверть тысячелетия. «Под игом лет душа погнулась», — написано у Н. А. Некрасова.

Слову «иго» трудно подобрать аналог. В словаре сказано: «угнетающая, порабощающая сила». Но иго не было завоеванием, потерей самостоятельности в нынешнем понимании. Термины «аннексия», «оккупация», «колонизация» и даже «контрибуция» в данном случае неприменимы. Не было метрополии и протектората. Все эти понятия так или иначе — пусть формально — опираются на юридические начала, как бы несправедливы или иллюзорны они ни были. Иго основывалось на силе и только силе, злой и уничтожающей, власть которой не знала пределов и границ. Каждый человек под игом мог быть в любую минуту убит, так же, как и его дети и близкие, угнан в рабство, лишен крова, имущества и свободы. Так жили деды, отцы, дети, внуки, правнуки и их дети и внуки. Целый народ два с половиной столетия. Казалось, сама история прекратила для него свое течение, казалось, душа не просто погнулась, но сломалась навсегда.

Современник, епископ Владимирский Серапион: «Землю нашу пусту створиша и грады наши плениша, и церкви святые разориша, отца и братию нашу избиша, матери наши и сестры наши в поруганье быша. Кровь и отец и братия наши, аки вода многа землю напои… множайша же братия и чада наша в плен ведени быша, сёла наша лядиною (молодым лесом) поростоша, и величьство наша смерися, красота наша погибе, богатство наша иным в корысть бысть, труд наш поганые наследоваша, землю нашу иноплеменникам в достояние бысть».

Жертва и палач — вот смысл отношений Руси с Ордой. Палач истязал жертву, не давая ей вздохнуть и распрямиться. Большую плату пришлось заплатить за бунт на Куликовом поле. Но пришел день, когда оказалось, что истязатель изнемог…

Знал ли это Иван III, московский князь, когда в гневе растоптал басму, символ ордынской власти, и сказал послу Ахмата, приехавшему с требованием очередной дани:

«Ступай объяви хану, что случилось с его басмою, то будет и с ним, если он не оставит меня в покое!»

Знал ли он, что пришел час решающий?

Вряд ли. Скорее, подобно многим князьям за многие годы не вынес очередного унижения. Восстал. Но предшественники поплатились за попытку отстоять достоинство жизнью или еще бо́льшими унижениями. Александр Невский был милостиво «усыновлен» Батыем. Ивану было суждено иное — победить без боя. Великое кровавое противоборство и великое противостояние, духа завершилось всего лишь стоянием, в котором не Иван победил, а выстояла Русь.

Сам же князь готовился к сражениям и поражению. Русские рати заняли оборонительные рубежи по Оке от Коломны до Серпухова и Тарусы. Кашира, что на противоположном берегу и которую защитить не надеялись, была сожжена. Москвичи, покинув дома, перебрались в Кремль, «сели в осаде», казну отправили в Белоозеро с наказом — по мере угрозы «бежать» далее, к морю и северному океану.

В июле 1480 года хан Ахмат вышел к Оке.

Но перейти реку не решился.

Оба войска вблизи друг друга двинулись вдоль Оки к западу, туда, где путь на Москву преграждала меньшая река Угра. Русские вышли на броды через Угру раньше. Противники остановились лицом к лицу.

Началось знаменитое стояние.

Нельзя сказать, чтобы Иван вел себя в эти дни героически. Многое давило на этого сорокадвухлетнего, скорее умного, чем отважного, высокого сутулого человека, прозванного в народе Горбатым. Давило иго, а ближайшие советники напоминали, как под Суздалем отца его татары взяли в плен, били и унижали, как сам великий князь Димитрий бежал в Кострому от Тохтамыша. Вспомнить было что. Было над чем поразмыслить.

Тридцатого сентября, оставив войско, князь прибыл в напряжении ждавшую врага столицу. И здесь он услышал другое.

«Ты выдаешь нас царю и татарам!»

Это говорили люди простые, которым некуда было бежать, кого ждала смерть от сабель и пламени, неволя в аркане.

Жестче сказал, выражая общественное мнение, Ростовский владыка Вассиан:

«Вся кровь христианская падет на тебя за то, что, выдавши христианство, бежишь прочь, бою с татарами не поставивши и не бившись с ними. Зачем боишься смерти?

Не бессмертный ты человек, смертный, а без року смерти нет ни человеку, ни птице, ни зверю. Дай мне, старику, войско в руки, увидишь, уклоню ли я лицо свое перед татарами!»

Восстали и самые близкие.

Софья, наследница Византии и Рима, привезшая в Москву символы древних империй, знамя с двуглавым орлом, повелителем Востока и Запада:

«Я отказала в руке своей богатым, сильным князьям и королям для веры, вышла за тебя, а ты хочешь меня и детей моих сделать данниками. Зачем слушаешься рабов и не хочешь стоять за честь свою и веру святую?»

И, наконец, любимый сын, Иван Младший, наотрез отказался покинуть войско и присоединиться к отцу.

«Умру здесь, а к отцу не пойду», — сказал прибывшему с приказом боярину Холмскому.

А Ахмат тем временем грозит: «Когда все реки станут, много дорог будет на Русь!»

Две недели колеблется князь.

Но вот приказано поджечь московские посады, жителей на случай поражения переправить в Дмитров. Князь садится в седло, чтобы решить судьбу свою и отечества на поле боя. Выбрано и подходящее место. Под Боровском. Русские рати начинают отходить к северу.

Двадцать шестого октября на Димитров день стала Угра. Теперь уже ничто не мешает Ахмату переправиться и вступить в сражение.

Но хан стоит.

Князь ждет.

Медленно тянутся короткие дни ранней зимы. «Сребролюбцы, богатые и тучные предатели христианские, потаковники бусурманские» нашептывают: примирись, покорись, уступи хану…

Но уступил хан.

Одиннадцатого ноября 1480 года орда по приказу Ахмата снимается и уходит на юг. С ней уходит и иго.

Правда, об этом еще никто не знает. Правда, еще будут угрозы и набеги, еще придут ордынцы на Оку и даже на Москву, но иго кончилось.

Навсегда.

Так через двести пятьдесят почти лет неподалеку от Козельска, когда-то насмерть сражавшегося с Батыем, завершился огромный период русской истории, огромный не только по времени, но и по значимости, по последствиям.

Вряд ли одиннадцатого ноября кто-то мог осознать, что отныне двуглавый орел расправил крылья над третьим Римом, что отныне не в Орде, а на московском престоле царствуют истинные цари.

Но год от года сознание это росло и крепло. Одна за другой стекались под московскую руку старинные русские земли от Новгорода и Пскова до Рязани и Смоленска. Больше восьмидесяти лет успешно складывалась единая держава. Каждое новое царствование прибавляло мощи и славы. Особенно многообещающе началось правление четвертого Иоанна. Крыло орла, устремленное на восток, при нем распрямилось до устья Волги. Оставался Крым, и, казалось, еще усилие, последнее, решительное и исчезнет из языка русского не только слово «иго», но и слово «орда».

Вдруг царь остановился на полпути. Рати повернули на запад. И двинулись к Балтийскому морю. Сначала успешно. Пали Нарва, Дерпт, Полоцк. И тут обнаружилось, что между ними и морем не узкая полоска земель распавшегося Ордена, но устрашенная Европа и, прежде всего, Польша и Швеция.

Наступила пора недобрая.

Иван IV вошел в историю под именем Грозного. Вернее было бы назвать его Безумным. Но безумец в частной жизни достоин сожаления, безумец же на троне — это сама судьба, отвернувшаяся вдруг от Руси.

Вот лишь три краткие зарисовки, хотя события заслуживают самых мрачных и ярких красок — крови и черного дыма.

Начало ужаса — третье декабря 1564 года. Москва в недоумении узнает, что на Кремлевской площади явилось множество саней, в которые грузят царский скарб — золото и серебро, иконы и кресты, драгоценные сосуды и меха. Зачем?! Царь решил покинуть свой народ и столицу.

«Не хотя терпеть ваших измен, мы от великой жалости сердца оставили государство и поехали, куда бог укажет нам путь».

Бог указал путь на Александровскую слободу. Но не бог, конечно, а безумный сюрреалистический бред породил «униформу» людей с собачьими головами и метлой у седла. Именно с этими людьми-убийцами вернулся царь в Москву, чтобы объявить войну собственной стране.

Карамзин о «победоносном» походе на Новгород:

«Ежедневно от пятисот до тысячи и более новгородцев били, мучили, жгли каким-то составом огненным („составною мудростию огненною“, которую летописец называет „поджаром“), привязывали головою или ногами к саням, влекли на берег Волхова, где сия река не мерзнет зимою, и бросали с моста в воду целыми семействами, жен с мужьями, матерей с грудными младенцами. Ратники московские ездили на лодках по Волхову с кольями, баграми и секирами: кто из вверженных в реку всплывал, того кололи, рассекали на части. Сии убийства заключились грабежом общим».

«Сие, — как говорит летописец, — неисповедимое колебание, падение, разрушение Великого Новагорода продолжалось около шести недель».

Поход на Новгород состоялся в 1570 году, и сразу же последовала расплата за безумие. Вновь у стен Москвы появился хан, на этот раз Девлет-Гирей из Крыма, бездумно оставленного ордынцам в погоне за легкой, как казалось, добычей на западе. Царь, «храбрый» в Новгороде, где лично творил и суд, и расправу, и грабеж, в новой опасной обстановке спасает шкуру, бежит в Александровскую слободу и дальше, а тем временем двадцать четвертого мая 1571 года в праздник Вознесения хан подступил к Москве и зажег предместья.

«Небо омрачилось дымом, поднялся вихрь, и через несколько минут огненное бурное море разлилось из конца в конец города… Народ, воины в беспамятстве искали спасения и гибли под развалинами пылающих зданий или в тесноте давили друг друга, но отовсюду гонимые пламенем, бросались в реку и тонули».

«Кто видел сие зрелище, — пишут очевидцы, — тот вспоминает об нем всегда с новым ужасом и молит бога не видеть этого вторично».

Даже Девлет-Гирей, обозрев с Воробьевых гор кучи дымящегося пепла, покрытые грудами обгорелых человеческих и конских трупов, не стал штурмовать Кремль и ушел от Москвы.

Любопытно, что, уходя, хан послал царю грамоту, в которой писал:

«Я везде искал тебя, в Серпухове и в самой Москве, хотел венца и головы твоей, но ты бежал из Серпухова, бежал из Москвы — и смеешь хвалиться своим царским величием, не имея ни мужества, ни стыда! Ныне узнал я пути государства твоего: снова буду к тебе…»

Хан сдержал слово и в будущем, 1571 году, «не расседлывая коней», двинулся в набег. Но на этот раз, хотя царь и вновь убежал, встретил орду на Оке князь Михаил Воротынский. Встретил, обратил в бегство, настиг, умело применил артиллерию, заманивая врагов в места, где они валились грудами под огнем укрытых в засадах пушек. Из ста двадцати тысяч воинов хан увел едва двадцать, бросив знамя, шатры и обозы.

А что же победитель? Через десять месяцев после победы шестидесятилетнего князя по обвинению в чародействе связанного положили между двух огней, и сам Иван жезлом пригребал пылающие угли к телу потомка Михаила Черниговского, погибшего в Орде за то, что отказался поклониться символу Чингисхана! И жертву Орды, и ее победителя постигла одинаковая участь. «Ты служил отечеству неблагодарному», — заметил о Воротынском разорвавший с «неблагодарным отечеством» Андрей Курбский.

Конечно, трепетавший от страха безумец не мог простить того, кто спас его государство, его трон, а возможно, и жизнь…

Но всему приходит конец. Унизив страну, разорив народ, положив введением «заповедных лет» начало новому рабству, завершив бесчисленные убийства убийством сына и наследника, состоявший в седьмом браке тиран ушел. В начале 1584 года обнаружилась в нем страшная болезнь — следствие страшной жизни: гниение внутри, опухоль снаружи. Но еще за пять лет до смерти прозвучало над ним страшное пророчество Курбского: «…должны погибнуть со всем своим домом те, кто опустошает свою землю и губит подданных целыми родами, не щадя и грудных младенцев…»

Запомним эти слова — «погибнуть со всем своим домом»!

В дни, когда трое монахов пустились, миновав все еще страшную в своем звучании Ордынку, в рискованный путь, пророчество Курбского вроде бы уже сбылось. Поцарствовал и умер незлобивый, слабоумный Федор, еще при жизни его, по официальной версии, сам зарезал себя в припадке падучей малолетний Димитрий. На престоле царь иной крови. И никто не подозревает, что «тень Грозного усыновила» одного из трех божьих людей, верста за верстой удаляющихся от Москвы к теплым землям прежепогибшей украйны.

Никто. И спутники не подозревают.

Конечно, в чем-то он не такой, как все, как они.

Например, он не пьет.

За этим чувствуется гордыня, это раздражает.

«Мисаил же и Варлаам зело негодуючи на него, яко не пиет с ними, но творит себя яко свята».

Гордец! Да еще законопослушный. Это непонятно вдвойне. Ведь за кордон все вместе собрались, значит, и недовольны жизнью все. А одна из причин недовольства многих — нетерпимость нового царя к пьянству.

Увы, история повторяется!

Хронограф:

«Государь царь Борис Федорович корчемства много покусився, еже бо во свое царство таковое неблагоугодное дело искоренити».

Опять-таки досталось многострадальному Новгороду, который в порядке эксперимента был объявлен безалкогольным городом. Здесь закрыли все кабаки.

Один из иностранцев:

«Годунов старался истреблять грубые пороки своего народа… запретил пьянство и содержание питейных домов, объявив, что скорее согласится простить воровство и даже убийство, чем нарушение сего указа».

Сказано, конечно, крепко, а результат? «Грубые пороки» укоренились не в одном народе, сами иностранцы, любимые Годуновым, охотно пили и похваливали в воспоминаниях «русское вино», которое почтительно называли «аква вита» — живая вода. Вот и вышло в итоге: «покусився… искоренити, но не возможе отнюдь». Так меланхолично замечает современник.

А раз «не возможе», то и Варлаам «зело негодуючи» на трезвенника, возносящегося «яко свята». Каково ж было ему узнать вскоре, сколь велико тот собирается вознестись! Нет, никогда не признает Варлаам в непьющем высокомерце сына Грозного, будет с невиданным упрямством и бесстрашием разоблачать «расстригу» даже на троне, даже после смерти. Спасибо ему, он оставил много любопытных свидетельств.

Но до разоблачений еще далеко. Застольные трения сглаживаются самим «гордецом», что-то привлекает его в попутчике, типичном средневековом монахе, бродяге, пьянице и чревоугоднике, которого он великодушно простит, когда будет держать жизнь и смерть Варлаамову в своих руках.

А пока идут трое навстречу начинающейся весне. Путь не близок и не безопасен. Но, с другой стороны, чего бояться божьим людям, чьи скудные пожитки, включая Варлаамову флягу с «живой водой», вряд ли прельстят лихого человека? Да и чудотворная икона, и сан охраняют и открывают двери в домах добрых христиан, где монахов и покормят, и обогреют. А в дороге греют овчинные шубы, которым не то что сейчас — цена ничтожная. Недавно еще баран стоил пять-шесть денег. Деньга — полкопейки. Правда, истекший год внес в привычные цены поправки почти невиданные. За четверть — приблизительно двенадцать пудов — ржи, обычно стоившую около десяти копеек, стали просить рубль!

А началось так…

Весной 1601 года «небо омрачилось густою тьмою». Десять недель непрерывно лили дожди. Селян охватило уныние. Вымокшие хлеба ложились и гнили в полях. Нельзя было ни косить, ни жать. Надеялись, конечно, на бога, молились усердно, но молитвы не пробивались сквозь разверзшиеся хляби небесные. Напротив. На праздник успения богородицы, в середине августа внезапно наступили морозы. Налитый влагой недозревший хлеб пропал окончательно.

Народ, однако, жил в те времена запасливо, и хотя цены торговцы взвинтили, подлинных размеров грядущего бедствия никто еще не представлял. Полностью раскрылись они в следующем году, когда «глад перешел в мор». Но наши монахи от грядущей беды ушли.

Шли и, конечно же, дорогой говорили много, спорили, судачили, благо, было о чем.

О том же гладе.

О дурных предзнаменованиях.

О «заповедных летах», сменивших Юрьев день.

О гонениях на знатные боярские роды, прежде не скупившиеся на милостыню монастырям.

Говорили, говорили и сходились согласно, что всё плохо и всем: и народу вообще, и горожанам, кому голод грозит в первую очередь, и крестьянам, у которых отнимают право выхода и закрепощают, и боярам, над головами которых вновь нависла царская секира, и духовным людям, чьи доходы оскудевают…

Кто же виновник бед?

Всевышний?

Но на всевышнего роптать не положено, ибо в мудрости! своей он всегда прав, а люди грешны и кары заслуживают… Однако и дьявол не дремлет, ибо силен и коварен. Так чью же волю вершат ныне на Руси сильные мира сего, и первый среди них царь Борис, господню или лукавого?

Выходило, что второе вернее.

Мнение это разделяли многие, и царь его чувствовал и боялся. Иначе зачем ему было вопреки обычаю вводить особую «при заздравной чаше» молитву?

Молитву о том, «чтобы он, царь Борис, единый подсолнечный христианский царь, и его царица, и их царские дети на многие лета здоровы были и счастливы, недругам своим страшны;

чтобы все великие государи приносили достойную почесть его величеству;

имя его славилось бы от моря до моря и от рек до концов вселенной к его чести и повышению, а преславным его царствам к прибавлению;

чтобы великие государи его царскому величеству послушны были с рабским послушанием, и от посечения меча его все страны трепетали;

чтобы его прекрасноцветущие, младоумножаемые ветви: царского изращения в наследие превысочайшего Российского царствия были навеки и нескончаемые веки, без урыву;

а на нас бы, рабах его, от пучины премудрого его разума и обычая и милостивого нрава неоскудные реки милосердия; изливались выше прежнего».

Вот так!

Собственно, это не молитва, а своего рода манифест, программа внутренней и внешней политики. Обычно такого рода программы удивительно однообразны — народу обещают, врагов стращают. И годуновская не исключение.

Но есть и своеобразие. Народу, в сущности, не обещают ничего определенного, кроме неоскудных рек милосердия, что довольно расплывчато. Зато царю и его потомству запрошено у господа с большим избытком. Вначале царю, царице и царским детям вымаливается (вымолить должен народ!) на многие лета здоровье и счастье. Что ж, это можно понять. Однако автору молитвы показалось, что запрошено недостаточно, и высказывается желание дополнительное — чтобы прекрасноцветущие ветви царского изращения были навеки. Но и этого оказалось мало. Занудливо уточняется — на нескончаемые веки, без урыву!

Такова же ненасытность требований, так сказать, внешнеполитических. Сначала от «великих государей» требуется «достойная почесть». Требование справедливое. Но опять мало! И возникает требование поистине варварское, христианской молитвы недостойное, — «великие государи» должны быть послушны, да еще с рабским послушанием, а все страны трепетать «от посечения меча» и не меньше!

Вряд ли такое обращение ко всевышнему могло прийтись по душе соседям Москвы, скорее, насторожить их. Вряд ли вообще такого рода программу возможно было осуществить на практике, сколько ни повторяй ее «при заздравной чаше». Нет, это не молитва, это сказка о золотой рыбке и ненасытной старухе — желания непомерны, размах их вызывает мысли не о силе и величии, а о комплексе неполноценности, о навязчивых маниях и страхах. За пышными велеречивыми словами нервозность и неуверенность временщика.

Недаром В. О. Ключевский говорит: «Читая эту лицемерную и хвастливую молитву, проникаешься сожалением, до чего может потеряться человек…»

И характер Годунова, и судьба его в этой молитве, судьба человека, чья одна рука обрушивается на пьянство, а другая повелевает славить царя молитвой «при заздравной чаше».

Вся жизнь этого незаурядного человека соткана из противоречий.

Противоречивы и отзывы о нем. Вот некоторые, которые можно считать объективными, русских и иностранцев, наблюдавших царя и вблизи и со стороны.

«Видом и умом всех людей превзошел».

«Муж чудный и сладкоречивый, много устроил он в русском государстве достохвальных вещей, ненавидел мздоимство, старался искоренять разбои, воровства, корчемства…»

Как видели, не искоренил.

«Цвел он, как финик, листвием добродетели, и если бы терн завистливой злобы не помрачал лица его добродетели, то мог бы древним царям уподобиться».

Мог бы, но не уподобился.

«От клеветников изветы на невинных в ярости суетно принимал и потому навел на себя негодование чиноначальников всей Русской земли».

Удивительны красота и точность древнего нашего языка!

«Изветы в ярости суетно принимал…» Можно ли сказать выразительнее? А цветущий финик, удушаемый терном завистливой злобы, чего стоит! Нетрудно предположить, что изветы исходили от тех же самых чиноначальников, всем своим «негодованием» стремившихся сорвать полезные начинания царя. А он, превзойдя соперников и недругов видом и умом, уступал им в коварстве и, когда понимал это, бросался, удушаемый терном, в противоположные крайности, не находя подлинной поддержки и преданности, обрушивал гнев на подозрительных, сводя на нет пусть и не «неоскудные», но все же вполне реальные милости и полезные дела.

В итоге иностранец современник свидетельствует:

«Во всех сословиях воцарились раздоры и несогласия, никто не доверял своему ближнему, цены товаров возвысились неимоверно, бедных везде притесняли… Не буду говорить о пристрастии к иноземным обычаям и одеждам, о нестерпимом глупом высокомерии, о презрении к ближним, о неумеренном употреблении пищи и напитков, о плутовстве и разврате. Все это, как наводнение, разлилось в высших и низших сословиях».

Расцвело, естественно, взяточничество, унять которое не могли самые жестокие меры. Например, уличенного чиновника-дьяка сначала возили по городу со взяткой на шее — будь то деньги или соленая рыба в мешке — и при этом непрерывно секли, а затем заточали в темницу, если жив оставался. И что же? Взятки стали прятать за святыми иконами! Короче, и тут то, что и с пьянством. «Искорените не возможе отнюдь…»

Так в стране пересыхали «неоскудные реки милосердия» и ширились другие «источники»— трудового пота, что выжимался с каждым «заповедным годом», и крови, что вечно льет власть, убирая непокорных и соперников. Смешиваясь, оба потока все более переполняли чашу народного терпения.

Казалось бы, после Грозного русского человека проливаемой кровью удивить было трудно. «Привычку» к ней внедряли по царскому повелению. Опричники силой сгоняли народ на публичные казни, чудовищные даже для своего отнюдь не гуманного времени. «Трепетали, но шли», — замечает Карамзин.

Вот одна лишь.

Казнят Ивана Висковатого, недавнего тайного советника царя. «Повесили его вверх ногами, обнажили, рассекли на части, и первый Малюта Скуратов, сошедши с коня, отрезал ухо страдальцу». Не совсем понятно, отрезал ли ухо Малюта у живого еще человека или у расчлененного трупа, но не это суть важно. Любопытнее другое: Иванов главный палач — тесть Годунова. И пролитая им кровь несмываемыми пятнами въелась в Борисову корону, утяжелила шапку Мономаха, сгустками легла на дно чаши.

И хотя чаша наполнялась еще долго, переполнившей ее каплей можно считать кровь, которую никогда не простили Борису. Пролита она была не на плахе и не в тайной пыточной и по иронии судьбы принадлежала последнему сыну великого кровопийцы, почти ребенку. Со времен злодейски убитых Бориса и Глеба, сыновей Владимира Святого, такого преступления на Руси не помнили. Тогда убиенные отроки были объявлены святыми, а убийца-родич Святополк навечно прозван Окаянным, то есть проклятым, отверженным.

И хотя произошло это за шестьсот почти лет до мая 1591 года, когда угличский колокол оповестил сначала город, а за ним всю страну и сопредельные государства о смерти младшего брата бездетного царя Федора, общепризнанного наследника, царевича Димитрия, не следует думать, что русские люди плохо знали историю. Правда, мифы и факты часто переплетались в доверчивых умах, но зато нравственные оценки событий были неизменно устойчивы. И раскаты набатного колокола, донесшие черную весть, отозвались в сердцах однозначно: подобно дальним его предкам, «краснейшего юношу отсылают и нехотяща в вечный покой!».

Кто же отсылает? Кто злодей?

Конечно же, тот, кому преступление выгодно…

Но сначала, пока в Москву к царю, пригнувшись к конской шее, стремительно мчит лесными дорогами гонец со страшной вестью о смерти брата, несколько слов о царе.

Каков же он, последний на троне законный Рюрикович?

Царь Федор — человек небольшого роста, «опухл», с неуверенной, нетвердой походкой. Он добр и богомолен. Умом слаб. Но это не беда. На счастье Федора, под рукой у него всегда есть человек умом не обиженный, родной брат жены, царицы Ирины, «большой боярин» Борис Годунов. Благодаря ему царь живет жизнью, удаленной от мирской суеты.

Такая жизнь ему по душе.

Вот как проходит обычно день государя всея Руси.

Встает Федор рано, около четырех часов, прикладывается к кресту. Дьяк приносит царю икону святого, что празднуется в начавшийся день. Федор молится святому. Потом посылает к царице узнать, как ей спалось, хорошо ли почивала. Через некоторое время и сам идет, чтобы поздороваться с сестрой Годунова в комнате, что находится между ее и своими покоями.

День начался. Царская чета идет в церковь, где молится около часу. После заутрени Федор принимает бояр. Это, конечно, обременительно. Поэтому принимает не по делам, а только в знак милости, да и то немногих. Уже в девять царь направляется к обедне. Служба продолжается часа два и утомляет некрепкого здоровьем государя. После службы он отдыхает немного перед обедом, а потом уже, после обеда, отдыхает основательно, спит два-три часа. Оставшееся до ужина время занято иногда баней, а иногда Федор с царицей сидят, смотрят забавы шутов.

Из «активных» развлечений царь предпочитает кулачные бои и бои людей с медведями. В документе отмечено: «Дано сукно доброе и два рубля охотнику Глазову: тешился государь на царицыны именины медведями, волками и лисицами, и медведь Глазова ободрал». Как видим, охотник, потешивший царя, за производственную травму вознагражден довольно щедро. Правда, не говорится, насколько «ободрал» его медведь.

День идет к концу. Вот уже и вечерня, а за ней ужин и сон.

Так и проходит день за днем и с ними все царствование Федора Иоанновича. Даже если и вторгается в это спокойное, неторопливое времяпрепровождение какой-нибудь суетный челобитчик, царь не гневается. «Избывая мирской суеты и докуки», Федор отсылает беспокойного человека к «большому боярину». А тот всегда найдется, оградит царя от докуки. Докука по его части.

И тяжкая весть, которую несет лесами конный гонец, тоже по части Годунова. Даже особенно по его. Но и царя от такого удара не убережешь. Человек, всеми силами избывавший мирской суеты, болезненно чувствителен к мирским горестям. А они не обходят стороной, сколько ни укрывайся. Больно бьет смерть брата, а впереди еще один жестокий удар — кончина маленькой дочери Феодосии, что хоть и родилась вместо долгожданного наследника, но полюбилась отцу.

Все это согнет Федора. Все чаще будет слышно о нем: был долго печален, был плач большой… И так до седьмого января 1598 года, когда свершилась воля божья и сорокалетний потомок Рюрика и Калиты скончался в час пополуночи.

Завершился более чем тысячелетний период русской истории. Ушла династия…

Но пока до кончины Федора еще несколько лет. Он думает о душе, скорбит о погибшем брате. О новой династии думает другой. Это самая большая докука «большого боярина». И он действует не медля. Уже девятнадцатого мая в Углич прибыл князь Василий Шуйский для выяснения обстоятельств смерти царевича.

Собственно, Шуйские тоже ответвление Рюрикова рода, и придет время, когда князь Василий вспомнит об этом. Сейчас, однако, он лишь подручный «большого боярина». О личности этого человека, которому дважды предстоит допрашивать вдову Грозного, сначала царицу Марию, потом инокиню Марфу, и дважды хоронить ее сына, сначала кровного, родного, потом «названного», хочется сказать, что она вобрала в себя все коварство эпохи.

Всю жизнь Шуйский ведет интригу. Большую, по крупному счету, с высокими ставками, но именно интригу, а не борьбу. Интрига приведет его и на эшафот, и на царство, а закончит он путь в плену, в бесславии. Справедливости ради стоит заметить, что жертвам его интриги придется гораздо хуже. Ведь интрига не рыцарский поединок, она строится на запрещенных приемах, а такие удары не знают пощады. Но наносят их только в удобный момент, в момент, когда противник не готов, когда слаб. Поэтому с сильными Шуйский осторожен, умеет ждать своего часа, до поры угодлив. Тише воды он при Грозном. Его ровесник Годунов быстро выдвигается. Шуйский, напротив, незаметен. Зато выжил, в отличие от знатных родичей, сложивших головы при свирепом и блаженном царях. При блаженном-то власть в руках «большого боярина». И Шуйский понимает, чего от него хотят. Понимает и исполняет. Неоценимую услугу оказывает он Годунову. Следствие его показало:

«Царевичу Димитрию смерть учинилась божьим судом».

Богу было угодно взять царевича в момент опасной игры с ножом.

Однако народ думает иначе. Краснейшего юношу «отсылают» в вечный покой злодеи. Больше десяти лет прошло с того трагического дня, но он не забыт. Идет на юг со товарищи рыжеватый монах и слушает споры попутчиков — закололся ли царевич в припадке падучей или убит подосланными убийцами?

Варлаам, человек хоть и себе на уме, но, как окажется, с тем рьяным восприятием правды, что не знает даже разумных сомнений, настроен однозначно:

— Злодеи — слуги Годуновы!

Мисаил осторожнее.

— А как же патриарх? Ведь и он свидетельствовал о божьем суде?

Конечно, свидетельство патриарха — дело серьезное. Но разве не был Иов человеком, всем обязанным Борису? Разве не сам говорил:

«Когда был я на коломенской епископии и на ростовской архиепископии, и на степени патриаршеской, не могу и пересказать превеликой к себе смиренной милости от Бориса Федоровича».

Еще бы! Именно Годунов постоянно выдвигал и наконец сделал Иова патриархом, да еще первым на Руси, где до сих пор возглавляли церковь низшие по чину митрополиты. Он решительно отклонил претендента на этот исключительный по значению сан, приехавшего из Константинополя, вложив в уста Федора простодушные, но решающие слова:

«Как нам такого достохвального жития мужа, святого и преподобного отца нашего и богомольца Иова митрополита изгнать, а сделать греческого закона патриарха, а он здешнего обычая и русского языка не знает, и ни о каких делах духовных нам с ним говорить без толмача нельзя!»

Царское слово прозвучало, и «богомолец Иов» был возведен в высший в православной иерархии сан.

Что ж, долг платежом красен, и Иов в долгу не остается. Когда на девятый день по кончине мужа царица Ирина покинула дворец, чтобы постричься в Новодевичьем монастыре и стать до конца дней инокиней Александрой, и был поставлен вопрос об избрании нового царя новой династии, немедленно прозвучал властный голос патриарха:

«Благодатию св. духа имеем мы власть, как апостольские ученики, сошедшись собором, поставлять своему отечеству пастыря и учителя и царя достойно, кого бог избрал».

Естественно, что Иов по должности знал волю божью лучше других. Народ ему поверил и провозгласил царем Бориса.

Любопытен союз этих двух людей, объединившихся по видимости для благих дел.

Многие были поражены непривычным для царей поведением во время венчания на царство. Сжав в кулак ворот рубахи, новый государь всея Руси страстно воскликнул:

«Отче великий патриарх Иов! Бог свидетель, что не будет в моем царстве бедного человека. И эту последнюю рубашку разделю вместе со всеми!»

Обещание звучное, но опрометчивое, хотя вполне возможно, что, охмелев от радости, царь и был искренен.

Конечно, опасность делиться последней одеждой Борису не угрожала. Будучи еще правителем, имел «большой боярин» доходы, приближавшиеся к ста тысячам рублей в год! Сумма для русского человека того времени почти невообразимая. Собиралась она, не брезгуя ни великим, ни малым, с прямо-таки капиталистической предприимчивостью. Например, Годунов умудрялся собирать мзду с речных купален, ведь побережье Москвы-реки на тридцать верст вверх и на сорок вниз по течению принадлежало брату царицы. Так что платные пляжи имеют свою историю.

Будем, однако, справедливы. В скупости царя упрекнуть трудно. Оказывали вспомоществование бедным, кормили в голод народ из царских закромов, щедро награждались верные слуги. Короче, милости были, а вот любви народной не было. Потому что милости все более напоминали милостыню, зато «множились неправды».

А что же патриарх? Боролся ли с неправдами? Увы, больше укрывал, свидетельствовал не в пользу истины и хотя был добр — вот и Отрепьева пригрел, и уйти от наказания позволил, — но воли выступить против неправд в себе не нашел, перелагая собственную ношу на высшего своего повелителя. Вот как об этом грустно и меланхолично сказано:

«Видя семена лукавствия, сеемые в винограде Христовом, деятель изнемог, и только к господу богу единому взирая, ниву ту недобрую обливал слезами».

И только.

Потому на осторожные возражения Мисаила Варлаам кричал:

— Нет ему веры! Борисов угодник. А сам Борис кто?

И сыпал ходкими обвинениями, горячими и преувеличенными. Многие из них, как показало время, были плодом разочарованного царем воображения, однако они отразили суть общественного мнения о Борисе.

Впоследствии Пушкин так скажет за Годунова:

Кто ни умрет, я всех убийца тайный:

Я ускорил Феодора кончину,

Я отравил сестру свою царицу,

Монахиню смиренную… Все я!

В те дни, когда трое покинули Москву, «смиренная монахиня» Александра еще была жива. Но вскоре умрет, и новая тень падет на царя, как уже пало обвинение в смерти не только Димитрия, но и последних из рода Калиты — дочери князя Владимира Андреевича Старицкого, двоюродного брата и жертвы Грозного, и его малолетней внучки. Это, конечно, слухи, но и им верили, потому что знали — все погибшие так или иначе были опасны Борису и его роду на троне.

Были, однако, и не слухи.

Только что завершилась расправа над Романовыми, племянниками первой, горячо любимой жены Ивана, Анастасии, со смертью которой, как считали, произошел мрачный поворот в царствовании Грозного.

Началась расправа летом 1601 года с того, что мы бы назвали провокацией.

Как положено, нашли негодяя. Звали его Второй Бартенев. Служил казначеем у Александра Никитича Романова, но тайно наведывался к дворецкому Семену Годунову, родственнику, пользовавшемуся большим доверием царя и выполнявшему при нем обязанности печальной памяти царского тестя Малюты Скуратова при Иване.

