Борис Миронов, Любовь Краснокутская

Черная мантия. Анатомия российского суда

Без правды жизнь по совести невозможна

За минувшие 20 лет политических потрясений, в которые ввергнута Россия, немало было событий громких и даже исторических. Но даже на их фоне события, которым посвящена предлагаемая вам книга привлекают своей чрезвычайностью и общественной значимостью.

17 марта 2005 года в ближнем Подмосковье взорвался заряд на обочине шоссе, когда мимо проезжала машина Председателя РАО «ЕЭС» А. Чубайса. Практически сразу же по обвинению в покушении на высокого российского чиновника арестован полковник ГРУ Квачков. В апреле по этому делу арестованы Р. Яшин и А. Найденов, в федеральный розыск объявлены И. Миронов, Е. Пажетных и сын В. Квачкова Александр. В январе 2006 года с участием присяжных заседателей начался суд над В. Квачковым, Р. Яшиным и А. Найденовым. В декабре 2006 г. арестован И. Миронов…

Таково внешнее начало дела, которому суждено стать особой страницей в истории российского правосудия, да и вообще в истории России.

Книга, которую вы держите в руках, — это документ. И не только документ, в котором излагается ход знаменитого процесса (хотя и такая сухая хроника была бы интересна), а документ, сохранивший для нас и наших потомков интонации и нюансы процесса, обнаживший многие подводные течения вокруг «дела Чубайса».

Любовь Краснокутская совершила гражданский подвиг — она скрупулезно, день за днем зафиксировала процесс развития и умирания этого дела, процесс рождения, трудного укрепления и торжества Правды.

Мало знать официально провозглашаемую точку зрения обвинения на взрыв и события, с ним связанные. Недостаточно знать реальные причины роспуска прокуратурой двух коллегий присяжных, что не предотвратило оправдательного вердикта в июне 2008 г., вынесенного по настоящему делу третьей коллегией присяжных, как и причины отмены оправдательного приговора Верховным Судом Российской Федерации. 21 августа 2010 года коллегия присяжных заседателей Московского областного суда вынесла новый оправдательный вердикт, на основании которого 29 сентября 2010 г. в отношении обвиняемых В. Квачкова, И. Миронова, А. Найденова и Р. Яшина состоялся оправдательный приговор. Но и это знать мало.

Главное, все же, — понять. Понять, почему процесс по делу о далеко не единственном в нашей сегодняшней жизни взрыве вызвал не только внимание всей страны, но и симпатии общества к обвиняемым. Почему процесс (не его результат, а само дело) стал очередной дырой в репутации власти. Эта книга дает неангажированному читателю материал для понимания. Не навязывает своих оценок, а лишь убирает максимальное число «фиговых листьев» с произвола. Книга позволяет увидеть Правду, а без Правды жизнь по Совести невозможна. У России будет благополучное и счастливое будущее только в том случае, если фундамент этого будущего станет создаваться правдой и справедливостью, добрыми помыслами и делами.

Уверен, эта книга вносит важный и своевременный вклад в создание в России гражданского общества, в упрочении в массовом сознании ценностей справедливости и свободы, неприкосновенности и достоинства личности, нерушимости всего комплекса прав и свобод человека и гражданина.

С. Н. Бабурин,

доктор юридических наук, профессор,

заслуженный деятель науки Российской Федерации

Напутствие

Для чего я, человек, отдавший борьбе с преступностью более сорока лет, пишу напутствие читателям этой уникальной книги, уникальность которой в том, что ни один судебный процесс прежде не освещался так документально подробно — 72 прямых со стенографической точностью репортажа с суда? Когда читал первые судебные статьи-отчеты по делу покушения на А. Б. Чубайса, честно признаюсь, сомневался, что так может вершиться сегодня правосудие. Когда же мне, Фоме неверующему, дали прослушать аудиозапись суда, вот тогда я и решил, что непременно напишу это свое напутствие, адресуя его молодому поколению служителей Фемиды, идущему нам на смену. Чтобы они осознали весь трагизм несоответствия символа беспристрастности и объективности Богини правосудия Фемиды, статуи которой украшают наши суды, и отраженной в книге российской судебной реальности, далекой и от объективности, и от беспристрастности.

До каких пор мы будем ходить в неучах истории, забывая, как беспощадна Фемида к отступникам. В пример тому большевики, которые, как только пришли к власти, попирая основы правопорядка, свой «карающий меч революции» отдали на службу «красному террору». Но скоро под меч попали сами меченосцы, творцы «красного террора». Хорошо знаю это по архивным сороковых лет материалам Лубянки: только за два года более 600 смертных приговоров, в основном тем, кто в 20-е годы руководствовался не законом, совестью и справедливостью, а «революционной целесообразностью», как сегодня многие облаченные в черную мантию, о том свидетельствует эта книга, руководствуются целесообразностью нынешнего момента. Поскольку тогда действовало постановление компартии о применении физической силы к шпионам и врагам народа, Фемида работала с изощренной жестокостью: пытки использовались повсеместно. Изобретательности отечественных душегубов могла бы позавидовать средневековая инквизиция в Европе. Лишь в 1953 году Берия уничтожает следы этой дикости.

Не так давно внук известного революционера, расстрелявшего пол-Мурманска в 30-е годы, просил российские власти реабилитировать благообразного дедушку, дескать, обидно за родословную. Спросите: а при чем тут процесс, которому посвящена эта книга? При том, что это одна и та же материя, только времена другие. Пытать и стрелять нынешних отступников от идеалов Фемиды скорее всего не будут. Но если кому и удастся избежать суда земного, проклятия опозоренных внуков и правнуков достанут их и в преисподней.

С первых шагов служения Богине правосудия надо помнить, что настоящее государство заинтересовано лишь в истинном правосудии, в служении Закону, и в этом сила, непоколебимость государства. Чтобы потом не обивали ваши отпрыски порогов высоких инстанций, желая реабилитировать честь фамилии, опозоренной вами в служении не Истине, не Правде, не Закону, не Справедливости, а лишь своим корыстным, карьерным интересам. Данная книга принудит подумать об этом. Нужно, чтоб вы ее прочитали.

А. И. Гуров,

доктор юридических наук, профессор,

заслуженный юрист Российской Федерации

Суд присяжных — последний оплот справедливости

Событию, известному в России как «покушение на Чубайса», скоро исполнится шесть лет. Уже в первые дни после него многие политики и эксперты не сомневались, что речь идет об инсценировке, имитации покушения, совершенной в политических или экономических целях. Я также в своих интервью высказывался в пользу подобной версии и продолжаю настаивать на ней, будучи убежденным в невиновности обвиняемых по этому делу В. Квачкова, Р. Яшина, А. Найденова, И. Миронова.

Они уже дважды оправданы судом присяжных, и документальная хроника последнего судебного процесса, предлагаемая вниманию читателя в этой книге, вызывает особый интерес. Я же хочу остановиться на особенностях дела о покушении на Чубайса, рассматриваемого в условиях современной системы российского правосудия. Судебный процесс, в котором потерпевшим является человек огромного политического влияния и громадных финансовых возможностей, в стране с насквозь коррумпированной властью в ангажированном российском суде, изначально считалось, просто не может вестись независимо и объективно. Обычно в таких случаях осуществляется энергичное давление на судью и присяжных заседателей, неизменно приводящее к обвинительному вердикту. Но обвиняемые по делу о покушении на Чубайса ДВАЖДЫ оправданы коллегией присяжных, а до того две коллегии были распущены накануне вынесения ими вердикта, по данным прокуратуры обещавшего быть оправдательным. Следовательно, в деле о покушении на Чубайса четыре раза подряд не сработали властные и коррупционные механизмы получения нужного заказчику-потерпевшему судебного решения. Почему?

На мой взгляд, тут было счастливое для подсудимых совпадение двух причин. Во-первых, недоказанность причастности обвиняемых к вменяемому им преступлению, когда большинство доказательств грубо сфальсифицированы следователями. Во-вторых, резкое неприятие в обществе личности потерпевшего А. Б. Чубайса. По отношению к нему практически каждый гражданин России, которому достался бесполезный фантик ваучера, кто наблюдал осуществленное с помощью Чубайса восхождение нынешней олигархии к вершинам богатства и власти, кто прочувствовал все «блага» реформы РАО «ЕЭС России», так вот почти каждый сегодня в России может иметь «мотив на убийство Чубайса» из мести за его деятельность. Эти два обстоятельства делают каждый новый процесс по данному делу заранее предрешенным. И тем более интересно и поучительно, что власть, очевидно, сознавая всю тщетность судебных усилий осудить обвиняемых, все же раз за разом предпринимает неимоверные усилия, чтобы получить обвинительный вердикт.

Факты, опубликованные в книге, уникальны тем, что это подлинные записи судебного процесса, где картина издевательства прокуроров и судьи над правосудием ради обвинительного приговора предстает во всем блеске людских страстей и ничтожности человеческих помыслов. И тем более отрадна развязка почти год длившейся судебной драмы — оправдание подсудимых большинством честь и долг сохранивших присяжных заседателей — судей из народа. А для судебно-правовой системы России хроника по делу о покушении на Чубайса — бесценный документ, свидетельствующий о состоянии судебной власти страны, где оправдания в преступлениях, которых ты не совершал, можно добиться только в суде с участием присяжных заседателей.

Но точку в этом процессе можно поставить только тогда, когда угодливые для власти фальсификаторы доказательств будут привлечены к справедливой ответственности.

В. И. Илюхин,

доктор юридических наук, профессор,

заслуженный юрист Российской Федерации

Черная мантия. Анатомия российского суда

Любовь Краснокутская

Четвертый суд — четвертый эшафот (Заседание первое)

Больше года прошло, как Верховный суд отменил оправдательный вердикт присяжных по делу «о покушении на Чубайса А. Б.». Вновь на скамье подсудимых Владимир Квачков, Роберт Яшин, Александр Найденов, с той лишь разницей, что вместе с ними судят теперь еще и Ивана Миронова. Это уже четвертый судебный процесс, в котором А. Б. Чубайс пытается убедить Россию, что на него действительно покушались и покушались именно те самые люди, которые вот уже пять лет несут на себе тяжкий крест обвинения.

Заседание началось рутинно. Судья Людмила Леонидовна Пантелеева изложила присяжным перечень их прав и обязанностей, объяснила, что они должны «разрешить вопросы фактов»: подтвердить или опровергнуть наличие самого события преступления, установить или отринуть причастность каждого из подсудимых к преступлению, установить, виновны или невиновны обвиняемые в преступлении.

И потекло судебное следствие размеренным чередом со вступительного заявления прокурора: «Это уголовное дело не совсем обычное, так как, во-первых, оно приобрело широкий общественный резонанс, а, во-вторых, все потерпевшие, к счастью, живы и будут давать показания по делу». Затем последовал перечень статей Уголовного кодекса, по которым судят В. В. Квачкова, И. Б. Миронова, А. И. Найденова, Р. П. Яшина. Список внушителен и тяжек, как мельничный жернов, который в вековечную старину надевали обвиняемому на шею, топя горемычного в чертовом омуте: здесь и теракт, и покушение на убийство, и незаконное изготовление взрывчатых веществ, и приобретение и перевозка огнестрельного оружия, и умышленное повреждение чужого имущества путем взрыва… Все вроде грозно и весомо, да только слишком часто в прокурорских устах звучит «не установлено»: и боеприпасы-то у подсудимых неустановленные, и охотились они на Чубайса вместе с неустановленными лицами, и оружие, тоже, кстати, неустановленное, покупали в неустановленном месте у неустановленных лиц в неустановленное время, а потом хранили его опять же в неустановленных следствием местах… И даже для подготовки преступления использовали не только квачковский «СААБ» и мироновскую «Хонду», но и неустановленный «ВАЗ». Справедливости ради следует отметить, что были и бесспорно установленные факты. В частности, сказал прокурор Каверин, «маршрут следования Чубайса был установлен». «Подсудимые, — подытожил прокурор, — свои действия по уничтожению Чубайса и других потерпевших не довели до конца по независимым от них обстоятельствам: машина Чубайса оказалась бронированной, а люди во второй машине сумели укрыться от выстрелов».

Судья задала подсудимым ритуальный вопрос: «Понятно ли Вам предъявленное обвинение и признаете ли Вы свою вину?» Спрошенный первым В. В. Квачков категорично заявил: «Нет, не понятно. Мне не понятно, почему событие 17 марта названо «покушением на Чубайса», мне не понятно, почему Чубайс называется «государственным и общественным деятелем». Чубайс являлся и является антигосударственным деятелем! Мне не понятно, на каком основании я обвиняюсь в этом событии, которое является имитацией покушения».

Судья переадресовала недоумение Квачкова прокурору, и Каверин принялся разъяснять: «Чубайс на момент преступления являлся председателем РАО «ЕЭС России», это государственная организация, поэтому он государственный деятель. Ранее он был членом Правления «Союза Правых Сил», поэтому он назван общественным деятелем».

Судья тут же подвела итог: «Обвинение Квачкову предъявлено в надлежащем виде» и обратилась к Ивану Миронову: «Понятно ли Вам предъявленное обвинение и признаете ли Вы себя виновным?».

«Нет, не понятно, — встал Иван Миронов. — Не понятно, почему мне вменяют 277-ю статью с формулировкой «теракт», если на момент предъявления мне обвинения в новой редакции Уголовного кодекса формулировка «теракт» из этой статьи устранена? Мне не понятно, почему вообще не обсуждается инсценировка покушения. Ведь то, что рассказал нам прокурор, не тянет и на дешевый сценарий».

«У Вас некорректное отношение к прокурору!», — сурово оборвала судья подсудимого.

Прокурор, ободренный поддержкой: «Если Вас там не было, подсудимый Миронов, откуда Вам знать, что это не теракт, а имитация?».

«Так я же уголовное дело изучал!» — изумился Иван Миронов.

Настал черед Роберта Яшина признавать или не признавать: «Мне не понятно предъявленное обвинение. Вины не признаю ни по одной из статей».