В тайном разговоре Бартенев изъявил готовность «исполнить волю царскую над господином своим». Семен Годунов посоветовался с державным «сродником». Поступить решили без большой выдумки, но наверняка. Были заготовлены мешки с «кореньями», и Бартенев перенес их в романовские кладовые.

Второе действие драмы: на подворье Романовых появляется окольничий Иван Салтыков с ордером на обыск. Понятно, что результат самый впечатляющий, обнаружено зелье, припасенное, разумеется, для отравления царя!

Спектакль немедленно переносится на публичную сцену — мешки с «отравным зельем» доставлены на патриарший (!) двор. Дорого все-таки приходится платить «богомольцу» за номенклатурную должность! И еще раз прикрывает он преступление своим авторитетом. Собраны на дворе люди, знатные и незнатные, высыпано перед ними зелье. Не веришь, сам попробуй! Но никто и не думает усомниться.

Трудно сказать, что больше движет толпой — простодушие или страх, — но на приведенных на патриарший двор Романовых возмущенные горожане «пышали аки звери», от «многонародного шума» обвиняемым невозможно было и слова вымолвить. Невольно вспоминается гораздо более близкое — гнев на «врагов народа»…

И, наконец, финальный акт — «процесс». Пытки самих Романовых, родственников и друзей, «людей», слуг, мужчин и женщин. И приговор: Федора Никитича Романова, человека известного и популярного, в чем и виделась его главная вина, решено постричь в монахи под именем Филарета. Жену сослать в Заонежье, детей отобрать.

Братьям еще хуже. Александр выслан к Белому морю, Михаил — в Пермь, Василий — в Яренск, а потом в Пелым. Велика Россия, всем место нашлось. Мужа сестры Марфы князя Бориса Черкасского с женой и племянниками, детьми Федора, — среди них пятилетний Михаил Романов! — сослали на Белоозеро. Других родичей тоже по дальним городам.

Вернулись немногие.

Например, о судьбе Василия пристав Некрасов сообщает:

«Взял я твоего государева изменника Василья Романова больного, чуть живого, на цепи, ноги у него опухли, а для болезни его цепь с него снял, сидел у него брат его Иван да человек их Сенька, и я ходил к нему и попа пускал, умер он 15 февраля…»

Судьба Федора, как известно, сложилась иначе, но это в отдаленном будущем, а пока его «опекун» пристав Воейков доносит царю, что «государев изменник старец Филарет» тяжело переживает несчастье семьи. Еще бы! Вчера еще цветущий, энергичный мужчина, любимец близких, богач и жизнелюб сброшен, как казалось, в бездонную пропасть. Поверженный изменник-старец даже не знает, какая участь постигла его жену и детей, говорит в отчаянье:

«Малые мои детки! Маленькие бедные остались, кому их кормить и поить? Так ли им будет теперь, как им при мне было! А жена моя бедная! Жива ли уже? Чай она туда завезена, куда и слух никакой не зайдет! Мне уж что надобно? Беда на меня — жена да дети: как их вспомнишь, так точно рогатиной в сердце толкает…»

Да, трудно было Филарету представить в те дни, что чередой бедствий и возвышений судьба приведет его на первое место в российской государственности, а сына сделает основателем династии! Все в одночасье рассыпалось в прах — и довольство боярской жизни, и большая счастливая семья, и честолюбивые замыслы.

А замыслы все-таки были. И для Годунова опасные. Только не сфабрикованным «зельем» собирались извести царя… Мыслилось тоньше, и загадки тут на каждом шагу. Но предположить кое-что можно. Можно предположить, например, что ссыльный Филарет, оплакивая участь своих малолетних детей, вспоминал, думал и о том молодом человеке, что шагает на юг в овчинном тулупе поверх монашеского одеяния, что оба они «посвящены» в ненавистный сан одной рукой и с одним умыслом…

Федор Романов хорошо знал этого юношу, родом будто из Галича, из детей боярских Отрепьевых, но давно уже сироту, отца которого зарезал в Москве пьяный литвин. Вот и пришлось служить мальчиком в домах Романовых и князя Черкасского. Служил, но не обычным слугой. Отношение к нему было особое, бедный, незнатный отрок получил возможность учиться в боярском доме и добился в ученье редких успехов, «рано узнал грамоту и оказывал много ума».

К сожалению, оказывать много ума не всегда безопасно. Слух о даровитом подростке дошел до Годунова (еще не царя!) и тогда еще вызвал подозрение Бориса. Почему?

Почему? Видимо, не было в претенденте на царство полной уверенности, что законный наследник мертв. Позже мы увидим, что такой уверенности не прибавилось в нем и в самые решающие для Годуновых дни. Выходит, даже Бориса не убедили ни доклад Шуйского, ни «свидетельство» патриарха! Над отроком, да и над его покровителями нависла опасность, угроза. Покровители, как мы знаем, ее не избежали, Юрий же Отрепьев ушел. Ушел в буквальном смысле, покинул дом Романовых и превратился из Юрия в четырнадцатилетнего инока Григория.

Сан выводил юношу из-под годуновской опалы, духовное лицо не могло претендовать на царство, но он же сыграет в будущей судьбе царя Дмитрия роль губительную, ибо присоединит к его титулу несмываемое прозвище расстриги.

Но временно беда отведена, отведена настолько, что Григорий решается вернуться из бегов в Москву и даже попадает в Чудов к самому патриарху, который взял его к себе для «книжного дела». Уже говорилось, как стал он неосторожен под покровительством патриарха и как привело это к новому бегству…

Откуда же такая неосторожность и самоуверенность? Ведь мы имеем дело с человеком, ум которого неоднократно отмечали современники. Объяснить его самоуверенность можно только уверенностью в своей правоте, в своем праве.

Как же вызревала в юноше мысль о своем царском происхождении? Пришел ли он к ней самостоятельно или была она подсказана? Сама благосклонность судьбы, постоянная опека сильных мира сего заставляла, конечно, задумываться: а почему выделяют именно его? Однако были же у Юрия родители, воспоминания детства, дата рождения, наконец? Но от родных был он взят, отца лишился рано. Что касается возраста, то люди незнатные в те времена редко представляли точно день и год своего появления на свет. Сознательная память Юрия была прочно связана лишь с романовским домом. Следовательно, мысль о своем покрытом тайной происхождении могла возникнуть и в собственной голове. Реальнее, однако, предположить, что мальчик был к ней подведен. Но с какой целью — обмануть или открыть тайну? Неужели будущий царь — истинный царевич?

Что можно привести в пользу такой, казалось бы, давно отвергнутой гипотезы? Мать-царица и родственники Димитрия Нагие могли предвидеть угрозу и в сговоре с верными людьми подменить ребенка, скрыть его, спасти, как и утверждал впоследствии Лжедмитрий. Маловероятно? Жизнь знает и более невероятные коллизии. Тем более что отчет комиссии Шуйского явно и предвзято запрограммирован заранее и крайне противоречив. Да и можно ли верить Шуйскому, который в отчете утверждал, что Димитрий погиб в результате несчастного случая, а потом признавал его спасенным и жертвой Бориса! Чему же верить?..

Нет, однако, нужды задаваться парадоксальной целью защитить версию Лжедмитрия. Вопрос, имевший значение первостепенное в свое время, — настоящий ли царь овладел престолом? — ныне столь же неразрешим, сколь и утратил исторический смысл. Хочется заметить только, что часто мы охотно отдаем предпочтение версии победителей. Не будь Дмитрий свергнут и убит, продержись он на престоле десять — двадцать лет, а тем более оставь наследников-царей, мы бы имели огромное количество свидетельств в пользу чудесного спасения, и, несомненно, противоположные свидетельства были бы уничтожены или даже позабыты, канули в Лету. И наверняка смелым исследователем представлялся бы нам человек, вздумавший доказать самозванство Дмитрия!

Ход вещей пошел по-иному, и Карамзин, уверенно утверждая, что Дмитрий — авантюрист, прекрасно понимавший, что никакого отношения к потомству Грозного не имеет, смелости не проявлял.

«Несомнительные исторические и нравственные доказательства убеждают нас в истине, что мнимый Димитрий был самозванец».

Категоричность подобного утверждения вполне понятна. Тем более что сочинение, составившее эпоху в русской исторической науке и оказавшее влияние на всю нашу научно-художественную мысль, знаменитая «История Государства Российского», печаталось «по Высочайшему повелению» и не могло признать права случайного человека на царский престол. Но мысль Карамзина направлена прежде всего на решение простого вопроса — сын или не сын Грозного овладел престолом? Ответ — не сын. Что ж, согласимся. Однако считал ли сам «названный» Дмитрий себя авантюристом или законным наследником? Этот вопрос гораздо интереснее.

Почему? Какая, в сущности, разница?

Большая. Ибо существуют определенные психологические закономерности, определяющие поведение человека, его мировоззрение, взгляды, планы и поступки, которые заметно влияют на ход истории. Авантюрист, в осуждающем понимании этого слова, стремится к одному — эгоистично воспользоваться выгодами своего успеха, выгодами для себя, предприятие свое он предпринимает в целях чисто личных, корыстных. Иное дело человек, осознающий право на деятельность общественную, его намерения не могут замыкаться и рассматриваться в сугубо рваческих, как мы сказали бы сейчас, рамках.

Злостный прохиндей всегда вреден и опасен, человек, уверенный в собственном праве, может так же быть и вреден, и опасен, но не всегда. Следовательно, вопрос, кем считал себя Дмитрий, немаловажен. С чем шел он к трону? Что вело его? Ненасытность или программа? Не отдав отчета в этом, судить о смысле событий крайне затруднительно. Вот почему вопрос об отношении самозванца к самому себе, к своей деятельности был поднят давно и не из праздного любопытства.

Очень точно сформулировал его Соловьев:

«…Если тот, кто царствовал в Москве под именем Димитрия, сына царя Иоанна, носил это имя незаконно, то является вопрос: сознательно ли он принял на себя роль самозванца или был убежден, что он истинный царевич? Чтобы сознательно принять на себя роль самозванца, сделать из своего существа воплощенную ложь, надобно быть чудовищем разврата, что и доказывают нам характеры последующих самозванцев. Что же касается до первого, то в нем нельзя не видеть человека с блестящими способностями, пылкого, впечатлительного, легко увлекающегося, но чудовищем разврата его назвать нельзя. В поведении его нельзя не заметить убеждения в законности прав своих, ибо чем объяснить эту уверенность, доходившую до неосторожности, эту открытость и свободу в поведении?»

Это же интересует и Ключевского:

«…Сам Лжедмитрий… держался как законный природный царь, вполне уверенный в своем царственном происхождении; никто из близко знавших его людей не подметил на его лице ни малейшей морщины сомнения в этом. Он был убежден, что и вся земля смотрит на него точно так же… Но как сложился в Лжедмитрии такой взгляд на себя, это остается загадкой столько же исторической, сколько и психологической».

Так писал Ключевский около ста лет назад и, повторяя его слова сегодня, можно только констатировать, что точного ответа на вопрос история так и не дала. Ироническое выражение «история умалчивает», увы, вполне применимо в данном случае. И все-таки умалчивает, но не молчит. История говорит довольно много, хотя и разными голосами. Особенно любопытны, конечно, голоса современников.

Скажем прямо: большинство, в том числе и многие из ближайших соратников и сторонников Дмитрия, в царское его происхождение не верили.

Трудно, например, оспорить такое показание бывшего слуги при дворе Марии Нагой, сделанное после смерти Дмитрия:

«Убит человек разумный и храбрый, но не сын Иоаннов, действительно зарезанный в Угличе. Я видел его мертвого, лежащего на том месте, где он всегда игрывал. Бог судья князьям и боярам нашим: время покажет, будем ли счастливее».

Показание приводит пастор Бер, известный как убежденный поклонник Дмитрия!

Во что же верил сам призвавший себя на царство?

Его официальная версия гласит:

«Годунов, предприняв умертвить Димитрия, за тайну объявил свое намерение царевичеву медику, старому немцу, именем Симону, который, притворно дав слово участвовать в сем злодействе, спросил у девятилетнего Димитрия, имеет ли он столько душевной силы, чтобы снести изгнание, бедствие и нищету, если богу угодно будет искусить оными твердость его?

Царевич ответствовал: имею; а медик сказал:

— В сию ночь хотят тебя умертвить. Ложась спать, обменяйся бельем с юным слугою, твоим ровесником, положи его к себе на ложе, и скройся за печь; что бы ни случилось в комнате, сиди безмолвно и жди меня.

Димитрий исполнил предписание. В полночь отворилась дверь, вошли два человека, зарезали слугу вместо царевича и бежали. На рассвете увидели кровь и мертвого: думали, что убит царевич, и сказали о том матери. Сделалась тревога. Царица кинулась на труп и в отчаянии не узнала, что сей мертвый отрок не сын ее.

Дворец наполнился людьми: искали убийц, резали виновных и невинных; отнесли тело в церковь, и все разошлися. Дворец опустел, и медик в сумерки вывел оттуда Димитрия, чтобы спастися бегством…»

Картина почти правдоподобная и впечатляющая. Забыть такое потрясение, такое событие девятилетний мальчик просто не мог. Но тогда «названный» Дмитрий был или истинным царевичем, помнящим все, что произошло с ним в ту страшную ночь, либо самозванцем сознательным, распространяющим о себе заведомую ложь, «лицедей на престоле», как называет его Карамзин. Но вероятность того, что Дмитрий — настоящий царевич, ничтожно мала. Следовательно, все-таки лицедей?

Гадать можно до бесконечности. А если, не претендуя на истину в конечной инстанции, рассмотреть такую версию?

Вряд ли мальчик, воспитывающийся в доме Романовых, мог изначально считать себя спасенным царевичем. Мысль о царском происхождении скорее всего была ему внушена. Мальчику могли сказать, что он был подменен и вывезен с целью спасения не в день покушения, а задолго до него, ибо злодейства ожидали. И он мог этому поверить. Живописные же подробности о беседе с медиком и сидении за печкой придуманы для убедительности позже, когда Дмитрий выступил открытым претендентом на корону. Считая себя истинным наследником Грозного, «сын» мог пойти на сознательное «расширение» истины, не видя в дополнительной выдумке принципиального обмана.

Но это впереди.

Пока что завершается первая фаза схватки. Завершается почти незримо для истории. Опала Романовых — обычное дело в век, когда так легко летят боярские головы. Они обезврежены, дерзкий молодой человек исчезает, на время покидает авансцену, о многих его поступках и делах в эти годы можно и теперь всего лишь гадать…

Затишье для Годунова. Кровавая тень царевича, как кажется, отпустила его грешную душу.

Но затем лишь, чтобы обрести плоть и силу.

Это почти невероятно. Ведь речь идет о периоде истории, когда даже в правящем окружении монархов лишь предельно ограниченный круг особо родовитых мог надеяться завладеть высшей, коронованной властью. Достаточно вспомнить, как трудно шел к трону «большой боярин» Годунов. Однако династические права при всей их подчеркнутой незыблемости не более чем производное объективных процессов истории, а она любит вносить парадоксальные поправки в то, что обывателю кажется нерушимым.

Итак, последнее слово за историей…

Что же определяло ход событий в это время в Восточной Европе?

Можно сказать — противостояние Польши и Руси. Это на поверхности. Глубже сложнейшие внутренние процессы развития обоих государств. Они-то и решили в конечном итоге судьбу противостояния.

Восстановим, однако, сначала в самом общем виде картину внешних событий. Шестнадцатого октября 1600 года в Москву в качестве посла прибыл канцлер литовский Лев Сапега. Встретили его с почетом и пышно, но к переговорам приступили явно неохотно, объясняя затяжку тем, что «у государя болит большой палец на ноге». Что ж, дело житейское, бывает и пятка болит. Но болела, видимо, голова от забот, от мучительной задачи, как откликнуться на привезенные послом важные предложения.

Речь шла о будущем двух стран. Проект состоял из двадцати трех пунктов и предусматривал унию между государствами.

Первый пункт звучал так:

«Обоим великим государям быть между собой в любви и вечной приязни».

Такого же рода отношения предлагались и некоронованным подданным — «быть в вечной нераздельной любви братской, как людям одной веры христианской, одного языка и народа славянского».

Особо важным был, конечно, пункт четвертый:

«В случае нападения на одного из государей другой „обязан защищать его“.

Далее подробно излагались основы будущего единства, от свободы вступать в браки до выпуска общей монеты, от создания общего флота до двойной короны.

На первый взгляд, замысел мог только радовать. Достаточно вспомнить кровопролитие и поражения в тяжкой войне со Стефаном Баторием… Однако и Баторий предлагал Ивану слияние враждующих государств. Еще серьезнее стал вопрос после смерти Батория. Царь Федор рассматривался на сейме в Варшаве, где избирался новый король, как один из главных претендентов на польскую корону» Дело, однако, сорвалось. Винили в этом скупость Годунова, пожалевшего денег на подкуп влиятельных магнатов.

С Грозным вопрос, в общем-то, ясен. Посвятив жизнь борьбе с боярством, он не мог желать заполучить государство, где магнаты имели почти неограниченную власть в своих владениях.

С Годуновым сложнее. Скорее дело было не в скупости. «Большой боярин» мечтал о наследии Рюриковичей, о создании собственной династии и понимал, что бороться после смерти Федора за власть и в России, и в Речи Посполитой одновременно ему будет не под силу.

Почему же, однако, вопрос об объединении поднимается вновь и вновь и опять по польской инициативе?

Посмотрим на карту Европы конца XVI века. Между лоскутным пространством раздробленной Германии к отодвинутой далеко на восток Русью лежит государство площадью почти в миллион квадратных километров. Это Речь Посполитая. Республика «от моря до моря». Границы ее на севере выходят к Рижскому заливу, на юге в какой-нибудь сотне верст от Азовского моря. С запада на восток Республика протянулась от Одера до Северского Донца. Победы в Ливонской войне, казалось бы, доказали ее военную мощь.

Но… обширное государство существует между молотом и наковальней. И две узкие полоски не принадлежащих ему земель между Рижским и Финским заливами на севере и вдоль Черного моря на юге как бы символизируют и нарастающую с каждым днем опасность. С севера это Швеция, страна с одной из лучших в Европе армий, с юга турецкие янычары. Через пятьдесят лет шведский «потоп» хлынет в самое сердце Речи Посполитой, и только через сто лет разгромленная Яном Собеским под Веной остановит свое наступление Турция.

В такой обстановке отношения с Россией приобретают исключительное, особое значение. Отношения эти нелегкие, в основном враждебные. Однако страны-противники связаны общей кровью. То, что на Руси называют Литвой, в большинстве своем древние земли Киевской Руси. Общая вера объединяет не только крестьян Украины, разделенных государственной границей, но и многих магнатов с московскими боярами. Так не попытаться ли превратить соперника в союзника, создать своего рода партнерство, даже союз с далеко идущими целями?

Тому есть исторический опыт. Да еще какой! Две унии с Литвой превратили Польшу в могущественное государство.

Однако если первая, 1386 года, привела к Грюнвальду и спасла обе страны от немецкого порабощения, то вторая, недавняя, заключенная в разгар Ливонской войны в 1569 году, Люблинская, фактически установила полное господство Польши в государстве, пышно названном Республикой. Была и третья уния, вызывавшая особые опасения в Москве, самая последняя. Брестская уния 1596 года, отдававшая православную церковь в Речи Посполитой под главенство римского папы.

Итак, с одной стороны, заманчивая перспектива создать самое сильное в Европе славянское государство, с другой, реальная возможность утерять в объединенной державе национальную самобытность, превратиться в дальнюю окраину католической Польши. Это фактор объективный. И он плюсуется с не менее важным для Годунова субъективным, династическим. Как-никак король Польши и Литвы Сигизмунд на четырнадцать лет моложе Бориса и получит большие возможности ему наследовать, ибо пункт 22-й польских предложений гласит: «Если бы у государя московского не осталось сына, то король Сигизмунд должен быть государем Московским».

Правда, сын есть. Но и у Ивана он был, такого же приблизительно возраста отрок, как и сын Бориса Федор Годунов…

Да, болит не только нога, болит голова. Переговоры проходят в напряженной атмосфере. То и дело участники срываются на прямую, оскорбительную ругань:

«— Ты, Лев, еще очень молод, ты говоришь все неправду, ты лжешь!

— Ты сам лжешь, холоп, а я все время говорил правду. Не со знаменитыми послами тебе говорить, а с кучерами в конюшне, да и те говорят приличнее, чем ты!

— Чего ты тут раскричался! Я всем вам сказал и говорю, и еще раз скажу и докажу, что ты говоришь неправду».

Таков отрывок из «стенограммы», запечатлевшей переговоры Сапеги с думным дворянином Татищевым, представлявшим русскую сторону. Между прочим, Литовскому канцлеру уже сорок три года!

Неудивительно, что гора родила мышь. В результате десятимесячных прений была всего лишь подтверждена ситуация, существовавшая де-факто, — заключено, а точнее, продлено перемирие еще на двадцать лет.

Итог миссии Сапеги, дипломатический, официальный, общеизвестен. А что творилось за кулисами переговоров?

Сапега пробыл в Москве почти год. Срок немалый, было время и возможности, преследуя интересы Речи Посполитой, выходить за пределы официальной деятельности, привлекая на сторону унии влиятельных людей.

Был ли Сапега в сговоре с Романовыми? Известно лишь то, что за два месяца до его отъезда семейство это подвергается опале как наиболее опасное для Годунова. Это факт. Факт и то, что именно Филарет Романов возглавит в 1610 году «великое посольство» к Сигизмунду, поддержав выдвижение королевича Владислава на русский престол.

А освободил Филарета из ссылки и сделал митрополитом Ростовским царь Дмитрий, бывший Юрий (Григорий) Отрепьев, который в разгар опал на Романовых бежит из Москвы на север, но потом, будто по распоряжению и опекаемый сильными покровителями, возвращается, чтобы теперь уже уйти за кордон. Там, в Польше, именно слуга Сапеги Петровский, беглый москвич, явившись к князю Вишневецкому, первым опознает и признает Отрепьева царевичем.

Из приведенных фактов можно предположить многое. Но предположения нельзя выдавать за истину. Соловьев справедливо замечает: «Вопрос о происхождении первого Лжедмитрия такого рода, что способен сильно тревожить людей, у которых фантазия преобладает». Он предостерегает от соблазнительной попытки «создать небывалое лицо с небывалыми отношениями и приключениями». Правда, предостерегает знаменитый историк собратьев по науке, оставляя за романистом право на «широкий простор» домысла. Однако и известных фактов достаточно, чтобы высветить из мрака веков лицо именно небывалое, с небывалыми поступками, вызвавшими небывалые последствия.

Но пока это главное лицо покидает сцену. Заключено перемирие. Польские цели не достигнуты, но и Руси похвалиться нечем. Больше того, уже начались события, которые можно назвать прологом грядущей драмы.

Пролог этот — одно из самых ужасных бедствий, выпадающих на долю живого существа, — голод.

Уже говорилось, что началось бедствие до ухода Отрепьева со товарищи из Москвы, но вряд ли идущие на юг монахи могли вообразить весь размах надвинувшейся на Русь «божьей кары».

Собственно, в стране, богатой и пока еще не столь населенной, хлеба было в достатке. В дальних, особенно изобильных окраинах чуть ли не десятилетиями стояли огромные хлебные скирды, многие даже проросли деревьями. Однако весной 1602 года была совершена серьезная ошибка. Большинство землевладельцев не решилось засеять поля (или не сообразили?) зерном из запасов, из житниц. На посев пошло зерно «свежее», прошлогоднее, вымокшее и неполноценное. Всходов оно практически не дало. Как всегда, бедствием воспользовались корыстные люди. Цена четверти ржи подскочила до трех рублей. Напомним, что обычная цена была 12–15 денег, а в 1601 году поднялась до рубля.

Это уже означало голод.

Первой пострадала городская беднота. Как замечает Карамзин, «вопль голодных встревожил царя». Нужно отдать должное Борису, он пытается отвести беду. Принятые им меры, по логике вещей, должны были принести быстрые и положительные результаты. Запасы из царских житниц приказано продавать по-прежнему по низким ценам. Результат, однако, как часто бывает при самых добрых намерениях, оказывается прямо противоположным. В Москву двинулось окрестное полуголодное население. Большая часть его, простое крестьянство, живущее натуральным хозяйством, не имело к тому же и малых денег для покупки царского зерна.

В страхе перед обездоленным людом, переполнившим столицу, царь принимает меры, как мы бы сказали, экстраординарные: в четырех «оградах», построенных у крепостных стен, создаются своего рода кассы безвозмездного вспомоществования, где беднякам ежедневно выдается на хлеб деньга или даже серебряная копейка. Но кучи «дарового» серебра, свезенные в «кассы», развязали инстинкты, взвинтили страсти. Теперь уже, прослышав о царской милости, в Москву потянулись потоки людей из мест и не пораженных голодом, причем с семьями, женами и малолетними детьми.

По некоторым сведениям казна раздавала в день по несколько тысяч рублей. И что же?

Очевидец уверяет:

«Свидетельствуюсь истиною и богом, что я собственными глазами видел в Москве людей, которые, лежа на улицах, подобно скоту, щипали траву и питались ею. У мертвых находили во рту сено».

И не только сено… даже навоз.

Тем временем негодяи бешено обогащались. Как свидетельствуют современники, должностные лица раздавали царские деньги своим родственникам, приятелям и сообщникам. Одетые в лохмотья, эти люди под видом голодных и нищих осаждали места раздачи денег, а подлинных бедняков и голодных разгоняли палками. Голод косил беспощадно, а зерно сгнивало, зарытое в землю, потому что владельцы ждали нового повышения цен. И они росли, зимою достигнув пяти рублей за четверть. Одновременно, видя, что «милости» лишь усугубляют трагедию, царь прекратил раздачи денег.

Голод обрел черты и характер нечеловеческий. Ели все живое. Дошла очередь и до людей. Сохранились документы, рассказывающие, как на постоялых дворах убивали путников, — «давили, резали сонных для ужасной пищи!» Лошадей съедали сами убийцы — конское мясо давно стало лакомством, съедены были уже и собаки, и кошки, и даже мыши — а людское продавали на рынке. Лютые казни не могли остановить безумной вакханалии. Злодеев казнили, жгли, кидали в воду, но преступления не уменьшались.

Специальные приставы объезжали московские улицы, подбирая трупы умерших и убитых. Их обмывали, заворачивали в белые саваны и сотнями свозили в три огромные скудельницы. Скудельница, по Далю, общая могила, где хоронили погибших по какому-либо несчастному случаю. За два года и четыре месяца таким образом было погребено сто двадцать семь тысяч человек! Это не считая тех, кого хоронили родные и близкие на кладбищах у приходских церквей.

Итоговые цифры звучат страшно, особенно если учесть количество населения. Считали, что в одной Москве местного и пришлого люда погибло до полумиллиона, бессчетное число умерло на дорогах от голода и холода.

В то же время в южных областях от Курска до Владимира стояли одонья необмолоченного хлеба. Власть явно не справлялась с обрушившимся на страну бедствием. Немногочисленные обозы с зерном шли «как бы пустыней африканской, под мечами и копьями воинов, опасаясь нападения».

Это уже не простые нападения голодных, доведенных до отчаяния людей или злодейских разбойничьих шаек. Это грозовые раскаты близящихся народных войн. Под Москвой появляются вооруженные отряды под водительством человека, названного в источниках Хлопко Косолап. Мы почти ничего не знаем о личности этого вождя. Называли его удальцом редким. Но был он не просто удалец. Отряды Хлопка дали под Москвой настоящее сражение, в котором погиб посланный царем против повстанцев главный воевода, окольничий Иван Федорович Басманов. Современники говорят об упорной битве. Царское войско одолело, тяжело раненный Хлопко был взят в плен и погиб.

Произошло это в сентябре 1603 года, а в январе 1604-го было перехвачено письмо, писанное шведским сановником Тирфельдом из Нарвы. Автор сообщал градоначальнику в Або (Финляндия), что за рубежом появился сын царя Ивана Васильевича, Димитрий…

Удивительно, как молниеносно в век, когда отсутствовала не только радиосвязь, но и телеграф, и телефон, распространилось известие о самозванце. Писали из Нарвы, и тут же от казаков с Волги, из-под Саратова, пришло известие, что казаки грозятся идти на Москву с царем Дмитрием Ивановичем. Нарва, Саратов… И вот уже посланник германского императора от имени и по поручению цесаря дружественно предостерегает Бориса от появившегося в Польше Лжедмитрия. Ему вторит немец-астролог, подтверждая, что над царем нависла угроза…

С ранних лет находясь вблизи Грозного, видя, как легко слетают самые сильные головы, Борис всегда был если и не труслив, но осторожен до мнительности. И сейчас на опасные известия он реагирует быстро, даже лихорадочно. Ну, конечно, в первую очередь закрыта граница. «Учредить на литовской границе крепостные заставы, не пропускать никого ни туда, ни в пределы царства». Вот когда только появились приставы «в корчме на литовской границе», но уже поздно, «туда» Отрепьев давно прошел, а вот не пустить его назад уже не в силах Годунова.

О состоянии духа царя в те дни говорит поступок почти невероятный. В дальний монастырь, где содержалась после смерти сына бывшая седьмая жена Ивана, Мария Нагая, она же инокиня Марфа, мчатся царские слуги. Монахиня буквально выхвачена из кельи и прямо с дороги, ночью предстала перед Годуновыми, Борисом и нынешней царицей Марией.

— Жив твой сын или нет? — спрашивает Борис.

Нетрудно представить всю степень его смятения! Даже мелькает мысль: а виноват ли этот человек в смерти царевича? Но нет, конечно, его другое волнует — не подвели ли «исполнители», можно ли верить Шуйскому?..

— Я не знаю, — отвечает Марфа.

И ответу свои причины. Слова бывшей царицы вовсе не доказательство того, что человек, взявший имя ее сына, мог быть им в действительности. Но могла ли она не пожелать расквитаться с убийцами сына? Могла ли простить двадцатилетнюю ссылку? Ведь бог после столь долгих мук послал ей час мести, час торжества, и она использует его сполна.

— Не знаю, жив ли он.

Мария Годунова в ярости хватает со стола горящую свечу и швыряет в лицо монахине.

Борис отстраняет жену. Ему нужна не расправа. Он упорно добивается фактов, будто не понимая, что истина уже не может помешать начавшимся событиям. Для поднявшихся на Годунова сил не имеет ни малейшего значения факт, сын ли Грозного тот человек, что зовет их под знамена против Бориса. Время покажет, что самые верные из соратников Дмитрия не считали его царским сыном.

Зачем же этот допрос?

Политическая наивность?

Предел лицемерия?

Или, может быть, угрызения совести? Мальчики кровавые в глазах?

Скорее, всего понемногу. Но очевидно главное: Борис ослабел, его бесплодные домогательства — это поведение испуганного, слабого человека.

И Марфа чувствует, что она сильнее, что может стоять на своем.

— Мне говорили, что сына моего тайно увезли без моего ведома.

А как же труп, над которым она рыдала в Угличе? Но поздно взывать к логике!

— Кто увез?

— Не знаю.

— Кто говорил?

— Те, что так говорили, уже умерли…

Потом в Новодевичьем монастыре Борис будет допрашивать бывшую Марию вместе с патриархом.

Ответы не изменятся.

Конечно, в этом большой риск, риск жизнью, но она не могла отказаться от мести. И Борис побоялся расправиться. Марфа всего лишь вновь заключена, правда, с указанием содержать в большой строгости.

Ярость Бориса находит иной выход. Велено жестоко казнить всех его противников. Улицы Москвы заполняют шпионы, они ретиво прислушиваются, не осуждает ли кто царя, не говорит ли о царевиче? Участь заподозренных ужасна, их жгут на медленном огне, режут языки, сажают на кол. И это по приказу человека, который при восшествии на престол обещал вообще не казнить людей смертью и поначалу в самом деле прощал и миловал подлинных преступников.

Все в прошлом.

Борис, так любивший показываться народу, запирается во дворце. Стража пинками гонит от царского крыльца просителей, жалобщиков, вообще любопытных.

Что же дальше?

Ждать осталось недолго…

Шестнадцатого октября от рождества Христова года 1604.

Невидимая черта, разграничивающая земли двух держав…

И здесь, и там, по обе стороны, холмы, поля, тронутые первым осенним золотом перелески. На глаз границу и не заметишь. Но человек, что скачет во главе вооруженного отряда, знает, чувствует эту черту. Вот он притормозил коня.

Решающий миг.

Все приостановились. Потому что за чертой неизвестность. Слава, богатство, удача или смерть. Для всех. И для него смерть или царство.

Последние сомнения, что приписал ему Пушкин:

Кровь русская, о Курбский, потечет!

Вы за царя подъяли меч, вы чисты.

Я ж вас веду на братьев, я Литву

Позвал на Русь, я в красную Москву

Кажу врагам заветную дорогу!..

Но пусть мой грех падет не на меня —

А на тебя, Борис-цареубийца!

Сомнения отброшены.

Человек в седле трогает шпорами горячие бока коня, поднимает его на дыбы и взмахивает рукой.

Вперед!

Конь срывается с места и мчится.

Черта пройдена.

Тень Грозного меня усыновила

Димитрием из гроба нарекла,

Вокруг меня народы возмутила

И в жертву мне Бориса обрекла!

Никто из скачущих никогда не узнает этих строк, но кажется, что они звучат в грохоте копыт.

— Ура, государь Димитрий Иоаннович!

— Виват!

— Слава!

— Виват!

Конский топот и буйные крики будоражат округу. Скачут через границу увешанные оружием люди. Не мир, но меч несут они в страну, которую многие считают родиной.

Впрочем, и о мире было сказано.

Но как?

Вот что пишет Дмитрий Борису:

«Жаль нам, что ты душу свою, по образу божию сотворенную, так осквернил и в упорстве своем гибель ей готовишь: разве не знаешь, что ты смертный человек? Надобно было тебе, Борис, удовольствоваться тем, что господь бог дал, но ты, в противность воле божьей, будучи нашим подданным, украл у нас государство с дьявольской помощью…

Опомнись и злостью своей не побуждай нас к большому гневу; отдай нам наше, и мы тебе, для бога, отпустим все твои вины и место тебе спокойное назначим: лучше тебе на этом свете что-нибудь претерпеть, чем в аду вечно гореть за столько душ, тобою погубленных».

Вот так!

С Московским царем самозванец говорит с высокомерием победителя, способного, впрочем, на снисходительность: отпустим вины и место спокойное назначим! А ведь до победы над Борисом еще далеко. Не раз еще переменится фортуна, будут и поражения, и измены союзников. Однако убежденность в конечном успехе не оставит Дмитрия до смертного часа. Неужели все это лишь наглость авантюриста?.. Или увлеченность человека, чувствующего за собой теперь не только право, но и силу?

Что же произошло с тех пор, как мало кому известный молодой человек в сопровождении двух сомнительной праведности монахов покинул пределы Московского государства?