Последний из опрошенных судьей подсудимых Александр Найденов выразился коротко: «Обвинение мне понятно, как может быть понятна любая озвученная глупость».

Настала очередь озвучить свою позицию адвокатам. А. В. Першин (адвокат В. В. Квачкова): «Назвать это покушением язык не поворачивается, так как трудно поверить, что в мирное время без всяких помех офицер с таким опытом не смог осуществить подобную акцию. Все, что происходило, — это имитация покушения. Защита считает, что она могла быть осуществлена самим Чубайсом».

О. И. Михалкина (адвокат И. Б. Миронова): «Мы полагаем, что это имитация, а не покушение, и Иван Миронов не имеет к ней никакого отношения».

Р. С. Закалюжный (адвокат Р. П. Яшина): «Это — имитация. Открытым остается вопрос: был ли Чубайс вообще в машине, которую подрывали. Мотивы имитации нами будут предъявлены позже».

Е. Н. Котеночкина (адвокат А. И. Найденова): «Мы считаем, что это — инсценировка, и мой подзащитный Найденов не имеет к ней никакого отношения».

На том закончилась первая часть судебного заседания. Вторую посвятили допросу потерпевшего А. Д. Дорожкина, водителя чубайсовской машины.

Начал прокурор Каверин: «Расскажите, что с Вами произошло 17 марта 2005 года».

А. Д. Дорожкин: «Мы выехали с дачи в начале десятого. Я поставил машину у подъезда, подъехал Крыченко (помощник Чубайса. — Авт.), минут через десять вышел Чубайс, мы поехали. Я ехал с маяком, несколько раз обгонял машины. Держался разделительной полосы, до обочины было примерно полтора метра. Раздался взрыв, машину отбросило влево. Появились сколы на стеклах. Сверху полетели детали. Плафон вылетел. Мне пришлось подруливать в свой ряд, так как навстречу ехал автобус. Не знаю, что бы было с пассажирами. Ведь машина-то — четыре тонны! Справа по кузову раздались железные удары. Я понял, что стреляют из автомата. Скорость была около сорока километров. Я нажал на газ, и мы уехали. Чубайс спросил, все ли живы. Сначала ехали со скоростью 120 километров, думали, будет погоня. Машину повело вправо, я понял, что пробито колесо. Нам выслали резервную машину. Мы остановились у поста ГАИ на пересечении МКАД с Ленинским проспектом, где Чубайс пересел в машину «Тойота Лендкрузер», небронированную. Я отвел машину в гараж РАО, мы осмотрели ее: правое колесо пробито, рваные отверстия от пуль, штук двенадцать. Одно из отверстий было около моего виска (здесь и далее выделено мною. — Авт.). Я еще подумал тогда: что случись, кто бы кормил мою семью! Машина БМВ — бронированная, колеса с резиновыми вставками, если подобьют, ехать можно. На лобовом стекле три скола по два миллиметра. Когда я открыл капот, нашел три гайки и несколько разломанных шайб. Я думаю, что они из взрывного устройства…»

Прокурор: «У Вас было сопровождение?»

Дорожкин: «У нас не было тогда сопровождения. Эта машина за нами шла — она просто трассу контролировала. Как они попали за нами, я не знаю».

Прокурор: «Как шла взрывная волна?»

Дорожкин: «Волна шла от передней правой фары».

Прокурор: «Как Вы поняли, что это автоматные пули?»

Дорожкин: «Во-первых, быстро. Во-вторых, что еще-то? Я выстрелов не слышал. Взрыв и потом застучали пули».

Прокурор: «Кто был с Вами в машине?»

Дорожкин: «Крыченко и Чубайс».

Прокурор: «Извне можно их разглядеть?»

Дорожкин: «Нельзя, стекла тонированные. Силуэты видно».

Прокурор: «Предусмотрено ли было сопровождение вас какой-либо личной охраной?»

Дорожкин: «У нас тогда ничего не было. Мы ездили всегда одни».

Прокурор: «Как Вы расцениваете заявления, что это — имитация?»

Дорожкин: «Мне показалось, что это не имитация. Машину бросило. Взрыв нормальный. Все было, наверное, по-настоящему».

Прокурор: «То, что машина Чубайса была защищена броней, было ли каким-то секретом?»

Дорожкин: «Думаю, что нет».

Прокурор: «Получили ли Вы сами телесные повреждения? Каково было Ваше состояние?»

Дорожкин: «Повреждений не было, но когда осознал это, то состояние у меня было… психологическое, наверное, как еще сказать?»

Настала очередь Андрея Шугаева (адвоката А. Б. Чубайса) расспрашивать водителя о пережитом.

Шугаев: «Если машина бронированная, можно ли определить в движении, бронированная машина или нет?»

Дорожкин: «На ходу, наверное, нельзя определить».

Шугаев: «А степень ее защиты?»

Дорожкин: «Выдерживает выстрелы из снайперской винтовки».

Шугаев: «Около поста Чубайс пересаживался в другую машину. Она была бронированная?»

Дорожкин: «Нет».

Шугаев: «Кто-нибудь видел, как Чубайс пересаживался?»

Дорожкин: «Я не знаю. Пост ГАИ на другой стороне».

Шугаев: «Сколько времени заняла пересадка?»

Дорожкин: «Секунд двадцать».

Шугаев: «Воронку от взрыва видели на следующий день?»

Дорожкин: «Воронка метров пять, машина целиком может туда уйти».

Мирно тек допрос А. Д. Дорожкина стороной обвинения. Дорожкин отвечал, не спотыкаясь, не сомневаясь, не задумываясь. Но ладный строй показаний водителя был нарушен неудобными вопросами стороны защиты.

Квачков: «Александр Дмитриевич, Вы когда лучше помните события — сейчас или пять лет назад?»

Дорожкин: «Пять лет назад».

Квачков: «Почему же Вы скрывали столько лет, что Чубайс пересаживался в другую машину?»

Судья снимает вопрос.

Квачков: «Вы говорили на прошлом заседании суда, полтора года назад, что в РАО «ЕЭС» приехали на другой машине?»

И этот вопрос судья снимает.

Квачков: «Вы всегда говорили, что 17 марта Чубайс приехал в РАО не на Вашей машине?»

Дорожкин насупленно и отчего-то зло: «Нет, не всегда».

Квачков: «В чем заключаются отличия по внешнему виду бронированной машины от небронированной?»

Дорожкин: «По внешнему виду — по колесам, по стеклам».

Квачков: «Вам известна стойкость машины на подрыв?»

Дорожкин: «Не знаю».

Квачков: «Сколько лет Вы возите Чубайса?»

Дорожкин: «Одиннадцать лет».

Квачков: «Вы одиннадцать лет не замечали машину охраны?»

Дорожкин: «Да это же не машина охраны!»

Квачков: «Какова была глубина воронки?»

Дорожкин: «Метра полтора, наверное».

«Сопровождения у вас не было в принципе или только в тот день?», — уточняет Иван Миронов.

Судья незамедлительно снимает вопрос.

Миронов: «Какова стоимость бронированного автомобиля А. Б. Чубайса?»

Дорожкин: «Семьсот тысяч долларов».

Миронов: «Простите, я не ослышался — 700 тысяч долларов!?»

Дорожкин: «Да, семьсот тысяч долларов».

Адвокат Михалкина: «Вы нашли под капотом какие-то гайки, а дальше что с ними было?»

Дорожкин: «Выбросил».

Михалкина: «Что случилось с автомашиной после 17 марта?»

Дорожкин: «Не знаю, больше я ее не видел».

«Кого из подсудимых Вы видели на месте происшествия?» — спрашивает Роберт Яшин

Дорожкин: «Никого».

Яшин: «Вы когда поняли, что это был взрыв: во время взрыва или через некоторое время?»

Дорожкин: «Когда пули застучали».

Яшин: «До того, как пули застучали, Вы какое расстояние проехали?»

Дорожкин: «Метров пять».

Яшин: «А скорость какая?»

Дорожкин: «Километров сорок».

Адвокат Закалюжный: «Сколько раз Вы слышали звуки от пуль?»

Дорожкин: «Не меньше трех-четырех».

Закалюжный: «Как это согласуется с двенадцатью отверстиями, которые Вы видели в гараже?»

Дорожкин зло: «Никак не согласуется».

Закалюжный: «Вы что-нибудь слышали о расстреле автомашины Чубайса в гараже? Вы не участвовали в нем?»

Судья торопится снять вопрос.

Александр Найденов: «Какой временной промежуток между взрывом и попаданием пуль?»

Дорожкин: «Секунда, полторы».

Найденов: «Когда Вы услышали взрыв, что происходило между пассажирами?»

Дорожкин: «Они разговаривали, обсуждали какие-то вопросы. А после взрыва звонили по телефону».

Найденов: «В момент подрыва и обстрела какие действия пассажиров Вы наблюдали?»

Дорожкин: «Я ничего не слышал, никакой реакции».

У судьи единственный вопрос: «Вы сказали, что после взрыва никакой реакции от Чубайса не последовало. И как после этого Вы можете объяснить, что они сразу стали звонить?»

Тут бедный Дорожкин окончательно запутался, начал бессвязно бормотать, что «это было во время взрыва, а то после взрыва, но отнюдь не в процессе взрыва…».

Так был ли Чубайс 17 марта на Митькинском шоссе или его там не было, осталось невыясненным. Путаный рассказ Дорожкина о поведении Чубайса во время и после взрыва лишь укрепил сомнение в его нахождении там. Как мог в четыре тонны броневик передвигаться со скоростью 120 км в час с подбитым колесом? Зачем водитель выбросил части взрывного устройства и почему они не понадобились следствию? Была ли у Чубайса охрана или нет, и для чего тогда существовала машина сопровождения, от которой шофер всячески открещивался? Действительно ли автоматные пули свистели у виска Дорожкина, пробив насквозь бронированную капсулу БМВ, неуязвимую даже для снайперской винтовки, или все же бронь высшего уровня, что на БМВ Чубайса, неуязвима для подобного клева пуль?..

«Ё-моё! Достали уже!» (Заседание второе)

Любителям ток-шоу «Суд идет!» настоятельно советую посетить процесс по делу о «покушении на государственного и общественного деятеля Чубайса А. Б.» в Московском областном суде, вот где действительное ристалище подлинных судейских страстей!

Заседание началось с заявления Шугаева. Бессменный защитник Чубайса выступил с доносом на трех гражданок, выставивших у забора суда плакатик «Чубайс — виновник Саяно-Шушенской катастрофы». «Это злостное давление на присяжных!» — ябедничал Шугаев, требуя внести свою кляузу в протокол. Судья послушно внесла, как лыко в строку, — про запас, из которого, если что не так, сплетут отмену оправдательного вердикта.

Сторона защиты в долгу не осталась. Адвокат Квачкова Першин подал заявление — письменный юридический ликбез для судьи, которая запретила ему говорить при присяжных о том, что его подзащитный — кандидат военных наук и прошел четыре войны. Судья ссылалась на ст. 335 УПК, но закон запрещает исследовать факты прежней судимости, признания подсудимого алкоголиком или наркоманом, словом, негатив, оглашение же положительных сведений закон никак не ограничивает.

Вошли присяжные. Все встали.

В программе заседания значилось оглашение показаний на следствии Дорожкина, водителя Чубайса. Сказанное им прежде мало походило на то, что он говорил теперь. Сразу же после взрыва на Митькинском шоссе Дорожкин объяснял следователю, что взрыва они не почувствовали, подчеркнув мощь машины — четыре тонны! и потому, не снижая скорости, добрались на своих колесах прямо до РАО «ЕЭС», где Дорожкин высадил Чубайса у спецподъезда. Говорил прежде, как беспокоился Чубайс об охране из машины сопровождения, повелев помощнику дозвониться до них, узнать: нет ли раненых… И как же все вдруг изменилось с тех пор!: и машину-то бросало как пушинку, и пули-то у них свистели прямо над головой (в бронированной капсуле!), и броневик их осколки с пулями порвали весь в клочья, и сопровождения-то у них никакого отродясь не было, ездят, как перст, одни, вот даже машину пришлось вызывать другую, так что Чубайс приехал на работу в тот день вовсе не с Дорожкиным… Где тут правда, где тут ложь? Дорожкин понуро поплелся к трибуне.

Квачков: «Вы утверждали раньше, что автомашина Мицубиси сопровождала вас каждое утро, а сейчас говорите, что не сопровождала?»

Дорожкин: «Не знаю, как объяснить, но она никогда не сопровождала».

Квачков: «Объясните это противоречие».

Дорожкин: «Я сейчас спокоен, а тогда был под воздействием взрыва».

Квачков: «Ваше состояние 19 марта, через два дня после события, позволяло Вам точно изложить события, или Вы сейчас их лучше излагаете?»

Дорожкин: «Сейчас лучше».

Квачков: «Поясните разницу в показаниях о машине — охрана это или не охрана?»

Дорожкин: «Она нас не сопровождала».

Квачков: «Есть ли у Вас обязанности по обеспечению безопасности Чубайса?»

Дорожкин: «Обязанности определяются правилами дорожного движения».

Квачков: «В правилах дорожного движения про Чубайса ничего нет. По какой причине Вы скрывали на следствии, что Чубайс приехал в РАО на другой машине?»

Дорожкин: «Потому что нас никто не спрашивал».

Квачков: «Кто представлял БМВ для осмотра в гараже 17 марта 2005 года?»

Вопрос снят.

Адвокат Першин: «Вы заявляете, что охрану Чубайса никто не осуществлял, а на следствии говорили, что эта автомашина осуществляла охрану Чубайса?»

Вопрос снят.

Першин: «Вы можете утверждать, что данный взрыв и обстрел были направлены на автомашину Чубайса?»

Дорожкин: «Ну, попали же в нее».

Першин: «Но ведь попали и в машину Вербицкого, и в Мицубиси».

Молчит Дорожкин.

Адвокат Михалкина: «На следствии Вы показали: «Я не притормаживал, не снижая скорости покинул место взрыва». Подтверждаете это?»

Дорожкин: «Да».

Михалкина: «Почему на суде Вы меняете показания, говорите, что снизили скорость до 40 километров?»

Прокурор: «Я не вижу противоречий! Он по-другому выразился!»

Дорожкин: «Я сбросил газ, но не тормозил, машина сама сбросила скорость».

Миронов: «Подтверждаете ли Вы свои показания на следствии в части, что взрыва Вы не почувствовали?»

Дорожкин: «Если б я его почувствовал, то меня бы не было».

Судья: «Суд снимает вопрос Миронова, так как он задан в неправильной редакции». Пантелеева находит нужную страницу в деле, читает с выражением: «Взрывной волны от взрыва мы не почувствовали».

Миронов: «Вы подтверждаете свои показания, что «взрывной волны от взрыва вы не почувствовали?»

Адвокат Шугаев в ярости: «Хватит задавать такие вопросы! Это издевательство над потерпевшим!»

Миронов: «Вы подтверждаете свои показания в части, что на движение автомашины взрыв никак не повлиял?»

Дорожкин: «Нет. Не подтверждаю».

Миронов: «Тогда почему Вы лгали следствию?»

Вмешивается судья: «Миронов, Вы позиционируете себя как культурный человек, а вопрос формулируете бестактным образом. Из-за некорректности он снимается».

Миронов: «Почему Вы вводили следствие в заблуждение?»

Дорожкин: «По-моему, отличий нет».

Миронов: «Так Вы подтверждаете показания на следствии или не подтверждаете?»

Молчание в ответ.

Миронов: «Еще вопрос: возможно ли резко сбросить скорость четырехтонной машины с 70 до 40 километров без нажатия на тормоз?»

Судья Пантелеева: «Этих показаний у Дорожкина нет!»

Адвокаты защиты дружно протестуют, так как накануне именно эти слова слышали из уст Дорожкина.

Найденов: «Вы сейчас работаете в той же должности?»

Дорожкин: «Да».

Найденов: «Анатолия Борисовича возите?»

Дорожкин: «Вожу».

Найденов: «Вы в своих показаниях полностью независимы от Чубайса?»

Дорожкин: «Да».

Адвокат Закалюжный: «Почему в показаниях на предварительном следствии и в суде имеются расхождения в сроках использования автомашины Чубайса. Сначала говорили — один год, а позавчера — уже четыре года».

Дорожкин: «Это так следователь записал».

Судья растерянно и с укоризной: «Дорожкин! Вам не надо отвечать без моего разрешения. Вопрос снимается».

Закалюжный: «Возражаю!»

Яшин: «Как присяжные правду узнают?!»

Судья удаляет присяжных и предупреждает Яшина о нарушении порядка. Шугаев тут как тут: требует удалить Яшина из зала суда и расценивает объявление Квачковым себя потерпевшим, как давление на присяжных — это их может разжалобить. Адвокат Квачкова в недоумении: «Это же реплика на заявление Шугаева, что мы издеваемся над потерпевшими». Вклинивается вдруг Дорожкин: «Да вы каждый раз издеваетесь! Е-мое! Достали уже!» Все озадаченно примолкли, глядя на прослезившегося Дорожкина. Судья быстро переключает всеобщее внимание на очередной проступок защиты: «Господин Першин, Вы позволяете себе в суде совершать религиозные обряды — креститесь! Свои религиозные убеждения Вы должны совершать в ином учреждении!» В зале скользнула тень 37-го года. Скользнула и растворилась в судебной суете. Судья поставила вопрос об удалении подсудимого Яшина из зала.

Квачков: «Попытка удалить Яшина — это попытка суда пресечь объективное судебное разбирательство. Вы, Ваша честь, препятствуете объективному рассмотрению дела. То, что господин Дорожкин путается в своих показаниях, — это же очевидно. То, что он в течение двух лет обманывал и следствие, и суд, является косвенным свидетельством имитации покушения. Думаю, что возражение Яшина, выраженное в резкой форме, является ответом на Ваши неправовые действия, Ваша честь».

Судья: «Суд считает возможным не удалять Яшина, ограничившись предупреждением».

Присяжные возвращаются, суд продолжается.

Смертельный коктейль (Заседание третье)

Если кто думает, что суд — это место, где нудным голосом зачитываются скучные документы, он глубоко заблуждается. В наше время в нашей стране суд — это площадка политических споров, яростных дебатов, страстных речей, обращенных к ловящей каждое слово аудитории. Третье заседание началось именно в таком драматическом ключе. В этот день стороны защиты и обвинения предстали перед судьей без присутствия присяжных, чтобы обсудить процедурные вопросы, а именно — отвод судьи по требованию В. В. Квачкова: «Судья Пантелеева прямо или косвенно заинтересована в обвинительном исходе судебного процесса, все вопросы защиты снимает. И, главное, судья отказывается исследовать объект преступления — самого Чубайса. Имеет ли он статус государственного и общественного деятеля, из-за чего применяется к подсудимым 277-я статья (теракт), или он деятель антигосударственный и антиобщественный, каковым его считает вся Россия. Вот почему защита требует отвода судьи».

При упоминании родного имени Чубайса адвокат Шугаев встрепенулся: «С чего Вы взяли, что вся Россия ненавидит Чубайса? Это не ходатайство об отводе судьи, это политическое заявление!»

Не упустил случая лизнуть Чубайса помощник Чубайса Крыченко: «Жаль, Квачков, что Вас не слышит моя девяносточетырехлетняя бабушка, которая является представителем многочисленной части россиян, которые не считают его тем, кем… не хочу даже здесь говорить».

Миронов: «Моя бабушка тоже любит моих начальников, Ваша честь».

Судья обрывает: «Здесь Вам не политический театр, Миронов!»

…В отводе судьи Пантелеевой судья Пантелеева подсудимому Квачкову отказала.

Пригласили присяжных. Продолжился допрос помощника Чубайса Крыченко, с «полным, — как он сам заявил, — средним образованием». Он был интересен не тем, что говорил, а тем, что пытался не сказать: «17 марта 2005 года утром я приехал на дачу Анатолия Борисовича. Подошел Анатолий Борисович. Сели в машину, поехали на работу, по дороге обсуждали с Анатолием Борисовичем служебные вопросы. Не доезжая до перекрестка Митькинского шоссе с Минским шоссе, справа от автомашины раздался взрыв, настолько сильный, что посыпались детали обшивки внутри автомашины. Спустя мгновение раздались удары, явно не снежки. Я инстинктивно пригнулся. Сначала я не поверил, что это был взрыв. Потом вспомнил эпизод в 99-м году, когда меня взорвали в Грозном, я тогда работал в ФСО. Мы доехали до Минского шоссе, я позвонил в приемную правления, сказал, что нас взорвали, но мы можем двигаться и едем в РАО. Кому-то звонил Анатолий Борисович. Я заметил, что машина двигалась странно. Оказалось, что у нее пробито колесо. Потом оказалось, что оно разломано. Я позвонил водителю Ленд-Крузера, чтобы он нас встречал. Тут мне водитель сказал, что у нас горит колесо. Мы остановились и пересадили Анатолия Борисовича в другую машину. Спустя время я осмотрел машину. Зрелище было удручающее. В стойке отверстия — аккуратно против моей голов ы. Капот пробит, а колесо — его практически не было! Нас спасла эта машина, если бы не она, вряд ли бы мы имели возможность здесь сейчас выступать».

Прокурор: «Какова реакция Чубайса на событие?»

Крыченко: «Волевая, мужественная реакция. Он понял, что нас взорвали. Он попросил меня узнать, живы ли ребята. Я связался с правлением, и они через руководство ЧОПа узнали, что живы. Хотя у них были проблемы».

Прокурор: «Личную охрану Чубайс имел или нет?»

Крыченко: «В таком виде, как это принято было, — нет, не имел».

Прокурор: «Было ли сопровождение вашей машины раньше?»

Крыченко: «Я не смотрел».

Прокурор: «Удары о дверь были до взрыва или после?»

Крыченко: «После взрыва. Если вы сидите в замкнутом пространстве, вы ничего не слышите, а потом удары — цок, цок, цок…».

Прокурор: «Что это было — продукты взрыва или выстрелы?»

Крыченко: «Думаю, что это был смертельный коктейль. Я запомнил — капот, лобовое стекло и дырку от пули».

Прокурор: «Получили ли Вы телесные повреждения?»

Крыченко: «Телесных повреждений я не получил. В состояние нервного возбуждения я стал входить, когда начал понимать, что мы были на волосок от смерти. Это состояние давало потом периодически о себе знать».

Прокурор: «Исходя из позиции подсудимых, была ли это инсценировка?»

Крыченко: «Нет, это самый натуральный взрыв. Причем взрыв направленный. Хотели убить Анатолия Борисовича, и не заботились о том, что могли погибнуть и другие люди».

Шугаев (адвокат Чубайса): «Чубайс произносил «все живы»?»

Крыченко: «Не могу сказать точно».

Шугаев: «Что видели в момент покушения?»

Крыченко: «Взрыв, удар, хлопок — и лобового нет! Вспышек не было, звезды были!»

Шугаев: «От шока?»

Крыченко: «Конечно!»

Сысоев (адвокат Крыченко): «Опишите, как ведет себя машина с пробитым правым колесом?»

Крыченко: «Она вела себя так: падает на переднее колесо, ход ухудшается, но если водитель мастер, то ехать можно».

Квачков: «В течение какого времени Вы служили офицером ФСО?»

Вопрос снят.

Квачков: «Вам было известно, что охрана Чубайса возложена на ЧОП «Вымпел-ТН»?

Вопрос снят.

Квачков: «Вам было известно, что Чубайса сопровождает одна машина охраны, а вторая его встречает?»

Крыченко: «Меня вопросы охраны не интересовали».

Квачков: «Что Вы лично должны были делать в случае нападения на Чубайса, как бывший профессиональный охранник?»

Крыченко: «Вы унижаете мой статус! Я — помощник Председателя правления РАО ЕЭС!»

Квачков: «Кто был старшим по безопасности в БМВ?»

Крыченко: «Не знаю».

Квачков: «По какой причине Вы скрывали, что прибыли с Чубайсом в РАО на другой машине?»

Крыченко: «Я не скрывал, меня об этом не спрашивали».

Видя, как нервничает, суетится помощник Чубайса, судья Пантелеева стала снимать все вопросы подряд. Невыясненным осталось, почему Крыченко скрывал, что у Чубайса была охрана, почему Крыченко, как черт от ладана, открещивается от машины сопровождения, почему Крыченко и судам, и следствию все годы врал, что Чубайса доставили к месту работы в подорванном БМВ… Вопросы повисали без ответов, накапливались новые, их тоже снимали.

Квачков: «Что Вам известно о подготовке покушения на Чубайса в 2002 году?»

Прокурор: «Возражаю! Это домыслы!»

Квачков: «Во втором томе дела, на листе 112-м — вот где эти домыслы!»

Вопрос снят.

Квачков: «Что Вам известно о подготовке передачи мнимому киллеру 19 тысяч долларов США за подготовку покушения на Чубайса в 2002 году — том 2, лист дела 115?»

Вопрос снят.

Першин (адвокат Квачкова): «Видели ли Вы кого-либо из подсудимых в районе взрыва?»

Крыченко: «Нет».

Миронов: «Вам известна судьба главного вещественного доказательства по делу — бронированной автомашины БМВ? Где она находится? Вам известно, что она продана?»

Судья: «Вы задаете вопрос, не относящийся к делу. Вопрос снимается».

Миронов: «Получили ли Вы сумму в размере ста тысяч долларов США по итогам мероприятия 17 марта 2005 года?»

Крыченко испуганно: «Я… я ничего не получал!»

Судья с любопытством, недоверчиво: «Миронов, откуда Вы это знаете?», но тут же спохватывается: «Вопрос снимается!»

Яшин: «Вы обладаете специальными знаниями эксперта по баллистике?»

Крыченко: «Нет, не обладаю».

Яшин: «Тогда на каком основании утверждаете, что, находясь на простой автомашине, Вы бы погибли?»

Крыченко: «Это мое предположение».

Найденов: «Вы сейчас в финансовой или иной зависимости от Анатолия Борисовича находитесь?»

Крыченко: «На свои живу! И еще хочу ответить на вопрос, который мне здесь не задавали. В этой истории в очень нехорошем, нервном состоянии находились наши родные и знакомые. Вам, присяжные, хочу это сказать. Очень плохо они себя чувствуют, у кого-то нервные срывы, кто-то боится ходить на работу и его надо провожать». Крыченко судорожно вобрал воздух, в раздумьях, что бы еще добавить о своих родных и знакомых для весомости обвинения подсудимых, но… просто не нашел слов.

Охранник Чубайса показал на суде, что машину Чубайса никто не обстреливал (Заседание четвертое)

Если кто-то думает, что маленький человек не может изменить ход истории, то очень ошибается. Маленький человек, этакий крохотный винтик в тяжелом и хитроумном механизме, может так слететь с резьбы, что весь механизм рассыпется. Героем дня стал Сергей Моргунов, охранник, ехавший в автомашине Мицубиси-Ланцер вслед за броневиком Чубайса. То, что он рассказал суду, не имело ничего общего с тем, что говорили до него чубайсовский водитель Дорожкин и помощник Чубайса Крыченко. Выяснилось, что машина охраны сначала ехала впереди бронированного БМВ, но буквально за миг до взрыва броневик резко обогнал собственную охрану.

«После взрыва, — уточнил Моргунов, — машина председателя РАО «ЕЭС» затормозила, а потом последовала дальше, не останавливаясь». Охранники же, которым инструкцией предписано в такой ситуации забирать к себе «охраняемое лицо» и рвать на всех скоростях, остановились … «посмотреть воронку от взрыва», а увидели в придорожном лесу двух человек в маскхалатах, которые тут же открыли огонь из автоматов.