Произошло многое, хотя многое и скрыто временем и людьми. Но и известно достаточно. Правда, как всегда, существуют версии. По одним известиям, Отрепьев направился к запорожцам, где вел отважный воинский образ жизни, навыки которого проявились в нем впоследствии, в моменты ратных потрясений.

А вот совсем иная версия. Он в Гоще, на Волыни. Владеют Гощей отец и сын, Гавриил и Роман Гойские, создавшие здесь своего рода религиозный центр. Гойские — ревностные последователи арианской секты, которая учит, что Христос не бог, но боговдохновенный человек, а христианские догматы и таинства всего лишь символы, иносказания. В Гоще делается попытка преодолеть религиозный, в том числе и католический, догматизм, попытка духовного свободомыслия. И она привлекает чудовского дьякона.

Но где же был он на самом деле? Соблазнительно предположить, что успел побывать и там и здесь. Ведь и воинский бесшабашный дух вольного Запорожья можно обнаружить в его поступках, и гощинские идеи прозвучат в аргументах, когда придется уже на престоле лавировать между интересами Рима и московским православием.

Однако побывать и тут и там Отрепьев вряд ли смог. Не хватило бы времени. Ибо через год пребывания в Республике мы видим его — и на этот раз без сомнений — в «оршаке», придворном окружении, князей братьев Вишневецких, Адама и Константина. Последний и представил молодого человека своему тестю, воеводе сендомирскому Юрию Мнишеку…

Впрочем, по порядку.

Перейдя границу вместе со старым нашим знакомцем Варлаамом, Григорий через Киев добрался до Острога, владения знаменитого приверженностью просвещению князя Константина Острожского. Отсюда, по одной из версий, он и ушел в Гощу, а вскоре Варлаам узнал, что там его спутник скинул с себя монашеское платье. Подобное богохульство возмутило ортодоксального пьяницу, Варлаам бьет челом князю Острожскому, чтобы тот — разумеется, во имя спасения души Григория! — вывел его из Гощи. Однако придворные князя одернули ретивого правоверца:

— Здесь земля вольная. Кто в какой вере хочет, тот в ней и живет.

Сам широкомыслящий князь добавил меланхолично:

— Вот у меня и сын родной родился в православной вере, а теперь держит латинскую. Мне и его не унять…

Возможно, Григорий не до конца доверился княжескому свободомыслию; во всяком случае, он покидает Гощу, исчезая на время из поля зрения. Не побывал ли он все-таки в Запорожье?.. Точный путь его неизвестен, но привел он Отрепьева к Вишневецким и Мнишеку.

Самбор, резиденция Мнишека, у самых истоков Днестра, неподалеку от Львова. Содержится, как подобает, в пышности. Однако сам воевода, несмотря на высокое положение, в своем кругу особым уважением не пользуется, Говорят о нем много нехорошего, в частности, что преуспел при короле Сигизмунде-Августе, играя на слабоумии монарха, поставлял ему любовниц и колдуний. Впрочем, на карьере Мнишека эти слухи заметно не отразились. В на званное время он воевода сендомирский, староста Львовский и управляющий королевскими экономиями в Самборе. Положению своему в Республике Мнишек обязан не в последнюю очередь красавицам-дочерям. Одна из них, Урсула, была женой Константина Вишневецкого.

Другую звали Марина.

Говоря языком расхожим, лучше б ее не было! В истории, которая всегда богата разнообразными личностями, имеются, однако, и уникумы. Марина Мнишек из них, Не столь уж часто появляются на мировой сцене лица, которые приносят столько зла, не представляя, в сущности, никого, кроме самих себя, действуя исключительно в собственных корыстных интересах.

«Послужной список» Марины удивителен. Прожила всего двадцать шесть лет, в истории числится около десяти. Но сколько же успела эта черноволосая, малорослая красавица! Говорили, что глаза ее блистали отвагой, а тонкие губы свидетельствовали о хитрости и расчетливости. Но отвага не вылилась в подвиг, а расчеты подвели. Зато всюду, где она появлялась, ей сопутствуют беды и смерть…

Существует старинное слово — «рок». В украинском языке оно имеет мирный смысл — год. В русском — зловещий. Возможно, он сформировался постепенно: сначала — год, время, потом — не просто время, но определенное судьбой, и, наконец, — злая судьба. Иногда мы выговариваем это слово и с ироническим оттенком. Например — роковая женщина. Сегодня это может вызвать улыбку. Но та улыбка, что подарила дочка воеводы молодому русскому изгнаннику, оказалась поистине роковой, за ней потянулась мрачная череда кровавых последствий.

Для двух стран.

Для троих мужчин, что связали с ней свою судьбу.

Для собственного ее ребенка.

Для нее самой, наконец…

И в то же время ничто не говорит о ее общественно-исторической роли, предназначении, призвании. «Женщина, в начале XVII века игравшая-такую видную, но позорную роль в нашей истории, была, по утверждению Н. И. Костомарова, жалким орудием той римско-католической пропаганды, которая, находясь в руках иезуитов, не останавливалась ни перед какими средствами для проведения заветной идеи подчинения восточной церкви папскому престолу». Можно добавить и о стремлении подчинить русское государство влиянию и господству Речи Посполитой. Но одно дело «идея», другое — ее воплощение и реальная роль того или иного лица.

Да, иезуиты действовали на исторической арене, хотя часто ставили задачи не по возможностям и стремились использовать ту или иную личность в своих интересах. Но каждая личность, даже вовлеченная в политическую игру, обладает индивидуальностью, характером, собственными интересами и возможностями. И вот с этой точки зрения видеть Марину Мнишек всего лишь «жалким орудием» не приходится. Она не за иезуитов, она всегда за себя. Скорее, «самострел», чем «орудие».

Случай открыл перед маленькой ростом, но очень взрослой девочкой возможность необыкновенную — стать повелительницей обширной, богатой и набирающей силы страны. Возможность вспыхнула внезапно и ослепила Марину на всю оставшуюся жизнь. Все десять лет владеет ею всепоглощающая цель, навязчивая и неустранимая идея фанатика, игнорирующего разум и реальности, — стать и быть русской царицей. И не марионеткой скрытого за кулисами режиссера выступает она в своей роли. Нет, она выбрала ее сама и провела с исключительной последовательностью и одержимостью.

Сохранив жизнь при смерти Дмитрия, отпущенная затем из плена в Ярославле на родину, она добровольно меняет маршрут и отправляется в Тушино, хотя даже один из сопровождающих шляхтичей предупреждает:

«Марина Юрьевна! Оно бы и следовало вам радоваться, если б вы нашли в Тушине настоящего своего мужа, но вы найдете совсем другого!»

Наивный дворянин не подозревает, что не к мужу стремится Марина, а за короной, о чем сама напишет собственной рукой, покидая позже обреченное Тушино, уже оставленное «мужем», получившим известность в нашей истории под прозвищем «вора».

«Гонимая отовсюду, свидетельствуюсь богом, что буду вечно стоять за мою честь и достоинство. Бывши раз московской царицею, повелительницею многих народов, не могу возвратиться в звание польской шляхтинки, никогда не захочу этого».

Она написала это февральской ночью 1610 года, перед бегством из Тушина, переодетая в воинское платье, с луком за плечами. С одной служанкой и несколькими казаками отправляется Марина в Калугу, чтобы снова примкнуть к человеку, который не только был явным для всех самозванцем, но и не имел больше никакой опоры ни в Москве, ни в Польше, где уже шли переговоры о провозглашении русским царем королевича Владислава.

И в этот момент судьба, как бы сжалившись над потерявшей разум женщиной, дает ей последнюю возможность спастись. В непроглядную метель Марина сбилась с пути, и дорога вывела ее в сторону противоположную, к Дмитрову, где засел, отбиваясь от войск князя Куракина, Ян Сапега, племянник канцлера Льва, отчаянный искатель приключений, высланный за буйство из собственного отечества. Казалось бы, встретились души родственные, но даже полубезумец Сапега не может понять безумствующую Марину.

— Не безопаснее ли вам, — призывает неустрашимый вояка, — возвратиться в Польшу, к отцу и матери?

«Никогда не захочу этого!»

— Я царица всея Руси! Лучше исчезну здесь, чем со срамом возвращусь к моим ближним.

Рука судьбы отвергнута.

Надев красный польский кафтан, сапоги со шпорами, вооружившись теперь саблей и пистолетом, Марина покидает Дмитров и Сапегу.

«Лучше исчезну…»

Окончательно исчезнет она через четыре года в московском подземелье. Все близкие ей погибли раньше. Страшной смертью.

Развеян прах недолгого царя Дмитрия.

Зарезан «вор» Лжедмитрий.

Посажен на кол атаман Заруцкий.

Повешен за Серпуховскими воротами четырехлетний сын — «воренок».

Все кончилось.

А начиналось романтично и поэтично.

Именно ей первой, по одной из версий, «открылся царевич Димитрий». Страстно влюбившись в сестру Урсулы Вишневецкой, он положил на окно ее записку, где извещал о своем происхождении.

«Так вымолви ж мне роковое слово,

В твоих руках теперь моя судьба.

Реши: я жду…»

Вспоминая послание к настоятелю в Новгороде-Северском, можно поверить и в эту записку, в ней отражается характер. Но существуют и более прозаические версии.

Например, к признанию Дмитрия вынудила смертельная болезнь, подлинная или мнимая. Именно тогда он и сказал духовнику: «Когда закрою глаза навеки, ты найдешь у меня под ложем свиток, и все узнаешь…» Именно в этом свитке и излагалась легенда о спасении царевича «верным медиком». Кто писал свиток и был ли он вообще — во мраке неизвестности.

Еще версия: Дмитрий признается, униженный Адамом Вишневецким, который ударил его в бане, где он прислуживал князю.

Версии на выбор, но суть и последствия общие.

Григорий Отрепьев, или тот, кого до сих пор так называли, объявился царевичем Дмитрием, сыном Ивана IV Грозного и его седьмой жены Марии, предъявив соответствующие доказательства — свиток и золотой, осыпанный драгоценными камнями крест, якобы подарок крестного отца, князя Ивана Мстиславского. «Вероятно, где-нибудь украденный», — ядовито замечает не признававший Дмитрия Карамзин.

Новоявленный царевич предложил руку и будущую корону польской шляхтинке.

Своеобразен ход весов фортуны! Вчера еще Марина Мнишек — знатная дворянка, презиравшая слугу-беглеца, сегодня — всего лишь дворянка, на которую обратил взор царский сын! И она смело ступает на эту опустившуюся к ее ногам чашу, не думая о том, что та скинет ее в бездну.

Зато чаша Дмитрия — отныне будем называть его так, чтобы не путаться в именах, — стремительно вознесется вверх, чтобы опрокинуться на самой высоте.

Но пока он единодушно признан.

Неужели всех убедили крест и свиток?

Или уже упомянутый Петровский, посланец Льва Сапеги, «узнавший бородавки на лице и чуть укороченную руку» претендента на русский престол?

Или живописные подробности чудесного спасения в Угличе, поведанные Дмитрием духовнику-иезуиту?

А… снова они! Что ж, иезуиты, в самом деле, не сидели сложа руки. Соблазн распространить влияние на Россию слишком велик, чтобы не воспользоваться случаем или даже организовать его. Но если уж говорить о политической ловкости иезуитов и признавать их высокое умение использовать интригу ради «вящей славы божьей», нужно признать и другое — сделать ставку на случайную лошадь, на человека, не имеющего собственных качеств и способностей возглавить и довести до успеха предприятие такого размаха, они просто не могли. Нужно было пристально рассмотреть и оценить человека, на которого возлагалось столь много надежд. И если они рассмотрели и решились, значит, нашли личность, достойную трудной задачи.

Личность. Сколько споров идет веками — кто подлинный движитель истории? Фатальный закон, исключительная личность или просто его величество случай? В жизни все они действуют вперемежку. Личность способна открыть путь созревшей закономерности, случай может прервать деятельность личности. Деятельности самозванца до поры способствовало много счастливых обстоятельств, но не случайности и не заговоры, будь это даже заговорщики с почти вековым опытом, как орден Иисуса, обеспечили череду его успехов. В нем были заинтересованы реальные силы, парадоксально объединившиеся, сначала правящие силы враждующих между собой государств, потом те, кого угнетали эти силы.

Голодным движет отчаянье, богатым алчность. О голодных немного позже. Алчными были «начальные люди» обоих соперников — Республики и Московского царства, польско-литовские католические магнаты и православные бояре. Позже Мнишек, этот типичный образчик ненасытной польской знати, направит в Москву письмо «боярству и всему московскому рыцарству», где назовет себя борцом за их права. В ответ бояре Мстиславский и Воротынский со товарищи напишут: «И мы тебя за это хвалим и благодарим!»

Так сходились алчные интересы по обе стороны границы. Но если «начальные люди» на Руси замахнулись на самодержавного царя, то польские от избранного короля требовали всего лишь санкцию на разбой. Разумеется, и у короля была своя заинтересованность, но можно думать, что она еще не приняла столь воинственного размаха, как в будущем, когда ставки в игре резко повысятся. Пока король сдержан и даже колеблется, уступая, однако, всесильному панству и церкви, чьи интересы при его дворе успешно защищает граф Клавдий Рангони, римский нунций.

Итак, королевский дворец в Кракове.

Молодой человек, монах в прошлом, сирота, пригретый в богатых московских домах, недавний слуга в домах польских, стоит перед королем одного из могущественнейших в Европе государств Сигизмундом III, занимавшим и шведский престол по праву законного наследника, но отвергнутым скандинавскими протестантами. И вот после неудачи в Швеции — новые возможности на Руси… Король размышляет, от его решения зависит, останется ли молодой человек гадким утенком или взмахнет крыльями.

Воспоминания современника, королевского секретаря Чилли: «Сигизмунд, обыкновенно важный и величавый, принял Дмитрия в кабинете, стоя и с ласковой улыбкой».

Это ободряет, конечно, и Дмитрий находит нужные слова. Поцеловав у короля руку, молодой человек рассказывает свою историю, с достоинством заключая:

— Государь! Вспомни, что ты сам родился в узах и спасен единственно Провидением. Державный изгнанник требует от тебя сожаления и помощи.

Требует? Не дерзко ли? Не переборщил?

Но что дерзко для самозванца, естественно для царевича. Равный может и требовать, особенно когда речь идет о сожалении. Уместным оказалось и упоминание о бедах, пережитых Сигизмундом. Внук Густава Вазы по отцовской линии и племянник Сигизмунда-Августа, последнего из Ягеллонов, по материнской, нынешний польский король действительно родился «в узах». Отца и мать его старший сын Густава Эрик, полусумасшедший король Швеции, заточил в Гриспсгольмском замке. В наследника шведского престола превратило мальчика восстание против Эрика. Однако, прежде чем стать королем Швеции, Сигизмунд был избран в короли польским сеймом. Казалось, вот-вот и два сильнейших государства — Речь Посполитая и Швеция — объединятся под одной короной, чтобы утвердить общее могущество в центре и на севере Европы. Но победили местнические феодальные интересы, принявшие форму религиозной борьбы. Шведские протестанты не поддержали на своем престоле истового католика Сигизмунда, и он остался сюзереном лишь Речи Посполитой.

Ныне Сигизмунду тридцать восемь лет. Это образованный человек, свободно изъясняющийся на польском, шведском, итальянском и немецком языках, знаток латыни, на которой говорит столь любимая им церковь. Он выглядит «важно и величаво», полон честолюбивых замыслов и одновременно склонен колебаться, искать опору. Его постоянный советник нунций Рангони. Доверенный Рима и в эти минуты с королем. Они вместе будут решать, кто перед ними — самозванец или законный наследник огромного царства.

О! Нелегкий вопрос, хотя предварительно он, конечно, многократно обдуман. Ведь только распространение на восток может уравновесить неудачу на севере.

И все-таки…

«Чиновник королевский дал знать царевичу, чтобы он вышел в другую комнату, где воевода сендомирский и все мы ждали его. Король остался наедине с нунцием…»

Кажется, что слышишь стук часов, отсчитывающих минуты ожидания. Одна, вторая, третья. Минуты судьбы.

Последняя.

Молодого человека просят войти.

Сейчас кажется, что слышен стук его сердца.

Но напрасно он так волнуется.

«Король с веселым видом, приподняв свою шляпу, сказал:

— Да поможет вам бог, московский князь Димитрий!»

Свершилось. Гадкий утенок признан орлом.

«Мы, выслушав и разсмотрев все ваши свидетельства, несомнительно видим в вас Иоаннова сына, и в доказательство нашего искреннего благоволения определяем вам ежегодно сорок тысяч злотых на содержание и всякие издержки. Сверх того вы, как истинный друг Республики, вольны сноситься с нашими панами и пользоваться их усердным вспоможением».

Итак, не только признан, но одарен.

Что же хотел получить король за сорок тысяч, а паны за усердное вспоможение?

Программа короля изложена в письме сподвижнику Батория Замойскому, одному из самых горячих сторонников Сигизмунда на избирательном сейме. Король полагал, что Республика, доставив Дмитрию корону, сможет успешно бороться, опираясь на силы Москвы, с турками, шведами и крымским ханом и откроет торговые пути в Персию и Индию.

Что ж, все это пока в рамках политики и государственных интересов, но любопытно, что Замойский и некоторые другие дальновидные магнаты, в том числе князь Острожский, замыслы и надежды Сигизмунда не разделяли.

Иное дело люди, мягко говоря, недальновидные.

Есть документ, который широко известен, всегда цитируется и, как кажется, каждым своим словом обличает самозванца. Это пресловутое соглашение от 25 мая 1604 года между Мнишеком и Дмитрием. По форме оно носит почти частный характер обязательства будущего зятя перед невестой и будущим тестем. Но по содержанию…

«Мы, Димитрий Иванович, Божией милостью Царевич Великой России и так далее… избрали себе достойную супругу, вельможную панну Марину, дочь ясновельможного пана Юрия Мнишка, коего считаем отцом своим, испытав его честность и любовь к нам, но отложили бракосочетание до нашего воцарения.

Тогда, в чем клянемся именем с. Троицы и прямым словом царским, — женюся на панне Марине, обязываясь: выдать немедленно миллион злотых на уплату его долгов и на ея путешествие до Москвы, сверх драгоценностей которые пришлем ей из нашей казны Московской…

будущей супруге нашей уступить два великие государства — Новгород и Псков, со всеми уездами и пригородами, с людьми думными, дворянами, детьми боярскими и с духовенством, так чтобы она могла судить и рядить в них самовластно, определять наместников, раздавать вотчины и поместья своим людям служивым, заводить школы, строить монастыри и церкви латинской веры, свободно исповедуя сию веру, которую и мы сами приняли, с твердым намерением ввести оную во всем государстве Московском…»

В соглашении еще ряд положений, но эти, конечно, главные, и, что особенно любопытно, написан документ рукой самого Мнишека! Прежде чем прокомментировать его, хочется вздохнуть и сказать:

— Ну, уж дальше некуда!

Оказывается, есть. Не нужно спешить.

Цитирую Карамзина:

«Сего не довольно: в восторге благодарности Лжедимитрий другой грамотой (писанной 12 июня 1604) отдал Мнишеку в наследственное владение княжество Смоленское и Северское, кроме некоторых уездов, назначенных им а дар королю Сигизмунду и Республике, в залог вечного ненарушимого мира между ею и Московской державою…

Так беглый диакон, чудесное орудие гнева небесного, под именем царя российского готовился предать Россию, с ее величием и православием, в добычу иезуитам и ляхам!»

Понятен гнев историка и гражданина. Чуть ли не четверть коренных русских земель — а может быть, и больше, потому что земли названы, но не зафиксированы на карте, и границы их можно толковать расширительно — отдается под чужеземное управление!

Карамзин говорит: «в восторге благодарности». Но современники запомнили «беглого диакона» иным — он был мрачен, задумчив, неловок.

Мрачный восторг?

От чего? Одним взмахом пера, росчерком — даже не писал сам, а подписал только — отказаться от четверти царства!

Но ведь на бумаге. Земли-то еще предстоит отвоевать. А не подпишешь — не завоюешь, И все-таки обещано слишком много.

А может быть, в этом и дело? И не умный Дмитрий в восторге, а алчный зарвавшийся Мнишек, утративший чувство реальности?

Уж он-то ликует. А на него устремлен взгляд «задумчивый»…

Такой же взгляд был у Дмитрия, по всей видимости, и в Кракове, когда в доме, принадлежавшем иезуитам, — он пришел туда тайно, переодетый в бедное рубище, закрывая лицо, — принял он тело Христово с миропомазанием от римского нунция…

Тогда ликовали иезуиты или францисканцы — есть письмо папы Павла V, где он утверждает, что именно они, а не иезуиты приняли Дмитрия в католичество, — в надежде подчинить себе «все неизмеримые страны Востока».

Много обещал всем молодой рыжеволосый человек. А они в упоении и не замечали, что обещает больше, чем хочет да и вряд ли может дать. Но что он мог поделать! Подобно Ричарду III, Дмитрий отдавал полцарства за коня.

И коня получил.

Оставалось поставить ногу в стремя.

А другие уже скакали.

Скакали воинские отряды, собирались любители славы и наживы, верхом скачут гонцы, в каретах мчат послы. Началось движение, которое уже не остановить.

Царь Борис в Москве, правда, не скакал. Он метался. Как утопающий за соломинку, хватается он за наивные доказательства «неподлинности» претендента.

Первые опровержения содержат версию о монахе, бежавшем в Польшу еще в 1593 году. Потом, по всей вероятности неожиданно для Годунова, выяснилось, что речь идет о хорошо известном ему Отрепьеве, относительно которого были своевременно даны, но не выполнены надлежащие распоряжения…

Можно представить себе гнев и ярость Бориса!

Можно представить и состояние дьяка Смирного-Васильева, которому было приказано отправить Григория Отрепьева под крепким присмотром в Кириллов монастырь.

В монастырь, в заключение, а не к королевскому двору в Польшу!

Почему же «вор» там?!

Свидетельствуют очевидцы: Смирной стоял перед царем, как мертвый, и ничего не мог отвечать.

Да он и был уже мертвый. Борис только выбирал казнь пострашнее.

И придумал.

Он велел «считать» Смирного.

«Считать» в то время означало ревизию. Многие ли из российских должностных лиц способны и сегодня выдержать такое испытание? У Смирного надежд не было. Царь поступил в своем характере. Не за ослушание или халатность был забит до смерти дьяк, а за воровство и мздоимство — «начли на него множество дворцовой казны» и били, пока не умер.

Называлось это правёж. Слово «правеж» родственно словам «право» и «правда». Формально поступили по закону и справедливости. Но есть еще одно родственное слово — «расправа». Трудно было придумать казнь мучительнее…

Но значит ли расправа над Смирным, что в тождестве Отрепьева и Дмитрия Борис больше — во всяком случае, официально — не сомневается? Посник Огарев отправлен к королю с царским представлением, в котором говорилось:

«В вашем государстве объявился вор расстрига, а прежде он был дьяконом в Чудовом монастыре и у тамошнего архимандрита в келейниках, из Чудова был взят к патриарху для письма, а когда он был в миру, то отца своего не слушался, впал в ересь, разбивал, крал, играл в кости, пил, несколько раз убегал от отца своего и наконец постригся в монахи, не отставши от своего прежнего воровства, от чернокнижества и вызывания духов нечистых.

Когда это воровство в нем было найдено, то патриарх с освященным собором осудили его на вечное заточение в Кириллов Белозерский монастырь, но он с товарищами своими, попом Варлаамом и клирощанином Мисаилом Повадиным, ушел в Литву.

И мы дивимся, каким обычаем такого вора в ваших государствах приняли и поверили ему, не пославши к нам за верными вестями».

В Москве удивляются.

Подлинно ли, однако, удивляются?

В самой грамоте есть фраза, способная вызвать в этом сомнение.

«Хотя бы тот вор и подлинно был князь Дмитрий Углицкий, из мертвых воскресший, то он не от законной, а от седьмой жены».

Аргумент этот, в сущности, находка для сторонников самозванца. Если уж сам царь допускает возможность того, что Отрепьев «подлинно князь Дмитрий Углицкий», пусть и не имеющий юридических прав на наследство, то как же мы можем сомневаться!

Виват, царевич Димитрий Иоаннович!

И на слабую и явно с перебором — отца не слушался! — составленную грамоту Дмитрий отвечает той, что уже цитировалась:

«Опомнись и злостью своей не побуждай нас к большому гневу. Отдай нам наше…»

А мы отпустим вины.

Сколько гордой самоуверенности в почти миролюбивой по виду грамоте!

Разговор с позиции силы. Ибо нужно обладать силой, чтобы обещать милость. Но пока с ним лишь добровольцы, и неизвестно, как они себя поведут при первом серьезном столкновении с сильным войском сильного государства. Какие тут милости! Неужели просто блеф?

Нет, все-таки характер. Милости ему по душе. Он уже доказал это. Пощажен наиболее, пожалуй, опасный в тот момент разоблачитель.

Варлаам… Так и хочется назвать этот персонаж из первого действия трагедии, получившей в нашей истории название «Смута», вздорным стариком. Трагедия не исключает фарсовых персонажей. Варлаам таков. Когда вся рота двинулась в ногу и сотни последователей спешат под знамена «царевича», находится поручик, который выскакивает перед строем, размахивая руками.

Рискуя головой и вечно неутоленным животом, пробивается Варлаам в Краков, чтобы открыть глаза королю.

Но глаза Сигизмунда давно открыты, и на той картине, что рисуется перед королем, странствующему монаху нет места. Однако и избавиться от него одним махом трудно. Ведь реальный пока царь Борис Годунов, с которым Республика состоит в перемирии, требует казни «вора» Отрепьева. Король вынужден отвечать послу Бориса Огареву уклончиво. Самозванцу-де от правительства помощи нет, а что касается помощников добровольных, то Сигизмунд даже обещает их наказать. Что же тут делать с обличителем, свидетелем годуновской версии?

Но нашел же Борис, что сделать со Смирным! Не менее находчив и Сигизмунд, хотя и в другом роде. Раз он никакого самозванца не поддерживает, то стало быть, и дела с ним не имеет. А если имеет Мнишек, то путь в Самбор чист. Иди и обличай! Скатертью дорога.

Неугомонному монаху порадоваться бы везению, но вожжа попала под хвост крепко. Почему он так настойчив? Рассчитывает на большую милость и благодарность Бориса? Но нужно же понимать: Борис далеко, а Дмитрий рядом.

Или настолько глуп, что твердит за упокой там, где нужно о здравие? Не похоже. Монах с заметной хитрецой.

Русский, до предела противоречивый характер? Сегодня мошенничает, обирая доверчивых «на сооружение храма», а завтра готов пострадать за правду?

Какая смесь! Но именно противоречивостью, неординарностью, наверно, Варлаам и привлекает Дмитрия, самого противоречивого.

В результате, в отличие от другого разоблачителя, сына боярского Якова Пыхачева, который также явился в Самбор, вздорный старик остался жив. Пыхачев был казнен, а Варлаам лишь брошен в темницу. У Дмитрия не поднялась рука снести голову недавнему попутчику, вечно полупьяному жирному плуту. Хотя был он очень опасен. Ведь Варлаам мог доподлинно утверждать, что Дмитрий и Отрепьев — одно лицо, и не просто лицо, но духовное, следовательно, не имеющее права претендовать на трон, будь Григорий даже в самом деле царский сын! И оттого, что Григорий Отрепьев отрекся от сана, он не стал царевичем, а только расстригой!

Здесь одна из главных трудностей самозванца. Чего бы, казалось, проще, включить пребывание в Чудове в свою легенду. Да, и там скрываться пришлось, под именем Отрепьева. Но нет, духовный сан так просто не сбросишь. И вопреки очевидности и свидетелям до последнего часа «расстрига» будет отрицать тождество с Григорием. Для этого еще в Польше ему потребуется «минисамозванец», некий монах Леонид, который не бескорыстно, по всей видимости, возьмется называть себя Григорием Отрепьевым.

Так не лучше ли было снести Варлааму голову вместе с Пыхачевым? Но Дмитрий не казнил монаха. Больше того, вскоре Марина Мнишек выпустит Варлаама из застенка, и тот, как водится, не оценит доброты и двинется теперь уже прямо на Русь продолжать обличения.

По поводу этой двойной милости Соловьев недоумевает:

«Почему сделано было такое различие, что Пыхачева казнили, а Варлаама посадили только в тюрьму, и по какому побуждению невеста Дмитриева и ее мать освободили Варлаама, — неизвестно».

Конечно, исследователь не мог написать иначе. У него не было документа, мотивирующего поступки Дмитрия. (Можно предположить, что и свободу Варлаам получил по его распоряжению.) Но мы имеем право опереться на характер, который и в противоречивости часто бывает последовательнее документа.

Придет время, и поступок свой Дмитрий повторит, увы, на этот раз с необратимыми трагическими последствиями.

Будет прощен Шуйский…

Почему не щадил родную сестру и собственного сына царь Петр? Почему Дмитрий пощадил ничтожного, но опасного странствующего выпивоху и опаснейшего знатного интригана? Потому что не бывает двух одинаковых людей? Потому что Дмитрий был мягче, непоследовательнее, менее дальновидным, чем Петр? Но зачем такое сравнение? Разве самозванец и первый император сопоставимые фигуры? Преобразователь и авантюрист! Одному воздвигнут Медный всадник, прах другого развеян по ветру. Однако оба интересовали Пушкина… Пусть каждое сравнение хромает, люди постоянно сравнивают. Это право мысли. Иногда полезно сравнить и, на первый взгляд, несравнимое. Возможно, позже окажется, что это имеет смысл.

Юного Петра Россия встретила кровавым противодействием, Дмитрия иначе. Петр был сыном царя «тишайшего», Дмитрий назвал себя сыном Грозного. Но не очистительная гроза пронеслась над царством Ивана. Вот какой видит Соловьев нравственную атмосферу Руси после смерти убийцы на троне:

«Водворилась страшная привычка не уважать жизни, чести, имущества ближнего; сокрушение прав слабого пред сильным, при отсутствии просвещения, боязни общественного суда, боязни суда других народов, в общество которых еще не входили, ставило человека в безотрадное положение, делало его жертвою случайностей, заставляло сообразовываться с этими случайностями, но эта привычка сообразоваться со случайностями, разумеется, не могла способствовать развитию твердости гражданской, уважения к собственному достоинству, уменья выбирать средства для целей.

Преклонение перед случайностью не могло вести к сознанию постоянного, основного, к сознанию отношений человека к обществу, обязанности служения обществу, требующего подчинения частных стремлений и выгод общественным.

Внутреннее, духовное отношение человека к обществу было слабо, все держалось только формами, внешнею силой, и, где эта внешняя сила отсутствовала, там человек сильный забывал всякую связь с обществом и позволял себе все на счет слабого».

Цитата длинна, да и тяжела, но стоит ее перечитать, чтобы вдуматься в смысл. Потому что смысл глубок и точен: итог произвола власти, не знающей удержу в злодействе, — нравственная деформация, господство культа силы над духовными началами. Высохла кровь убитых, заросли могилы, остались властвующие и покоренные в собственной стране. К сожалению, это не единственный случай в нашей истории…

Что же ждет расшатанное в нравственной основе общество, какая жизнь?

Судьба страны — судьба народа. Что такое народ? Это люди, которые кормят страну. Их во много раз больше, чем тех, кого они содержат и обогащают, но, увы, на исторической сцене именно вторые теснятся и мелькают впереди. Лица и маски одновременно, низменные прагматики и увлеченные энтузиасты, романтики и разбойники, смельчаки и интриганы, рыцари и палачи — вот пестрый хоровод так называемых лиц исторических, успевших запечатлеть себя и расписаться в книге участников великой драмы, названной современниками-иностранцами «трагедиа московитика».

Народ же неграмотен. Он расписывается не в книге почетных гостей, а в кабальных записях, и не титлом, а корявым крестиком. Многие тысячи этих росписей, сливаясь воедино, образуют один мрачный крест, а тени которого и существуют те, что называются крестьянами.

Страшная тень с каждым днем ширится, закрывая свет. Ибо после двух с половиной веков ордынского ига на смену ему идет иго крепостное, и трудно сказать, какое обошлось русскому народу дороже.

Естественно, что крестьянство на Руси, как и везде, находилось в зависимости — и в экономической, и навязанной силой. Но закона, ставившего земледельца в рабское положение, еще не было. Он еще был человеком, не был приравнен к скоту, который продают и покупают, еще имел юридическое лицо и права, вплоть до права судиться с землевладельцем. Гарантией права был Юрьев день. Именно за неделю до и неделю после этого дня — двадцать шестого ноября ежегодно крестьянин имел законное, утвержденное Судебником 1497 года, право распорядиться своей судьбой, покинуть владельца.

Право это продержалось почти столетие, пока Грозный, разоривший страну, не начал на него наступление, введя первые «заповедные годы», в которые закон Юрьева дня терял силу. Так началось. За «заповедными годами» Грозного пришли «урочные лета» Годунова, сроки розыска тех, кто не покорился произволу и ушел «незаконно».

Печальный парадокс заключается в том, что закрепощение народа началось именно тогда, когда возникли объективные условия для коренного улучшения его жизни. Русь неудержимо расширяла границы на востоке и настойчиво на юге. Появилась реальная возможность дать землю всем, кто может ее обрабатывать. Но возможность объективная пришла в прямое противоречие с субъективной алчностью «начальных» людей. Им нужен был крестьянин не свободный, но, напротив, прикрепленный к земле, плененный в своем отечестве, в вотчине, позднее в имении и усадьбе.

Как жестоко поплатятся потомки ненасытных! Можно понять Блока, оплакивающего шахматовское пепелище, но прежде необходимо понять тех, для кого усадьба была не очагом духа, а символом рабства, своего рода Бастилией. Лишая народ прав, невозможно лишить его права на гнев. Но это еще через столетия. А пока судьба столетий не решена. Еще есть надежда. Народ, понятно, не единодушен. Одни уходят искать счастья на новые земли, другие берутся за оружие, как Хлопко и его повстанцы, третьи ждут по исконной нашей надежде доброго царя, который принесет справедливость. Никто не знает, что таких царей не бывает. А вдруг?

И вдруг он появился. Истинный сын настоящего царя, да еще какой! Пострадавший от злых людей. Волей божьей чудесно спасенный из рук и от ножей убийц. А убийцы, яснее ясного, посланы Годуновым, тем самым Годуновым, что ввел проклятые урочные лета. Правда, царем и в дни убийства в Угличе, и в год указа о розыске был Федор. Но не блаженный же богомолец совершал такие злые дела! Совершал злодей, чтобы занять чужой трон. И господь не стерпел, поднял карающую десницу. Терпелив господь наш и нам велел терпеть. Но разве не он сказал: не мир, но меч?.. Вот и кончилось терпение, хватит!