Итак, первое откровение Моргунова — машину Чубайса никто не обстреливал! Неизвестные начали стрелять, когда БМВ с Чубайсом след простыл. Тогда кто и где обстрелял БМВ? Ведь вся страна видела по телевизору чубайсовский броневик с дырками от пуль и таких повреждений насчитали аж двенадцать!

Второе откровение Моргунова — машину Чубайса тщательно охраняли. И не одна машина прикрытия была у Чубайса, а две. Пока непонятно, зачем водитель и помощник Чубайса, уже допрошенные в суде, стремились скрыть это от присяжных, и, не страшась ответственности за лжесвидетельства, упорно врали суду?

Моргунов рассказал суду, что когда по ним открыли огонь, он, старший машины охраны, опытный офицер, имеющий за плечами Академию ФСБ, прежде, чем начать ответно стрелять, позвонил своему начальнику — руководителю ЧОПа Швецу, доложил, что попали под обстрел, спросил, что делать. Швец приказал «ответный огонь не открывать ».

«Но почему?! Почему Вы не стали стрелять? — выплеснул свое недоумение Иван Миронов. — Ведь они могли просто подскочить к вам и расстрелять в упор?!»

«Как-то не пришло это в голову, — не ко времени улыбнулся Моргунов. — И потом у них — автоматическое оружие, а у нас — пукалки».

По ходатайству подсудимых огласили показания Моргунова следствию и трем предыдущим судам. Путаные, противоречивые показания, начиная с допроса 18 марта 2005 года. Кстати, это всегда вызывало удивление, ведь всех охранников Чубайса, застигнутых следователями на месте взрыва, допросили тот час, а вот старшего и самого опытного — Моргунова опросили лишь сутки спустя. И вдруг Моргунов в присутствии присяжных проговаривается, что и его 17 марта долго допрашивали.

«Куда же делся Ваш допрос от 17 марта 2005 года?» — тут же вцепился в него Владимир Квачков. И не он один, весь зал затаил дыхание.

«Я не знаю!» — спохватился Моргунов.

«Ваша честь! — развернулся Квачков к судье. — Я заявляю о преступлении, совершенном следователем Московской областной прокуратуры. Из уголовного дела изъяты показания Моргунова от 17 марта 2005 года!»

Вы думаете, что судья постановила направить запрос в прокуратуру? Как бы не так! Вместо этого судья … удалила Квачкова из зала «за нарушение порядка в судебном заседании» и попросила присяжных заседателей «оставить без внимания сведения, оглашенные Квачковым, о том, что Моргунов допрашивался 17 марта 2005 года, так как данных об этом в уголовном деле не имеется».

Потерпевший «Не знал», «Не думал», «Не предполагал» (Заседание пятое)

В Российской истории пропажа ценнейших документов не редкость: утрачена знаменитая библиотека Иоанна Грозного, сгорело в пожарах Москвы в 1812 году великое «Слово о полку Игореве», гибли архивы и музейные собрания в революционном пламени 1917 года, так что терять документы нам не привыкать, отчего многие факты истории предстают сегодня в чудовищно искаженном виде. Теперь вот выяснилось, что потерян еще один исторический документ, способный пролить свет на события 17 марта 2005 года, — допрос Моргунова, охранника из машины сопровождения Чубайса. Квачков не замедлил выступить с обвинением следствия в фальсификации доказательств путем изъятия протокола допроса и ходатайствовал перед судьей допросить Моргунова вновь, чему воспротивился прокурор Каверин, заявивший, что «Моргунов, говоря, что его допрашивали, не вкладывал в слово «допрос» то значение, которое вкладываем в него мы все».

Адвокат Першин резонно возразил: «Но ведь протоколы допрошенных в тот же день и там же таких же охранников Клочкова и Хлебникова в деле есть, нет только показаний Моргунова. Это означает, что их изъяли умышленно, чтобы скрыть обстоятельства дела, возможно, доказывающие, что это было не покушение, а имитация покушения».

Судья прислушалась к прокурору и отказалась расследовать судьбу чрезвычайно важных для выяснения истины показаний Моргунова. А допрашивать стали другого охранника из машины сопровождения Чубайса — Ю. А. Клочкова.

События 17 марта 2005 года Клочков представил так: «Мы с ребятами встретились в тот день в ЧОПе, Моргунов получил пистолет, и поехали к даче Чубайса. Мы объехали территорию дачи, на саму территорию дачи мы никогда не заходили. В начале десятого поехали в сторону Минского шоссе. По дороге нас обогнала машина Чубайса. В этот момент справа у обочины прогремел взрыв, посыпались снег, земля. У нас потрескалось лобовое стекло. Я и Моргунов вышли из машины и пошли посмотреть, что случилось, а также посмотреть, кто там в лесу сидел и приводил взрывное устройство в действие. В лесу мы увидели двоих, один из них присел и направил на нас автомат. Я заскочил в машину, думал, что Хлебников за рулем и мы уедем. В машине свистели пули, и я полез с заднего сиденья на переднее, но застрял. Хлебников мне помог выбраться из машины. Потом мы с Хлебниковым убежали в лес. Когда мы бежали, я не видел, как Моргунов уехал на нашей машине. Я посмотрел из лесу и увидел, что нашей машины нет. Скоро Моргунов вернулся, приехали следователи и нас начали допрашивать».

И выходило со слов Клочкова, что взрыв прогремел, как только машина Чубайса после обгона встала перед машиной охраны . Шансов поймать посторонним взрывникам такой момент математика практически не оставляет. И что делают профессиональные охранники с богатым опытом службы в ФСБ, ФСО, после взрыва? Вместо того, чтобы пуститься вдогонку за Чубайсом, — ведь основная засада может быть впереди, — офицеры, не прячась, выходят из машины, чтобы посмотреть — и кто же это там в лесу сидит и на кнопку взрывателя нажимает? Одно из двух: или сами, несмотря на академические знания и многолетний стаж работы в охране, полные идиоты, или держат за таковых судью, присяжных, прокурора и подсудимых.

Прокурор: «В какой момент Вы поняли, что это взрыв?»

Клочков: «Сразу. Почувствовал панику. Не пойми что делать. Я растерялся. Гул в ушах. Телесных повреждений не было».

Прокурор: «Опишите людей, которых видели в лесу».

Клочков: «Они перебегали по направлению к нам в маскхалатах. Лиц я не рассмотрел. Возраст не могу определить».

Прокурор: «Почему Вы считаете, что выстрелы были по Вам?»

Клочков: «Ну, ведь я — офицер ФСБ, и могу определить».

Прокурор: «Была ли это имитация, как считает сторона защиты?»

Клочков: «Я не считаю, что это была инсценировка. Это был взрыв и обстрел нас, безоружных».

Сысоев (адвокат Чубайса): «Как близко к вам ложились пули?»

Клочков: «Когда я был в машине, пули порвали обшивку сидений».

Сысоев: «Когда Вы поняли, что нападавшие скрылись?»

Клочков: «Когда утихла стрельба, и подъехал Моргунов, тогда и мы с Хлебниковым вышли из леса».

Квачков: «Вы, прячась от выстрелов, полезли в правую заднюю дверь, а почему не в переднюю левую?»

Клочков: «Чтобы хоть как-то укрыться за спинками передних сидений».

Першин (адвокат Квачкова): «Зачем вы остановили машину после взрыва, если автомашина охраняемого вами лица — Чубайса, поехала дальше?»

Клочков: «Я не был за рулем».

Першин: «Вы можете утверждать, что взрыв был направлен против автомашины Чубайса?»

Клочков: «Да, ведь меня устранять никто не собирался».

Першин: «Но обстреливали-то именно вас, а не Чубайса».

Клочков: «Это мое мнение».

Подсудимый Миронов: «Чем объяснить странное стечение обстоятельств, что взрыв на шоссе произошел именно тогда, когда БМВ Чубайса обогнал вас и стал впереди?»

Клочков: «Не могу ничем объяснить».

Миронов: «Сразу после взрыва Вы слышали выстрелы?»

Клочков: «После взрыва не слышал».

Миронов: «А когда вас начали обстреливать, где находилась машина Чубайса?»

Клочков: «Она уже уехала».

Миронов: «Когда Вы вышли из автомашины и прошли по дороге, чтобы посмотреть, кто осуществил взрыв, Вы находились в состоянии шока?»

Клочков: «Да, находился».

Миронов: «Вы, офицер ФСБ, не подумали, что Вас могут расстрелять из засады?»

Клочков: «Я не подумал».

Миронов: «Моргунов, когда вышел из машины, чтобы посмотреть, кто находится в лесу, достал пистолет?»

Судья снимает вопрос.

Миронов: «Входит ли в ваши обязанности пересадка охраняемого лица в вашу машину?»

Клочков: «Я таких обязанностей не знаю, потому что таких случаев не было. Что делать в таких случаях я не знаю».

Подсудимый Яшин: «Вы предпринимали меры для скрытного перемещения после того, как вышли из машины?»

Клочков: «Нет».

Яшин: «Почему?»

Клочков: «Не знаю почему».

Яшин: «Вы предполагали, что люди в лесу могут быть вооружены?»

Клочков: «Не предполагал».

Яшин: «Можно ли заранее определить, не имея предварительной информации, что движение кортежа Чубайса будет именно по Минскому шоссе? »

Клочков: «Невозможно ».

Подсудимый Найденов: «Что мешало нападавшим подойти и добить вас?»

Клочков: «Ничего не мешало. Поэтому мы с Хлебниковым и ушли в лес».

Трудно представить себе офицера ФСБ, который впадает в шок от неподалеку прозвучавшего взрыва, потом, безоружный, открыто бредет по шоссе поглазеть на место взрыва и на людей, которые их подорвали, нимало не опасаясь, что его могут уничтожить как опасного свидетеля?.. Но главная странность Клочкова впереди.

Прокурор: «10 марта вашей группой выявлялись какие-либо подозрительные лица? Расскажите, кого Вы видели».

Клочков: «10 марта 2005 года мы приехали в Жаворонки в 7.40 утра и обратили внимание на группу лиц. Мужчина пожилой в окружении ребят в черных куртках. Они стояли у железнодорожной станции на кругу. Я раньше работал в ФСБ и подумал, может среди них есть знакомые. Я подошел ближе. Знакомых среди них не оказалось. Записал в блокнот номера машин. Это были зеленый СААБ и серая Хонда. Номера машин я не помню. Ребята были от 30 до 35 лет. А мужчина — в камуфлированном бушлате и шапке-монголке».

Прокурор: «На каком расстоянии от них Вы прошли?»

Клочков: «Рядом, в нескольких метрах».

Прокурор; «Из тех лиц, кого Вы видели 10 марта, Вы кого-либо в зале суда видите?»

Клочков: «Тот пожилой мужчина очень похож на подсудимого Квачкова. На сто процентов не могу сказать, но очень похож».

Прокурор: «Чем напоминает Квачков того мужчину?»

Клочков: «Ростом, телосложением, мимикой, жестами, а так я не уверен, по лицу тяжело сказать».

Прокурор: «Как дальше действовал экипаж охраны?»

Клочков: «Мы доложили об этом руководству ЧОПа».

Подсудимый Квачков: «Я Вам предъявлялся для опознания?»

Судья снимает вопрос.

Першин: «Вы заявляли в ходе следствия, что Квачков похож на того пожилого мужчину?»

Клочков «В ходе следствия — нет».

Першин: «А почему?»

Судья снимает вопрос.

Подсудимый Квачков протестует. Судья удаляет Квачкова за нарушение порядка в зале суда до конца судебного заседания.

Найденов: «10 марта Вы меня лично видели в той группе мужчин?»

Клочков: «Нет».

Яшин: «А других подсудимых, находящихся в зале?»

Клочков: «Нет».

Так Квачков это был на кругу или нет? — охранник Чубайса на этот вопрос так и не ответил, причем это было первое за все пять лет следствия и многочисленных судов его заявление о том, что он видел 10 марта, за семь дней до покушения, человека, похожего на Квачкова. То ли шок после взрыва у офицера ФСБ, наконец, прошел, то ли аргументы обвинения настолько ничтожны, что их обвинение решило укрепить новеньким «воспоминанием».

Свидетель обвинения: «Я не вникал, что подписывал» (Заседание шестое)

Наша судебная система, должная судить, как известно, без гнева и пристрастия, впервые за три с половиной года беспрестанных процессов по делу о покушении на Чубайса, ненадолго, на чуть-чуть, но действительно забыла о пристрастии. Может быть рухнувший на головы москвичей обильный снегопад тому причиной, а, может, обвал жестоких катастроф и настоящих терактов, рядом с которыми странное приключение с броневиком Чубайса выглядит неудачной карикатурой на теракт. Как бы там ни было, но судья Пантелеева в этот день почти не снимала вопросов.

До того, как в зал суда вступили присяжные заседатели, В. В. Квачков сделал заявление: «На судебном заседании 2 декабря 2009 года на вопрос прокурора «Не похож ли кто-либо из подсудимых на мужчин, виденных охранником Чубайса потерпевшим Клочковым 10 марта 2005 года в поселке Жаворонки?», Клочков ответил: «Да, Квачков похож на одного из мужчин». Мой вопрос о том, почему потерпевший Клочков изменил свои показания, данные им пять лет назад, судья сняла. Напомню, что тогда Клочков заявил: «В ходе опознания 25 марта 2005 года я не опознал предъявленного мне человека. Я с уверенностью утверждаю, что среди предъявленных мне лиц нет человека, которого я видел 10 марта 2005 года» (т. 2, л.д. 151). Согласно закону, повторное опознание лица не может быть проведено. Тем не менее, гражданка Пантелеева вынесла заведомо неправосудное постановление и показала свою заинтересованность в вынесении присяжными заседателями обвинительного вердикта. Гражданка Пантелеева совершила преступление. Прошу занести это заявление в протокол».