— Здравствуй, законный государь Димитрий Иоаннович!

Так невероятно, как бывает только в жизни, переплелись интересы боярских заговорщиков с коренными потребностями земли. Переплелись, конечно, а не совпали.

Разные люди спешат под знамена.

Среди них казачество, воинственное сообщество непокорных, ушедших завоевывать земли, чтобы жить на них без бояр и дворян, а еще бы лучше — без царя. Но раз уже он есть, пусть будет «белый царь в Москве, а казаки на тихом Дону».

Все это хорошо понимал Годунов. Он вел против казаков не прямую, но целенаправленную борьбу, строил на юге линию укрепленных городков, которая отделила бы царские владения от ордынцев и блокировала неуправляемую опасную силу казачества. Но и казаки видели, что движет Борисом. Так как же им было не отозваться на призыв «сына» Грозного, царя, который, еще не оценив в казачестве угрозы, пытался использовать его как защиту от степняков и слал на Дон припасы и довольствие?

И все-таки Борис пытается склонить казаков на свою сторону в борьбе с самозванцем. На Дон послан дворянин Хрущов. Мы бы сказали, для контрпропаганды.

Поздно.

Казачий отряд держит путь под Киев, чтобы соединиться, примкнуть к собирающему силы Дмитрию. Возглавляет отряд атаман Карела, впоследствии прославивший себя обороной Кром, в обозе Хрущов. В оковах.

Вот как представил Пушкин встречу казаков с Дмитрием.

Самозванец.

Ты кто?

Карела.

Казак. К тебе я с Дона послан

От вольных войск, от храбрых атаманов,

От казаков верховых и низовых,

Узреть твои царевы ясны очи

И кланяться тебе их головами.

Самозванец.

Я знал донцов. Не сомневался видеть

В своих рядах казачьи бунчуки.

Благодарим Донское наше войско.

Мы ведаем, что ныне казаки

Неправедно притеснены, гонимы;

Но если бог поможет нам вступить

На трон отцов, то мы по старине

Пожалуем наш верный вольный Дон.

После сцены патетической следует забавная.

Дмитрию представлен закованный Хрущов.

Как пишут очевидцы, Хрущов пал на колени, залился слезами и воскликнул:

— Вижу Иоанна в лице твоем. Я твой слуга навеки!

Чего не сделаешь для спасения шкуры, увидав сына Грозного! А вдруг он в отца?

К счастью для Борисова посланца, сын оказался не тем яблочком, что недалеко от яблони.

Дмитрий велит снять оковы.

Нетрудно представить состояние «пропагандиста»!

От радости тот безудержно болтает, перемешивая факты, слухи и собственные домыслы.

— Народ в Русском государстве ждет царевича, изъявляя свою любовь к нему! — заверяет Хрущов в эйфории.

Сообщает он и вполне реальные военные и политические сведения.

Не смея явно ополчиться против Дмитрия, Борис сводит полки в Ливнах, будто бы на случай ханского нападения, но главные воеводы Петр Шереметев и Михайло Салтыков в искренней беседе доверились ему, Хрущову, и сказали:

— Нас ожидает не крымская, а совсем иная война, но трудно поднять руку на государя природного.

Это важно.

Во-первых, царское войско, маскируя истинные цели, стремится обойти отряды самозванца с юго-востока. Во-вторых, командование войска колеблется, и есть надежда привлечь воевод на свою сторону, по крайней мере, не опасаться их боевой активности.

Это важно, ибо так впоследствии и случилось.

Дмитрий рад известиям.

— А что же сам царь?

— Борис нездоров, едва ходит от слабости на ногах.

И это подтвердится.

Остальная масса известий, которую выложил, по характеристике Карамзина, «сей первый чиновный изменник, ослепленный страхом или корыстью», — а скорее, и тем и другим, — оказалась настолько разношерстной и противоречивой, что мало заслуживала доверия. А выдумка о том, что Борис и сестру Ирину, вдову Федора, умертвил за приверженность к Дмитрию, ибо та видела в брате «монарха беззаконного», шла в дело, конечно, уже по принципу — каши маслом не испортишь. И не портила, как и слух о намерении Годунова укрыться с казной в Персии.

В целом же полученные сведения ободряли и воодушевляли.

Вторжение началось.

Шестнадцатое октября 1604 — двадцатое июня 1605.

Восемь месяцев от перехода границы до торжественного вступления в Москву.

Странно, но этот период Смуты часто изображается, как своего рода триумфальное шествие самозванца во главе иноземных наемников на столицу, не оценивается по подлинному значению и содержанию. Результат заслоняет процесс. Процесс сложный, во многом неожиданный. Суть его — затеянный за границей поход искателей приключений перерастает во внутреннее дело державы, в гражданскую войну.

Более полугода на юге России бушует самая настоящая война, с кровопролитными сражениями, штурмами и осадами, передвижением многочисленных армий и летучих боевых отрядов на сотни километров. Фронт военных действий растянулся от Чернигова до Воронежа. Цель и направление главного удара — Москва.

И если на первом этапе в рядах сражавшихся действительно заметны иностранцы — поляки у Дмитрия, немцы у Годунова, то с каждым днем в ряды становится все больше русских, а в событиях решающих иноземцы вообще не видны. Сотни и тысячи людей непрерывно пополняют войска самозванца, одерживая победы, когда сам предводитель терпит поражения. Под Кромами, где, собственно, и достигнут переломный успех, его вообще не было.

Однако по порядку.

Первым пал пограничный городок Моравск. Сдался без боя в основном из страха перед превосходящей силой, в городке полагали, что идет большое польское войско.

На самом деле силы претендента пока еще крайне малочисленны.

Цитата из Карамзина:

«Сие грозное ополчение, которое шло низвергнуть Годунова, состояло едва ли из 1500 воинов исправных, всадников и пеших, кроме сволочи, без устройства и почти без оружия».

Оставим и иронию — «грозное ополчение», и оскорбительный тон — «кроме сволочи» на монархической совести Николая Михайловича. Другой наш великий историк и об «исправных» воинах отзывается не лучше. «Мнишек собрал для будущего зятя 1600 человек всякого сброда в польских владениях». Как видим, для Соловьева и отряд Мнишека сброд.

Итак, полторы тысячи «сброда» и «сволочь». «Сволочь»— это две тысячи донских казаков во главе с Андреем Карелой и еще «толпа вольницы», в которой отмечены, между прочим, «сподвижники Хлопковы». Всего тысячи четыре слабовооруженных и малодисциплинированных людей.

Не густо!

Однако «сброд» и «сволочь» имеют два важных преимущества перед войском Годунова — они готовы сражаться, они знают, что ряды их будут постоянно пополняться, ибо «не только сподвижники Хлопковы и слуги опальных бояр, ненавистники Годунова — не только низкая чернь, но и многие люди воинские поверили самозванцу…»

Вот она, социальная база начавшейся войны, гражданской по сути — «ненавистники Годунова», так рискнем обобщить. Есть смысл эту первую войну смутного времени назвать общенародной против правительства.

Потом будет народная война Болотникова против царя и бояр.

Потом всенародная против иноземцев…

Проследим же за ходом военных действий.

Учитывая опасность со стороны царских войск, собранных в Ливнах, Дмитрий посылает часть сил на восток, а с главными движется магистральным направлением вдоль Десны на север.

Первый серьезный опорный пункт на русской территории, столица некогда прославленного владения Рюриковичей — Чернигов. Не укрепившись здесь, уже на русской земле, но одновременно и в пограничье, на случай отступления, нельзя идти вперед. Такое решение делает честь Дмитрию как военачальнику.

Он готовится к серьезному бою за город, казаки уже ворвались в посад, но штурма не потребовалось. Горожане выходят навстречу с хлебом и солью.

Двадцать шестое октября, десять суток с часа вторжения…

— Да здравствует государь наш Дмитрий! — восклицает народ, заглушая радостный звон колоколов.

Победа бескровная крайне важна как в политическом, так и в военном отношении, триста стрельцов черниговских примыкают к войску, захвачены первые двенадцать пушек, взята и роздана сподвижникам значительная казна.

Да здравствует государь Димитрий!

Вперед!

В глубь России по очарованной Десне. Уже видятся Брянск, Калуга, Москва, победный въезд молодого царя в отчую столицу.

На очереди Новгород-Северский, некогда гостеприимно принявший странствующих монахов. Здесь оставлена первая грамота: «Я, царевич Дмитрий, сын Иоаннов…»

Можно предположить, что Дмитрий приближался с особым радостным волнением к городу, где в первый раз гордо провозгласил свои права. Правда, потом он скрылся в лесах, но вот возвращается, окруженный войском и преданными соратниками.

Так не этому ли городу распахнуть с колокольным звоном ворота вслед за Черниговым? Не здесь ли прозвучать:

— Ура, государь!..

Нет.

Вместо приветствий матерная ругань:

— А… дети! Приехали на наши деньги с вором!

Вот как! Не государь, а вор.

Так кричит одиннадцатого ноября с крепостного вала человек, который через полтора года умрет за Дмитрия, и трупы их будут лежать рядом на Красной площади.

Петр Басманов.

Известно, что гражданские войны особенно часто выдвигают молодых, одаренных воителей. И Смута выдвинула таких. По крайней мере, троих. Все они погибли: сам Дмитрий, Скопин-Шуйский, Петр Басманов.

Он из боярского рода Плещеевых. При Грозном дед Петра характеризовался так: «Плещеев — известный государственный боярин родов за тридцать и больше…»

Двое Басмановых, Алексей Данилович и сын его Федор, прославились в царство Грозного, увы, страшной славой. Алексея называли в числе инициаторов опричнины, о сыне говорили, что он сам умертвил отца, когда пришла опала, перед казнью. Но по приказу ли безумца Ивана или чтобы сократить, предотвратить пытки — неизвестно. Зато известно, что отец и сын насмерть стояли в осажденной крымцами Рязани, участвовали в боях и походах от Казани до Балтики.

Двое сыновей остались после казненного Федора — Иван и Петр. Иван командовал войсками Годунова в решающей битве с Хлопкой. Смертельное ранение воеводы стало переломной минутой в сражении, его любили в войске и не простили повстанцам…

Петра Годунов тоже жаловал, дал сан окольничего, и когда пришла беда, по обычаю вместе со старшим, князем Никитой Романовичем Трубецким, поставил во главе отрядов, двигавшихся из Москвы к Чернигову, чтобы преградить путь самозванцу. Однако, не дойдя пятнадцати верст до города, военачальники узнали, что Чернигов пал, и решили отойти и укрепиться в Новгороде-Северском. Здесь престарелый князь уступил первенство молодому сподвижнику.

Басманов действовал быстро и решительно. Сжег посад, заперся с пятью сотнями стрельцов в крепости и встретил мятежников разящим огнем и крепкой руганью.

Поляки не выдержали боя, ворваться в острог не смогли и отступили.

Первая и такая неожиданная неудача.

— Я думал больше о поляках! — бросил гневно Дмитрий, затрагивая болезненную гордость «рыцарства».

Те оправдывались в раздражении:

— Мы не имеем обязанности брать городов приступом, однако не отказываемся. Пробей только отверстие в стене!

На стене с зажженным фитилем Басманов.

Готовый и биться, и себя взорвать вместе с врагом, ведет он переговоры со шляхтичем Бучинским, парламентером Дмитрия.

Позже они будут в одном лагере, но сейчас представляют две непримиримые силы.

Бучинский объявляет:

— Царь и великий князь Димитрий готов быть отцом воинов и жителей, если ему сдадутся, но, если не сдадутся, не оставит в живых ни грудного младенца.

Насчет младенцев, конечно, прибавлено, это не Дмитриев стиль и не его характер.

Однако слово сказано, угроза произнесена.

Но мы уже знаем: Басманов не из пугливых.

— Царь в Москве, а ваш Дмитрий — разбойник, сядет на кол вместе с вами, — твердо отвечает Басманов, не подозревая, что погибнет с Дмитрием в один день, грудью прикрывая царя.

Отпор словесный, не менее твердый, чем боевой, вызвал «уныние в стане».

Кажется, что новгородский тупик — начало конца шаткого предприятия, что едва занявшееся пламя погаснет, не успев вспыхнуть пожаром желанным. Но нет! Сбитое ветром новгородских крепостных пушек, оно вдруг пробивается факелом в тылу Дмитрия. Восстает древний Путивль, самый важный город Северской земли, и восемнадцатого ноября во главе с князем Василием Рубцом-Мосальским переходит на сторону самозванца.

Так случится не раз в этой войне. Военные неудачи Дмитрия будут постоянно восполняться притоком свежих сил. Можно даже предположить, что неудачи подталкивали недовольных московским царем, как бы подстегивали еще не решившихся взяться за оружие. Поставленные перед выбором — бороться или продолжать терпеть Годунова, они решались.

Вслед за Путивлем не менее важная пограничная крепость Рыльск поднимает знамя мятежа. За ней один за другим сдаются города Борисов, Белгород, Воронеж. В одних городах воеводы сдаются сами, в других их вяжет народ и отправляет к Дмитрию. Все, как правило, получают милость и тут же присягают «истинному царю», теперь уже владеющему территорией протяженностью около шестисот верст в глубь Руси и от Оскола до Ельца с юга на север.

Чтобы спасти положение, Борис направляет на юг тайно денежное довольствие. Казну прячут в бочки с медом. Во времена, когда почти каждый крестьянский двор имел пчел, такого рода груз не должен был привлекать внимания. Но привлек. Казна попадает в руки повстанцев.

Между тем сам Дмитрий все еще под Новгородом-Северским. Гордость не позволяет ему снять осаду. Гремят подвезенные пушки, ломая стены, но город не взят. Басманов стоит твердо…

Тем временем в лесах по Десне гаснут осенние краски, золотые пески покрываются первым, неустойчивым еще снегом.

Начало декабря, но «зимних квартир» не предвидится.

Потерпев неудачу в попытке нанести удар с востока, Годунов стягивает отряды и полки на главном направлении, через Калугу к Брянску.

Это не просто служилые полки. Видя приближение решающего часа, Борис объявляет, как мы бы сказали, мобилизацию. По царскому указу с каждых двухсот четвертей обрабатываемой земли должен быть призван ратник с конем, доспехами и запасом.

Много написано о растерянности Годунова, о его непростительной медлительности, однако в течение шести недель царю удается собрать в Брянске пятидесятитысячное войско. Это немало, если учесть, что у Дмитрия под Новгородом-Северским не больше пятнадцати. Во главе Борисовых ратей поставлен князь Федор Мстиславский, которому негласно обещана «высшая награда»— царская дочь Ксения.

Но будущий жених не очень решителен и расторопен. Собирая подкрепления, он медленно продвигается на юг. Когда наконец Мстиславский миновал Трубчевск, Дмитрий оставил новгородский лагерь и выступил ему навстречу.

Восемнадцатого декабря на берегах Десны встретились передовые отряды. В сухом морозном воздухе гулко прозвучали первые выстрелы. Определились позиции сторон, но два дня еще продолжалось затишье. Скорее всего Дмитрий ждал, что царское войско повернет оружие против бояр, а те надеялись, что, оказавшись в малочисленности и невыгодном положении между Мстиславским с фронта и Басмановым в тылу, в Новгороде-Северском, самозванец уступит без боя и принесет им бескровную победу.

Но Мстиславский плохо знал Дмитрия, витязя ловкого, искусного владеть мечом и конем, военачальника бодрого и бесстрашного, как вынужден признать даже Карамзин, так много клеймивший «вора». «Лжедмитрий был всегда впереди, презирал опасность и взором спокойным искал, казалось, не врагов, а друзей в России».

В тот день друзей он не нашел, к нему перебежало лишь трое детей боярских…

Нужно было сражаться, и он больше не колеблется.

Двадцать первое декабря 1604 года.

Отряды Дмитрия, выстроившиеся и готовые к битве, видят бодрого и бесстрашного военачальника.

Вот он останавливается перед рядами, поднимает руку.

Тишина.

На лице Дмитрия нет обычной угрюмости, голос звучит уверенно и громко:

«Любезные и верные сподвижники!

Настал час, в который господь решит мой спор (прю) с Борисом!

Будем спокойны, ибо всевышний правосуден. Он чудесно спас меня, чтобы казнить злодея…

Не бойтесь многочисленности врагов. Побеждают мужеством и добродетелью, а не числом, как то свидетельствует история…

Мне будет царство, а вам слава, лучшая награда добродетели в здешней краткой жизни…»

Итак, жизнь кратка, а всевышний правосуден. Чего же ждать? Вперед!

— Да здравствует царь Дмитрий!

— Виват!

Польская конница первой врезалась в правое крыло московской рати. При абсолютном численном преимуществе противника фланговый удар был, видимо, наиболее верным решением.

И действительно, кавалерия выигрывает жаркую схватку, неповоротливые Борисовы призывники побежали, опрокидывая центр. В этот момент Мстиславский, кажется, вспоминает, что он воин и военачальник и даже почти жених царской дочери. Мечом в самой гуще битвы он бьет врагов, отбиваясь от натиска, и своих, чтобы остановить бегство.

Но один все-таки в поле не воин, если пятьдесят тысяч вокруг него охвачены паникой. Потом они придумают, что кони испугались поляков, одетых в вывернутые медвежьи шубы. На князя обрушиваются удары сабель, он ранен в голову, весь в крови, падает с коня. Стрельцам с трудом удается вынести командующего из битвы…

А сама битва?

Вот-вот и она будет выиграна. Смяты уже и фланг, и вражеский центр, но… На пути атакующих встает железная стена. В прямом и переносном смысле…

Принимая этих людей на службу, Борис надеялся на них и щедро одаривал деньгами и прочими милостями. Ведя войну с пьянством, не жалел для них бочонков с вином — серебряных, с дорогим вином! — из царских погребов, называл «милые моему сердцу немцы!»

И милые сердцу ландскнехты не подвели.

Закованные в железо, железной выучки и духа семьсот воинов встречают конную лаву прицельным огнем…

Загремели вдруг выстрелы и позади атакующих. Это осажденный Басманов бесстрашно вышел из крепости, чтобы, разгромив оставленный лагерь, ударить Дмитрию в тыл. Однако, убедившись, что рати Мстиславского повсюду отступают под прикрытием немецкого огня, Басманов со своим маленьким отрядом был вынужден вернуться в Новгород.

Битва затихла.

Поле боя осталось за Дмитрием.

Четыре тысячи русских трупов лежали на берегах Десны.

Говорят, что Дмитрий плакал, объезжая это поле…

На другой день на помощь самозванцу прибыли четыре тысячи запорожцев, и Борисовы воеводы отошли окончательно, к Стародубу.

Однако и Дмитрию пришлось отступить. Немцы вырвали у него полную победу, а полупобеда и кровопролитная битва напугали польских союзников. Мнишек, выбранный ими гетманом еще в начале похода, вдруг решил возвращаться в Польшу под предлогом близкого сейма.

«Рыцарство» грубо потребовало денег за проявленную храбрость и пролитую кровь.

Кто-то даже нагло крикнул Дмитрию:

— Дай бог, чтоб посадили тебя на кол!

Оскорбитель получил от царевича по зубам, но почти все поляки ушли.

Война становится русской.

Предав с почестями земле останки погибших на поле сражения соратников и неприятелей, Дмитрий отводит войска на восток к укрепленному Севскому острогу. Здесь он «спешил вооружать, кого мог: граждан и земледельцев». Пополнение взамен павших и ушедших — его главная задача.

Войско Бориса засело тем временем в зимних дебрях вблизи Стародуба, где некогда пробирался к границе лесными тропами Григорий Отрепьев.

В войне наступила месячная пауза.

Однако это не традиционное зимнее затишье, характерное для межгосударственных войн. Гражданская имеет свои законы. Обе стороны не может удовлетворить шаткое равновесие сил. Если для Дмитрия полупобеда привела к отступлению, то Борис тем более не может удовлетвориться полупоражением. И хотя, воспользовавшись тяжелым ранением главного воеводы, его «сотоварищи» не спешили оповестить царя о реальном положении вещей, умный Годунов все понял. Однако он решает сдержать гнев и велит передать Мстиславскому:

«Когда ты, совершив знаменитую службу, увидишь образ Спасов, Богоматери, чудотворцев Московских и наши царские очи, тогда пожалуем тебя свыше твоего чаяния. Ныне шлем тебе искусного врача, да будешь здрав и снова на коне ратном».

К страдающему от ран военачальнику царь шлет врача, к потрепанному войску нового воеводу.

Казалось бы, выбор полководца не труден. Ведь есть же Петр Басманов, доказавший способность уверенно биться с самозванцем даже малыми силами. И его действительно отзывают из Новгорода-Северского в Москву, где встречают, как и положено встречать героя. Для торжественного въезда в столицу Басманову посланы собственные царские сани, ему даровано боярство, своими руками протягивает Годунов герою золотое блюдо, наполненное червонцами, сыплются и другие дары.

Но власть над войском? — Нет!

Трусливый, подозрительный характер берет верх над разумом, и скоро за это Борису придется заплатить не золотом на блюде, но кровью близких.

Кому же вверяет Борис судьбу царства и династии?

К войску направлен человек, которого не назовешь полководцем. Его ум в интригах искушен гораздо более, чем в сражениях. Известный уже князь Василий Шуйский, мастер выживания в любых обстоятельствах, поставлен воеводой.

Вторично жизнь сводит с Дмитрием этого человека.

Впрочем, Шуйский пока клятвенно заверяет, что впервые. Ибо назвавший себя Дмитрием — самозванец, а истинный царевич погиб в Угличе, неловко играя с ножом. В этом Шуйский заверял и царя Федора, и недавно совсем с Лобного места торжественно свидетельствовал перед москвичами.

Теперь, наделенный царскими полномочиями, князь отправляется к армии, чтобы сразиться с обретшим плоть и кровь призраком погибшего отрока.

Войско ждет его в стародубских лесах, вместе с Мстиславским залечивая раны, «в бездействии, в унынии, с предводителем недужным».

Не полководец по природе, Шуйский, однако, умеет извлекать уроки из военных событий. В частности, он верно оценил роль, какую сыграло огнестрельное оружие в предшествующей битве, спасая Мстиславского от полного разгрома. Численное превосходство и огневая мощь — вот его главные козыри в предстоящем сражении.

С ними царские воеводы выбрались из заснеженных дебрей и, получив свежие подкрепления, двинулись на «вора».

Двадцать первого января неподалеку от Севска, у села Добрыничи, Шуйский в первом поединке, как, увы, и в последующих, не военных, переиграл Дмитрия.

Противник его смел и пылок, он тоже черпает из опыта последней битвы, но по молодости не знает, что горький урок бывает часто полезнее успешного.

Как и месяц назад, Дмитрий выходит навстречу противнику с меньшими силами, гораздо меньшими — пятнадцать тысяч против шестидесяти у Шуйского с Мстиславским. План Дмитрия — решительная атака и снова на правом фланге, который он рассчитывает отсечь от Добрыничей, где сосредоточена пехота боярской рати. К сожалению, он не знает, что там не только пехота и не просто пехота.

С утра началась активная, но маловразумительная перестрелка, палили, как говорится, в божий свет, скорее подбадривая себя, чем пугая противника.

Мстиславский с незажившими еще до конца ранами — «слабый и томный»— занял место в боевых порядках, но, по привычке, не спешил. «Россияне, столь многочисленные, не шли вперед, с обеих сторон примыкая к селению».

Напротив, Дмитрий на быстром аргамаке, с мечом в руке, рвется в бой.

С богом! Вперед!

Две с половиной тысячи всадников, одетых в белое поверх лат, чтобы не смешаться с многочисленными врагами, устремляются за ним в атаку.

На короткое время кажется, что успех повторится. Царские ратники вновь смяты, подались даже немцы, — а может быть, сознательно отходят, сомкнув ряды, к Добрыничам. Там пехота, как видится атакующим, скованно и обреченно ждет своей участи. Еще один натиск и центр не выдержит, побежит…

Но нет! Шуйский коварен.

Гремит тщательно подготовленный огненный залп.

Да какой!

Ядерным смерчем грянули сорок пушек, шквалом огня десять тысяч ружей. Умелая хитрость, помноженная на людское превосходство, одолевает отвагу.

Вокруг Дмитрия, как подкошенные, валятся белые всадники, окрашивая красным снежное поле. Оно быстро пустеет. Паника охватывает оставшихся в живых и второй эшелон, готовившийся вступить в бой. Все бегут. Поворачивает коня и сам Дмитрий.

А следом отборные годуновские отряды с немцами во главе идут и убивают.

— Хильф Готт! — гремит клич победителей.

Шесть тысяч трупов устилают вытоптанную равнину.

Потери боярской стороны в десять раз меньше.

Теперь воеводы не медлят.

Вихрем мчит на север с вестью о победе чашник Михайла Шеин, будущий герой Смоленска. Стремительно минует Москву — царь не в столице, он молится о победе в более безопасном месте, укрепленном Троицком монастыре, которому еще предстоит испытать в осаде прочность своих стен.

Слава богу! Молитва услышана.

Ликующе звенят соборные колокола. Щедрость захлестывает счастливого Годунова. В письме к воеводам Борис повторяет знаменитую фразу о последней рубашке, которой он теперь готов поделиться с верными воителями. Особо отмечены заслуги предводителей «милых сердцу» иноземцев — ливонского дворянина Вальтера Розена и француза Якова Маржерета. Маржерет, между прочим, колоритнейшая фигура Смуты. Кому только он еще не послужит! У всех наживется и напоследок предложит услуги Пожарскому, но будет отвергнут наконец с характеристикой: «Маржерет кровь христианскую проливал».

Гонец Шеин жалован саном окольничего, для воевод изготовлены специальные золотые медали, войску отправлены восемьдесят тысяч рублей. Все это аванс под обещанную рубашку, которая будет скинута с царских плеч, как только Борис получит известие об окончательном подавлении мятежа.

Увы, выигранное сражение не всегда означает окончательную победу, особенно в войне гражданской.

Дмитрию удается сохранить жизнь и свободу. Воеводы, слишком поспешно снаряжая Шеина, в ликовании сочли его не только разгромленным, но и погибшим. Между тем самозванцу во всеобщем смятении удается добраться на раненом аргамаке в Севск. Оттуда, сменив коня, ночью с группой оставшихся в живых и не покинувших его соратников он скачет дальше, на юг, в Рыльск.

Да, теперь он не решается углубляться во владения Годунова, восток после поражения ненадежен. Неподалеку от Орла собирается новая царская рать. И пока воеводы медлят, празднуя победу, Дмитрий покидает и Рыльск, уходя в крайнее приграничье, в Путивль, город, прославленный плачем Ярославны. Правда, верной княгини давно нет, но крепостные стены стоят, и за ними можно укрыться, оценить свое положение.

Отступление, переходящее в бегство, от Новгорода-Северского до Путивля, не может, конечно, не сказаться на состоянии духа Дмитрия. Появляется червь сомнения, соблазн признать волю судьбы, смириться с поражением, уйти. Граница рядом.

Но тут вновь подтверждается, что дело, на которое он сам себя позвал, не его личное дело.

Соловьев:

«Теперь между русскими было уже много людей, которые не хотели бежать в Польшу».

Эти люди и разрешили сомнения Дмитрия.

В лицо ему брошен сподвижниками жестокий упрек:

— Мы всем тебе жертвовали, а ты думаешь только о жизни постыдной и предаешь нас мести Годунова!

Горький укор справедлив. Ведь совсем недавно он убеждал их, что жизнь коротка и не стоит ею дорожить, выбирая между славой и «здешней краткой жизнью». И вот сам готов предпочесть бесславную здешнюю, даже постыдную!..

Помимо эмоций выдвинуты и аргументы. Несмотря на поражение, сторонники борьбы не верят в звезду Бориса, надеются на единомышленников в его войске. Но в первую очередь они предлагают вождю собственные жизни и достояние.

Дмитрий пристыжен и ободрен одновременно. В самом деле, что ждет его за кордоном? Позор, ничтожное прозябание. Между тем слова сподвижников не расходятся с делом. Приходит в Путивль четырехтысячный отряд донских казаков. Приходят клятвы до последнего вздоха оборонять взятые города. Вскоре атаман Карела в Кромах докажет, что слова эти не пустые.

Еще раньше показал Рыльск.

Сюда царские воеводы подошли, преследуя Дмитрия. Упоенные победой, они потребовали безоговорочной капитуляции, сдачи «без условий». Но в крепости засел народ твердый. С кличем «служим царю Димитрию!» «злые изменники» ответили на ультиматум орудийным залпом. Под командованием Григория Долгорукого-Рощи и Якова Змеева Рыльск достойно выдержал двухнедельную осаду, не польстившись и на запоздалые обещания милости.

В ярости воеводы свирепствуют в округе, расправляясь жесточайшим образом с населением, поддержавшим самозванца, — людей вешают, расстреливают, истязают. Вступает в силу логика гражданской войны — бояре уже понимают, что дело не в одном Лжедмитрии, «воров» много тысяч…

Главного они, однако, упустили.

И царь, понятно, недоволен. Он шлет послание нерасторопным военачальникам. Из московского дворца Борис пока видит не столько поднимающийся на него народ, сколько единственного врага, в личности которого в глазах Годунова сосредоточились начала всех обрушившихся на царство бедствий. Борис укоряет своих воевод в том, что они «упустили Гришку». Угроза немилости всполошила карателей, которые было собрались передохнуть в тепле до весны. Рати снова приходят в движение. Кажется, что они вот-вот предпримут решающий шаг.

Итак, на Путивль? Нет, в сторону противоположную, на север…

Войны смутного времени прославились осадами. Самыми различными. Тут и упомянутая уже оборона Новгорода-Северского Басмановым, и будущие битвы за Калугу и Тулу под руководством Болотникова, и постыдное сидение интервентов в Кремле, и славная защита Смоленска.

Разные города, разные противники, разные результаты…

Одна из знаменательных, сыгравших переломную, ключевую роль в первой гражданской войне — осада Кром.

Небольшой полувоенный городок, опорный пункт на возможном пути степняков, где-то в пятидесяти верстах к югу от Орла.

Вспомним, что первоначально царские войска, скрывая истинные намерения, собирались в Ливнах. Это к востоку от Кром верстах в ста пятидесяти. Тогда их маневры не смогли ни воспрепятствовать вторжению, ни уберечь юг от всеобщего восстания. Из главной силы рать превратилась в запасную. Постепенно она перемещается поближе к основному театру военных действий.

На этом театре образуются, как сказали бы мы современным языком, два направления: Брянское, решающее, и Орловское — вспомогательное. На первом действуют со стороны Годунова Мстиславский и Шуйский, на втором рать Шереметева, казалось бы, надежно прикрывает тыл главных сил.

И эти-то силы вместо того, чтобы, используя боевое преимущество, идти на Путивль и раз и навсегда покончить с недавно разбитым ими «вором», вдруг «вышли в поле», то есть выступили в поход, чтобы, по возмущенному замечанию Карамзина, «удивить Россию ничтожностью своих действий».

Потом об этих действиях будет сказано немало уничижительного и саркастического. Так, пресловутый Маржерет говорит о делах «достойных одного смеха». А Маржерет из тех, что принесли царю победу при Добрыничах. Как же не верить этому профессионалу воинского дела!

Так чем же удивили царские воеводы Россию и вызвали смех командира наемников? Они двинулись не на Путивль, а на Кромы. Тот самый городок, возле которого концентрировалась запасная рать. Возле, а не в нем.

Ибо в самих Кромах, окруженных лишь земляным валом и деревянной стеной, засело шестьсот донских казаков во главе с атаманом Карелой, одним из самых первых и верных соратников самозванца.

Шестьсот… Всего-то! Ну, и пусть сидят. Куда денутся, когда главарь падет? Вот кого брать нужно, никчемные воеводы!

Но, может быть, не стоит так возмущаться ничтожностью действий воевод или поднимать их на смех? Кажется, они уже убедились, что, помимо главаря, в события включились силы, готовые стоять насмерть не только и не столько за царевича Дмитрия, сколько за собственные кровные интересы. И потому могут быть опаснее, чем побитый «вор». Пройдет совсем немного времени, «вор» будет не разбит, но убит на престоле, а под самой Москвой именем несуществующего царя засядет Иван Болотников.

Можно полагать и другое — воеводы не очень-то надеются на свое воинство, в сердцах которого зреет нетерпение «избыть Бориса», о чем говорится почти открыто. Конечно, в такой обстановке лучше держаться поближе к Москве, чем искушать судьбу на польской границе. И в этом они оказались в общем-то правы. Наконец, и сам Борис начинает понимать, что враг в Кромах не менее опасен, чем враг в Путивле. И, кроме того, он просто ближе.

Поэтому не станем смеяться над неумелыми и трусливыми воеводами, в их «удивительном» поведении есть внутренняя логика. Они идут под Кромы, на выручку неудачливому Шереметеву, будто чувствуя, что именно там и в отсутствие самозванца весной решится судьба войны.

Да, в крепости засело всего шестьсот вояк. Но каких! А сколько за ними? Сколько с ними в собственных царских рядах?

Вот в чем вопрос.

А Карамзин продолжает удивляться:

«Дело невероятное, тысяч восемьдесят или более ратников, имея множество стенобитных орудий, без успеха приступало к деревянному городу».

Еще как приступало! Почему же без успеха?

Была минута, когда судьба крепости висела буквально на волоске.

Штурм готовили по всем правилам. Ночью подожгли пригороды, чтобы расчистить место для атакующей многочисленной армии. Тяжелые орудия разровняли пепелище, снеся остатки строений, и обрушились на острог. Следом двинулись рати штурмующих. Жестокий бой разгорелся на валу. Здесь казаки били в упор огнем, насмерть рубились. Но вот запылала и деревянная стена, последняя преграда на пути царских ратников.

Казалось, пришел смертный час храбрецов, сражавшихся не щадя живота.

И вдруг…

Сигнал атакующим — отступить!

Как это понять? Ведь до победы рукой подать, ведь они сейчас ворвутся в крепость!

Нет, велики потери. Остановить кровопролитие — приказ.

Кто же этот столь чувствительный военачальник?

Михайло Салтыков.

Да, тот самый, что делился сомнениями с Хрущовым:

«…Нас ожидает совсем иная война, трудно поднять руку на государя природного».

Однако Дмитрия нет ни в Кромах, ни поблизости. В крепости донская вольница, вроде бы по самому духу своему враждебная боярину Салтыкову.

Кто же этот боярин, остановивший убийство казаков, беглых, непокорных боярской власти вчерашних крестьян?

«Малодушный или уже предатель?» — размышляет Карамзин о мотивах поступка Салтыкова, зная, как поведет себя тот в дальнейшем, и все дальнейшее однозначно осуждая.

И вроде бы есть за что.

В истории Смуты личность Салтыкова почти одиозная. Он видится постоянным изменником государственному началу — примкнет вскоре к Дмитрию, будет в Тушине, будет даже предпочитать Сигизмунда Владиславу, когда встанет вопрос о провозглашении Владислава русским царем. Немало гневных слов сказано об этом человеке.

Что ж… Пожалуй, в отношении Бориса Салтыков повел себя и в самом деле изменнически. Сравнительно недавно он пользовался высоким доверием царя, был дипломатом, послом к Сигизмунду, после неудачных переговоров с Сапегой. Ему было поручено сопровождать в Москву жениха Ксении, датского принца Иоанна, и он с большим усердием выполнял поручение, подробно информируя царя о будущем зяте.

Вплоть до такого рода доверительных сообщений:

«Платьице на нем было атлас ал, делано с канителью по-немецки, шляпка пуховая, на ней кружевца, делано золото да серебро с канителью, чулочки шелк ал, башмачки сафьян синь».

Так и видишь перед собой этого, почти из сказок Андерсена, датского принца в алом и голубом, в золоте и серебре… Только судьба у него не сказочная — смерть в Москве, на двадцатом году жизни, к отчаянию несчастной Ксении, от которой недавно отказался другой жених — принц шведский…

Не раз Салтыков проявляет подлинно государственный характер.

В Иван-городе он жестко обрушивается на погрязших в местничестве воевод, которые из-за распрей между собой задерживают «милых царскому сердцу» немцев, ливонских перебежчиков, стремящихся на русскую службу.

Немцы нужны государству, и Салтыков выговаривает:

«Вы делаете не гораздо, что такие великие многие дела за вашею рознею теперь стали!»

Таков этот противоречивый, незаурядный человек.

Кто же он — злодей-изменник или глубоко разочаровавшийся в российских царско-боярских порядках государственный деятель? Во всяком случае, немало, видно, было им передумано, прежде чем решился Салтыков связать судьбу с самозванцем. Что-то роднит его с другим сложным человеком недавнего времени — с князем Курбским, ушедшим от кровавого Ивана. Оба начинали с верной службы, оба прошли через разрыв с царями и родной землей, оба кончили век изгнанниками, на чужбине, не понятыми и отвергнутыми современниками, не осуществив своих идеалов…

Но пока еще Салтыков надеется на лучшую участь и для себя, и для отечества и останавливает кровопролитие, «норовя окаянному Гришке».

«Норовя Гришке» — так, собственно, оценивают приказ все; никто, однако, не противится его выполнению. Ратники охотно отступают от почти уничтоженных стен, их можно понять. Но и главные воеводы — Мстиславский с Шуйским — приказ подчиненного им Салтыкова не отменили! Вот где зреет подлинная измена. Шкурная!

Штурм сорван. «Достойные смеха»? Никто не смеется.

У каждого по-своему, но у всех под Кромами на душе смутно.

Ждут.

Доложили царю, что ведут планомерную осаду, и время от времени обстреливают осажденных. Казаки, однако, приспособились, вырыли землянки в тыльных откосах вала и укрываются там от ядер. Но мало осталось людей и кончаются припасы.

Свирепствует смерть и вокруг крепости. По мере приближения весны приходят сырость, гниль, болезни. Смертоносный мыт уносит множество жизней.

Царь посылает больным лекарства.

Дмитрий из Путивля — сто возов с хлебом и пять сотен казаков в подкрепление.

То ли по нерадивости осаждающих — не один Салтыков «норовит окаянному», — то ли благодаря мужеству и решимости казаков, но отряд успешно пробивается в Кромы.

Снова затишье.

Время осады совпадает с великим постом.

Православные молятся. В Москве, в лагере под Кромами, в землянках в Кромах.

А в Путивле?

Как там «расстрига», принявший к тому же тайно католическую веру? Неужто забыл господа нашего?

Ничего подобного! Совсем напротив.

Превратив Путивль во временную столицу, сзывая отряды новых сторонников, Дмитрий приказывает перевезти туда из Курска чудотворную икону божьей матери. Знаменитую, не чета варлаамовской поделке.

— Отдаю себя и свое дело покрову святой Девы! — провозглашает бедствующий царевич.

Хитрость, лицемерие, обман?

Стремление привлечь народные симпатии?..

Но ведь недавно он тянулся в Гощу, к учению, которое, по словам Костомарова, стремилось поставить свободное мышление выше обязательной веры. Да и в Путивле Дмитрий приглашает попов и ксендзов за один стол, старается разбить лед предрассудков. Увы, это не хрупкий, рано подтаявший на юге лед весны 1605 года, это вековые торосы нетерпимости, религиозного фанатизма, эгоистических интересов. Чтобы растопить их, нужно пламя, а не весеннее мягкое тепло. Дмитрий понимает это, но не теряет надежды. У него вообще много надежд.

Все-таки весна…

Несмотря на кажущуюся незавидность своего положения Дмитрий в Путивле бодр, полон планов и мыслей.

Он охотно делится ими, хотя, может быть, и несколько преждевременно. Но он таков. Как всегда, нетерпелив.

Как только, с божьей помощью, стану царем, сейчас заведу школы, чтобы у меня во всем государстве выучились читать и писать.

Заложу университет в Москве.

Стану посылать русских в чужие края, а к себе буду приглашать умных и знающих иностранцев, чтобы их примером побудить русских учить своих детей всяким наукам и искусствам.

Кажется, что история сдвинулась на сто лет вперед.

С петровскими планами прямая аналогия.

Разница в том, что программа самозванца шире. Да, именно так. И мысль об университете, и идея всеобщей грамотности. Речь идет о праве на грамотность всех сословий. Ведь крестьянство еще не выделено в бесправный класс. Еще можно говорить и делать для большинства народа. Даже в конце XVII века еще говорилось в Москве об академии, доступной людям всякого чина, сана и возраста. А через сто пятьдесят лет после этого и через двести пятьдесят после самозванца правительство Николая I выскажется против допущения крепостных людей в училища, где они могут приучиться к роду жизни, к образу мыслей и понятиям, не соответствующим их состоянию! Вот что нависало над русским народом и произошло, обрушилось, принеся непоправимые последствия, которые, может быть, и сегодня живы.

А Дмитрий, сидя в маленьком Путивле, еще мечтал о царстве, где просвещение будет доступно всем!

Но пока ему приходилось считаться с реальностью мышления средневековых людей, привыкших окружать царский образ божественным ореолом.

Вот зачем чудотворная икона.

До открытия университета сто пятьдесят лет!..

Еще одна уступка темному сознанию — упорное отрицание «родства» с Григорием Отрепьевым.

В очередном манифесте подчеркивается, что царевич давно покинул Русь и скрывался в Белоруссии. Дмитрий возит с собой Лжеотрепьева, инока Крыпецкого монастыря Леонида, дает ему важные поручения — Леонид в числе тех, кто отправился в Северскую украйну поднимать города именем царевича. Он добрался до Ельца, и здесь народ восстал. Но зачем маскарад?

«Расстрига» не может быть царем. На том стоит религиозное мышление.

Но если Лжедмитрий и Отрепьев одно лицо, это непременно раскроется, ибо Отрепьева видели и знали многие и сановные, и простые люди!

Если же они разные лица, тем более… Зачем такие сомнительные доказательства, как монах Леонид, в котором Отрепьева узнать невозможно!

Мы еще вернемся к этой несчастной версии, которая в конечном счете только повредила Дмитрию. Обманом авторитет не утвердить. Если врет, что не Гришка, и в главном соврать может — не царевич! Но с упорством, достойным лучшего применения, Дмитрий продолжает «доказывать», что он не Отрепьев. Нелепая и шаткая логика: если не расстрига, значит, истинный царь…

Впрочем, реальный царь на троне все еще Годунов. Чаши политических весов, кажется, замерли в равновесии, хотя на одной из них великая Москва, а на другой всего лишь крошечный Путивль. Но Путивль день ото дня наполняется силами и жизнью, Москва истекает кровью и духом.

Вотще призывает Дмитрий царя-узурпатора оставить престол и вернуть отеческое достояние, обещая взамен милость и прощение. Ярости Годунова нет предела.

Борис жаждет только смерти самозванца, которого ненавидит. Любой ценой и средствами. Создается впечатление, что ему в эти дни изменяет уже не только рассудок, но сам разум.

По метким словам Карамзина, он чувствует оцепенение власти.

С одной стороны, своеобразный паралич воли.

С другой, кипучая неуемная энергия в попытках всеми силами убрать соперника, истребить его сторонников.

Свирепствуют палачи. Давно забыты гуманные обещания. Для пыток больше нет предела. Пытать всех подозрительных, казнить всех явных и мнимых злоумышляющих!

О пытках и казнях можно было бы писать много.

Вот пример разительный.

Узнав о зачатках смуты в Смоленске, царь негодует на смоленских воевод: отчего они совестятся пытать духовных лиц?

«Вы это делаете не гораздо, что такие дела ставите в оплошку, а пишите, что у дьякона некому снять скуфьи и за тем его не пытали; вам бы велеть пытать накрепко и огнем жечь».

Пока идут казни, так сказать второстепенные, три инока, лично знавшие Отрепьева, пробираются в Путивль, чтобы привести в исполнение главный приговор.

Монахи-убийцы, однако, были вовремя схвачены и доставлены… нет, не к Дмитрию, а поляку Иваницкому, одетому в царское платье.

— Знаете ли вы меня?

Естественно, Иваницкого они не знали…

И опять мы видим попытку доказать, что Дмитрий и Отрепьев люди разные. Доказать, разумеется, не самим монахам, а другим, многим. И вот, несмотря на то что убийцы взяты с поличным — у одного из них обнаружен в сапоге яд, которым Борис предполагал умертвить самозванца, — подосланные отравители отпущены на волю! Ясно, что тут уже проявилась не милостивая беспечность Дмитрия, которому в Путивле было, конечно, не до великодушия, а расчет на то, что монахи пойдут и оповестят всех, что не расстригу на троне видели, а совсем не похожего на него человека…

Убийцы в рясах явились в Путивль восьмого марта.

Весна наступала.

Решающие события назревали.

Но в Путивле, видимо, не испытывали еще полной уверенности в силах. Создается впечатление, что ждали какого-то внешнего толчка, чего-то неожиданного, что нарушит затянувшееся равновесие.

И такое случилось.

Тринадцатое апреля.

С утра Борис, как обычно, заседал с боярами в думе, потом принимал иноземцев, обедал с ними. Ему пошел пятьдесят четвертый год, возраст по тем временам почтенный, хотя и не старческий. Однако для Ивана Грозного он оказался роковым.

Не пережил Ивановых лет и Борис.

Плохо царю стало, когда он вставал из-за стола. Из носа и рта хлынула кровь…

Два часа спустя, несмотря на усилия медиков, царь скончался, успев по обычаю принять монашество под именем Боголепа.

Жизнь, полная интриг, страстей, неосуществленных благих намерений и жестокостей, завершилась. Бориса Годунова больше не было, переименованная его душа предстала перед высшим судом в надежде оказаться богу лепой, угодной. Но как был оценен там человек, по замечанию Карамзина, истощивший силы телесные душевным страданием, нам неизвестно. В памяти же потомков остался образ двойственный, а это на Руси не достоинство. Но мог ли быть иным человек, прошедший школу власти при дворе Ивана Грозного, как бы ни желал он добра своему народу! Если душа Годунова и оказалась погибшей, то погибла она много ранее того, как он вступил на престол. Невозможно отряхнуться, выйдя из кровавой купели. Он сознавал это и страдал при жизни, особенно в последние минуты, по всей видимости. Единственные люди, которых он любил по-настоящему, — семья Бориса — оставались в положении воистину ужасном, при всех правах на престол дети и жена были уже обречены, и умный умирающий царь не мог не понимать этого. Предположение о его самоубийстве, конечно же, нельзя рассматривать всерьез. Бог сам взял Бориса к себе, чтобы рассудить, настрадался ли он достаточно на земле, или счет еще не оплачен полностью.

Между тем в церквях совершались положенные обряды, говорилось громогласно о беспорочной и праведной душе царя, мирно отошедшей к богу… Лицемерие трудилось рутинно и натужно. Не веря самим себе, а может быть и со злорадством, начальные люди, да и простые, произносили слова клятвы не изменять царице Марии и детям ее — царю Федору и Ксении, не умышлять на их жизнь, не хотеть на государство Московское злодея, именующего себя Димитрием, не избегать царской службы и не бояться в ней ни трудов, ни смерти.

Говорили о Федоре, но думали о «злодее».

Удивительно в эти апрельские дни на Руси. Два молодых человека стоят у царского престола и оба по своим достоинствам — ситуация в государстве редчайшая! — могут полезно проявить себя на троне.

Мало о ком сказано столько хороших слов и современниками, и позднейшими исследователями, как о сыне Бориса.

Суммирует мнения Соловьев:

«После Бориса остался сын Федор, который по отзыву современников, хотя был и молод, но смыслом и разумом превосходил многих стариков седовласых, потому что был научен премудрости и всякому философскому естественнословию».

Вспомним у Пушкина.

Учись, мой сын: наука сокращает

Нам опыты быстротекущей жизни, —

говорит Годунов сыну, рассматривая вычерченную им карту Руси и еще не ведая, насколько быстротекущая жизнь ожидает Федора.

И тот не знает и учится.

Карамзин:

«Он соединял в себе ум отца с добродетелью матери и шестнадцати лет удивлял вельмож даром слова и сведениями необыкновенными в тогдашнее время».

Естественно, на отзывы ложится тень ужасной смерти царевича, и мы не знаем доподлинно, как проявил бы себя царь Федор, останься он на престоле. Гадать не стоит, но очевидно, что по сравнению с теми, кто властвовал в России, сменив убитых Федора и Дмитрия, оба были людьми выдающимися.

Но трон только один.

Кто-то должен уйти, умереть.

К сожалению, погибли оба…

События коротких дней царствования Федора развиваются стремительно, даже по нашим меркам.

Время, замедлившееся было в начале года, резко устремилось вперед, наверстывая упущенное.

Знатные и малоподвижные хитрецы-кунктаторы Мстиславский и Шуйский призваны в Москву, впрочем, не к ответу, а со всем почетом. Исправлена ошибка Бориса, назначен Басманов.

— Служи нам, как ты служил отцу моему, — такими словами провожает Федор Басманова к войску, чтобы тот прежде всего привел рати к присяге новому царю.

Но, как говорится, дорого яичко к красному дню.

Прими такое решение три месяца назад Борис, возможно, и сам был бы жив — истощенные силы могли укрепиться победой, и династия Годуновых могла бы укрепиться. Сейчас слишком поздно. Хотя Басманов вполне, как кажется, искренне клянется в ответ на доверие умереть за царя и царицу.

Он обязуется:

«К вору, который называется князем Димитрием Углицким, не приставать, с ним и его советниками не ссылаться ни на какое лихо, не изменять, не отъезжать, лиха никакого не сделать, государства не подыскивать, не по своей мере ничего не искать, и того вора, что называется царевичем Димитрием Углицким, на Московском государстве видеть не хотеть».

В этом «видеть не хотеть» с досадой ощущаешь старый годуновский перебор требований к подданным. Усердия навязчивые риторические повторы, конечно, не прибавляют. Особенно такому самостоятельному деятелю, как Басманов. Он вообще не из тех, кто умеет «видеть не хотеть». Он, напротив, всегда хочет видеть.

И вот, захватив старшего по знатности воеводу, безликого князя Катырева-Ростовского и митрополита Новгородского Исидора, необходимого для принятия присяги, Басманов с присущей ему энергией спешит к войску под Кромы.

Семнадцатого апреля, всего через четыре дня после смерти Бориса, Басманов уже на месте.

Со смешанным чувством войска приносят присягу.

Каждому есть о чем подумать.

Мысли разные…

Одни думают о судьбе государства.

Другие — как бы не прогадать в начавшейся смуте.

Третьи всерьез размышляют, не является ли смерть Бориса свершившимся судом божьим, который отдает Русь законному царевичу.

Время средневековое, мысли шкурные и мистические переплетаются причудливо. Впрочем, разве сейчас не так?..

Больше всех приходится думать Басманову.

Идти на Путивль?

Брать Кромы?

Или?..

Пушкин в знаменитой трагедии приводит вымышленный разговор Басманова с одним из своих предков, посланцем Дмитрия. В ответ на предложение перейти на сторону самозванца Басманов указывает на численную незначительность его сил:

Да много ль вас, всего-то восемь тысяч.

Ответ:

Ошибся ты: и тех не наберешь —

Я сам скажу, что войско наше дрянь…

Перед тобой не стану я лукавить;

Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?

Не войском, нет, не польскою подмогой.

А мнением, да! мнением народным.

Утверждение, что «войско наше дрянь» можно взять под сомнение. Это у Александра Сергеевича от Карамзина. На деле Карела отважно сражается на кромских валах, зато о годуновских вояках сам Пушкин вынужден привести презрительные слова Маржерета: «Можно подумать, что у них нет рук, чтобы драться, а только ноги, чтобы удирать».

Бесспорно сказано о мнении народном. Именно оно разоружает и обращает в бегство многочисленные рати. Все теперь в «мнении народном» свидетельствует в пользу Дмитрия. Даже текст присяги, в котором в спешке ли или по другой неизвестной причине не упомянуто одиозное имя Отрепьева.

Выходит, сознались Годуновы! Не расстрига царевич наш.

«Следственно, сказка о беглом дьяконе Чудовском уже объявляется вымыслом. Кто же сей Димитрий, если не истинный?»

Логика абсурда торжествует: если не Отрепьев, значит, Димитрий! Третьего не дано.

Надолго ли?

Но пока не до логики.

Три решающие недели недолговечного правления Годуновых, с семнадцатого апреля по седьмое мая 1605 года, почти незаметны видимыми событиями и необычайно насыщены тайной деятельностью, политическими неожиданностями, психологическими загадками.

Так много темного, неизвестного нам происходит в эти дни, что даже последовательный Карамзин заходит в тупик. «Не общая измена увлекла Басманова, но Басманов произвел общую измену войска», — осуждает он воеводу, а ниже, прямо противореча себе, допускает: «Может быть, он решился на измену единственно тогда, как увидел преклонность и воевод, и войска к обманщику».

Что на самом деле происходило в уме и душе Басманова в эти дни, можно только предполагать.

Можно видеть в нем коварнейшего предателя, обманувшего юного Годунова и расчетливо осуществившего давно созревший замысел.

Можно видеть и патриота, убедившегося в том, что дело, которое он мужественно защищал на стенах и под стенами Новгорода-Северского, чуждо народу, принявшего не менее мужественное решение — перейти на сторону того, к кому склонился народ.

Обе точки зрения можно аргументировать и оспаривать. Истина же, как обычно, скорее всего между крайностями: Басманов обижен Борисом, он видит, сколь мала и тает, как весенний снег, верность Годуновым и «вверху» и в народе. Не может он не думать и о себе. Вовремя оказанная услуга будет наверняка высоко оценена таким человеком, как Дмитрий. А в руках Басманова сейчас большие возможности. Он может переломить ход если не всей войны, то главной кампании.

И он не ошибся, когда сделал это, потому что поступил в согласии с волей большинства и собственными интересами. Басманов верно служил Борису и сумеет достойно умереть за Дмитрия. Это проявление личности, и потому «измена» Басманова не измена, а политический выбор, поступок, а не интрига.

Три недели тайной политики предшествуют решительному действию. Конечно, Басманов не может сговориться с Катыревым-Ростовским. Толку, как он знает по Новгороду-Северскому, от старших воевод меньше, чем помех. Но в лагере под Кромами все еще начальствует и Салтыков.

Другие сторонники Басманова послабее духом. Это князья Василий и Иван Голицыны, братья. К ним примкнули меньшие по значению, в основном дети боярские южного Подмосковья — Рязани, Тулы, Каширы, Алексина. Эта часть коренной Руси издавна колеблется между белым царем и непокорными ему украйнами. На этот раз выбор сделан. Южная Русь за царя, который обещает больше воли.

Силы определились.

Седьмое мая 1605 года…

Один из прекрасных дней уже одолевшей весны.

Даже маленькая речка Крома переполнилась полой водой.

Басманов верхом на мосту, на рубеже, куда спешат по тревоге поднятые войска.

Неужели снова приступ, штурм?

Нет!

Воевода поднимает высоко над головой письмо, полученное из Путивля.

Наступает тишина.

В тишине громкий голос Басманова:

— Вот грамота от нашего истинного царя!

Кто хочет служить Димитрию, тот иди к нам на эту сторону реки…

И после паузы суровое предупреждение:

— А кто останется на другой, тот будет изменник, раб Годуновых!

Жребий брошен.

Несколько десятилетий назад в Южной Америке вот так же Франсиско Пизарро, проведя шпагой черту на песке, позвал за собой конквистадоров в поход на Перу.

К нему присоединились четырнадцать человек.

На другую сторону Кромы двинулись тысячи.

— Да здравствует отец наш, государь Димитрий Иоаннович!

Забавная деталь исторического действия: в минуты всенародного порыва князь Василий Голицын сидит связанный, он сам велел повязать себя на случай провала заговора. Обеспечивал алиби!

А вокруг гремит:

— Да здравствует…

Шум и вопли доносятся до почти обессилевших защитников крепости. Заросшие, ослабевшие, выползают они из своих землянок, чтобы в последний, видимо, раз сразиться с многотысячным врагом, который вновь движется к крепости. Но почему-то не бьют тяжелые орудия, в приближающемся войске не заметно боевых порядков.

Идет вооруженная и ликующая толпа.

Вот первые уже взбираются, взбегают на вал, откуда тоже не грохочут выстрелы…

Вчерашние враги бросаются в объятия друг другу, ибо «служат уже одному государю».

Такое бывает лишь в войнах гражданских.

А тем временем брат связанного Василия, князь Иван Голицын, со свитой скачет в Путивль.

«Лжедмитрий имел нужду в необыкновенной душевной силе, чтобы скрыть свою чрезмерную радость», — пишет Карамзин.

Да, была, не могло не быть радости в тот момент, когда, сидя на самодельном еще троне, слушал он слова Голицына.

«Сын Иоаннов!

Войско вручает тебе державу России и ждет твоего милосердия.

Обольщенные Борисом, мы долго противились нашему царю законному, ныне же, узнав истину, все единодушно тебе присягнули.

Иди на престол родительский! Царствуй счастливо, и многия лета!

Враги твои, клевреты Борисовы, в узах. Если Москва дерзнет быть строптивою, то смирим ее.

Иди с нами в столицу, венчаться на царство!»

Был, однако, в торжестве горький, хотя и скрытый до поры момент. Некоторые дворяне из голицынской свиты узнали в человеке на троне Григория Отрепьева. Им душевные силы потребовались, чтобы скрыть разочарование. Однако внутренне дворяне «содрогнулись и плакали тайно». Признать «логику абсурда» их побудил только страх.

А Дмитрий, он же Григорий?

Мог и он узнать среди приветствующих его на престоле прошлых знакомцев. Такого ему следовало ожидать постоянно. И, возможно, не только душевные силы, но и горечь взаимного обмана сдержали «чрезмерную радость».

Так или иначе, он держался с подобающим достоинством, не заискивал милостями перед вестниками победы, а лишь простил их и повелел ратям идти на Орел.

Так волей Басманова противостояние решилось окончательно. Еще первого мая Дмитрий подписывает письмо Мнишеку титулом — царевич, четырнадцатого он твердо впервые ставит подпись — царь! И хотя Федор еще жив и даже не свергнут, дни его сочтены, ему суждено пробыть на троне меньше двух месяцев, трагедию его можно сравнить разве что с трагедией Ивана Антоновича…

Девятнадцатого мая «истинный царь» выступает на Москву.

По пути он осматривает развалины Кром, чтобы отдать должное героизму защитников, которые, на шесть недель сковав силы Бориса, не просто спасли Путивль, но выиграли время, необходимое для политического выбора страны.

Целый месяц длится путь, который теперь можно назвать и триумфальным. Одно за другим поступают сообщения о переходе русских городов под власть царя Дмитрия. Даже из дальней Астрахани, тогдашнего самого южного государственного рубежа, привезли в цепях воеводу, родственника Годуновых.

Правда, горстка непримиримых противников «вора» пыталась удержать Орел, но в новой обстановке, разумеется, тщетно…

Под Орлом Дмитрия встречают ведущие лица кромских событий: старые доброжелатели — Салтыков и Шереметев, развязанный из самовольного плена Василий Голицын и главный герой, вчерашний непримиримый противник — Басманов.

Встреча с Басмановым особо знаменательна. Именно ему был обязан Дмитрий первыми поражениями и ему же окончательной победой. Отныне прошлое забыто навсегда. Оба молоды, храбры и не просто находят общий язык, судьба связывает их крепче. При встрече Басманов дает клятву умереть за нового царя.

Думал ли он, что через год клятву придется исполнить?

Наверное, нет, однако клятве не изменил, когда час пробил.

Отдавая себе отчет, кому служит, с кем связал свою судьбу.

В отличие от многих, наивных и лицемеров, Басманов не тешил себя самообманом. Когда-то он обозвал Дмитрия разбойником, теперь признал царем. Но никогда не считал сыном Грозного. «Истинным» царем для Басманова Дмитрий стал потому, что он счел его «лучшим» для русского государства, а не потому, что тот находится в родстве с извергом. Это важно.

Другие думали по-разному, хотя общий хор и пел, что царь истинный. И не только люди темные.

Маржерет, например, писал:

«Мать и вельможи, Романовичи, Нагие и другие, угадывая Борисово намерение, старались всячески спасти младенца, для чего надлежало на его место взять иного, а Дмитрия воспитывать тайно».

Маржерет верит? Во всяком случае, наемнику, сменившему хозяина, не мешает ему услужить.

Но некоторые его собратья по шпаге, занудливые немцы все еще доискиваются истины. Может быть, это входило в их кодекс чести? Смущала служба не благородному царевичу, а самозванцу?

Подвыпивший Басманов в конце концов вынужден был внятно и четко растолковать им суть проблемы:

«Вы, немцы, имеете в нем отца и брата, молитесь о счастии его вместе со мною. Хотя он и не истинный Димитрий, однако ж истинный государь наш, ибо мы ему присягали и не можем найти царя лучшего!»

Да, за кулисами хора вопрос «настоящий или нет?» дебатировался постоянно. И чему удивляться? Ум людской еще плотно и надолго окутан средневековыми предрассудками. Даже через сто семьдесят лет Пугачев не решится сказать народу: «Я ваш вождь и заступник, идите за мной!» Он объявит себя спасенным Петром III. Это и вовсе неправдоподобно с точки зрения здравого смысла, но скованному догмами уму закрепощенных людей «законный» идол потребуется еще больше, чем русскому обществу времен Смуты. А пока Дмитрий ищет юридической опоры в мистификации. Дефицит истины он рассчитывает покрыть милостями. Но это опасный, рискованный расчет. Всякий недополучивший ожидаемое или претендующий на большее, всякий в недовольстве обнаживший на него меч выигрывал моральную позицию: воюю с обманщиком! Следовательно, за правое дело. А это дало силу даже изолгавшемуся Шуйскому…

Но пока сила на стороне Дмитрия. Страна признала его «истинным». Однако скорее де-факто, чем де-юре. Чтобы утвердиться на престоле окончательно, нужно доказать свое право теперь уже не манифестами и обещаниями и даже не личной храбростью на поле боя, но государственными делами, каждодневными поступками, от которых будут зависеть судьбы и отдельных людей, и больших их групп, и народа в целом, и Русского государства, и даже Европы и Азии.

Вчера еще можно было мечтать, сражаться, тосковать по Марине, сегодня нужно действовать государственно. А государственный поступок это совсем не то, что личный: свобода выбора уступает место необходимости.

Может быть, потому он, по характеру предпочитавший свободу и риск, и не спешит пройти те несколько сот верст, что отделяют Путивль от Москвы. Около шестисот километров Дмитрий преодолевает за тридцать дней.

Сознательная медлительность? Неужели его страшит предстоящая деятельность? Или первый поступок, который необходимо совершить?..

Ведь в Москве еще Годуновы.

Мать и двое детей.

Он не любит казнить. Но здесь тот случай, когда милость невозможна. Оставить Федора в живых в любом изгнании, в любом дальнем заточении — вечная угроза. Он должен исчезнуть. Но Федор не Борис, на нем нет вины. Единственная «вина»— он царь, потому что его отец был царем…

Как быть?

Может быть, впервые Дмитрий ощущает не сладкое бремя власти, а тяжесть еще не надетой шапки Мономаха. Насколько легче скакать с саблей на аргамаке, среди пуль и копий, разить врагов лицом в лицо! Убить почти подростка гораздо труднее, особенно если человек не изверг по натуре. А он не изверг, он чувствует, что то, что прощает почему-то бог извергу, доброму человеку не прощается.

Кто наказал Ивана?

А его главный палач? Умер честной солдатской смертью, сраженный ливонским снарядом, выдал дочь за будущего царя.

Годунов же не был извергом, он не отрезал уши у казнимых, не душил людей собственными руками, как Малюта, но он послал убийц к Дмитрию, и суд божий совершился над ним, грозный суд, потому что распространяется на детей. Вот и пришла очередь Федора. Он должен ответить за преступления отца, погибнуть. Но почему от его, Дмитрия, руки?

Безусловно, Годуновым не жить. Этого требует и государственная необходимость, и суд божий. Но кровь страшит Дмитрия. Ее не отмоешь с расшитого кафтана, в котором он готовится въехать в «отчюю» столицу. И Дмитрий медлит в надежде, что божий приговор свершится чужими руками.

Из Орла он неторопливо направляется в Тулу.

А в Москву, пока главные силы движутся не спеша, спешат гонцы с грамотами от Дмитрия. Первым не везет, их хватают, сажают в темницы, замучивают там.

Это последние жертвы Годуновых.

И последние попытки удержать власть. Окончательно вопрос решается не силой оружия, а мнением народным.

Восстания в столице нет, но буквально по часам зреет «грозная готовность к великой перемене».

И Дмитрий почувствовал эту готовность. Вместо второстепенных гонцов он отправляет в Москву бояр Наума Плещеева и Гаврилу Пушкина. Эти люди получают точные указания.

Они не скрываются, но и не действуют опрометчиво.

Прежде бояре обращаются к жителям торгового и ремесленного Красного села, издавна недовольным налоговыми пошлинами при Федоре Иоанновиче и Годунове. Искра попадает в сухой хворост. Увлекая москвичей, недовольные двинулись толпами к Кремлю.

Первое июня 1605 года.

Красная площадь переполнена народом.

Раздается призыв к тишине, и тишина наступила. Каждому хочется услышать обращение невиданного еще на Руси воскресшего из мертвых царевича.

Началось, как уже стало обычным, со слов, прощающих за службу Годуновым.

«Не упрекаю вас!

Вы думали, что Борис умертвил меня в летах младенческих, не знали его лукавства и не смели противиться человеку, который самовластвовал и в царствование Федора Иоанновича…

Им обольщенные, вы не верили, что я, спасенный богом, иду к вам с любовью и кротостью… Неведение и страх извиняют вас!»

Далее следовал призыв покинуть Годуновых, чьи дела враждебны всем сословиям.

«Вспомните, что было от Годунова вам, бояре, воеводы и все люди знаменитые? Сколько опал и бесчестия несносного?

А вы, дворяне и дети боярские, чего не претерпели в тягостных службах и в ссылках?

А вы, купцы и гости, сколько утеснений имели в торговле и какими неумеренными пошлинами отягощались?

Мы же хотим вас жаловать беспримерно:

Бояр и всех мужей сановитых честию и новыми отчинами.

Дворян и людей приказных милостию.

Гостей и купцов льготою, в непрерывное течение дней мирных и тихих».

Увы, мы знаем, что ждет Русь, и слова «непрерывное течение дней мирных и тихих» звучат для нас насмешкой, почти черным юмором. Но им-то, откуда им знать?..

Что касается самого текста, то это обращение к верхушке. Но разве «люди знаменитые» привели Дмитрия в Москву? В лучшем случае они шли за движением. Даже Басманов, лучший из «знаменитых», сделал окончательный выбор, когда убедился, что несколько сот казаков, обыкновенных вчерашних русских крестьян — ну, разве что более решительных и смелых характером, — зарывшись в землю, стоят насмерть перед стенобитными орудиями.

Но о них-то в обращении ни слова.

Впрочем, может быть, это вопрос тактики? В столице важно повернуть на свою сторону прежде всего сановитых.

Может быть…

Ну, и что же они? Знаменитые? Начальники?

На лобное место поднимается человек, которому, наверное, по всей Руси нет равного во лжи, младший современник Екатерины Медичи.

Да, он самый, Василий Шуйский, который совсем недавно клялся именно здесь в обратном, теперь торжественно объявляет:

— Царевич спасся от убийц. Вместо него убит и похоронен попов сын…

Конечно, стыдно верить такому человеку. Но сказанное, в сущности, не имеет уже значения. Нужно лишь последнее слово, третьестепенная закорючка на обходном листе, формальный сигнал, чтобы отринуть изжившее и вырваться…

Нет, скорее, ворваться.

Ворота в Кремль открыты, и толпы — конечно же, не бояр, но и бояре с ними, куда теперь денешься? — содрогнулись.

Чей-то могучий голос направляет толпу:

— Время Годуновых миновалось!

— Солнце восходит для России!

— Клятва (проклятие) Борисовой памяти!

— Да здравствует царь Димитрий!

— Гибель племени Годуновых!

Последний лозунг особенно прошелся по сердцу, но сердца еще не ожесточились до прямого кровопролития. Еще десять дней потребуется, чтобы преступить черту окончательно.

А пока толпа неудержимым потоком вливается в Кремль, растекается по его площадям и вновь сливается у царского дворца, чтобы после короткого колебания ворваться в Грановитую палату.

Страшная минута, хотя еще не самая последняя в жизни Федора. Вокруг него никого. Лишь трон — символ власти и родная мать — последние опоры. Трон не спасает, его стаскивают с трона. Случай единственный в практике свержения русских царей! Но слезы матери вымолят ему еще несколько дней жизни. Царица падает к ногам толпы и молит о жизни сына. И молитва услышана. Во дворец ворвались не убийцы, а восставший народ, который пришел требовать и вершить справедливость, а не мстить и душегубствовать.

Царская семья взята под стражу в собственном доме в Кремле.

Хуже приходится ближайшим родственникам. Правда, их тоже не убили, но дома их разграблены и сожжены.

Досталось и немецким медикам, любимцам Годунова. Считалось, что они обогащены им сверх меры, и особенно дорогими винами. Тут уж устоять трудно. Погреба немцев открыты, бочки немедленно осушены. На этой трагикомической расправе действо завершается. Полуторамесячное царство младшего Годунова кончилось.

— Да здравствует царь Дмитрий!

Теперь уже единственный царь, хотя пока и не коронован и не вступил в столицу.

Дмитрий в Туле. Пройден еще один этап на пути к Москве. Из Путивля к Орлу, от Орла к Туле.