К заявлению о собственном преступлении Пантелеева отнеслась спокойно, позволив сторонам поспорить на заданную тему. Прокурор Каверин вступился за судью: «Заявление Квачкова не соответствует требованиям закона. Вопрос был снят, так как подсудимый Квачков ссылался на материалы опознания, которые еще не оглашались в суде».

Ему ответил Иван Миронов: «В случае с утверждением потерпевшего Клочкова об опознании Квачкова мы столкнулись с откровенной провокацией стороны обвинения. Ведь потерпевший Клочков многократно давал показания о том, что не опознал Квачкова. Сторона защиты, Ваша честь, просит огласить протоколы прежних допросов потерпевшего Клочкова и протокол опознания подсудимого Квачкова в связи с появлением существенных противоречий в показаниях потерпевшего».

Прокурор решительно запротестовал: «Сторона обвинения возражает против оглашения протокола опознания, потому что потерпевшему Клочкову предъявили Квачкова без предварительного допроса, где он дал бы его подробное описание. Указания возраста — 55 лет, и роста — ниже среднего, — явно было недостаточно, чтобы предъявлять Квачкова для опознания. И потом, до опознания потерпевший наверняка видел Квачкова по телевизору, поэтому опознание ценности не имеет».

Миронов: «Как я понял, господин прокурор требует признать незаконными результаты опознания Квачкова, которые признавались законными все пять лет процесса. Но сегодня, когда карточный домик следствия начинает рассыпаться, прокуратура пытается отменить собственные действия. Если прокуратура решила упражняться в подлости, цинизме, беззаконии…»

Судья резко обрывает Миронова, не желая слушать, в чем там еще упражняется прокуратура.

«Процесс является открытым, Ваша честь, — напомнил Миронов. — За ним следит все российское общество. Подобное заявление прокуратуры оскорбляет объективность и беспристрастность этих стен».

Ивана Миронова поддержала адвокат Оксана Михалкина: «Ваша честь, говорить, что Клочков не допрашивался о приметах виденного им 10 марта человека, не верно. Клочков описал его 18 марта 2005 года. И потом в качестве подтверждения обвинения следователь включил в дело протокол опознания, в котором Клочков не опознал Квачкова! Как же можно сейчас от него отказываться?!»

Судья после долгого раздумья: «Клочков, Вы действительно видели подсудимого Квачкова в телепередачах?»

Клочков: «Да-а-а, видел».

Судья возмущено: «Почему Вы не указали на опознании, что видели Квачкова по телевизору?»

Клочков молчит.

Судья решает: «Оглашение протокола опознания отклонить в связи с утверждением стороны обвинения, что Клочков видел Квачкова в средствах массовой информации. Суд предоставляет стороне обвинения время для доказательства этого утверждения».

В переводе с судебного языка на русский это означает, что прокуратура должна принести в зал суда заверенные нотариусом видеокопии телевизионных передач, в которых до 25 марта могли показывать Квачкова.

Наконец, в зал суда пригласили присяжных заседателей. Огласили показания Клочкова — охранника Чубайса, данные им на следствии. Они разительно отличались от того, что Клочков поведал суду накануне.

Адвокат Михалкина: «Почему 17 марта 2005 года Вы не говорили, что спрятались от выстрелов в машине и что Хлебников Вас оттуда вытащил?»

Клочков: «О чем меня спрашивали, на то я и отвечал».

Михалкина: «Почему на допросе 18 марта 2005 года Вы говорили, что пожилой человек в Жаворонках был в гражданской одежде, а сейчас говорите, что он был одет в камуфлированный бушлат?»

Клочков: «Бушлат без погон я считаю гражданской одеждой».

Михалкина: «Почему 18 марта Вы говорили, что вышли из машины 10 марта, думая, что в Жаворонках происходит оперативное совещание ФСБ, и надеялись разглядеть там своих знакомых, а теперь говорите, что Вы вышли из машины в магазин за сигаретами?»

Клочков: «Я упустил этот момент».

Адвокат Першин: «Почему на следствии Вы сказали, что охраняли Чубайса и его имущество, а теперь говорите, что Вы сопровождали автомашину Чубайса?»

Клочков: «Какая разница!»

Першин: «Почему на следствии Вы сказали, что после взрыва 17 марта вышли посмотреть, что случилось, а теперь говорите, что остановились, потому что не могли ехать из-за того, что у вас растрескалось лобовое стекло?»

Судья Пантелеева моментально снимает вопрос.

Першин: «Почему на следствии Вы не упомянули, что у вас потрескалось лобовое стекло?»

Клочков: «Я упустил это».

Першин: «То есть, когда лобовое стекло потрескалось — это не заметно?»

Вопрос снят.

Подсудимый Миронов: «Почему на суде Вы сказали, что ваша машина выехала первой с дачи Чубайса, и автомашина Чубайса обогнала вас именно в том месте и в то время, где и когда произошел взрыв, а на следствии говорили, «на двух машинах мы выехали с дачи Чубайса»?»

Клочков: «Во время взрыва наша машина находилась сзади, но следователя это не интересовало».

Миронов: «Почему на суде Вы говорите, что просто проверяете трассу перед проездом Чубайса, а на следствии Вы употребляли глагол «сопровождать», то есть обеспечивать охрану?»

Клочков: «Ехать за БМВ на Мицубиси просто невозможно. Это не реально. У Мицубиси 90 лошадиных сил, а у БМВ — 500. Сопровождением и личной охраной мы не занимались. У нас одна машина провожает автомашину Анатолия Борисовича, а другая — встречает».

Миронов: «Почему на следствии Вы скрыли, что у вас задействовано две машины сопровождения?»

Клочков: «Тогда еще не все преступники были задержаны. Я не считал нужным раскрывать … Я был в шоковом состоянии и не вникал, что подписывал».

Подсудимый Найденов: «Вы видели, как Моргунов пробрался в салон автомобиля и отогнал машину в сторону Минского шоссе?»

Клочков: «Не помню».

Найденов: «Как Вам потом Моргунов объяснил необходимость своего отъезда?»

Клочков: «Он поехал вызывать милицию».

Найденов: «Он уезжал в сторону Минского шоссе один?»

Клочков: «Один».

Найденов: «Вы не видели, как отъезжал Моргунов, но при этом утверждаете, что он уезжал один».

Клочков: «Кроме нас там никого не было».

Подсудимый Квачков: «Когда Вы вышли из машины, Вы кого предполагали увидеть в лесу — разбойников, грабителей?»

Клочков: «Хотел увидеть, что произошло. Мы могли и террористов увидеть».

Квачков: «Тогда почему так беспечно шли к месту взрыва?»

Клочков: «Меня взрывали первый раз в жизни».

Квачков: «И Вы утверждаете, что Вы — бывший офицер ФСБ?»

Клочков: «Да».

Миронов: «Вы сказали, что взрыв должен был быть из леса. Вы обладаете информацией, которую могли бы доложить суду?»

Прокурор протестует: «Снимите вопрос, Ваша честь! Потерпевший это только предполагал».

Вопрос снимается.

Миронов: «С учетом обстоятельств взрыва и с учетом Вашего опыта работы в спецслужбе, скажите, детонация взрыва могла быть произведена из машины — из БМВ Чубайса? Радиодетонацию я имею в виду».

Судья заинтересованно: «Я правильно Вас поняла, Миронов, Вы спрашиваете, мог ли взрыв БМВ быть произведен из БМВ?»

Миронов: «Да, Ваша честь».

Судья: «Отвечайте, Клочков».

Клочков остолбенело: «Я не знаю».

Охрана Чубайса собирала на обочинах мусор и отлавливала гастарбайтеров (Заседание седьмое)

Судебное заседание по делу о покушении на Чубайса, прошедшее накануне, подтвердило истину о превратностях судьбы. Сегодня ты — потерпевший и свидетель, и все сочувствуют перенесенным тобой страданиям, а назавтра тебя объявляют преступником и расследуют уже твои показания, оказавшиеся наглой ложью. Адвокат Алексей Першин выступил с заявлением, которое сделало очень щекотливым положение одного из охранников Чубайса — потерпевшего Клочкова. Першин предъявил суду заявление о преступлении Ю. А. Клочкова, который пять лет спустя, на предыдущем судебном заседании, признался, что Квачков очень похож на мужчину, виденного им 10 марта 2005 года в полутора километрах от дачи Чубайса на железнодорожной станции Жаворонки. До этого ни на официальном опознании, ни на трех предыдущих судах Клочков не узнавал в Квачкове того подозрительного мужчину с железнодорожной станции. И вдруг потерпевший «прозрел»…

Адвокат Першин обвинил Клочкова, во-первых, в даче ложных показаний, в случае, если он солгал на опознании в 2005 году, когда не признал Квачкова, во-вторых, в фальсификации материалов уголовного дела, если потерпевший соврал здесь прямо в зале судебного заседания, через пять лет узнав в Квачкове человека со станции Жаворонки. При любом повороте событий внезапное просветление памяти потерпевшего Клочкова подпадает под соответствующую статью Уголовного кодекса, что требует обязательного разбирательства следственных органов.

Судья не стала возражать против прокурорского расследования, согласившись внести заявление защиты в протокол.

На нынешнем заседании показания давал водитель машины сопровождения Чубайса Дмитрий Хлебников. По сложившейся традиции прокурор попросил Хлебникова рассказать, что произошло на Митькинском шоссе 17 марта 2005 года. В отличие от офицеров ФСБ-ФСО профессиональных охранников Клочкова, Крыченко, Моргунова, которые свидетельствовали, что «пребывали в шоке» от случившегося, растерялись, испугались, спустя годы с содроганием вспоминали о пережитом, у Хлебников ничего подобного в рассказе не было.

«Мы встретились с ребятами рано утром в ЧОПе, — вспоминал Хлебников, — Моргунов получил табельное оружие, и мы выдвинулись в Жаворонки. Около девяти часов утра выехали из Жаворонков вместе с машиной Председателя. Движение было очень плотное. Через пятьсот-шестьсот метров после поворота на Митькинское шоссе машина Чубайса нас обогнала и встала перед нами метрах в четырех. В ней был водитель и больше никого… — Хлебников осекся, замер, с ужасом понимая, что проговорился, и спешно попытался спасти положение: — В общем, я не знаю, был там кто или нет, кроме водителя . БМВ попыталась пойти на обгон впереди идущей светлой девятки, и в этот момент я увидел, как БМВ слегка тряхнуло, но БМВ выровнялась и ушла вперед. Одновременно я увидел дым и подумал, что у меня взорвался мотор. Наша машина заглохла. Ударило волной по ушам, надавило на глаза. Мы остановились, и мои товарищи Клочков с Моргуновым вышли из машины, пошли посмотреть место взрыва. Я какое-то время сидел в машине, потом вышел вслед за ними. Сделал несколько шагов, раздались выстрелы, от асфальта полетели искры. Я присел за колесом, потом прибежал Моргунов, который тоже спрятался за колесом. А Юра Клочков заскочил в машину на пассажирское сиденье, я его потом за шиворот оттуда вытаскивал через водительскую дверь. Когда выстрелы кончились, мы с Клочковым побежали в лес, на противоположную сторону дороги. Там снегу по пояс. Моргунов в это время уехал на пост, где иногда бывают милиционеры. Он надеялся вызвать милицию. Когда он вернулся через несколько минут, за ним приехали патрульные. И мы вышли из леса. На нашей машине было много повреждений: растрескавшееся лобовое стекло, дыра в боковом стекле размером с куриное яйцо, пробитый бензобак, пробитое колесо, поролон на сиденьях весь изорванный. Ехать на ней вслед за БМВ было бы очень трудно».

Клочков замолчал, очевидно, прикидывая, убедительной ли показалась картина событий. Картина присутствовавших в зале суда впечатлила. Особенно проговорка о том, что в машине Чубайса никого не было. Сторона защиты стала уточнять подробности.

Михалкина: «Какие служебные функции были у экипажа вашей машины?»

Хлебников: «Мы осуществляем контроль трассы. Проверяем путь предполагаемого следования машины Председателя. Смотрим, нет ли поваленных деревьев, больших коробок на обочине, каких-либо предметов, разбросанных на дороге. Тем более после выходных граждане оставляют по сторонам дороги много мусора. Мы все проверяем».

По залу прокатился веселый шепоток. Все живо представили себе охранников Чубайса, изо дня в день трудолюбиво исследующих придорожный мусор.

Михалкина: «Вы осуществляете сопровождение автомашины Чубайса?»

Хлебников: «Мы не являемся машиной сопровождения. У нашей Мицубиси всего сто лошадиных сил, а у БМВ их шестьсот. Мы не можем за ней угнаться. Мы только контролируем трассу и провожаем БМВ на работу, а там ее встречает вторая машина».

Михалкина: «Вы осуществляете личную охрану Чубайса?»

Хлебников: «Нет, личную охрану Председателя мы не осуществляем. Согласно договору, мы охраняем имущество — машину и бумаги Председателя».

Михалкина: «Как же вы выполняете свои функции, то есть охраняете имущество и бумаги Чубайса, если эти имущество и бумаги от вас уехали, ведь, сами же говорите, что БМВ значительно мощнее вашей машины».

Хлебников: «Ну, уехали, так уехали».

Миронов: «Скажите, потерпевший, если Вы подумали, что у вас взорвался двигатель, если Вы почувствовали, что ваша машина заглохла, почему Вы направились не налево, по направлению к мотору, а двинулись направо за охранниками — посмотреть, как Вы говорите, место взрыва?»

Хлебников: «Я шел по кругу, хотел обойти машину и подойти к двигателю».

Миронов: «У Ваших товарищей было неустановленное оружие, которым они отстреливались?»

Хлебников с резким неожиданным вызовом: «Нет!»

Миронов: «Вы видели, как Моргунов уезжал с места происшествия?»

Хлебников: «Да, я видел из леса».

Миронов: «Он уезжал один?»

Хлебников: «Кроме нас там никого не было».

Миронов: «Как Вы видели, что он был один в машине?»

Хлебников: «Через открытую водительскую дверь».

Миронов: «Но ведь когда Моргунов сел в машину, он, очевидно, закрыл дверь или посадка могла осуществляться с другой стороны?»