Здесь он снова ждет.

Кого? Чего?

Третьего июня московские вельможи князья Воротынский, Телятевский, Петр Шереметев, думный дьяк Власьев, который умел завоевывать доверие царей и вскоре от Дмитрия получит важное поручение, а с ними и другие «лучшие люди» выехали в Тулу.

С повинной.

Теперь только так. Иначе с царем нельзя.

Пока бояре униженно приносят повинную, их всячески позорят донские казаки, самые верные помощники Дмитрия. Бояре терпят.

Но раньше появления бояр Дмитрий посылает в Москву Василия Голицына, Мосальского и дьяка Сутупова. Вместе с ними с воинской командой Басманов. Их задача не оглашается широко, но они знают, зачем едут.

До нас не дошли сведения о тайных советах, где решалась судьба Годуновых, хотя она обсуждалась, конечно. Смерть или заточение? «Никакая пустыня не скрыла бы державного юношу от умиления россиян», — сентиментально, но справедливо полагает Карамзин, рассматривая вопрос о возможной ссылке Федора. Так, видимо, думали и советники нового царя.

Участь Федора решена, и не только его.

Люди, которые едут в Москву, едут для расправы.

Сначала очередь главного «годуновца».

Патриарх Иов, верный единомышленник Бориса и покровитель его темных дел, еще надеется. Неизвестно на что. Не мог же в самом деле возлагать он царский венец на своего беглого дьякона, которого, однажды приютив, неоднократно называл вором и самозванцем!

Напрасно надеется Иов!

Вооруженные люди врываются в Успенский собор и прервав литургии, хватают патриарха, срывают облачение…

Иов успевает произнести лишь несколько слов, защищая достоинство:

— Вижу торжество обмана и ереси. Матерь божия! Спаси православие.

Но, видно, православие и его слабый высокопоставленный слуга не одно и то же…

Иова «таскали и позорили», а затем в черной одежде вывезли в телеге в Старицкий монастырь.

Одновременно закованы и сосланы родичи Годуновых…

Остались они сами, трое — мать и двое детей…

Десятое июня…

Человек, решивший судьбу семьи Бориса, еще в Туле. В Москве его доверенный. Но Басманов непосредственного участия в действе не принимает. «Зло и добро имеют ступени!»— замечает Карамзин. Третья ступень — Голицын и Мосальский, они идут к дому Годуновых. Но и они убивать не будут. Есть исполнители рангом еще пониже — Молчанов и Шарафединов (или Шелефединов?). Потом этот Шелефединов будет рваться и в убийцы Дмитрия. И, наконец, палачи — «трое зверовидных стрельцов».

Опустим подробности.

Федор был убит омерзительно.

Трупы его и матери в бедных гробах выставили на всеобщее обозрение.

Ксению забрали в дом Мосальского.

Народу было лицемерно объявлено, что Федор и царица от страха отравились, однако следы насильственной смерти были слишком заметны…

Пушкин писал, что народ безмолвствовал.

Люди действительно без ликования толпились у гробов. Было беспокойно от совершенного. Утешала лишь мысль о божьей каре дочери палача Малюты и сыну убийцы ребенка — царевича.

По этому поводу летописец грустно и меланхолично замечает:

«Святая кровь Димитриева требовала крови чистой, и невинные пали за виновного. Да страшатся преступники и за своих ближних!»

Не подумали об этом вовремя тесть с зятем. А возможно, зять-Борис и думал, и страдал в страхе…

Зарождалась в беспокойных людских головах и тревога: если на Федора отмщение, то за что? Ведь спасся царевич. Неужели не истинный? Тогда, выходит, не божья кара, а нам грех? Господи, помилуй…

И народ безмолвствовал.

Наконец тела были погребены вместе с останками самого Бориса, извлеченными из Архангельского собора. Всех троих отвезли на Сретенку и закопали в захудалом Варсонофьевском монастыре.

Тем временем в Туле кипела жизнь.

Свыше ста тысяч человек толпились при дворе Дмитрия.

Во все города, включая Сибирь, рассылаются грамоты о том, что новый царь, «укрытый невидимою силою от злодея Бориса, и, дозрев до мужества, правом наследия сел на государстве Московском».

Между тем вельможи-перебежчики доставили из Москвы государственную печать, ключи от кремлевской казны, царские одежды и доспехи, а также бесчисленное количество прислуги.

Дело ставилось на широкую ногу.

В праздничной суматохе не хотелось замечать, что вельможи и казаки вовсе не заодно. «Разберусь, ведь все идет отлично!» — так, наверное, думал радостный царь.

Из Тулы Дмитрий двинулся к Москве и в Серпухове узнал о гибели Годуновых.

Встречающие заверили:

«Святые храмы, Москва и чертоги Иоанновы ожидают тебя. Уже нет злодеев: земля поглотила их. Настало время мира, любви и веселия».

По поводу смерти Годуновых Дмитрий выразил сожаление.

Возможно, и угрызался и сожалел почти искренне, но было уже не до покойников.

На берегу Оки, на лугу, поставленный к прибытию Дмитрия, красовался огромный шатер, богато убранный на несколько сот человек. Там бойко хозяйничали повара срочно привезенной из Москвы придворной кухни. Царь давал свой первый пир.

Первый царский. До сих пор с ним пировали соратники по оружию. В шатре под Серпуховом Дмитрий угощал вчерашних противников — «бояр, окольничих и думных дьяков…»

Под Кромами он отдает дань уважения героям-казакам.

В Туле неприветливо встречает «борисовых изменников»: бояр, пришедших с повинной, позволяет казакам глумиться над ними.

В Серпухове о народе не слышно.

Следующий этап — Коломенское.

Шестнадцатое июня.

Новый шатер, теперь уже на подмосковном лугу.

Со всех сторон несут дары — ткани, меха, золото, серебро, жемчуг. Как это не похоже на недавнее сидение в Путивле! У ног царя все. Даже немцы-наемники наконец поняли, что у них нет другого хозяина.

«Мы честно исполнили долг присяги, и как служили Борису, так готовы служить и тебе, уже царю законному».

Сплошная радость развязывает язык, с него — в какой уже раз! — слетают неосторожные слова. Дмитрий славит неустрашимость немцев при Добрыничах.

И за учителей своих

Заздравный кубок поднимает?..

Но Петр славил побежденных шведов.

А Дмитрий заверяет тех, кто обратил его в бегство:

— Верю вам более, нежели своим русским!

Это лишнее, это то, что называется политической ошибкой.

Зато вспомнил о народе.

Принимая хлеб-соль от бедняков, Дмитрий обещает:

— Я не царем у вас буду, а отцом. Все прошлое забыто, и во веки не помяну того, что вы служили Борису и его детям. Буду любить вас, буду жить для пользы и счастья моих любезных подданных.

Нечто подобное мы уже слышали.

Ах, да! «Поделюсь последней рубахою»… Как легко обещать и как трудно выполнять обещанное! Может быть, поэтому обещания становятся все расплывчивее.

И еще в последнем обещании настораживает фраза: «Во веки не помяну того, что вы служили Борису…»

Разве у народа спрашивали, кому служить?

Ну еще бы! Даже силой сгоняли народ в феврале 1598 года к Новодевичьему монастырю, где играл комедию Борис, умолять «большого боярина» на царство. Как пишут современники, заставляли кланяться, просить до слез. Но где их возьмешь, эти обманные слезы? И многие из страха размазывали по лицу слюни, а те, что посмекалистее, пользовались луком. Это все-таки лучше, чем получать пинки от приставов. Несообразительные, по словам летописца, «хоть не хотели, а по неволе выли по-волчьи».

Ныне этот вой им прощен, и многие искренне верили в перемену к лучшему.

Двадцатого июня даже погода, казалось, приветствовала нового царя.

Было тепло и солнечно, когда Дмитрий на белом коне, в богатейшем убранстве — одно ожерелье стоило 150 тысяч червонцев — переехал Москву-реку по «живому» мосту и через Москворецкие ворота вступил на Красную площадь. Весь путь через Замоскворечье проходил под непрерывный звон колоколов, грохот барабанов и литавр. Толпы народа заполнили не только улицы, но и крыши домов и церквей…

Сегодня трудно представить себе подобное шествие во всем блеске и пышности: шестьдесят бояр и князей, окружавших молодого царя, ярко одетые шумные отряды казаков и стрельцов, поляков, немцев.

Народ на улицах валится ниц с криками:

— Дай господи тебе, государь, здоровья!

— Здравствуй, отец наш!

— Ты наше солнышко праведное!

Все это по доброй воле, приставы на сей раз не участвуют.

Перекрывая громким голосом крики толпы, Дмитрий отвечает:

— Дай бог и вам здоровья! Встаньте и молитесь за меня богу!

И вдруг…

Короткий, но сильный шквал врывается в ликующий покой летнего дня.

Вздыбились кони. Едва удержались в седле всадники, прикрывая глаза от взметнувшейся пыли…

В тишине, вмиг сменившей гул торжества, послышалось суеверное:

— Помилуй нас бог!

Всем пришло в голову одно: знаменье! Погибаем!

Но порыв ветра как возник, неожиданно и стремительно, так и утих внезапно, будто сделал свое дело — предупредил.

Атмосфера разрядилась.

Духовенство двинулось навстречу царю.

Дмитрий остановил коня у лобного места, сошел на московскую землю, снял шапку, оглядел встречавший народ и… прослезился.

Со слезами вошел он в Кремль, сначала в Успенский собор, потом в Архангельский, где встал на колени перед гробом Грозного и окончательно разрыдался.

«О родитель любезный! Ты оставил меня в сиротстве и гонении, но святыми твоими молитвами я цел и державствую!»

Никто уже не узнает, что думал он в эту минуту.

Но народу понравилось.

— Это истинный Димитрий! — шептались многие.

Не понравилось другое. Обилие иноверцев, последовавших за царем в православные храмы. Замечены были и обрядовые неточности у самого.

— Что делать, — прощали однако, недовольные, — он был долго в чужой земле…

Естественно, в Кремле все встречающие поместиться не могли.

Пока царь рыдал в соборе, на Красной площади на лобном месте держал речь Богдан Вельский, некогда, по смерти Грозного, интриговавший против Федора Иоанновича в пользу малютки Димитрия.

Подняв икону Николы Чудотворца, боярин вещал:

«Православные! Благодарите бога за спасение нашего солнышка государя царя Дмитрия Ивановича. Как бы вас лихие люди не смущали, ничему не верьте. Это истинный сын царя Ивана Васильевича. В уверение целую перед вами животворящий крест и святого Николу Чудотворца».

Трудно сказать, сколько человек могли слышать боярина — московские колокола гудели столь громко, что непривычные иностранцы боялись оглохнуть — но верили в тот день, казалось, все.

Потом царь, как положено, пировал во дворце, а народ на площадях и дома. Кое-кто упивался до смерти.

Но не это было в диковину. В затянувшемся до глубокой ночи веселье проступало что-то надрывное, чрезмерное.

Прозорливый летописец замечал: «Вино лилось в Москве перед кровью».

Но так или иначе, многие годы, а может быть, и никогда уже Москва не увидит подобного по размаху всепоглощающего празднества.

Это не был пир во время чумы. Чума только приближалась…

Двадцатое июня 1605 года — семнадцатое мая 1606.

Одиннадцать месяцев на троне.

Может быть, они продлились бы гораздо больше, если бы всего одна голова слетела в эти без меры радостные дни.

Произошло почти невероятное.

Взбунтовался Шуйский.

Тот самый, что заверял народ, вернувшись из Углича: малолетний царевич погиб от собственной руки.

Тот самый, что свидетельствовал народу по появлении самозванца: самозванец есть вор Гришка Отрепьев, а Дмитрий давно покоится в могиле.

Тот самый, что заявил прямо противоположное буквально считанные дни назад, подтверждая с лобного места грамоту, привезенную Пушкиным и Плещеевым: жив царевич, а убит поповский сын.

И вот на пятый день после вступления на царство этого чудом спасенного и признанного наконец им самим царевича, Василий Шуйский вновь на лобном месте, но уже в качестве не свидетеля, а обвиненного и приговоренного.

В окружении толпы он стоит у плахи, а рядом палач с топором.

К сожалению, топор не опустится на плаху и не отсечет головы.

Шуйскому предстоит прожить еще семь лет, и за эти годы он станет и царем, и молодоженом, и насильственно постриженным монахом, и пленником, и, наконец, умрет в польском плену, а через двадцать три года прах его будет привезен в Москву, и тогда в последний раз толпы, привлеченные Шуйским, сойдутся на Красной площади и в Кремле, чтобы посмотреть, как гроб с останками великого интригана захоронят в Архангельском соборе, среди других царей.

В тот день, понятно, Шуйский уже никого не обманул. При жизни такое случилось с ним лишь однажды — двадцать пятого июня 1605 года…

Четверых — боярина Годунова с сыном, самозванца Дмитрия и князя древнего рода Василия Шуйского свела история в борьбе за наследие Рюрика. Все они побывали на троне. Годунов царствовал семь лет, сын его — полтора месяца, самозванец — одиннадцать месяцев, князь — четыре года. Первый на престоле умер, второго с трона стащили, третьего убили, Шуйского на престоле постригли.

Он пережил всех соперников, в том числе и Годунова, с которым родился в одном году. В день, когда князь взошел на плаху, ему пятьдесят три. Сколько из них он мечтал о престоле? В год смерти Грозного им обоим чуть больше тридцати. Но Годунов уже государственный деятель, а Василий предпочитает держаться в тени, не смея соперничать с Борисом. Больше того, служит ему верно, настолько верно, что именно Шуйскому доверено главное дело Годунова, угличское следствие. И в сущности самолюбивый, злопамятный и тщеславный человек принудил себя унизиться до угодной Годунову опасной лжи!

Может быть, в этом унижении ключ ко всем будущим поступкам Шуйского? Отныне на нем клеймо, он повязан неправдой и, конечно же, ненавидит Бориса, человека неродовитого, потомка ордынского выходца, который измарал Рюриковича гнусной преступной ложью…

И может быть, он просто не в силах был сдержать себя, когда, видя крах ненавистной фамилии, кричал с лобного места, что истинный Дмитрий не погиб, а спасен. Злоба к Годуновым захватила, вытолкнула на новый позор, заставила объявить, признать себя лжецом, трусом, клятвопреступником!

Лишь бы покончить с ненавистной фамилией!

И покончили.

А толку?

Вместо сомнительной родовитости Годунова на троне обыкновенный выскочка! Человек самого темного происхождения. Разве это тот царевич, которого он во гробе видел? Да разве он один? Весь Углич был в отчаянье. Убивали всех, кого сочли убийцами, даже проявивших недосмотр убивали. Значит, угличане были уверены, что не поповского сына в их городе зарезали.

А он теперь сказал, что поповского. Снова соврал, снова унизился и взял грех на душу…

Ради чего? Ради кого?

Проходимца! Который станет его царем, да еще вспомнит, что Шуйский был воеводой под Добрыничами!..

Да, всего этого хватало с избытком, чтобы разум заметался в страхе и зависти, в унижении и озлоблении.

И замутившаяся душа не смогла сдержаться, поспешила. Еще не смолкли торжества, а Шуйский говорит близким ему торговому человеку Федору Коневу и лекарю Косте, что новый царь самозванец.

Сказано было слишком рано и неосторожно, слово не воробей. Через день Шуйский схвачен и тут же судим чрезвычайным судом — собором, на который, кроме знатных, приглашены и простые люди, пока еще верная опора Дмитрия. По свидетельству летописца, на Шуйского они «кричали». Есть сведения, что и сам царь обратился к суду с убедительной речью. В итоге процесс не затянулся, и двадцать пятого июня Шуйский вновь взошел на лобное место, на этот раз в незавидном качестве.

После пиров первая казнь, народу любопытно.

Нет, в те дни в Москве не соскучишься!

Между толпой и плахой отряды стрельцов и казаков, выставлено и блестит оружие на кремлевских стенах.

Петр Басманов читает приговор от царского имени:

«Великий боярин, князь Василий Иванович Шуйский, изменил мне, законному государю вашему, Дмитрию Иоанновичу всея Руси, коварствовал, злословил, ссорил меня с вами, добрыми подданными, называл лжецарем, хотел свергнуть с престола.

Для того осужден на казнь.

Да умрет за измену и вероломство!»

Страшное слово сказано.

Что остается? Минута ужаса перед вечным забвением. Однако умирать на Руси в старину даже не лучшим людям полагалось достойно. И уже полуобнаженный палачом Шуйский, прежде чем положить голову на плаху, восклицает:

— Братья! Умираю за истину! За веру христианскую и за вас!

Этот миг — высший нравственный взлет Шуйского, и следует соблюсти справедливость, отдать должное мужеству потомка храбрых. Увы, минута возвышения духа не стала началом возрождения души, и лучше бы палач довел свое дело до конца.

Но нет, через толпу пробирается гонец с царским помилованием.

Непоправимая ошибка совершена, ибо Шуйский Дмитрия не помилует…

Но кто сейчас может подумать о таком, кто может помыслить, что царю остается царствовать меньше года, а человеку, чья голова уже коснулась плахи, целых четыре!

Дмитрий на такой вершине сказочного успеха, а Шуйский столь жалок, что царская милость никого не удивляет. Ему ли бояться озлобленного старого сплетника, шептуна, клятвопреступника и христопродавца!

Ведь он теперь — «Наияснейший и непобедимый Самодержец, великий государь Дмитрий Иванович, божиею милостью Цесарь и Великий Князь всея Руси, и всех Татарских царств и иных многих Государств, Московской Монархии подлеглых, Государь, Царь и Обладатель!»

Таков его титул.

Не обладатель чего-то определенного, ограниченного, а вообще Обладатель, с заглавной буквы!

Он признан народом своей страны.

Из разных стран отдаленных, от святынь христианских ему пишут, сообщают о ликовании народов.

Даже Палестина, по уверению патриарха Иерусалимского, ликует, предвидя будущего своего избавителя, и три лампады круглосуточно горят у гроба господня во имя царя Дмитрия!

В вечно враждебной Речи Посполитой, в Кракове, сложена в его честь ода.

О Феб и дщери великого Юпитера!

Ежели вы когда-либо занимались песнопениями,

То воспойте ныне царя Димитрия, Московского самодержца.

Воспоем все торжественную песнь Всевышнему!

Дмитрий сильною дланью снова объял похищенные у него страны севера!

О, племя славян, знаменитое в мире,

Ликуй и радуйся твоему союзу!

Слава твоя достигнет конца земли и коснется неба!

Итак, он признан народом, христианством, врагами и даже… матерью.

Хочется сказать, собственной матерью. Но тут снова загадка, на которую нет ответа. Если, конечно, не исходить из предположения, что все участники «московской трагедии» законченные негодяи.

Но они не негодяи. Они просто люди.

…Великий мечник, только что получивший этот новый на Руси титул, юный князь Михаил Скопин-Шуйский, впоследствии герой освободительной войны, не угодивший своим властолюбивым и завистливым дядьям и заплативший за это жизнью, а пока полный сил, как и Дмитрий, и Басманов, вместе с которыми недолго вершил историю, скачет за пятьсот верст в Выксинскую пустынь, где заключена Годуновым инокиня Марфа, бывшая царица Мария Нагая, седьмая жена Ивана Грозного, мать его младшего сына.

Эта женщина, которой, по всей видимости, немногим более сорока, тринадцать лет провела в монашестве, в полу- или полном заточении, однако не смирилась. Вспомним, как вела себя Марфа на свидании с Борисом, ничем не разрешив его сомнений. Двигала ли ею исключительно ненависть к Годунову, или в самом деле допускала она возможность чудесного спасения ребенка? Так или иначе, именно она была ближе всех к правде. Никто не мог знать больше, чем мать! Однако именно правдой Марфа сейчас и не смела руководствоваться. Вновь стать царицей или скончать дни в пустыни и, очевидно, очень скоро — кто же позволит зажиться такой обличительнице! — так поставлен вопрос.

Ответ в общем-то предопределен.

Восемнадцатое июля.

Село Тайнинское под Москвой.

Богатый по-царски шатер у дороги.

В нем происходит первое свидание вдовы Грозного с названным сыном.

Наедине.

Что говорилось между ними, не знает никто. Но что было потом, видели все собравшиеся — двор и народ. Их для этого и собрали, чтобы они видели. Своими глазами.

Сын и мать, назовем их так условно, вышли из шатра, нежно обнимая друг друга, в слезах радости. Дмитрий почтительно подсаживает мать в царскую карету, а сам с непокрытой головой несколько верст идет рядом. Пешком. Наконец вскакивает на коня и мчится вперед, в Кремль, чтобы там с высшими почестями встретить монахиню-государыню…

Народ вытирал слезы умиления…

Что же все-таки произошло в шатре?

Великий обман? Низменная сделка?

Очень похоже… Хотя и коробит. Оба этих человека по-разному привлекательны. В них заметны качества более высокие.

А если к обману и расчету примешался самообман? Что, если он все-таки верит в тайное спасение! Но она-то, она! Марфа-то знает! Однако чего не привидится длинными монастырскими ночами… Десятки лет ждали в наше время матери, отвергая очевидность, сыновей с войны. Почему же монахине Марфе не уверовать в чудо господне?

Как недолго оно продолжалось!.. Но и стоя у трупа Дмитрия, не даст она ответа, не откроет свою тайну, кого хоронит — сына или сообщника.

— Твой ли это сын?

— Теперь он уже не мой…

Душа человеческая — вот самая большая тайна и жизни, и истории…

Итак, все возможные доказательства «истинности» собраны.

Можно и венчаться на царство.

Тридцатого июля новый патриарх, недавний рязанский епископ, раньше других признавший Дмитрия, грек Игнатий, веселый, с широкими взглядами, сразу полюбившийся новому царю, «с известными обрядами» утвердил на российском престоле человека, самого позвавшего себя взамен не принятой народом династии.

Но примут ли его?

Он думает, что уже приняли. Щедро отдает долги и прощает вины. Филарет Романов, естественно, в числе первых, удостоенных милости и возвышенных молодым государем. Недавний узник и страдалец возведен в сан ростовского митрополита (в мир, однако, путь бывшему Федору закрыт навсегда!), брату его Ивану пожаловано боярство. Сосланный в Галицкие пригороды прямо с эшафота, Василий Шуйский с братьями возвращен с полпути. Снята опала даже с Годуновых.

— Есть два способа царствовать, — говорит Дмитрий, — милосердием и щедростью или суровостью и казнями, я избрал первый способ, я дал богу обет не проливать крови подданных и исполню его!

Вскоре окажется, что бог обета не принял.

А пока начинаются царственные будни.

Состоят они из трудов и развлечений, забот и забав. Отдыхом в чистом виде, вроде традиционного русского послеобеденного сна, новый царь пренебрегал, хотя многим это не нравилось. Вообще все, что он делал, одним нравилось, другим не нравилось. Так, понятно, относятся к каждому, но он был царь, и его судили особо, присматривались. Пристальное внимание Дмитрия забавляло и только. Он не понимал сути своего положения, считал, что все трудное позади, верил гадалке, что пообещала ему тридцать четыре года безмятежного царствования.

Целых тридцать четыре года! Так много времени! И он откладывал то, с чем стоило поспешить, веселился больше, чем следовало, наконец, миловал больше, чем казнил. А ведь и суровость некоторые ревнители принимали за доказательство «истинности». Мягкость нравилась не всем. Слишком привыкли к грозному игу и грозному царю. Великодушие смущало.

Он не понимал, что шапка Мономаха надета на него Игнатием в сущности условно. А условий много, всех не выполнишь, и государственная мудрость в том, чтобы отобрать, какие выполнить, а какие пресечь. В отличие от Петра Дмитрий не понимал, что за власть нужно ежедневно бороться, если хочешь сохранить ее для дел благих, потому что именно добрые намерения наименее понятны и наиболее подозрительны, особенно в обществе, где и первые вельможи называли себя царскими холопами и рабами, а были жадными и завистливыми хищниками, всегда готовыми вытащить нож из-за пазухи. Проявления благородные не поднимали их дух, а лишь растравляли низменную природу, пораженную комплексом неполноценности.

С первых дней царствования Дмитрий и начальные люди оказались в противостоянии, но они понимали это, а он нет. И этим от Петра отличался диаметрально. Петр знал, что чем значительнее дело он начинает, тем больше будет у него прямых и тайных противников и врагов. Дмитрий наивно думал увлечь начальных людей на свои начинания, надеялся, что его поймут. В нем не кипела ярость на тех, кто его ненавидел. Ключевский пишет, что в случае с Шуйским Годунов разделался бы с противником келейно, в застенке. «Родитель» Дмитрия Иван скорее всего устроил бы расправу кровавую и публичную. Как поступил Дмитрий, известно…

Ну а Шуйский со товарищи?

Им и в голову не приходило понять, оценить милосердие молодого царя. Возблагодарив всевышнего за чудесное спасение, они затаились в ожидании его промахов и ошибок, чтобы, прикрывшись ими, в удобный час выхватить припасенные ножи и покончить с царем и его непонятными, опасными начинаниями.

Как известно, труды и заботы царей воплощаются в политике. Внутренней и внешней. Практически обе взаимозависимы, постоянно переплетаются. В России, что с Ливонской войной вышла на большую европейскую арену, но не обрела еще на ней подобающего места, особенно.

Что же происходит тем временем в европейском мире от Испании до Швеции, от Англии до Турции? Мир этот велик и беспокоен, весь в судорогах войн и споров. Война увы, естественное состояние. Годится любая — национальная, династическая, агрессивная, освободительная, идеологическая, религиозная. На юго-западе особо активна Испания, наследница пиренейских королевств, объединенных кровью реконкисты, ныне центр империи, в которой «никогда не заходит солнце». Так говорят. На самом деле солнце уже миновало зенит. Разгромлена «непобедимая Армада», в Нидерландах с имперским Голиафом успешно сражается крошечный Давид.

Между Нидерландами и Испанией зализывает раны религиозных войн сильная Франция. На престоле Генрих IV, король, особо уважаемый новым царем. Не случайно Пушкин заметил: «В Дмитрии много общего с Генрихом IV. Подобно ему он храбр, великодушен и хвастлив».

Стремится он и к дружбе с Англией. Недавно еще королева Елизавета так объяснялась в любви к Годунову в беседе с послом Микулиным: «Со многими великими христианскими государями у меня братская любовь, но ни с одним такой любви нет, как с вашим государем». Теперь на престоле сын казненной Елизаветой Марии Шотландской — Яков Стюарт. Нужны и с ним хорошие отношения.

В центре континента мозаика германских минигосударств. Временное затишье после бури Реформации перед бурей Тридцатилетней войны.

Зато на флангах германского мира активно хозяйничают Швеция и Турция. Турки рвутся не только через Венгрию на запад, но и через Молдавию на восток, замыкая кольцо владений вокруг Черного моря. Шведы — хозяева на Балтийском. И с теми, и с другими еще воевать и воевать. Только время покажет, что разгон обоими взят не по силам.

И, конечно же, ключевая страна — Польша.

Узел взаимозависимости и узел противоречий.

Как государственных, так и личных.

В фокусе — Марина.

Любовь, понятно, дело личное. А договор с Мнишеком? Государственный документ или мало ли чего между родственниками не бывает? Да и все почти польские связи… Дружеские или государственные? Корыстные, вассальные или союзные, равноправные?

Да, Польша первой признала в нем царевича. Да, щедро снабдила деньгами. Да, послала людей проливать кровь. Наконец, посулила в жены красавицу-невесту.

Но и ждет теперь многого, даже слишком многого. Хотя бы потому что сам он щедро сулил, подписывал, обещал… ничего не имея.

Теперь имеет. Он царь. Царь, а не наместник Речи Посполитой в Москве. Не их помощь решила дело, народ признал его. И потому все изменилось. Он по-прежнему признателен и благодарен за дружбу и союз, но на началах суверенных. И это должна понять другая сторона.

Даже три. Ибо отношения с Польшей это одновременно отношения с семейством Мнишека, с королем и верхушкой Республики и, наконец, с «друзьями по оружию».

Мы помним, как «рыцарство» покинуло Дмитрия в сомнительный час. Даже Мнишек заспешил на сейм, пообещав, правда, вернуться с подмогой. И вернулись многие, когда и без них обозначился перевес самозванца. Вместе с победителем вступили эти ненадежные друзья в Москву, увы, полагая себя истинными победителями, отказываясь понять, что дело их сделано и следует знать меру в самомнении и претензиях.

Не поняли.

Пришлось новые отношения начинать с обуздания возомнивших о себе неумных людей.

Как всегда, он предпочел вначале миролюбие. Распуская польские отряды после венчания на царство, Дмитрий щедро вознаградил союзников. Ожидания на признательность, однако, не оправдались. Получив на руки большие деньги, вояки совсем потеряли голову. Им хотелось вдоволь повеселиться за счет «своего» царя, они заводили десятки слуг, наряжались в дорогие наряды. Но это полбеды. Хуже, что чувствовали они себя в Москве, как в завоеванном городе, начали притеснять жителей.

Наконец, шляхтич Липский, как сказано, был «захвачен в буйстве».

Чаша терпения переполнилась.

Суд приговорил Липского к позорному наказанию кнутом.

Такого шляхта, для которой никогда не существовало грани между гордостью и гордыней, а ныне обуяла гордыня исключительно, стерпеть не могла. Вооруженные друзья отбили Липского из-под стражи.

Был брошен прямой вызов царской власти.

Дмитрий вскипел.

Вчерашним соратникам было объявлено, что против них применят пушки.

Ответ рыцарства:

Умрем, но товарища не выдадим, а прежде чем умереть, причиним Москве много зла!

Это они умеют, что со временем и доказали.

Не желая подвергать Москву кровопролитному сражению, а отчасти, возможно, и из уважения к недавним сподвижникам, готовым погибнуть, — против пушек им, конечно, не выстоять! — защищая товарища, Дмитрий пошел на мировую: буян Липский был все-таки выдан, но не наказан, а зарвавшееся воинство отправилось наконец восвояси. Увы, не добром, а, как свидетельствуют современники, «с громкими жалобами».

Громкие жалобы неблагодарных людей можно было бы оставить на их совести, если бы они, к сожалению, не пришлись по сердцу некоторым влиятельным лицам в королевстве.

Недоброжелателей у Дмитрия в Республике было много с самого начала. Тот же коронный гетман Ян Замойский, мнением которого дорожил Сигизмунд, так отозвался о самозванце и его рассказе о чудесном спасении:

«Что касается до самого Димитрия, то никак не могу себя убедить, чтоб его рассказ был справедлив. Это похоже на Плавтову и Теренциеву комедию: приказать кого-нибудь убить, и особенно такого важного человека, и потом не посмотреть, того ли убили, кого было надобно!»

Конечно, ссылки на Плавта и Теренция всего лишь элементы вельможного красноречия, а не поиска истины. Корни показного недоверия к самозванцу глубже, в постоянной непокорности магнатов королевской власти, в нежелании поддержать королевский замысел, усиление короля.

Тогда король с сомнениями магнатов не посчитался.

А теперь? Оправдались ли его расчеты и надежды?

Соловьев пишет:

«Сигизмунд надеялся, что зять сендомирского воеводы отдаст все силы московского царства в распоряжение польскому правительству».

Но «зять сендомирского воеводы» уже не жалкий проситель, дожидающийся перед закрытой дверью своей участи. Гадкий утенок обрел крылья двуглавого орла, дружественного, но не ручного.

Тот же Соловьев:

«Он хотел тесного союза с Польшей, но не хотел быть только орудием в руках польского правительства, хотел, чтобы союз этот был столько же выгоден и для него, сколько для Польши, и, главное, он хотел, чтобы народ московский не смотрел на него, как на слугу Сигизмундова, обязанного заплатить королю за помощь на счет чести и владений Московского государства».

Земли-то Северские были обещаны.

Как и со шляхтой, Дмитрий полагает расплатиться с королем деньгами.

Но прежде чем договариваться по проблемам, долгам и притязаниям, требуется договоренность принципиальная — кто есть кто?

И первый спор о титуле нового московского государя.

Спор на поверхностный взгляд формальный, даже буквоедский, в привычное слово царь Дмитрий добавил две буквы, получилось — цесарь. Ну и что? Царь ведь производное от цезаря. Однако так сложилось, что титул царь звучал ограниченно, местно, русской причудой, и европейских монархов ни к чему не обязывал. Иное дело цесарь, да еще в латинском написании. Это уже не экзотический царь далекой Московии, это европейский император, и, следовательно, он выше по титулу любого короля. Две буквы, вписанные в одно слово, разрушали все надежды на добровольный вассалитет Руси, отвергали систему зависимых отношений, на которую рассчитывал Сигизмунд, решившись поддержать самозванца вопреки влиятельным магнатам короны.

Его негодование можно понять.

Его первый шаг — попытка игнорировать неожиданную реальность.

В послании Дмитрию, где Сигизмунд настаивает на помощи нового царя в борьбе с соперником и дядей Карлом IX Шведским, он опускает новый титул.

Однако коса нашла на камень. Отклик красноречив.

«Карлу Шведскому пошлем суровую грамоту, но подождем еще, в каких отношениях будем сами находиться с королем (Сигизмундом. — П. Ш.), потому что сокращение наших титулов, сделанное его величеством, возбуждает в душе нашей подозрение насчет его искренней приязни».

А приязнь необходима.

Хотя бы для того, чтобы заключить столь торжественно договоренный брак с Мариной.

Многие считают, что брак этот и погубил в конечном счете Дмитрия. Другие упрекают недолгого царя в том, что он поставил чувства выше государственных интересов, пишут о роковой страсти к недостойной иностранке. Возможно…

Но не так просто. Брак с Мариной своеобразный оселок, на котором проверяется приязнь к Польше, а не только романтические чувства. Конечно, невеста не принцесса королевской крови, но семейство Мнишека своего рода связующее звено между шляхтой и королевским двором, разорвать с ним — значит потерять союзников и при дворе, и в «рыцарстве». Отказ от свадьбы — акт политический, а не частное дело молодого человека. Это отказ от большой мечты о союзе двух славянских народов против общего врага.

Если титул — принцип достоинства и независимости, то торжественно обещанный брак — принцип верности и дружбы.

Оба принципа — краеугольные камни новой политики.

Польша должна понять выгоду добровольного союза с сильной Россией. Но это трудно. Россия и ее силы пока еще не осознаны Европой. По правде говоря, они не осознаны толком и в самой Руси. Высокомерные грамоты, направляемые царями к иноземным дворам, скорее дань собственной неуверенности, чем проявления подлинного достоинства. В крови еще свинцовое рабство, неосознанный страх перед свободой от ига, от ордынских жупелов.

У грозного для собственного народа царя эта гнетущая зависимость вылилась в полубезумный акт политического юродства.

Из летописи 1574 года:

«…Произволил царь Иван Васильевич и посадил царем на Москве Симеона Бекбулатовича и царским венцом его венчал, а сам назвался Иваном Московским, и вышел из города, жил на Петровке; весь свой чин царский отдал Симеону, а сам ездил просто, как боярин, в оглоблях, и как приедет к царю Симеону, ссаживается от царева места далеко, вместе с боярами».

Скверный анекдот? Ведь уже пали Казань и Астрахань? Или безумец позабавился по-своему и отдал несчастного касимовского хана на очередную расправу? Ничего подобного. Бекбулатович здравствует и при Годунове. Дряхлый, старый, бессильный физически, слепой, он все еще жив, больше того, принят и обласкан Дмитрием!

Вот до какой поры дожил фетиш высшей власти, порабощавшей дух московских правителей! Но новый правитель готов освободиться от подсознательной опеки прошлого. Он император, и для него этот титул наполнен реальным содержанием. Первым на троне осознал он беспредельность своей державы и соответствующую ей мощь. Если Иван мерил свои силы «отчинами», то Дмитрий демонстрирует иностранцам невиданных сибирских подданных, сообщая, что «сии странные дикари живут на краю света, близ Индии и Ледовитого моря», куда протянулись его владения.

Там, на востоке, несть им конца.

А на юге?

Еще накануне царского венчания, весной 1598 года, Борис Годунов вынужден был собрать под Серпуховым огромную, чуть ли не в полмиллиона армию, чтобы предотвратить набег хана Казы-Гирея. Так вот где проходила надежная граница — по Оке! Борис отодвинул ее южнее, но не мог исправить роковую ошибку Грозного, повернувшего рати с Волги на Запад.

О предпочтении Прибалтики, «окна в Европу», сказано и написано предостаточно. Кроме причин чисто политических, сыграл роль и своего рода психологический барьер. Юг находился в ином, непривычном русскому человеку природном поясе. Русь еще страна по преимуществу лесная, лес в помощь, он не скупится на древесину для жилья, кормит и людей и скот, дарит мед и зверя, оберегает чащобами от недруга, в отличие от голой, искони враждебной степи, раскаленной летом, пронизанной холодными ветрами зимой.

Одним манила степь. Правда, не всех, а только отважных, сильных духом. На степном раздолье трудно было представить жизнь зависимую, холопскую, крепостную. Тот, кто предпочитал свободу привычным «удобствам», в стремлении к новой жизни преодолевал историческую инерцию. Смельчаки увлекали последователей. Понятия степь и свобода соединялись теперь в умах, как раньше степь и неволя, иго. Но могла ли эта новая степь привлекать начальных людей? Меньше всего! Плодородные ее возможности были еще скрыты, выгод она пока не сулила, зато опасностей много.

Иное дело Прибалтика. Вот где за царскими «отчинами» маячили новые вотчины, то есть населенные покоренным народом, давно освоенные, заманчивые земли. Там богатство и порядок, туда не придут следом беспокойные бунтари. И «начальные» были правы по-своему. Когда через сто пятьдесят лет Прибалтику удалось наконец заполучить, пусть и не в помещичьи руки, разве стала она источником тревог для крепостнического правительства? Нет, не оттуда поднялись Разин и Пугачев.

Так, помимо других обстоятельств, корысть и кастовые опасения начальных людей помешали своевременному решению важнейшей национальной проблемы — выходу к южному теплому морю. Момент был упущен. Потом за эту ошибку будет платить Петр, начавший битву за море с юга и не пробившийся к морю, потому что начал слишком поздно и одновременно слишком рано. Поздно, потому что Турция уже утвердилась от Азова до Измаила, рано, потому что Россия не была еще сильнее Турции. В результате унизительная горечь Прутского похода, срытые укрепления Таганрога…

А поправлять придется Румянцеву, Потемкину, Суворову, Орлову, Ушакову, многим тысячам офицеров и крестьян в солдатских и матросских мундирах. Двести лет потребуется, чтобы исправить ошибку, плод самодурства тирана и алчности «начальников».

Дмитрий хотел исправить много раньше.

За сто лет до Петра, в начале семнадцатого века, возможности, упущенные Грозным, были еще не окончательно потеряны. Правда, силы Порты возросли, но действовали они в основном на западном фронте, на главном европейском направлении. Однако ударить на восточном без союза с Польшей было невозможно, хотя бы потому, что Республике принадлежал магистральный путь на юг, по Днепру.

Союз в великом деле — раз и навсегда ликвидировать турецкую опасность, понести христианские знамена в контрнаступление, чтобы на самом Босфоре сокрушить врага всей Европы, — таков грандиозный замысел, в тени которого должны были померкнуть как прежние эгоистические распри между братскими народами, так и новые споры и разногласия между королем и цесарем.

Первого ноября 1605 года в Краков ко двору Сигизмунда с многочисленной благородной дружиной прибыл Великий Посол русского царя, недавно пожалованный окольничим, а также вновь учрежденным званием Великого Секретаря, известный нам Афанасий Власьев, тот самый, к кому обращался с мрачными пророчествами «мудрый старец» по случаю появления кометы. Пророчества, как видим, сбылись, но Власьев от этого пока только в выигрыше. Карьера его развивается по восходящей при третьем уже царе. Еще при Федоре он ездил в Австрию, вел переговоры с кесарем и при Годунове. Любопытно, что второе путешествие в Западную Европу Власьев предпринял морем, из Архангельска в Гамбург, а оттуда вверх по Эльбе в Прагу, где находился император. Другими словами, перед нами человек не только многоопытный, но просвещенный, не новичок при европейских дворах, облеченный доверием государей. Между прочим, вместе с Салтыковым встречал он несчастного принца датского, жениха несчастной Ксении Годуновой, чьи бедствия, увы, еще не кончились. Существуют любопытные предположения и о том, что именно Власьев во время переговоров с Сапегой сыграл какую-то важную роль в будущем самозванца. Так или иначе, заслуги его, явные и тайные, щедро признаны, а доверие оказано почти неограниченное. Ведь Великому Секретарю поручено заменить самого царя на церемониях обручения, которого ему и предстоит добиться в ходе своего посольства. Через двести лет с подобной миссией в Вену отправится Коленкур, чтобы представлять Наполеона при бракосочетании с Марией-Луизой…

Но прежде всего Власьев официально оповестил Сигизмунда о счастливом воцарении Иоаннова сына.

Известие, хоть и давно известное, было принято благосклонно.

Затем Власьев сообщил о главном замысле своего государя — его намерении низвергнуть державу Оттоманскую, завоевать Грецию, Иерусалим и Вифлеем, то есть вернуть западу христианские священные земли.

Замыслено, конечно, с избытком, но демонстрировало решимость и силы молодого царя.

Вопрос о войне не мог, естественно, быть решен сразу, зато в вопросе о браке решили не медлить. Была, правда, и здесь некоторая деликатная сложность. Сигизмунд намекнул Власьеву, что русский государь может вступить в брак и более соответствующий его положению. Возможно, речь шла о сестре самого короля. Но, очевидно, такой вариант был в Москве предусмотрен, потому что Власьев без колебаний отверг заманчивое предложение, ибо, как было сказано, «царь никак не изменит своего обещания и намерен разделить престол с Мариной из благодарности за важные услуги, оказанные ему во дни его несгоды и печали знаменитым ее родителем».

Формула очень емкая. Тут и верность слову демонстрируется и готовность выполнить взятые обязательства, однако сугубо великодушно, «из благодарности»!

«Стыдно мне пред гордою полячкой унижаться!»

Сговор совершен.

Десятого ноября в присутствии короля, сына его Владислава, сестры, шведской принцессы Анны, литовского канцлера Сапеги и множества других высоких лиц кардинал Польский совершает торжественный обряд обручения.

Марина, исполненная прелестей!

Ты вознесла род свой до облак,

И сияешь лучезарнее всех дщерей славянских!

Так воспета в стихах невеста.

И в самом деле, в белой одежде, с короной в волосах, усыпанная драгоценностями, она блистает в этот счастливый час.

Знать бы, чем все это кончится! Но знать свой завтрашний день не дано никому, и все счастливы или рады и веселы. Посмешил сановников преданный царю Власьев. На обрядовый вопрос, не обручен ли Дмитрий с другою невестой, и. о. жениха неожиданно ответил:

— А мне как знать? О том мне ничего не наказано.

В обряде произошла заминка. По свидетельству очевидца, присутствующие «подивились простоте этого народа». Пришлось вопрос повторить.

— Если бы обещал другой невесте, то не послал бы меня сюда, — отрезал Великий Посол, досадуя на дотошных поляков и видя в обычной формуле покушение на личную жизнь цесаря.

Впрочем, не меньшее уважение проявил московский дипломат-европеец и к будущей царице — не посмел взять Марину просто за руку, как было положено жениху, но обернул свою руку чистым платком.

Так или иначе, обряд был благополучно завершен, после чего последовал «великолепный стол». Можно сказать, что подлинным украшением стола оказались не блюда и вина, которых было, конечно, предостаточно, но дары, подносимые невесте, сидевшей за столом рядом с Сигизмундом.

Вот перечень:

Богатый образ св. Троицы, благословение Царицы — Инокини Марфы.

Перо из рубинов.

Чаша гиацинтовая.

Золотой корабль, осыпанный многими драгоценными каменьями.

Золотые бык, пеликан и павлин.

Удивительные часы с флейтами и трубами.

Три пуда с лишком жемчуга.

Шестьсот редких соболей.

Кипы бархатов, парчей, штофов, атласов…

Перечень не полный!

В комментариях не нуждается. А ведь это только задаток!

— Чудесно возвышенная богом! — обращается Сигизмунд к Марине и, обнажив голову, благословляет ее. — Не забудь, чем ты обязана стране своего рождения и воспитания, где нашло тебя счастье необыкновенное. Имей страх божий в сердце, чти родителей и не изменяй обычаям польским!

Марина на коленях благодарила монарха.

Все это пришлось не по душе Власьеву, который придерживался совсем иных норм этикета и, с точки зрения поляков, продолжал чудить. За столом отказывался от еды, несмотря на личное королевское приглашение, заявляя, что холопу неприлично есть при столь высоких особах, что с него довольно чести смотреть, как они кушают. Наотрез отказался посол-«холоп» и от танца с невестой.

— Дерзну ли коснуться ея величества!

Так вел себя человек, по русским меркам своего времени высокопросвещенный, «выездной», наделенный царем доверием и высшими полномочиями. Что же говорить о «диких» боярах, окружавших Дмитрия дома! За право быть холопами, повелевающими собственными холопами, они готовы были идти на любое преступление. Лишь на плахе, накануне встречи с тем, пред кем все равны, обретали эти люди подобие достоинства!

«Чудачества», однако, не повредили Власьеву в глазах Сигизмунда. Возможно, они лишь подтверждали представления короля о «простоте этого народа». Посол был гостеприимно приглашен на бракосочетание самого короля с австрийской эрцгерцогиней. Приглашение казалось многозначительным, за брачными связями между Москвой и Польшей, Краковом и Веной открывались перспективы большого, уже не родственного, но политического союза христианских держав «против турского», как писали в московских дипломатических грамотах.

Этими надеждами жил и Дмитрий.

Поход виделся царю весной, а пока в государстве идет к нему энергичная подготовка.

Разосланы распоряжения стягивать войска с севера. На пушечном дворе льют новые орудия, мортиры, изготовляются другие виды огненного боя.

Под Москвой построена специальная крепость, где постоянно тренируются воины — русские и иноземцы, одни в обороне, другие в штурмовых отрядах, меняясь местами.

Во всех боевых начинаниях царь принимает личное и самое активное участие.

Вот верхом стремглав подлетает он к крепости. Там идет пристрелка новых пушек. Ядра, выпущенные неумелой рукой, летят мимо цели. Дмитрий соскакивает с коня, сам становится к орудию.

Выстрел!

Разлетается, сверкая осколками, ледяная башня-мишень.

Еще выстрел. Еще. Снова точно.

Царь доволен, смеется.

— Вот так надо!

Тем временем стрельцы засели в крепость. Немцам предстоит штурм. Дмитрий с ними. Сражаются, понятно, оружием не смертельным — палками, замороженными снежками.

Однако… Кое-кто утирается кровью, на валу настоящая потасовка, царя в числе других сбивают с ног, он вскакивает, отбивается от града ударов, ему весело.

Ему это нравится.

Но обленившимся стрельцам, что сморкаются красным в снег, — нет.

А царь, не обращая внимания на недовольных, говорит, отряхивая снег:

— Так возьму Азов!

Знакомая картина, знакомые слова. Через девяносто лет повторит эти слова Петр.

Следует отметить и общее направление военной мысли обоих царей. Петр сделал базой южного похода Воронеж, Дмитрий назначил сборным пунктом войск Елец, куда заблаговременно начал собирать артиллерию. В отличие от бояр, эти цари не опасаются опереться на казачество, напротив, уверены в надежности пути по Дону. Оба понимают, что для серьезной борьбы с Турцией необходима опора, населенный тыл, которого не найти в пустующих степях. Позже, при Анне Иоанновне, в этом убедился Миних.

Дмитрий прозорливее, умнее своих бояр. Он удивляет думных людей быстротой соображения. Сама государственная боярская дума была им расширена до семидесяти членов и переименована в Сенат. Но и в Сенате, бывало, долго и нудно обсуждались пустяковые вопросы, а «сенаторы» в делах запутывались настолько, что и понять не могли, в каких дебрях очутились. Тогда поднимался молодой царь и с досадой в нескольких словах излагал суть вопроса. Или, напротив, говорил долго, убедительно и красноречиво, ссылаясь на исторические примеры, священное писание или на собственные наблюдения во время зарубежных странствий.

Одним это нравилось.

Другим — нет.

Бояр оскорбляли его смех и речь образованного, знающего дело человека.

— Сколько часов вы рассуждаете, и все без толку! Так я вам скажу…

Еще больше пугали сами идеи, мысли об отсталости Руси, о необходимости учиться у иноземцев, ездить в чужие земли, видеть, наблюдать, образовываться и «заслужить имя людей».

Он говорил:

«Я не хочу никого стеснять, пусть мои владения будут во всем свободны. Я обогащу свободною торговлею свое государство».

Людям предприимчивым это нравилось.

Начальным — нет.

Они привыкли обогащаться другими путями, ничего общего не имеющими с понятием свобода. У них были другие мечты, другие ценности, главная из которых — неизменность сонного паразитического быта.

Таким они хотели видеть и царя.

А он был не такой.

Даже в карете ездить ему было тягостно. Отличный наездник, он предпочитал передвигаться верхом, а на коня садился не так, как принято было. Царям подставляли в таких случаях особую скамью, поддерживали руками, усаживая в богатое седло. А этот схватит повод, обопрется о луку, и вмиг уже пляшет под ним горячий конь.

Да что верхом, пешком ходит! Пока сладко дремлют после обеда царедворцы, Дмитрий подхватится и «бегает из места в место», особенно привлекали его мастерские, заходил к художникам, золотарям, аптекарям, разговаривал на улицах с прохожими, пока не просыпались в ужасе придворные, не видя на месте государя всея Руси. И начиналась паника: где царь? Искали по всему городу, находили и вновь пленяли, попрекая унижением монаршьего достоинства.

Холопье понятие о достоинстве воплощается в обряде.

Неизменность обряда — символ устойчивости и благоденствия.

Нарушение обрядовой формы даже в малом — катастрофа.

До чего доходило! В четверг на шестой неделе великого поста за царским столом подали телятину. Вскипевший злобой, недавно помилованный и возвращенный Шуйский, забыв об осторожности, подал голос:

— Не должно потчевать россиян яствами для них гнусными!

К нему тут же примкнул другой ревнитель «чистоты» Михайло Татищев. Этот распоясался настолько, что пришлось думного дворянина вывести из-за стола.

Возмущенный наглостью Дмитрий хотел сослать Татищева в Вятку. Вступился Басманов, злой рок заставил его защитить человека, под ножом которого ему суждено погибнуть!

На защиту православия поднялся и бывший касимовский хан и магометанин, обласканный Дмитрием марионеточный царь-старец Симеон Бекбулатович. Слепой Симеон разглядел, что Дмитрий склоняется к латинству, и призвал истинных сынов церкви умереть за ее святые уставы. Юродивого «царя» пришлось удалить в Соловецкий монастырь, но слухи насчет «латинства» не утихли.

Был ли все-таки Дмитрий тайным католиком?

В делах его мы не видим никаких тому доказательств Скорее, напротив.

Даже в Польшу, во Львов, православному духовенству послано им на триста рублей соболей для сооружения церкви с посланием:

«Видя вас несомненными и непоколебимыми в нашей истинной правой христианской вере греческого закона, послали мы к вам от нашей царской казны».

В самой Москве «повелением благочестия поборника и божественных велений изрядна ревнителя, благоверного и христолюбивого, исконного государя всея великия России, крестоносного царя и великого князя Дмитрия Ивановича» печатается «Апостол».

Конечно, у Рима есть свои планы. Посылая Дмитрию в подарок латинскую библию, нунций Рангони просит его обратить особое внимание на слово божье к израильтянам: «Ныне аще послушанием послушаете гласа моего и соблюдете завет мой, будете мои люди суще от всех язык». Прозрачный намек на желательность введения католичества на Руси!

Но мы уже видели, что он не догматик. Его истинная вера — веротерпимость.

Однако католики, хоть и осторожно, продолжают добиваться своего, а православие стоять стеной за истинную веру.

Его это раздражает. Он часто и горячо спорит с ревнителями религиозной формы.

«У нас только одни обряды, а смысл их укрыт. Вы поставляете благочестие только в том, что сохраняете посты, поклоняетесь мощам, почитаете иконы, а никакого понятия не имеете о существе веры. Вы называете себя новым Израилем, считаете себя самым праведным народом в мире, а живете совсем не по-христиански, мало любите друг друга, мало расположены делать добро. Зачем вы презираете иноверцев? Что такое латинская, лютеранская вера? Все такие же христианские, как и греческая. И они в Христа веруют».

Увы, логика еще ни разу не убедила фанатика. У того своя аргументация, обращение к догме, не к разуму, а к авторитету, в частности, постановлению седьмого собора.

«Если было семь соборов, — возражает Дмитрий, — то отчего же не может быть и восьмого? И десятого, и более? Пусть всякий верит по своей совести. Я хочу, чтобы в моем государстве все отправляли богослужение по своему обряду».

Дмитрий мечтал о соборе, который бы утвердил веротерпимость. Не зря он упоминал Генриха IV. Но у Генриха позади ужасы Варфоломеевской ночи, разорительные религиозные войны, это они убеждали, а не добрые намерения. В России войны только начинались, а иноверцы были гражданами враждебной державы. Здесь не было почвы для Нантского эдикта.

Обе стороны стояли на своем.

Католики действовали исподволь. Иезуит Лавицкий сообщает руководству Ордена:

«Мы наложили на себя молчание, не говорим с царем ни об одном нашем деле, опасаясь москвитян…»

Московитяне, как видим, не молчат, но тоже опасаются.

Как всегда за спорами идейными скрываются интересы вполне мирские. Церкви есть чего опасаться. Уже отдан приказ сделать опись монастырским владениям, чтобы изъять в казну все сверх того, что необходимо для содержания монахов. Изымаемые средства предназначалось употребить на подготовку южного похода, по замыслу царя, почти крестового.

— Пусть богатства эти пойдут на защиту святой веры и православных христиан!

Одним христианам это нравилось.

Другим — нет.

На Руси не было принято покушаться на церковную собственность. Карамзин замечает, что на такое «не отважились государи законные — Иоанны III и IV в тишине бесспорного властвования».

Позже отважился Петр. Это снова сближает с ним Дмитрия. Но есть и большая разница не в пользу последнего. Личные траты Петр ограничил доходом с имения в Новгородской губернии, где числилось 969 крестьянских душ, и положенным жалованьем за воинскую службу. Дмитрий не различал расходов личных и государственных.

Помпезная пышность русского двора была общеизвестна. Истоки ее брали начало в византийской традиции и собственных исторических обстоятельствах. Государи, так долго унижавшиеся перед Ордой, богатством и роскошью поднимали престиж, официальное величие в глазах народа и иностранцев.

Однако теперь и иноземцы изумлены. По свидетельствам, для Дмитрия изготовили трон из чистого золота, обвешанный алмазными и жемчужными кистями. Установлен трон был на двух серебряных львах, а над ними сиял опять-таки золотом шар, увенчанный орлом искусной работы.

В Кремле царь приказал сломать дворец Бориса Годунова и поставить себе новый, собственный. И хотя дворец был деревянным и сравнительно небольшим, зато убранства поражало не меньше, чем сам престол.

В сенях дворца, например, стояла многочисленная золотая посуда и семь серебряных бочек с золотыми обручами. Стены обиты шелковыми персидскими тканями. Даже умывальник и тазы для умывания серебряные. Правда, иностранец не без ехидства замечает, что бояре, гости царя, не очень любили мыть руки.

В изразцовые нарядные печи были вставлены серебряные решетки, скатерти богато вышиты золотом и серебром. Повсюду располагалось множество диковинных драгоценных предметов, на которые Дмитрий не скупился. «Любя роскошь и великолепие, непрестанно покупал, заказывал всякие драгоценные вещи и месяца за три издержал более семи миллионов рублей».

Часто передвигаясь пешком, царь содержал множества колесниц и саней, окованных серебром, обитых бархатом и соболями. Седла, сбруя, стремена блистали золотом, изумрудами и яхонтами…

У дворца была сооружена статуя Цербера — «превелик зело, имеющ у себя три главы»— с медными челюстями, которые открывались и закрывались. На суеверных москвичей чудище производило гнетущее впечатление. Недаром позже летописец заметит, говоря об этом страже адских ворот, что сей фигурой царь как бы «предвестил себе жилище в вечности: ад и тьму кромешную»!

Но об аде и тьме он думал меньше всего, он хотел жить радостно и щедро, не замечая грани между щедростью и расточительностью.

Вспомним неумеренные дары, посланные Марине. Огромные суммы идут и Мнишеку и его сыну.

Купаются в щедротах и вечно милые сердцу русских царей иноземные наемники.

Три капитана возглавили три гвардейские сотни — неунывающий француз Маржерет, ливонец Кнутсен и шотландец (или голландец?) Ван Деман.

Сверкая оружием, выбивая подковами ледяные искры, скачут московскими улицами нарядные всадники на сытых конях. В руках бердыши с золотыми орлами на древках, с золотыми и серебряными кистями. Маржеретова сотня в бархатных кафтанах, обшитых золотым позументом, кавалеристы Кнутсена в фиолетовом, с красными бархатными шнурами, третья сотня в зеленом…

Все это стоит дорого.

Очень дорого. Иные наемники даже в банях пользуются серебряными тазами.

Вспомним Басманова:

— Лучшего царя у нас нет…

Конечно, те, кому достались тазы, довольны.

А вот те, что получают семь рублей в год, конечно, — нет.

Стрельцы.

Они и через сто лет будут недовольны, когда выступят против Петра. Так уж сложился быт этого оседлого воинства. На жалованье не проживешь, приходится держать скот и огороды. Хозяйство, понятно, связывает, кому же охота идти в дикую степь, оставив жен и капусту на грядках! Мало ли что в капусте сыщется.

В унынии собираются, пьют водку, злятся. Создается заговор.

Особенно активничает тот самый Шелефединов, что убивал Федора Годунова с матерью. Видимо, понравилось…

Восьмого января заговорщики решились. Попытались проникнуть к царю, но неудачно. Семь человек схвачены. Убийца Шелефединов успел скрыться.

Дмитрий созвал стрельцов к дворцовому крыльцу.

Стояли, переминались. Кто смотрел на царя, кто опустил голову. Молились про себя.

Царь сказал с горечью:

— Зачем вы заводите смуты? Бедная наша земля и так страдает. Что же вы, хотите довести ее до окончательного разорения?

Он и сам не знал, как близок к истине, какое разорение идет на Русь.

Потом он говорил, что призван перстом божьим, говорил убежденно, потому что верил в предназначение. Но почему же они не верят?

— Говорите прямо! Говорите свободно! За что вы меня не любите?

К такому разговору русские люди не приучены. Ордынцы и опричники воспитывали их иначе. Поэтому стрельцы поступили по обычаю, стали на колени и возвопили:

— Царь-государь! Смилуйся, мы ничего не знаем. Покажи нам тех, что нас оговаривают!

— Смотрите!

Привели семерых схваченных.

— Вот они. Повинились и говорят, что все вы на меня зло мыслите!

Вперед вышел стрелецкий голова Григорий Микулин.

— Освободи меня, государь. Я у тех изменников не только что головы поскусаю, и чрева из них своими зубами повытаскиваю!

Так повернулся свободный разговор.

Дмитрий махнул рукой и ушел во дворец.

Хлынула кровь…

Грустная победа, но все-таки большинство еще за него. Народ еще ждет, надеется на царя.

Царя и народ связывает сложная зависимость. Это мы привыкли — царь глава угнетателей! Чего проще… На самом деле в глазах народа царь над угнетателями. Они ведь сами себя называют его холопами. Когда убивали царя, Федора Годунова, народ не ликовал. Он безмолвствовал в смятении и надежде.

Что же сделал Дмитрий, чтобы оправдать народные надежды?

В сущности, очень мало.

Нам известны два указа, касающиеся непосредственно положения угнетенных.

Вспомним, крестьянство находится на пути от феодальной зависимости к полной юридической потере свободы. Неумолимо, как спрут, окутывает крепостничество народ, множится, как гидра, у которой вырастают всё новые головы, хотя и прежние не срублены, кровавые присоски истощают не просто крестьянское хозяйство, но национальную духовную почву.

Однако народ не представляет перемен в своей участи помимо царской воли и власти. Больше того, он видит в самодержавии силу, способную оградить его от произвола паразитов как высшего боярского ранга, так и множащихся кровососов — дворян. Короче, верит в хорошего царя. Взять ответственность за собственную судьбу на себя он еще не помышляет. И даже Болотников, который вскоре появится под стенами Москвы с народной армией, будет взывать к царю, на этот раз подлинному Лжедмитрию, потому что Дмитрия уже не будет.

Что же оставит он после себя, что успел сделать, что сделал?

Указы его вызывают неоднозначную оценку. Собственно, это скорее текущие распоряжения, регулирующие сложившийся порядок вещей. Они не трогают систему как таковую. Но даже подобные акты отмечают движение, вперед или назад, к прогрессу или реакции, к лучшему или худшему, к крепостничеству или свободе.

Как же эти?

«Если… люди станут брать на людей кабалы, а в кабалах напишут, что занял у него да у сына его деньги, и кабалу им на себя дает, то этих кабал отцу с сыном писать и в книги записывать не велеть, а велеть писать кабалы порознь…»

В целом же смысл этого указа ясен. Речь идет об ограничении холопства. В трудные времена беднякам приходилось закладывать себя богатым за деньги на основе кабал, документов, отдающих человека, должника, в холопство. Кабала, написанная на хозяина — отца вместе с сыном, становилась актом уже не частного, но наследственного закабаления. Холоп переходил от отца к сыну. Вот одна из щупалец спрута, захватывавшего свободу.

Указ сводит холопство к личным отношениям хозяина и зависимого человека и этим несколько ограждает жертву от спрута.

Более обширен и безрадостен указ от 1 февраля 1606 года.

Он регулирует отношения крестьян и помещиков, сложившиеся в результате голода.

Необходимо процитировать его хоть части его.

«Если землевладелец будет бить челом на крестьян, сбежавших с его земли до бывшего голода, о беглецов сыскивать и отдавать старым помещикам.

Если крестьяне бежали к другим помещикам и вотчинникам в голодные годы, но с имением, которым прокормиться им было можно, то их тоже сыскивать и отдавать старым помещикам и вотчинникам.

Если… крестьянин бежал в голодные года от бедности, было нечем ему прокормиться, такому крестьянину жить за тем, кто кормил его в голодные года, а истцу отказать: не умел он крестьянина своего кормить в те голодные года и теперь его не ищи…»

Итак, только бежавший от голодной смерти да еще способный доказать это — в указе изложена трудная процедура такого доказательства, — считается вправе начать другую жизнь.

Частным вроде бы послаблением подтверждается главное — законность крепостных отношений.

В указе есть и такая строчка:

«Если крестьяне пошли в холопи до голода, то обращаются снова в крестьянство».

Это следует пояснить. По Судебнику 1550 года крестьянин мог по своей воле перейти с пашни в холопство. Вроде бы хрен редьки не слаще, но все-таки холопство, как личная зависимость, давала иногда возможность и маневрировать. В новом указе заметно предпочтение крепостного права кабальному, договорному.

Хочется повторить печальное:

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Но об этом дне в указе уже просто не упоминается, в конце подтверждается лишь постановление 1597 года: «На беглых крестьян далее пяти лет суда не давать».

Из «Русской истории» Костомарова:

«В течение одиннадцати месяцев своего правления Димитрий более наговорил хорошего, чем исполнил, а если что и сделал, то не следует забывать, что властители вообще в начале своего царствования стараются делать добро и выказывать себя с хорошей стороны».

Спорить трудно, особенно с мыслью о том, как угасают с годами власти благие побуждения властителей. Что это — усталость души, разочарование в идеалах или и не было мальчика, а были одни лживые посулы? Вопрос сложен, трудно ответить на него универсальной формулой. Каждый входит в историю со своими намерениями и своей судьбой и, даже уйдя, далеко не беспристрастно воспринимается и вспоминается. Особенно когда судьба расправляется с неудачником руками людей. Эти-то люди, убийцы, немедленно овладевают историей, и жертвы платят за неудачу не только жизнью, но и добрым именем. Разве не смотрим мы до сих пор на Петра III или убитого Павла глазами тех, кто вынес им приговор и собственноручно привел в исполнение! Хотя в делах обоих можно найти немало подсказанного добрыми намерениями.

Но речь о Дмитрии. Очевидно, что сколь бы мы вслед за врагами и убийцами ни клеймили самозванца, мы не в праве отрицать, что он и «наговорил хорошего» и старался «выказывать себя с хорошей стороны». Как могло продолжиться его царствование, гадать не стоит. Зато известно, как проявили себя Шуйский с компанией ненасытных, в какую пучину ввергли отечество.

Почему же они все-таки победили? Возможно, прав Карамзин, утверждавший, что «первым врагом Лжедмитрия был он сам, легкомысленный и вспыльчивый от природы, грубый от худого воспитания, надменный, безрассудный и неосторожный от счастья». Правда, грубость Дмитрия видит он в том, что царь «бивал палкою знатнейших чиновников». Любопытно, посмел ли бы Николай Михайлович упрекнуть в том же Великого Петра? Конечно, разница есть. Петр бил и добился, Дмитрий не успел.

Всего одиннадцать месяцев… Да, можно было использовать их с большей пользой. Можно было сделать меньше ошибок. Что и говорить, какому народу понравятся расточительные траты! Современники — а может быть, враги? — подсчитали, что за три месяца щедрый царь умудрился издержать свыше семи миллионов! И народ, познающий политэкономию не пытливым разумом, а многократно битой шкурой, понимал прекрасно, что царские расходы пополнить предстоит именно ему.

Однако мы видели, что народ еще надеялся и терпеливо ждал.

Не терпели обличители.

Невольно хочется сравнить эту категорию средневековых правдолюбцев с недавними разоблачителями «врагов народа». И те и другие действовали, увы, не бескорыстно, хотя и стояли на противном, облекая свои действия в тогу высоких побуждений. Однако разоблачители получали свое, как говорится, не отходя от кассы, то есть реальными тридцатью сребрениками, благами земными, житейскими, обличители же метили выше, их манили награды небесные. По-своему они были расчетливее. Не освободившаяся квартира потерявшего свободу человека, но вечная райская обитель — вот награда, их прельщавшая.

Дьяк Тимофей Осипов несколько дней говел, приобщился святых тайн и отправился.

В царских палатах в присутствии бояр он выкликнул:

— Ты воистину Гришка Отрепьев, расстрига, а не цесарь непобедимый, не царев сын Димитрий, но греху раб и еретик!

Возникла мертвая тишина.

По воспоминаниям, Дмитрий оторопел.

Обличитель спокойно ждал своей участи.

Пришел час пострадать, и он пострадал, безумца-правдолюбца велено было умертвить. Сбылась мечта…

Терпение царя лопнуло.

Карамзин:

«Самозванец, дотоле желав хвалиться милосердием, уже следовал иным правилам, хотел грозою унять дерзость».

Не так-то просто, если это дерзость камикадзе.

Вот ведут на казнь очередных обличителей — дворянина Петра Тургенева и мещанина Федора Калачника. Последний, судя по прозвищу, человек мирных занятий, вопит иступленно:

— Приняли вы вместо Христа антихриста и поклоняетесь последнему от сатаны. Тогда опомнитесь, когда все погибнете!

Предостережения, однако, отклика не находят.

— Поделом тебе смерть! — кричат из толпы.

Рядом с антихристом постоянно возникает имя Отрепьева. Никак не отмыть царю липкого, по словам Соловьева, «пятна расстриги, самовольно свергнувшего с себя иноческий, ангельский образ».

Даже кровью. Сносят одну голову, а рядом уже другая обличает. Даже те, что называют его ближайшим родичем — галицкие Отрепьевы. Дядя Отрепьев-Смирный, который еще при Годунове ездил к Сигизмунду открывать, глаза королю, теперь сослан в Сибирь, изолирована и Варвара, «добросовестная вдова» Богдана Отрепьева, погибшего в пьяной драке.

Не все, однако, подались в обличители. Например, Пафнутий, бывший архимандрит Чудова монастыря, и виду не подает, что узнал бывшего дьякона Григория, с кем многократно бывал в царской думе, а теперь, повышенный в сане, заседает в сенате.

Темна вода во облацех…

Настолько темна, что Костомаров даже собрал доказательства против Годунова и Шуйского, «провозгласивших» Дмитрия Отрепьевым.

Вот они:

За два года пребывания за рубежом самозванец не мог успеть усвоить знания и манеры образованного человека, которыми обладал.

Поведение Пафнутия и других знакомцев Григория по Чудову монастырю нельзя объяснить лишь низменными побуждениями.

Наконец, известная подлинная подпись Григория Отрепьева не совпадает с почерком Дмитрия.

Не будем, однако, углубляться в эту аргументацию. В сущности, она решает вопрос частный. Пусть не расстрига. Но кто?

Обличителям-самоубийцам кажется, что они знают, что идут на плаху во имя истины. На самом деле они таскают каштаны из огня для тех, кому блага земные стократ дороже небесных. В подходящий момент их «каштанами» заткнули рот народу, на глазах у которого убьют еще одного молодого царя, чтобы тот не «исполнил хорошего».