Хлебников с нажимом: «Я видел через водительское окно, — никого не было!»

Миронов: «Стекла в вашей Мицубиси тонированные?»

Хлебников: «Да».

Миронов: «Через них можно что-то разглядеть?»

Хлебников через силу: «С трудом».

Зоркость водителя вызвала заслуженное удивление.

Яшин: «Скажите, пожалуйста, Вам известно, что Чубайс по выходным ездит на собственной машине, сам за рулем и без всякой охраны».

Хлебников: «Да, известно».

Яшин: «Какой марки его автомашина, она бронированная?»

Судья Пантелеева: «Я снимаю вопрос, как не относящийся к обстоятельствам уголовного дела. Вы, Яшин, еще номером поинтересуйтесь. Может быть, эта автомашина по-прежнему принадлежит Анатолию Борисовичу, потом жди чего угодно!»

Яшин: «Возражаю на Ваши действия, Ваша честь. Вы уже второй раз в этом процессе намекаете на то, что мы вытягиваем из подсудимых информацию для того, чтобы подготовить новый террористический акт. Меня не интересует, что там у Чубайса сегодня дома и на работе. Мы здесь расследуем происшествие 17 марта 2005 года, пытаемся понять, что там тогда в действительности произошло и ничего больше!»

Судья вызывает судебных приставов, приказывает им «очистить от Яшина зал до конца судебного заседания».

Возобновляется допрос Хлебникова.

Найденов: «Скажите, Хлебников, Вы видели место взрыва?»

Хлебников: «Да, видел. Воронка метров шесть диаметром, глубиной по шею. Вокруг разбросаны всякие предметы, болты, гайки, скобы, арматура ».

Найденов: «Опишите их подробнее».

Хлебников поясняет: «Ну, там, это, значит, круглое, такое, это гайка, а вот длинное, вот такое — это, значит, ну это значит — болт».

Найденов: «Как, по Вашему мнению, они оказались на месте происшествия? Их кто-нибудь там разбросал или они от машины отскакивали?»

Хлебников глубоко и надолго задумывается: «Не знаю».

Квачков: «Вы 10 марта видели группу мужчин на станции у поселка Жаворонки?»

Хлебников: «Видел. Но я в машине сидел, их от меня еще две тонированные иномарки закрывали, поэтому не разглядел. Там вообще на станции такой бардак в это время! Автобусы подходят, люди высаживаются, идут на станцию, в магазины».

Квачков: «Как Ваши показания соотносятся с показаниями Клочкова, который утверждал, что в это время у станции всегда безлюдно, и в тот момент тоже никого не было, и группа мужчин бросалась в глаза?»

Хлебников теряется: «Э-э-э, ну, машины там действительно не останавливаются, только автобусы и маршрутки, и сразу уезжают, а люди сразу уходят. А эти стояли».

Квачков насмешливо: «И сколько они стояли?»

Хлебников: «Мы наблюдали их минут пятнадцать , потом мы уехали осматривать квартал дачи Чубайса».

Квачков: «Опишите, как Вы осматривали квартал Чубайса в поселке Жаворонки?»

Хлебников: «Моргунов и Клочков сначала обходят квартал пешком, осматривают его. Там граждане, бывает, коробки большие выставляют, мусор разный, лиц восточной национальности опять же проверяем. Потом объезжаем квартал. Если все спокойно, то докладываем. Еще раз говорю — мы не осуществляем сопровождение автомашины Чубайса, мы охраняем его бумаги и имущество!»

Квачков: «Взрывная волна Вас не достала. Как Вам могло надавить на глаза и ударить по ушам, если стекло в машине не было разбито, а только потрескалось?»

Хлебников растерянно: «Не знаю…».

Странное впечатление оставляют допросы людей из машины, следовавшей за БМВ Чубайса 17 марта 2005 года. Охранники получили нервное потрясение, о котором долго молчали и лишь теперь жалостливо заговорили, водитель же машины был нерушим, как скала. Все трое отказываются от своих должностных обязанностей сопровождения автомашины Чубайса, хотя именно на этом делали акцент на первых допросах, зато без стеснения признаются, что роются в брошенном на обочинах мусоре и приглядываются к «лицам восточной национальности» на предмет выявления опасностей для своего Председателя. А эта таинственная группа мужчин в черном на станции Жаворонки, где, по утверждению охранников, было то совершенное безлюдье, то безумное столпотворение, эта загадочная сходка, которой 10 марта 2005 года предводительствовал человек, то четыре с лишним года непохожий, то вдруг оказавшийся похожим на Квачкова. Наконец, загадочная проговорка Хлебникова, что кроме водителя в машине, подвергшейся нападению 17 марта 2005 года на Митькинском шоссе никого не было…

Шедевр прокурорской логики (Заседание восьмое)

Если вы полагаете, что суд — частное дело частных людей, когда одни отбиваются от обвинений, а другие пытаются наказать зло, и большинства из нас это не касается, то ошибаетесь. Суд, какой бы частный характер он ни носил, создает прецеденты, которые так или иначе могут коснуться каждого, а то ненароком и зашибить.

На минувшем заседании подсудимый Квачков ходатайствовал об оглашении протокола собственного опознания, в котором зафиксировано, что сразу же после ареста Квачкова охранник Чубайса Клочков не опознал в Квачкове мужчину, которого видел на железнодорожной станции Жаворонки. Ни на опознании, ни на двух предыдущих судах опознать не мог, а тут вдруг просветление нашло… На что прокурор потребовал … изъять из дела протокол опознания, как недопустимое доказательство, на том основании, что «охранник Клочков мог до опознания видеть Квачкова по телевизору в экстренных выпусках новостей о покушении на Чубайса». Прокурор представил в суд видеоматериалы с выпусками телевизионных новостей, правда, неизвестно от какого числа и какого телеканала, но где действительно демонстрировали фотографии Квачкова времен афганской войны, еще молодого, сорока лет не было. Адвокаты Чубайса дружно поддержали прокурора, изо всех сил добиваясь одного: о протоколе опознания, в ходе которого Квачков не опознан Клочковым, присяжные знать не должны.

Прокурор спросил Клочкова: «Скажите, потерпевший, как Вы объясните, что изменили свои показания?»

Клочков: «Просто я четыре года наблюдал Квачкова в судах, приглядывался к нему, хорошенько рассмотрел его — мимику, жесты, вот и узнал».

Найденов уточняет: «Скажите, пожалуйста, сколько лет мужчине на фотографии, которую Вы видели по телевизору до опознания?»

Клочков уверенно с готовностью: «55–60 лет».

Миронов улыбается: «Ваша честь, как понять прокурорскую логику: «потерпевший не узнал обвиняемого, потому что видел его по телевизору». Не узнал, потому что видел! Шедевр…»

Судья Пантелеева возмущенно обрывает: «Прекратите издеваться, Миронов. Шедевры — в Эрмитаже! А здесь суд!»

Миронов: «Это шедевр логики, Ваша честь».

Судья Пантелеева: «Миронов, Вы предупреждаетесь о некорректном отношении к прокурору!»

Миронов: «Понял. Допустим, мы приняли прокурорскую логику, но что это меняет? Ведь Клочков сейчас пояснил, что на фотографии он видел мужчину 55–60 лет. Но на фотографии, которую показывали по телевидению, человек моложе лет на двадцать, он не может подпадать под описание, данное в суде Клочковым. К тому же прокурор предъявил видеоматериалы, которые не имеют логотипа телеканала НТВ, а, значит, это рабочие материалы телеканала, из которых далеко не все попало в эфир. И не факт, что эти фотографии были показаны в эфире. И такая доказательная база является основанием изъятия протоколов опознания как недопустимого доказательства? К чему устраивать этот странный фарс?»

Судья, вся алая от злости: «Называя судебное заседание фарсом, Миронов, Вы оскорбляете всех участников процесса!»

Адвокат Михалкина: «Протокол опознания Квачкова оформлен строго в соответствии с законом и его следует огласить перед присяжными. Потерпевший Клочков так легко меняет показания, потому что истекает пятилетний срок со времени его первого допроса, и его не смогут привлечь к уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний».

Трудно сказать, какие доводы больше всего убедили судью Пантелееву, но она приняла единственно здравое решение огласить перед присяжными заседателями протокол опознания Квачкова в марте 2005 года, когда охранник Чубайса Клочков, и это подчеркнуто в документе, уверенно не опознал Квачкова, то есть у него не было тогда никаких сомнений, что на железнодорожной станции Жаворонки точно был не Квачков.

А случись иное, и откажись судья под давлением прокурора от протокола опознания, — какой опаснейший прецедент был бы ею создан в судебной практике! Ведь сегодня, когда именно телевизионный показ фотографии или созданного оперативниками по свидетельским показаниям словесного портрета — фоторобота, очень часто помогает находить и обезвреживать преступников, — подобный прецедент мог подорвать всю доказательную базу следствия, основанную на свидетельских показаниях. Ведь тогда бы, после показа фотографии преступника или его фоторобота по телевидению, все опознания свидетелями пойманного преступника должны были бы признаваться недопустимым доказательством. Гуляй, маньяк, дальше! Или отменяйте бутовскому маньяку Пичушкину полученный им пожизненный срок, ведь его приговор основан на протоколах опознания потерпевшими, которые прежде могли видеть его фоторобот, очень схожий с оригиналом. Самое поразительное, что столь опасный судебный прецедент пыталась создать именно прокуратура, которая, казалось бы, больше всего заинтересована в том, чтобы опознание являлось прочной опорой доказательной базы обвинения. Может, потому, что не истина вовсе цель нынешней прокуратуры, а обвинительный приговор любой ценой. В таком случае впереди нас ждет целый вернисаж шедевров прокурорской логики, не постижимой ни умом, ни здравым смыслом.

Куда уехал лесовоз? (Заседание девятое)

Удивительно, что творят годы с памятью. Случившееся пять лет назад предстает в рассказах очевидцев настолько противоречивым, что если бы не протоколы допросов тех лет, можно было подумать, что речь о совершенно разных происшествиях. Разрешив огласить на суде показания Хлебникова, внесенные следователем в протоколы допросов сразу после взрыва на Митькинском шоссе в 2005 году, судья заранее предупредила присяжных заседателей: «Уважаемые присяжные, вы должны исходить не из того, есть ли противоречия в показаниях потерпевших, вы должны исходить из самих показаний, потому что противоречия могут быть существенными и несущественными». Нелегкое дело предстояло присяжным — отделить от существенных противоречий в допросах Хлебникова противоречия несущественные.

После оглашения показаний Хлебникова, первый вопрос водителю машины охраны Чубайса адвоката Оксаны Михалкиной: «Вы вышли из автомашины после взрыва вместе с двумя другими охранниками, как говорили на следствии, или Вы остались за рулем, как сказали нам на суде?»

Судья Пантелеева снимает вопрос.

Михалкина: «Почему в первых показаниях на следствии Вы упоминаете, что на дорогу выехал лесовоз, а на суде, спустя пять лет, говорите, что движение на дороге было прекращено?»

Хлебников: «Лесовоз действительно выехал в метрах 200–300 от нас».

Михалкина: «Значит, лесовоз был?»

Хлебников: «Лесовоз был».

Михалкина: «А почему Вы не сказали на суде, что Моргунов уехал с места происшествия, чтобы сообщить милиции номера лесовоза? Ведь именно об этом Вы говорили на следствии».

Хлебников: «На тот момент я не знал, зачем Моргунов поехал. Ну, выехал лесовоз, и что? В оперативной обстановке это ничего не меняет».

Равнодушие потерпевшего к лесовозу, выехавшему из леса сразу после взрыва и обстрела, и укатившему к Минскому шоссе, почему-то ни у кого, кроме подсудимых с защитниками, не вызвало удивления. Впрочем, и другие противоречия, которые обсыпали показания Хлебникова, как волдыри больного ветрянкой, обвинение проигнорировало. Подсудимый Миронов: «Чем объяснить, что на следствии Вы утверждали, что занимаетесь обеспечением охраны Чубайса, а на суде заявили, что охраны Чубайса Вы не осуществляете?»

Хлебников: «Я на следствии имел в виду охрану имущества и бумаг Чубайса».

Миронов: «Так Вы подтверждаете, что занимались обеспечением охраны председателя РАО ЕЭС?»

Судья начеку, вопрос снят.

Миронов: «На суде Вы заявили, что маршрут следования кортежа Чубайса Вы не знали, а на предварительном следствии Вы сказали, что Чубайс всегда ездит по этому маршруту, так как Минское шоссе скоростное. Чем вызвано то, что Вы изменили показания?»

Хлебников: «Я и эти показания на следствии подтверждаю, и то, что на суде говорил, подтверждаю».

Миронов: «На суде Вы сказали, что торможение автомашины БМВ было настолько сильным, что Вы едва не въехали в автомобиль Чубайса. А на предварительном следствии утверждали, что БМВ Чубайса уехал, даже не затормозив. Объясните противоречия в Ваших показаниях?»

Хлебников: «Расхождения здесь никакого нет совершенно».

Миронов: «На суде Вы сказали, что охранник Клочков заскочил от выстрелов в автомобиль, и Вы его оттуда за шиворот вытаскивали через переднее сиденье. А на предварительном следствии утверждали, что Вы все трое присели за колесами вашей автомашины, прячась от выстрелов. Вы подтверждаете свои показания на следствии?»

Хлебников внезапно раздражается: «Да, подтверждаю».

Миронов: «Тогда как же понять Ваши показания на суде о том, что Клочков залез в машину и Вы его вытаскивали?»

Хлебников злобной скороговоркой: «Все правильно. Просто когда 17 марта 2005 года я давал показания, их записывали очень быстро и на морозе».

Миронов: «Потерпевший, почему Вы так нервничаете?»

Вопрос снят, как «не имеющий отношения к обстоятельствам дела».

За нервозность Хлебникова обиделся Шугаев, адвокат Чубайса: «Ваша честь! Вопросы Миронова являются издевательством над потерпевшим!»

Першин, адвокат Квачкова: «Почему на следствии Вы утверждали, что после взрыва затормозили сами, чтобы выяснить, что произошло, а на суде сказали, что ваша машина заглохла и не могла двигаться?»

Хлебников неуклюже оправдывается: «Так как машина заглохла, я ее останавливал при помощи торможения».

Першин: «Почему на следствии Вы говорили, что взрывной волны не почувствовали, а на суде, что взрывной волной Вам надавило на глаза и уши?»

Хлебников: «17 марта 2005 года я еще ничего не осознавал, потому что времени прошло немного, и потом меня об этом никто не спрашивал».

Першин: «А разве на суде Вас кто-нибудь спрашивал, происходило ли давление на глаза и уши от взрывной волны?»

Вопрос снят.

Першин: «Почему последствия взрыва в вашем изложении с каждым допросом все усиливаются и усиливаются?»

Хлебников сквозь зубы: «Я всегда говорил одно и то же».

Першин: «Давая показания на следствии, Вы не смогли назвать ни одной буквы из номера автомашины Чубайса. Почему столько времени охраняя Чубайса и его автомобиль, Вы не смогли запомнить три буквы из его номера?»

Хлебников угрюмо бурчит: «Машина поменялась, номер поменялся, и вообще для меня самое главное — цифры, а не буквы».

Першин: «Откуда Вам было известно, что в БМВ Чубайса находился Чубайс и его помощник, как Вы показали на следствии? Ведь стекла автомашины БМВ тонированные».

Хлебников молчит долго, очень долго, и вдруг: «Я не знал, кто там . Машина вышла и все».

Першин: «Вам было известно, что в автомашине был Чубайс и его помощник?»

Хлебников наотрез: «Мне неизвестно, был ли в автомашине БМВ Чубайс ».

Вот опять, в который уже раз, судебное следствие возвращается к ключевой точке отсчета всех дальнейших событий: был ли Чубайс на месте «покушения» 17 марта 2005 года, если его там никто не видел, если охранники либо проговариваются, что его там не было, либо на всякий случай отнекиваются — «не знаю, не видел».

К Хлебникову обращается подсудимый Яшин: «По лесовозу проясните ситуацию. Он выехал оттуда, где стрелки были, с просеки? Так?»

Хлебников: «Да».

Яшин: «Через какое время после взрыва появился лесовоз?»

Хлебников: «Не помню».

Яшин: «До того, как Моргунов уехал?»

Хлебников: «Не помню».

Яшин: «Но Вы говорили, что Моргунов поехал сообщить в милицию про лесовоз и запомнил его номер?»

Хлебников: «Да».

Яшин: «Вы сказали, что лесовоз выехал на расстоянии 200–300 метров от вас. Моргунов мог разглядеть номера на таком расстоянии?»

Хлебников молчит.

Яшин: «Вы сами этот лесовоз видели?»

Хлебников обреченно: «Ну, если это в показаниях есть, значит видел. Он сильно у меня в памяти не отложился».

Яшин: «Опишите, какой он был, груженый — не груженый?»

Хлебников: «Лесовоз как лесовоз».

Яшин: «В кабине лесовоза помимо водителя могли уместиться еще два человека, те стрелки из леса?»

Адвокат Чубайса Шугаев встрепенулся: «Ваша честь, прошу снять этот вопрос!»

Яшин настойчиво: «На этот вопрос как раз и надо ответить!»

Хлебников его разочаровывает: «Не знаю».

Яшин: «Лесовоз мимо Вас прошел?»

Хлебников: «Насколько я понял, он поехал не в сторону Минского шоссе, а в сторону станции Жаворонки».

Яшин: «Тогда чем Вы объясните, что на следствии Вы говорили: «Лесовоз поехал в сторону Минского шоссе?»

Хлебников вздыхает: «Ну, значит, поехал в сторону Минского шоссе».

Яшин неотступно: «А кто увидел номер этого лесовоза?»

Хлебников раздраженно: «Да не знаю я, кто его увидел!»

Чей лесовоз и чего он рыскал в районе взрыва — ответит ли кто суду?

Необъяснимая щедрость Чубайса (Заседание десятое)

Это очень мудро и трогательно, что при перемещениях по дорогам страны нынешних высокопоставленных лиц трассы блокируют, и бдительные гаишники не допускают автомобили простых граждан в близость к бронированным лимузинам высоких начальников. Подрыв, обстрел, даже бомбовый удар — лимузину все нипочем, а вот простые граждане, случись им ехать неподалеку от начальства, рискуют пасть жертвой на поле чужой брани. Вот почему странно и даже преступно по отношению к соотечественникам, что трасса из Жаворонков в Первопрестольную 17 марта 2005 года не перекрывалась, и беспечные жители Москвы и Подмосковья сновали по ней, не подозревая, что находящийся рядом с ними БВМ Чубайса — это грозный источник террористической опасности, потому что на машине Чубайса не было должных и необходимых предупреждающих знаков «Не езди рядом — опасно для жизни!» или хотя бы «Кто не спрятался — Чубайс не виноват!» Вот почему были так беспечны братья Вербицкие, возвращавшиеся с суточного дежурства домой в то мартовское утро, каждый из них на своих «Жигулях», когда на Митькинском шоссе их нагнал надежно бронированный БМВ Чубайса и не замедлил раздаться взрыв. Чубайсу — ничего, он как ехал, так дальше и уехал, а вот одному из Вербицких, тому, что ехал перед БМВ, досталось. Подробно об этом рассказал сам И. Я. Вербицкий на очередном заседании суда: «Брат ехал впереди, я — сзади, на «девятке».

Прокурор: «Кто ехал сзади Вас?»

Вербицкий: «Машина с мигалкой. БМВ. Темного цвета».

Прокурор: «Вы видели, кто был в БМВ?»

Вербицкий: «Как увидишь, если стекла тонированные».

Прокурор: «Какие машины шли навстречу?»

Вербицкий: «Точно помню — автобус шел в сторону Жаворонок».

Прокурор: «В какой момент и по каким признакам Вы поняли, что произошел взрыв?»

Вербицкий: «Взрыв произошел сзади. Я его не наблюдал».

Прокурор: «Физически как Вы ощущали взрыв?»

Вербицкий: «Не сказать, что приятно. Уши заложило».

Прокурор: «А травмы были?»

Вербицкий: «Травм не было».

Прокурор: «Повреждения какие?»

Вербицкий: «И повреждений никаких».

Прокурор: «После взрыва Вы машину сами остановили, или она оказалась неисправна?»

Вербицкий: «Сам остановил».

Прокурор: «Какие еще машины остановились?»

Вербицкий: «Брата машина и Мицубиси».

Прокурор: «Были ли повреждения от пуль, осколков?»

Вербицкий: «Нет, не было, ни от пуль, ни от осколков».

Прокурор: «Вы видели лиц, которые стреляли?»

Вербицкий: «Нет, не видели. Там же лес».

Прокурор: «В вашу сторону пули долетали?»

Вербицкий: «Нет».

Прокурор: «Как вели себя люди в Мицубиси?»

Вербицкий: «Один вроде как за машину сел, а двое в лес убежали».

Прокурор: «В вашем присутствии Мицубиси уезжала?»

Вербицкий: «Уезжала».

Прокурор: «Был ли кто в Мицубиси, кроме водителя?»

Вербицкий: «Не знаю».

Прокурор: «Не было ли у Вас впечатления, что выстрелы, подрыв направлены против Вас?»

Вербицкий: «А чего в меня стрелять? Нет».

Прокурор: «Вы видели само место взрыва?»

Вербицкий: «Подходил, видел».

Прокурор: «Опишите, как выглядела воронка».

Вербицкий: «Небольшая такая вороночка».

Прокурор: «Размеры можете описать? Глубину? Небольшая, по-вашему, сколько?»

Вербицкий: «Ну, небольшая, десять сантиметров».

Суд замер: глубина воронки с полутора метров, как уверяли охранники Чубайса, сократилась до десяти сантиметров! Но не успевших еще до конца освоиться с такими дикими перепадами присяжных заседателей Вербицкий огорошил новым не менее поразительным признанием.

Прокурор: «Ваша машина после описанных событий была отремонтирована или до настоящего времени так и стоит?»

Вербицкий: «Нет, была отремонтирована».

Прокурор: «За чей счет и кто занимался ремонтом?»

Вербицкий: «Средства выделил РАО «ЕЭС», а ремонт делал автосервис».

Прокурор: «С Вами работал, наверное, представитель РАО «ЕЭС». Он не объяснил Вам, почему именно РАО решило отремонтировать Ваш автомобиль?»

Вербицкий: «Знаете, мне без разницы, хоть «Газпром».

Прокурор: «Ну а Вас не удивило вот такое желание РАО «ЕЭС?»

Вербицкий: «Ну, помогли и спасибо, что помогли».

Прокурор: «На какую сумму был произведен ремонт?»

Вербицкий: «Около двух тысяч».

Прокурор: «Двух тысяч чего?»

Вербицкий: «Долларов».

Щекотливый и очень неприятный для обвинения вопрос о неожиданной щедрости РАО «ЕЭС России» пытается скомкать адвокат Чубайса Шугаев: «Так какой глубины была воронка? »

Вербицкий неумолимо: «Десять сантиметров ».

Адвокат Коток: «Видели ли Вы какие-либо предметы у воронки, на шоссе: болты, гайки, пули?»

Вербицкий: «Нет. Болтов, гаек, пуль не видел . А вот осколки стекол видел».

Подсудимый Найденов: «Вы осматривали корпус Вашей машины после взрыва?»

Вербицкий: «Конечно».

Найденов: «В корпусе Вашей машины пулевые повреждения были? »

Вербицкий: «Нет ».

Найденов: «Осколочные повреждения были? »

Вербицкий: «И осколочных не было ».

Казалось бы, такие простые вопросы и столь же ясные простые ответы, но как же мощно прогрохотали они на суде, подрывая и сметая опорные моменты следствия, утверждающего в обвинительном заключении, что именно автомашина И. Я. Вербицкого прикрыла собой бронированный БМВ Чубайса от трагической развязки, когда БМВ за секунды до взрыва пошел на обгон «Жигулей». Только поэтому, — утверждало следствие, — Чубайс уцелел. Но, оказывается, на самой «девятке», ставшей щитом чубайского БМВ, нет ни осколков от фугаса, ни следов от пуль. Они что, пули с осколками, резво скакали через «жигуленка», гоняясь за бронированной иномаркой?!

«Кем и когда была произведена оплата ремонтных работ Вашей машины в автосервисе? Это была платежка или наличные деньги?», — принялась уточнять судья.

Вербицкий: «Сначала я отогнал машину в сервис, они определили, сколько это будет стоить. Калькуляцию я отвез в РАО «ЕЭС».

Судья: «Почему Вы повезли калькуляцию в РАО «ЕЭС»?»

Вербицкий: «Раз они мне предлагают, мне что, отказаться?»

Судья: «А кто предложил и когда?»

Вербицкий: «Ну, я сейчас не помню, прошло пять лет».

Судья: «А какое отношение РАО «ЕЭС» к этому имело, не знаете?»

Вербицкий: «Ну, раз говорят, Чубайс там ехал, на тот момент он ведь был Председателем…».

Судья не дает ему договорить: «А почему Вы в суде не упоминаете Чубайса вообще и делаете вид, что вообще Вам не известно, кто ехал?»

Вербицкий: «Вам одно говоришь, а Вы другое совсем… Пять лет одно и то же!»

Но вопрос — с какой стати РАО «ЕЭС» вдруг проявило абсолютно не свойственную ему заботу о стороннем для него человеке, что очень похоже как на подкуп свидетеля, так и на стремление заткнуть свидетелю рот, — вопрос этот так и остался судом не выясненным.

Свидетели-фантомы и лесовозы-призраки (Заседание одиннадцатое)

Есть в юриспруденции такое понятие как вещественное доказательство по делу, — вещдок. Все материальные свидетельства, доказывающие, что преступление совершено и обвиняемые лица к нему причастны, следствие накапливает в особых хранилищах, чтобы предъявить потом на суде. В деле о покушении на Чубайса таковые тоже имеются. Прокурор предложил присяжным заседателям обозреть вещдоки, и процесс обозрения с величайшим интересом наблюдали все присутствующие на суде.

Обозрение началось с конфуза. Адвокат Чубайса Шугаев в «возражении на действия председательствующего судьи» возмутился, что Пантелеева позволила стороне защиты обратить внимание присяжных на характер повреждений чубайсовского БМВ в то время, когда они рассматривали фотографию пострадавшей бронированной машины.

«Только при осмотре вещественных доказательств, — назидательно поучал судью Шугаев, — лица имеют право обращать внимание присяжных на существенные для дела обстоятельства».

«Сторона обвинения будет предъявлять автомобиль БМВ в качестве вещественного доказательства?» — уточнила судья у прокурора и сама не ожидала, что попала в чрезвычайно болезненное место обвинения.

«На д-данной с-стадии н-нет », — поперхнулся прокурор, кляня про себя Шугаева, который подозрительно притих. Было от чего запаниковать обвинению. Не от хорошей жизни принародно врал судье господин прокурор Каверин. Потому как главный вещдок происшествия на Митькинском шоссе — чубайсовский БМВ с простроченными стежками пуль на капоте, способный правдиво рассказать, что за фугас взорвали на его пути, каков был заряд по составу и мощи, как далеко заряд залегал от машины, и сколько потом было стрелявших по нему, из чего и чем стреляли, — так вот этот вещдок вскорости после случившегося на Митькинском шоссе был спешно продан. Почему следствие поторопилось избавиться от столь ценного вещдока, суду еще предстоит выяснить. Интересно уже то, что прокурор утаил от судьи правду, не сказал ей, что ни сегодня, ни завтра обвинение не сможет представить БМВ, и не просто промолчал прокурор, уклонился от ответа судьи, он соврал, заложив в протоколе под себя мину. Будем ждать теперь, когда она рванет. А пока прокурора с головой поглотили другие заботы. Он принялся оглашать список вещдоков, в котором значились гильзы, фрагменты изоленты, фрагменты скотча, куски стекла от автомашины, аккумулятор, фрагменты железного гвоздя, листовой стали, полимерной пленки, а также оболочки от пуль, сердечники пуль, и всякие разные «не идентифицированные металлические объекты». Перечень настолько реально напоминал мусорную свалку, что судья всерьез встревожилась: «Я надеюсь, что окурки-то предъявлять не будете?»