Безмолвие народа — его трагедия. Вместе с убитыми уходят несбывшиеся надежды. Остаются вопросы без ответов. Нет, не так уж важно, царевич сидел на престоле, или дьякон, или вовсе неизвестный человек, интереснее, важнее другое — что нес он России, что утратила она с ним? А утратила несомненно. Что принесло воцарение Шуйского? Разве желал народ гражданской войны, иноземного нашествия? Свержение Дмитрия дорого обошлось стране. Но народ допустил его. Вторично свершилось «безмолвие».

Неужели обличители убедили?

Нет, больше убеждал он сам…

Через двести лет в Эрфурте Наполеон, хозяин, как ему мнилось, судеб Европы, скажет: «Теперь я все могу!» Аналогичная фраза в устах Дмитрия нам неизвестна. А кому бы, казалось, и говорить такое, как не всероссийскому самодержцу! Где еще в одних руках собиралось столько власти? Но удивительнейший исторический парадокс заключается в том, что безграничность власти обратно пропорциональна ее реальным возможностям. Впрочем, это естественное диалектическое противоречие. Повелитель «холопов» всего лишь первый холоп. Он обречен выполнять волю сильнейших холопов или ежедневно ждать смерти от их руки. Его же собственные руки за редким исключением связаны, во всяком случае, для дел полезных. Закрепостить крестьян, то есть обратить в рабство собственный народ, оказалось царям легче, чем освободить его. Тут опускались руки почти у каждого самодержца начиная с самого Петра. И так вплоть до второго Александра, который сумел высвободить их всего лишь для полумеры.

Нам неизвестно, насколько Дмитрий ощущал свои руки связанными. Возможно, с горячностью молодости он не хотел этого замечать. Возможно, ему казалось, что, получив трон, он может все. И он не обращал внимания на то, что одним его поступки нравятся, а другим нет.

Самоутверждаясь, он не чувствовал меры, легко переходил черту допустимого и совершал такое, что не нравилось никому.

Ксения Годунова…

Древние говорили, есть люди, которые рождаются для страданий. Ксения из них. Царская дочь, которой в непродолжительной жизни предстояло пережить смерть принца-жениха, кончину отца, ужасное убийство брата и матери.

Шестнадцать лет монашества. Но и за монастырскими стенами она не узнает покоя и утешения. К стенам придет война, она переживет осаду Троицко-Сергиевой лавры, потом, в Новодевичьем монастыре, будет ограблена и унижена бандой Заруцкого.

Между дворцом и монастырем, может быть, самое худшее — дни черного позора на царском ложе.

Умрет Ксения Годунова в Суздале, не дожив до сорока.

Последняя просьба — похоронить рядом с родителями.

И это все, в чем всевышний, которому она так много молилась, пошел ей навстречу…

А пока она наложница, униженная, обреченная.

Это известно всем, и всем не нравится, хотя Пушкин и считал, что «ужасное обвинение не доказано».

Понятно, что Марине и Мнишеку не нравится особо.

Они упорно откладывают свой отъезд в Москву. Требуют устранить Ксению, о которой прослышали еще до приезда Власьева.

Последний шанс у Дмитрия? Возможно, но он не использовал его. Напротив, идет на все, чтобы брак не расстроился. Ксению отвезли во Владимир. Она пострижена в монахини под именем Ольги и сослана в пустынь. Мнишекам посланы новые дары и средства на дорогу. Последние препятствия устранены, и Дмитрий в гибельной настойчивости позволяет себе плохо скрытую угрозу.

«Вижу, — пишет он Мнишеку, — что вы едва ли и весною достигнете нашей столицы, где можете не найти меня, ибо я намерен встретить лето в стане моего войска и буду в поле до зимы».

Решительный ли тон письма произвел впечатление или сказала последнее слово судьба, но восьмого апреля 1606 года отец и дочь тронулись в путь.

К несчастью, не одни. Родственников, приятелей и слуг было с Мнишеками не менее двух тысяч. Сам воевода, его брат и сын, князь Вишневецкий и другие знатные гости взяли с собой для пущей пышности целые воинские отряды. Никто не подозревал, что скоро придется им вступить в бой на московских улицах.

Тысячи статистов спешат на сцену, чтобы принять участие в подлинно шекспировском акте московской трагедии.

Едет и героиня.

Роскошь этого вояжа не поддается описанию.

«Сани, в которых сидела Марина со знатнейшими польками, были весьма высоки, обиты соболями, с бляхами серебряными, с дверцами и окончиками из прозрачного камня».

В экипаж впряжено двенадцать белых коней, возницы в парче и черных лисьих шапках.

Двенадцать знатных всадников ехали впереди, чтобы предупреждать возниц об ухабах и ямах на дороге, несмотря на то что мосты и опасные места были заблаговременно приведены в порядок. Подлинные ухабы и ямы, если можно так сказать, путники заготовили сами.

Мнишек вез грамоту, выданную в свое время Дмитрием на владение княжеством Смоленским.

Марина — поздравительное письмо от папы, более похожее на инструкцию.

«Мы оросили тебя своими благословениями, как новую лозу, посаженную в винограднике господнем. Да будешь дщерь, богом благословенная, да родятся от тебя сыны благословенные, каковых надеется, каковых желает святая матерь наша церковь, каковых обещает благочестие родительское, то есть самых ревностных распространителей веры христовой».

Мог ли он думать, что единственного малолетнего сына этой женщины повесят на воротах!..

А пока под Вязьмой ее встречает проверенный уже представитель жениха, просвещенный дипломат и Великий Секретарь Афанасий Власьев. Он вручает невесте алмазную корону и очередные дары.

Здесь, в Вязьме, Мнишек оставил дочь и поспешил вперед, чтобы поскорее увидеться с зятем.

Двадцать пятого апреля Дмитрий торжественно принял будущего тестя, сидя на троне. По правой стороне от царя сидели патриарх и епископы, по левую — бояре.

Мнишек подошел к царской руке, поцеловал ее и заговорил, блистая красноречием:

— Не знаю, какое чувство господствует теперь в душе моей, удивление ли чрезмерное или радость неописанная?

Мы проливали некогда слезы умиления, слушая повесть о жалостной мнимой кончине Димитрия — и видим его воскресшего!

Давно ли с горестью иного рода, с участием искренним и нежным я жал руку изгнанника, моего гостя печального, — и сию руку, ныне державную, лобызаю с благоговением!..

О счастье! Как ты играешь смертными! Но что говорю? Не слепому счастью, а провидению дивимся в судьбе твоей: оно спасло тебя и возвысило…

Уже известны мне твои блестящие свойства: я видел тебя в пылу битвы неустрашимого, в трудах воинских неутомимого, к хладу зимнему нечувствительного. Ты бодрствовал в поле, когда и звери севера в своих норах таились.

История и Стихотворство прославят тебя за мужество и за многие иные добродетели, которые спеши открывать в себе миру.

Но я особенно должен славить твою высокую ко мне милость, щедрую награду за мое к тебе раннее дружество, которое предупредило честь и славу твою в свете.

Ты делишь свое величие с моей дочерью!..

Несколько дней длились пиры. Гости ели с золотых тарелок, что было царской привилегией, Дмитрий в знак уважения к тестю — на серебре, однако сидел выше Мнишека. Гуляли и развлекались «звериною ловлею» почти неделю. То и дело слышалось громкое:

— Слава царю!

Царь лихо колол медведей рогатиной, рубил им головы саблей. «Потешная» кровь животных как бы предваряла людскую.

А тем временем Марина приближалась к Москве. Первого мая в пятнадцати верстах от столицы ее ждали купцы и мещане с дарами, на другой день близ городской заставы — дворянство и войско. Казаки были в красных кафтанах с белой перевязью, другие тоже одеты соответственно нарядно — немцы, поляки, стрельцы, всего до ста тысяч человек!

На берегу Москвы-реки Марина вышла из кареты и встретилась в великолепном шатре с боярами. От имени начальных людей новую царицу приветствовал князь Мстиславский. Бояре покорно кланялись.

Отсюда в богатой колеснице с серебряными царскими орлами, запряженной десятью белыми лошадьми, Марина в сопровождении почетного эскорта, гайдуков, телохранителей и музыкантов проехала к Кремлю.

Гремели орудийные салюты, звенели колокола, били барабаны, польские музыканты играли «навеки в счастье и несчастье». Тема несчастья незаметно вливалась в ликующие звуки.

В народе наблюдалось некоторое замешательство.

Все происходящее до крайности напоминало не так давно печально завершившееся событие. Снова нашествие иноземцев. Но те хоть сражались за царя, так сказать, кровь проливали…

— А эти?

Москвичи видели, как тысячи гостей, и так с ног до головы вооруженные, доставали из телег запасные сабли, копья, пистолеты…

— Ездят ли в ваших землях на свадьбу, как на битву? — спрашивали у них с недоумением.

В ответ местных жителей сотнями изгоняли из домов, чтобы предоставить жилье пришельцам поближе к Кремлю, в Белом и Китай-городе.

Будоражило горожан и появление польских послов — Олесницкого и Гонсевского, которые въехали в Москву за час до торжественного въезда Марины и тоже с многочисленным вооруженным сопровождением. Пошел слух, что послы приехали не представлять короля на свадьбе, а требовать русские земли вплоть до самого Можайска.

Слухи умело подогревались, несмотря на твердое заверение царя боярам, что он не уступит ни пяди российской земли. Послы, кстати, это хорошо знали и никаких земель требовать не собирались.

Но предательская рука начальных людей уже поднималась на кровавое дело. Собственно, перед ними возникала последняя возможность привлечь народ или по крайней мере нейтрализовать его. После свадьбы — война, а в войны, как известно, правительство свергнуть трудно. Гораздо легче вершить темные дела в угаре гасящих разум пиров, вызывающих негодование как безумной роскошью, так и наглым поведением забывшихся иноземцев.

Между тем празднество, переходящее в подлинную растрату народного достояния, продолжалось без удержу.

Еще до свадьбы Марине была подарена — так, между прочим — шкатулка ценой в пятьдесят тысяч рублей. Мнишеку выдано сто тысяч злотых. По самым умеренным подсчетам, на одни подарки издержано было восемьсот тысяч рублей. Трудно представить эту сумму реально. Так, в начале XIX века, по мнению Карамзина, она уже соответствовала четырем миллионам. На сегодняшние деньги не сосчитаешь.

Расходы и дары приобрели столь широкий размах, что даже собственность гостей, — например, Мнишек привез с собой тридцать бочек венгерского вина, — воспринималась, как «плод расхищения казны царской». Впрочем, ошибка не столь уж противоречила истине. Мнишеку столько было выдано, что и вино он мог приобрести на русские деньги.

И все-таки нельзя представлять себе Дмитрия даже в эти последние дни его царствования как потерявшего голову, забывшего в пирах обо всем на свете, упившегося вином и брачными радостями человека.

За кулисами роскошных празднеств во дворце шли трудные переговоры.

Напряженные, до скандальных обострений.

Третьего мая в Золотой палате Дмитрий торжественно принимал знатных поляков.

Сначала шло гладко.

Гофмейстер Марины, Стадницкий, приветствовал царя почтительной и разумной речью:

«Сим браком утверждаешь ты связь между двумя народами, которые сходствуют в языке и обычаях, равны в силе и доблести, но доныне не знали мира искреннего и своею закоснелою враждой тешили неверных.

Ныне же готовы, как истинные братья, действовать единодушно, чтобы низвергнуть Луну ненавистную, и слава твоя, как солнце, воссияет в странах Севера».

«Низвергнуть Луну», а точнее мусульманский полумесяц, было великим замыслом самого Дмитрия, но в Европе относились к нему по-разному. Австрия фактически прекратила войну с Турцией. Больше того, в Польше опасались союза с немцами и готовы были пойти на такой союз только в том случае, если все имперские князья дадут общую союзную клятву, а это требование к разделенной Германии было заведомо невыполнимо. Опасались в Республике в случае войны с Портой и оказаться на направлении главного турецкого удара.

Тайная дипломатия кипела, стремясь совместить самые разнообразные интересы, и пока безрезультатно.

Дмитрий убеждал папу Павла V через графа Александра Рангони, племянника нунция, повлиять на императора Рудольфа, не допустить его примирения с Турцией. Умный папа, понимая реальную неосуществимость прочного союза таких разных государств, как Империя, Речь Посполитая и Русь, желал, однако, нанести по врагам христианства хотя бы ограниченный удар и предлагал Дмитрию начать с Крыма, чтобы «отрезать у султана крылья и правую руку».

Дмитрий был готов обсудить и такой вариант, но опирался на свой, «азовский» план, в котором большую роль играл Северный Кавказ. В Москву поступили сообщения о победах терских воевод и казаков, в результате чего некоторые зависимые от Турции владетели-горцы присягнули России. Надеялся Дмитрий и на Персию, куда было отправлено дружественное посольство к шаху Аббасу. Таким образом, левый фланг России был вполне надежен.

В центре настойчиво накапливались силы. В Елец было отправлено «множество пушек», там должны были собраться полки, одни уже подошли, другие, из Новгорода и Пскова, стояли под Москвой.

Видимо, ударом на Азов Дмитрий хотел рассечь силы противника в Крыму и на Кавказе и выйти широким фронтом к Черному морю, от Кубани до Днепра за сто семьдесят лет до Екатерины. Однако грандиозный замысел без активной польской поддержки на правом фланге грозил обернуться авантюрой.

Вот в чем была для Дмитрия основная цель переговоров. А по городу враги царя шептали совсем иное: договариваются, мол, о введении католичества, что уже и папе, и Сигизмунду представлялось делом весьма отдаленным; делят русские земли, хотя царь и заявил, что ни пяди не будет отдано.

Слухи, увы, имеют тайную силу…

На самих переговорах, несмотря на обнадеживающие речи, чувствовалось, что Сигизмунд вовсе не энтузиаст южного похода, хотя союзом с Дмитрием и дорожит. Но стоит между ними в трудный час Северская земля, и больше юга влекут короля притязания на шведский престол. Дмитрию приходится маневрировать — за землю готов откупиться, обещал помочь и в борьбе за скандинавскую корону.

К трудностям по существу прибавился и новый спор о пресловутом титуле.

Собственно, с него и началось.

После приветствия Стадницкого к царю торжественно двинулись послы.

С Олесницким в Польше они были почти приятели, теперь им предстоит отстаивать разные государственные интересы.

Произнеся положенное приветствие, Олесницкий передал царю королевскую грамоту.

Взял грамоту и просмотрел первым незаменимый Власьев.

Потом тихо сказал что-то Дмитрию.

Оба были ошеломлены. Король не только не называл царя цесарем, но даже и великим князем, а просто князем!

Власьев повернулся к послам и решительно протянул грамоту назад.

— Сия грамота писана к какому-то князю Димитрию, а монарх Российский есть цесарь. Если это послам неведомо, то они должны взять грамоту и ехать обратно к своему государю.

Теперь ошеломлены послы, которые, видимо, не ожидали такого афронта.

— Что делается! Оскорбление беспримерное для короля! — восклицает Олесницкий. — Для всего нашего отечества, где мы еще недавно видели тебя, осыпаемого ласками и благодеяниями!

Ты с презрением отвергаешь письмо его величества на сем троне, на коем сидишь по милости божьей, государя моего и народа польского!

Это ответное оскорбление. Да, трудно совмещать пиры и переговоры.

В ответ Дмитрий, сняв корону, ибо обычай не позволял монарху унижаться до спора с послами, пытается объяснить:

— Король упрямством выводит меня из терпения! Ему изъяснено и доказано, что я не только князь, не только господарь и царь, но и великий император в своих неизмеримых владениях. Сей титул дан мне богом, и не есть одно пустое слово, как титул иных королей. Ни ассирийские, ни мидийские, ниже Римские цесари не имели действительного права так именоваться!

Пан Олесницкий! Спрашиваю, мог ли бы ты принять на свое имя письмо, если бы в его надписи не было означено твое шляхетское достоинство?

Сигизмунд имел во мне друга и брата, какого еще не имела Республика Польская, а теперь вижу в нем своего зложелателя!

Далеко зашла перепалка, но до разрыва не дошло.

Обе стороны не могли позволить себе этого, и когда Олесницкий, как и потребовал Власьев, направился к выходу, Дмитрий протянул послу руку в прямом и переносном смысле, воззвав к старому другу.

Олесницкий руку не принял.

— Как вы знали меня в Польше усердным своим приятелем и слугою, так теперь пусть король узнает во мне верного подданного и доброго слугу.

— Подойди, вельможный пан, как посол.

— Подойду тогда, когда вы согласитесь взять грамоту королевскую.

Снова тупик.

Еще одно тихое совещание с Власьевым, после чего тот объявляет, что государь возьмет грамоту, ибо «готовясь к брачному веселию, расположен к снисходительности и мирным чувствам».

Послы подошли к руке.

Власьев строго подчеркивает, что после свадьбы цесарь никогда не примет грамоту без титула, которым по божьей воле обладает.

Дьяк Грамотин предлагает послам разумный компромисс — король польский должен признать русского царя императором в обмен на признание за ним титула короля шведского, на который Сигизмунд претендовал, но Годуновым в этом титуле не признавался.

Итак, намечено расплывчатое согласие по процедурным вопросам. Что же касается сути дела, то его решено обсудить после свадьбы.

Так всем легче.

Откуда им знать, что последует за свадьбой!..

Но сама атмосфера переговоров говорит о многом.

Дмитрия слишком часто называли орудием польских планов, проводником католицизма.

О том, как было на самом деле, дает представление диалог с послами, об отношениях с католической церковью тоже есть документы.

Вот, например, оптимистические строки из письма папы Дмитрию:

«У тебя поле обширное: сади, сей, пожинай на нем, повсюду проводи источники благочестия, строй здания, которых верхи касались бы небес, воспользуйся удобностью места и, как второй Константин, первый утверди на нем римскую церковь!»

Однако в письмах с другой стороны, то есть Дмитрия, призывы папы остаются без отклика, и это несмотря на то, что Павел V оказывает московскому царю реальные услуги — признал цесарем и даже сформулировал новый московский титул по-латыни, убеждает признать титул и Сигизмунда, подталкивая короля к союзу с Дмитрием в интересах общехристианской борьбы с султаном.

Даже Костомаров считает, «что Дмитрий не думал исполнять тех обещаний иезуитам, которые он поневоле давал, будучи в Польше».

Да и сами иезуиты, как мы помним, «наложили на себя молчание, опасаясь москвитян».

И не зря.

Московитяне возбуждены.

Слухи один другого страшнее ползут по городу. За каждым опытная в интригах рука Шуйского.

Вот готовится праздничная воинская потеха. За Сретенскими воротами на лугу построен воинский деревянный городок. Его будут брать показательным приступом. Дело для Дмитрия обычное. Но тут же пущен слух, что царь хочет воспользоваться потехой, чтобы истребить, расстрелять из пушек прямо на лугу бояр, которые якобы мешают отдать московские земли Польше, а затем немедленно ввести латынство.

Слухи бередят души людей, и без того напуганных самоуверенным поведением гостей-«латынян», хотя, по меткому наблюдению одного историка, большая часть пришельцев была вовсе не католиками. Даже князья Вишневецкие, родичи Мнишека, исповедовали православие, так же как и многочисленная шляхта и челядь родом с украинских владений Польши…

Странные дни первой половины мая в Москве.

Готовится невиданная по пышности свадьба. И не одна.

Женится Шуйский! Да, уже помолвлен с молодой княжной Буйносовой-Ростовской. И эта свадьба политическая. За ней не просто старческая похоть, но и коварный расчет притупить бдительность. Ну какой молодожен заговорщик! Царь любит пиры, веселья, считает, что веселый, счастливый человек не опасен. Таким и старается показать себя коварный лицемер. На самом деле помолвка Шуйского — свадьба, разумеется, может состояться только после царской — зловещее соединение полезного с приятным, без помех обсуждаются созревшие кровавые планы.

И другой недавний воевода князь Мстиславский женится.

Вот уж разобрало князей! Свадьбы, свадьбы… Звон чаш и бокалов заглушает визг оттачиваемых клинков.

Восьмого мая, накануне пятницы и святого праздника Николина дня, вопреки церковному уставу и народному обычаю, назначена царская свадьба.

Каждая капля уже переполняет чашу, но Дмитрий счастливо ослеплен.

Торжества начались седьмого мая ночью…

Марина из Девичьего монастыря, где по традиции жила до свадьбы, приобщаясь к православным догматам, а по слухам развлекалась тайно с женихом и даже не постилась, при свете двухсот факелов переезжает во дворец.

Предстоят три торжественных обряда — окончательное обручение, венчание на царство и собственно свадебное венчание.

Такое на Руси невиданно. Особенно царское венчание невесты, что давало ей право, на которое до сих пор не покушались русские царицы, — занять престол в случае бездетного вдовства.

Обручение и свадьба в течение одних суток также впервые и не вызывает одобрения неприличной, с точки зрения русских людей, поспешностью.

Капля капает вслед за каплей…

Обручение происходит в Столовой палате.

Ввели Марину княгиня Мстиславская и отец, воевода Сендомирский. Дружки разносили сыры и ширинки, вышитые полотенца.

Вот какой запомнилась в этот день Марина: она в русском платье, красном, бархатном, с широкими рукавами, вся от венца до сафьяновых сапог усыпана алмазами, яхонтами, жемчугом.

Процессия между тем переходит в палату Грановитую.

Там — тоже новость! — установлено два трона.

К бракосочетающимся обращается Василий Шуйский:

— Наияснейшая Великая государыня, Цесарева Мария Юрьевна!

Волею божьей и непобедимого самодержца, цесаря и великого князя всея Руси ты избрана быть его супругой.

Вступи же на свой цесаревский маестат и властвуй вместе с государем над нами!

Марина села на трон и поцеловала корону Мономахову, которую поднес ей Михайло Нагой, брат монахини-государыни Марфы.

Теперь по разостланным сукнам и бархатам в Успенский собор, где на возвышенном, чертожном месте снова два трона, золотой для Дмитрия и серебряный для Марины. Здесь на нее возлагают знаки царской власти — корону и бармы.

Итак, свершилось!

«Бывши раз московскою царицею…»

Невероятно, но властвовать остается меньше десяти дней!

Звучит многолетие государю и благоверной цесареве Марии.

В соборе остаются только знатнейшие лица, и в их присутствии протопоп Благовещенский венчает царя и цесареву.

В час они выходят из храма.

В дверях Мстиславский осыпает новобрачных из «богатой мисы» золотыми монетами и специально отчеканенными медалями с двуглавым орлом, оставшиеся кидает в народ. Василий Шуйский поддерживает царицу в ее торжественном облачении. Он же с Мнишеком провожает молодых до постели…

Девятого на рассвете барабаны и трубы возвестили начало свадебных пиров.

Если Генрих IV был так любим и уважаем Дмитрием, не подумал ли он в тот день о свадьбе Наваррского короля с Маргаритой Валуа? Утром восемнадцатого августа 1572 года Генрих Бурбон тоже стоял с невестой на торжественном возвышении в соборе Парижской Богоматери. Пять дней оставалось до кровопролития, вошедшего в историю под названием Варфоломеевской ночи.

Неделя остается до семнадцатого мая 1606 года.

Очень различны эти события. В ночь св. Варфоломея победа осталась за католиками. Семнадцатого мая 1606 года католицизм в России навсегда утратил великие надежды.

Однако и там, и здесь резня не утихла на городских улицах, но вылилась в гражданские войны. Нельзя не заметить и внешнего зловещего сходства.

Стечение гугенотов в католическом Париже.

Стечение католиков в православной Москве.

Накал страстей вокруг обрядовых вопросов, за которыми интересы алчные.

Знаки на домах, предназначенных к погрому.

Лицемерие заговорщиков Василия Шуйского и Екатерины Медичи.

Бесполезность усилий обоих.

Уйдет династия Валуа.

Не будет династии Шуйских…

Гремит, звенит свадьба, которая через неделю обернется кровавым похмельем. Первый пир молодожены дают в Грановитой палате. Иностранцы поражены множеством золота и серебра на столах. Царь и царица в коронах. Нет, правда, посла Олесницкого и даже отца царицы. Протокольные перепалки продолжаются. Посол хочет сидеть с царем за одним столом, ссылаясь на то, что Власьев сидел вблизи Сигизмунда. Не тут-то было!

«Король угостил меня наравне с послами Императорским и Римским, ибо государь наш великий цесарь Димитрий более их!» — отпарировал решительный поборник цесарского величия, давая понять, что Сигизмундову послу с такими послами, как он, равняться негоже.

Олесницкий на пир не поехал, Мнишек тоже решил поддержать королевский престиж.

Тем не менее торжества продолжаются.

Десятого царь и царица принимают дары от вельмож, патриарха, иноземных купцов и так далее. Следом, разумеется, пир…

Одиннадцатого, наконец, принимают послов. Снова стычка. Послы по-прежнему хотят сидеть рядом с царем, царь хочет выше.

В раздражении Дмитрий говорит Олесницкому:

— Я не звал короля к себе на свадьбу, следственно, ты здесь не в лице его!

Спор подогревается выпитым. Современники свидетельствуют — пили много. Но на этот раз Мнишек выступает в качестве примирителя. Он убедил зятя дать Олесницкому «первое место возле стола». Своей же честью поступился и, стоя, служил Марине не как дочери, но как царице.

Двенадцатого Марина принимает соотечественников и с ними верного свата и стража царского достоинства Власьева. Дмитрий до ночи плясал с женой в гусарском костюме.

Четырнадцатого милость оказана боярам и русской знати. Марина соответственно в русской одежде, любезно приветствует гостей.

Дни эти сведут ее с ума навсегда. Именно эту неделю, «бывши царицею», будет вспоминать она до последнего вздоха — угар пиров и любовных утех, калейдоскоп сверкающих драгоценностей и ярких нарядов, бесконечный шум колоколов и оркестров — шестьдесят восемь музыкантов непрерывно играют в Кремле, барабаны, литавры, трубы всюду на улицах…

Но все больше колокола и музыку заглушает воинский грохот. Беспрестанно палят пушки, говорят, что пороху изведено больше, чем за всю войну с Годуновым. Поляки присоединяются к царскому «огненному бою» стрельбой из ружей и пистолетов. Стреляют в домах и на улицах под пьяные крики.

«Крик, вопль, говор неподобный, — возмущен летописец. — О, как огнь не сойдет с небеси и не попалит сих окаянных!»

А огнь уже разжигают.

Ночь с тринадцатого на четырнадцатое мая 1606 года в доме Шуйского. Короткое предрассветное затишье между пирами.

Через пять дней хозяин дома будет провозглашен царем Российским, объявив, что «государство это даровал бог прародителю нашему Рюрику», а ныне по праву переходит оно к нему, Василию. История насмешливо доверила именно этому Рюриковичу завершить династию, три четверти тысячелетия занимавшую российский престол.

Мы уже говорили о нем. А вот мнение авторитетов.

Соловьев:

«Новый царь был маленький старик лет за пятьдесят с лишком, очень некрасивый, с подслеповатыми глазами, начитанный, очень умный и очень скупой, любил только тех, которые шептали ему в уши доносы, и сильно верил чародейству».

Неужели «очень умный»?

Костомаров уточняет:

«Трудно найти лицо, в котором бы до такой степени олицетворялись свойства старого русского быта, пропитанного азиатским застоем. В нем видим мы отсутствие предприимчивости, боязнь всякого нового шага, но в то же время терпение и стойкость — качества, которыми всегда русские приводили в изумление иноземцев. Он гнул шею перед силою, покорно служил власти, пока она была могуча для него, но изменял ей, когда видел, что она слаба… Ряд поступков его, запечатленных коварством и хитростью, показывает вместе с тем тяжеловатость и тупость ума… Его стало только на составление заговора, до крайности грязного…»

В момент заговора мы и видим сейчас Шуйского.

«— Отечество и вера гибнут!» — обращается он к сообщникам, среди которых князь Василий Голицын, боярин Иван Куракин и много «чиновников военных и градских».

Знакомые слова. Кто же в истории не защищает «принципы»! Однако где же были принципы, когда Шуйский свидетельствовал в пользу Дмитрия?

Князь поясняет. Он надеялся, что храбрый молодой человек, «сей юный витязь» станет защитником православия и старых обычаев.

Вот это точнее! «Старые обычаи», боярская власть, привилегии начальных людей под угрозой, а не вера и отечество.

«— Заблуждение скоро исчезло, — продолжает Шуйский, — и вы знаете, кто первый дерзнул обличать самозванца, но голова моя лежала на плахе, а злодей спокойно величался на престоле. Москва не тронулась!»

Москва не тронулась… Это самое страшное.

И Шуйский делает вывод:

«— Если мы о себе не промыслим, то еще хуже будет. Я для спасения православной веры опять готов на все, лишь бы вы помогли мне усердно!»

Согласны все: промыслить о себе необходимо. Для этого годятся все средства, в том числе и «до крайности грязные» — по набату ринуться во дворец с криком — «Поляки бьют государя!» Убить Дмитрия в начавшейся суматохе, а потом всеми силами на ляхов, чьи дома пометить предварительно.

Совет завершен.

Слушали: о спасении веры и отечества.

Постановили: «избыть Разстригу».

Начался отсчет последних часов короткого царствования.

Главные силы заговорщиков — несколько тысяч надежной челяди, стянутой в Москву из вотчин якобы для участия в свадебных торжествах.

Сначала в праздничных толпах появились юродствующие агитаторы, распространяющие зло и ненависть.

Мнимый Димитрий есть царь поганый…

Ходит в церковь нечистый, прямо с ложа скверного…

Не мылся в бане со своею поганою царицею…

Некоторых юродствующих хватали, но Дмитрий был склонен видеть в них всего лишь пьяниц, невесть что болтавших. Больше того, не разрешил усилить дворцовую охрану, ограничившись пятьюдесятью церемониально снаряженными наемниками. Не слушал и предупреждавшего об опасности до последней минуты верного Басманова.

Пил и веселился.

Шестнадцатого мая иноземцы не могли купить в городе никакого оружия, ни фунта пороху.

Дома их помечены.

В ночь на семнадцатое отряды Шуйского заняли все двенадцать крепостных ворот, отрезав Москву от внешнего мира.

Семнадцатого на рассвете, в четвертом часу ударил набат.

Бояре-заговорщики верхом, вооруженные и в доспехах, собрались у Лобного места на Красной площади.

К ним спешили сообщники с копьями, мечами, самопалами.

Шуйский въехал в Кремль через Спасские ворота с мечом и распятием в руках…

Поразительно, но Дмитрий еще спит.

Шуйский сходит с коня у Успенского собора, прикладывается к святой иконе Владимирской. Выходит на площадь.

— Во имя божие идите на злого еретика!

Толпа хлынула ко дворцу.

Час пробил.

Дмитрий торопливо одевается под гром набата и вопли за окнами.

Первый на крыльце Басманов.

— Куда вы? Зачем?

— Веди нас к самозванцу! Выдай бродягу!

Басманов захлопывает дверь, бежит к Дмитрию:

— Все кончилось! Москва бунтует, хотят головы твоей, спасайся! — И последний упрек: — Ты мне не верил!..

Кто-то из самых распаленных врывается в сени.

— Ну, безвременный царь! Проснулся? Зачем не выходишь к народу?

Басманов бьет его мечом.

Сам Дмитрий хватает бердыш у телохранителя Шварцгофа, кричит:

— Я вам не Годунов!

В ответ выстрелы.

Басманов прикрывает собой царя.

— Умираю… А ты думай о себе!

Как пишет Бер: «Стал в дверях и защищался».

Пока не получил смертельный удар ножом в сердце.

Нанес удар Михайло Татищев. Тот самый, что был спасен Басмановым от кары и опалы.

— Злодей! Иди в ад вместе с твоим царем!

Мертвый Басманов, искупивший земные грехи, сброшен с крыльца.

Оборона сломлена.

Дмитрий бежит в покои Марины.

— Спасайся!

Сам он пытается перебраться в соседний, каменный, дворец, где рассчитывает найти охрану и помощь, но для этого нужно перепрыгнуть между подмостками, устроенными для брачного празднества. Он прыгает…

И срывается вниз, с высоты в пятнадцать саженей.

Самые тяжкие минуты.

Еще он жив, весь в крови, сломана или вывихнута нога, разбита грудь.

Последняя надежда, Дмитрия пытаются спасти стрельцы, даже стреляют в заговорщиков, но подлый Шуйский знает, что делать.

— Пойдем в стрелецкую слободу, истребим их жен и детей!

Стрельцы трусливо уступают.

Над поверженным царем издеваются. С руганью и побоями спрашивают:

— Кто ты? Кто твой отец?

Наконец появляется убийца. Подбегает сын боярский Григорий Валуев.

— Что толковать с еретиком! Вот я благословлю польского свистуна!

Он выхватывает из-под армяка укороченное ружье, бандитский обрез.

Что больше терзает мозг Дмитрия, увидевшего перед глазами пляшущий ствол? Тоска по молодости, по царству, по власти? Или неосуществленные замыслы и надежды? Или все подавляет смертельный ужас? Это его последняя тайна…

Выстрел.

Всё…

Два тела на Красной площади.

С Дмитрия сорвали одежду, на грудь бросили маску, в рот вставили дудку, у ног положили труп Басманова.

— Ты любил его живого, не расставайся и с мертвым!

Расстаться, однако, пришлось. Изуродованное тело Басманова через два дня погребли у церкви Николы Мокрого, а Дмитрия свезли на кладбище для бедных и безродных и бросили в яму, куда складывали замерзших и опившихся.

Но этого оказалось мало. Кому-то стало страшно содеянного. Пошел слух, что мертвый ходит по Москве.

Тогда его вырыли, вывезли за Серпуховские ворота. Там ждали пушка и костер.

Труп был сожжен, а пепел высыпан в жерло. Громыхнул выстрел. Облачко праха и пороха рассеялось в воздухе…

Человек, за которым год назад пошла Россия, перестал существовать. Он умер, оставшись в истории не «призванным», а самозванцем. Потому что обещал больше, чем сделал.

«Кто бы ни был этот названный Дмитрий, и что бы ни вышло из него впоследствии, несомненно, что он для русского общества был человек, призывавший его к новой жизни, к новому пути»— считал Костомаров.

Оказалось, что призывов мало…

Завершился первый акт «Московской трагедии». Вторым стала Смута. Вместе с ней пришло Нашествие.

Осталась жива, но не пожелала спастись Марина.

Венчался на царство, а потом и с молодой женой Шуйский. Фарс, как водится, сменил трагедию. Свергнутый старый интриган кусал руки тех, кто стриг, — именно стриг, а не постригал! — его в монахи.

Появился под стенами Москвы и погиб крестьянский вождь Болотников.

Промелькнул и сгинул неизвестный проходимец — тушинский вор.

В сожженную Москву пришли гражданин Минин и князь Пожарский.

Сын старца Филарета начал новую династию.

А начальные люди установили свой порядок и в Соборном Уложении записали: «Отдавати беглых крестьянин из бегов без урочных лет».

Капкан захлопнулся на два с половиной столетия.

Content

Павел Шестаков
Самозванец