Окурки среди вещдоков действительно значились. Два заседания назад прокурор буквально умучил присутствующих подробным описанием окурков «Золотой Явы», «Кента», «Парламента», найденных на обочине вблизи места взрыва. Назывались длина недокуренного остатка в миллиметрах, вымерялось расстояние окурков друг от друга. Сами «объекты» проходили под номерами — 1, 2… 15… Признаться, я никогда еще не видела, чтобы с такой серьезностью демонстрировали публике мусорную свалку. Прокурор ставит на стол опечатанную картонную коробку, взламывает печати, извлекает тщательно упакованный мусор — куски изоленты желтого цвета, белые мешки из-под сахара, смятые целлофановые пакеты… Из громыхающих картонных коробок Каверин, как фокусник на манеже цирка, извлекал банки, стаканчики, коробочки с металлическим хламом — фрагментами начинки фугаса… Защита просит уточнить, откуда это «добро». Судья: «Уважаемые присяжные, может быть, Вам и непонятно, что предъявляется, и откуда это взято, но Вы, возможно, поймете позже. Ведь невозможно вложить в ваши головы всю информацию сразу».

Прокурор достает тщательно свернутые туристические коврики — «фрагменты полимерного материала», на которых, по версии обвинения, лежали в засаде автоматчики. Прокурор предлагает присяжным их пощупать. Щупать коврики никто не решается, их складируют в углу. Перед глазами присяжных мельтешат «обрезок нитки с места происшествия», аккумуляторная батарея, бытовой переключатель, провода, панель из пластика… Как главное блюдо пиршеского стола, в зал вносят основной документ обвинения — «Журнал суточных сводок ЧОП «Вымпел-ТН», в котором охрана Чубайса фиксировала все потенциальные угрозы «охраняемому объекту». Зачитываются две справки от 10 и 17 марта 2005 года. В первой сообщается о группе подозрительных мужчин у станции Жаворонки в 7.50 утра, во второй — о взрыве БМВ и Мицубиси на Митькинском шоссе. Скупо, сжато, но с деталями, от которых на суде те же самые охранники — авторы журнала — отклонялись весьма далеко.

Миронов: «В данном журнале отсутствует нумерация страниц. В справке нет подписей лиц ее составлявших. В документе отсутствует время его составления, какие-либо печати, что свидетельствовало бы о его подлинности».

Квачков: «За справкой от 17 марта 2005 года сразу следует справка от 2–3 августа того же года. Неужели столько времени охранники жили без всяких потенциальных угроз охраняемому лицу, и это сразу после неудавшегося покушения?»

Закалюжный, адвокат Яшина: «Журнал представляет собой скоросшиватель. Такая структура журнала позволяет изымать и удалять листы, а также вставлять их. Поэтому невозможно установить, когда появились в журнале эти справки».

Судья прерывает адвоката и просит присяжных оставить без внимания слова стороны защиты. Ее интересует, кто писал справки.

«Я писал справку от 10 марта», — поднимается водитель Хлебников.

Яшин: «В справке указано, что группа мужчин появилась на станции Жаворонки в 7.50 утра, а уехала в 9.35. Вы это своими глазами видели?»

Хлебников: «Нет, я лично сам этого не видел. Справка пишется коллективно».

Першин, адвокат Квачкова: «Кто конкретно видел, что группа мужчин уехала в 9.35 со станции?»

Хлебников: «Сотрудники второго экипажа Ларюшин и Кутейников».

Ошеломительная новость! Никто никогда за пять лет расследования, допросов, судов не слышал ни про Ларюшина, ни про Кутейникова, ни про второй экипаж сопровождения Чубайса вообще .

Першин: «Почему Вы не сообщили, что Ларюшин и Кутейников видели, как группа мужчин уезжала со станции?»

Хлебников: «Меня об этом никто не спрашивал».

Першин: «Объясните, почему второй экипаж оказался на круге 10 марта?»

Хлебников: «А откуда Вы знаете?»

Першин изумленно: «Вы сами сказали… А 17 марта второй экипаж был в Жаворонках?»

Хлебников: «Может, и был».

Михалкина: «Кто из двух экипажей именно так описал внешность группы мужчин на станции Жаворонки 10 марта?»

Хлебников: «Что мне продиктовали, то я и написал, а кто диктовал — не помню».

Квачков: «17 марта второй экипаж уходил к РАО «ЕЭС», чтобы там встретить БМВ Чубайса?»

Хлебников: «Не помню».

Квачков: «К даче Чубайса 17 марта вы ехали с этим экипажем вместе или порознь?»

Хлебников: «Не помню».

Яшин: «Почему за пять лет Вы только сегодня упомянули, что второй экипаж присутствовал в этом районе 10 марта и 17 марта?»

Судья почему-то снимает вопрос.

Закалюжный: «Почему за пять лет мы впервые слышим такую версию и почему второй экипаж до сих пор не допрошен?»

Но и этот вопрос судьей снят.

Так как же узнать хоть что-нибудь про таинственный «второй экипаж», про этих двоих Ларюшина и Кутейникова, которые, как фантомы, оказывается, везде присутствовали, все видели, документы составляли, но в уголовном деле как свидетели напрочь отсутствуют?..

Свидетель по вызову (Заседание двенадцатое)

Любое событие становится непреложным историческим фактом, если у него есть очевидцы или, выражаясь языком юриспруденции, свидетели. Свидетель — лицо, видевшее нечто, лицо запечатлевшее это нечто в памяти и поведавшее об этом миру. Как всякое лицо, свидетель может оказаться субъективным, избирательным в своих пристрастиях или зависимым, то есть быть подверженным давлению, подкупу, уговору, даже если делает вид, что он абсолютно беспристрастен. А бывает и так, что свидетеля определяют заранее, и он оказывается в нужное время в нужном месте, чтобы засвидетельствовать нужное следствию.

Присяжным заседателям после потерпевших представили первого свидетеля обвинения — милицейского подполковника Сергея Иванова, в марте 2005 года служившего начальником штаба батальона ДПС. Повествовал он ладно и складно: «Был я в тот день ответственным по подразделению. Дежурный сообщил, что на Минском шоссе идет перестрелка. Я сел в машину и поехал выяснить, что и где происходит. Все эти события происходили не на нашей территории обслуживания. Я выдвинулся по Минскому шоссе, доехал до перекрестка, потом чутьем почувствовал, что надо ехать налево. Подъезжаю, а навстречу мне машина простреленная катит, Мицубиси, ну, прямо в лоб. Приехал на место происшествия. Посмотрел. Ко мне подошли люди, показали пробоины, повреждения. Моя задача — экипажи подтянуть, огородить место…».

Прокурор: «В какое время Вы получили информацию о стрельбе?»

Иванов: «Точно не помню, где-то в 9.28 — 9.33».

Прокурор: «До поворота с Минского на Митькинское шоссе Вы каких-либо людей, машины замечали?»

Иванов зачастил: «Когда много работаешь, все обозреваешь. Я выехал, полетел. Скорость 100–120 километров в час. Я всегда обращаю внимание, когда автомашины стоят на обочинах… Лично я всегда смотрю, почему машина стоит. Не доезжая метров 600–700 в сторону Москвы, на противоходе, возле садового товарищества, там есть еще пара пеньков, на которых люди отдыхают, смотрю — иномарка. Голова одна уже в машине, а другая — заходит, и машина с пробуксовкой начинает уходить».

Прокурор: «Так куда эти две головы садились?»

Иванов поясняет: «Машина находится в начале полудвижения. Один человек уже сел в нее, одна шапочка у него торчала, а другой человек садился, оба — на заднее сиденье…».

Прокурор: «Что за машина была?»

Иванов: «Ну, теперь-то я знаю, а тогда — иномарка и все. Запомнил фрагмент номера. Потом приехал на пост, посмотрел систему «Поток», нашел этот номер и сразу определил — СААБ и все. Мой разговор по рации, когда я о фрагменте номера говорил, наверное, подслушали. И поэтому когда я с места происшествия на пост поехал, то увидел на месте, где СААБ стоял, уже кто-то работы вел. И уже объявили план-перехват. Я еще говорю: «Подождите-подождите, сейчас я по системе «Поток» уточню — тогда объявите».

Картина вырисовывалась красочная. На скорости 100–120 километров в час едет тогда еще майор Иванов, руководимый чутьем, но едет точно к месту взрыва, не останавливаясь нигде, не притормаживая, успевает заметить на противоположной обочине иномарку, отчетливо видит двоих садящихся в нее и запоминает номер! Но каковы следователи! Они же обобрали майора, украли его славу, как свидетельствует Иванов, подслушав сообщение Иванова своему начальству о фрагменте номера встреченной им иномарки, не проверив даже ее полные данные по системе «Поток», объявили план-перехват этой машины! Но вернемся к резонным вопросам прокурора: «Чем Вам показалась подозрительной эта автомашина?»

Иванов впервые задумался: «Ну, автомашина стоит уже готовая к движению, а тут человек еще не сел в машину, а она уже пошла. У меня чисто интуиция сработала. Я и сегодня, когда сюда ехал, примерно половину машин видел подозрительных».

Прокурор: «Что представляет из себя система «Поток»?

Иванов: «Она считывает номера автомашин. Может скорость измерить».

Прокурор: «В том месте, где иномарку видели, какие-либо еще машины стояли?»

Иванов: «Больше не было».

Прокурор: «В момент, когда автомашина трогалась, находился ли в ней водитель?»

Иванов озадаченно: «Без водителя машина не поедет. Кто-то был».

Прокурор: «Вы его видели?»

Иванов: «Нет, машина была грязная. И потом у меня профессиональное чутье — я смотрю на номера».

Прокурор: «Во что были одеты люди, садившиеся в автомашину?»

Иванов: «Во что-то темное».

Прокурор: «Теперь поподробнее: что Вы увидели на месте происшествия?»

Иванов напряженно и осторожно: «Пара машин стояла разбитых. На дороге земля разбросана, как курям корм бросают. Люди мне говорят: в нас вот оттуда стреляли. Я близко к воронке не подходил, может что еще не разорвалось. Воронка глубиной сантиметров девяносто, до полутора метров. Шайбы разбросаны… ».

Квачков: «Кроме чутья, какие были у Вас основания выехать на происшествие за пределы зоны Вашей ответственности?»

Иванов бодро и бойко: «Я, как сотрудник милиции, могу пресекать противоправные действия на всей территории России».

Квачков: «Кем, когда и в каком документе 17 марта 2005 года зафиксировано сообщение о взрыве и обстреле кортежа Чубайса?»

Иванов: «Я не знаю, записал это дежурный в книгу или не записал».

Квачков: «В Ваши обязанности входит контроль за ведением документации?»

Иванов: «Входит».

Квачков: «А как часто обстреливают машины в зоне Вашей ответственности?»

Иванов: «Первый раз».

Квачков: «И Вы сочли этот эпизод незначительным и не внесли его в служебный журнал?»

Вопрос снят.

Квачков: «На каком расстоянии Вы заметили СААБ?»

Иванов: «На расстоянии от 70 до 90 метров».

Квачков: «И Вы смотрели на эту машину, двигаясь ей навстречу со скоростью 100–120 километров в час?»

Иванов не без гордости: «Я могу три минуты смотреть в одну сторону и в другую, и вижу все. Меня отец учил видеть все на триста шестьдесят градусов. Я глядел на машину и видел, как в нее садились люди и она двигалась».

Квачков: «Фрагмент номера Вы видели ясно? Вы же сами сказали, что машина была грязная?»

Иванов: «Я запомнил — либо 226, либо 626».

Квачков: «Когда давали в тот день показания, Вы уже знали номер машины СААБ?»

Иванов: «Да».

Квачков: «А почему не сообщили о нем следователю?»

Иванов, резко сбавив тон, бурчит: «Не помню».

Квачков: «После введения плана-перехвата машина СААБ могла пройти в обратном направлении в Москву?»

Иванов: «Могла».

Квачков: «Так почему ее не задержали?»

Иванов: «Не знаю».

Квачков: «Вы готовы участвовать в эксперименте — запрыгнуть в заднюю дверь тронувшегося с места СААБа?»

Иванов хмыкает: «Я что — плохо воспитан?»

Квачков: «Сколько человек было в Мицубиси, когда Вы ее встретили? »

Иванов: «Два, это точно. Может и больше ».

Ух, ты! У многих дух перехватило. Мне показалось в тот момент, что сторона Чубайса дружно побледнела. Еще бы!: и Моргунов, и Клочков, и Хлебников из машины сопровождения Чубайса, стоя на том же самом месте, где сейчас стоял подполковник Иванов, всего лишь несколько дней назад убеждали суд, что Моргунов на Мицубиси с места взрыва уехал один и никого, это все они подчеркивали особо, никого с места происшествия не вывозил, а Иванов без всяких сомнений, уверенно свидетельствует, что в Мицубиси было не менее двух человек, да еще и подчеркивает «это точно».

Квачков: «Люди, которые вышли к Вам из Мицубиси, они сообщили Вам номер лесовоза?»

Иванов изумленно: «В первый раз слышу!»

И снова все затаили дыхание, ведь Хлебников уверял суд, что Моргунов для того именно и уехал, бросив товарищей под обстрелом, чтобы немедля сообщить милиции номер загадочного лесовоза!

Адвокат Першин: «Через какое время после сообщения о стрельбе Вы оказались на месте происшествия?»

Иванов: «Через семь-десять минут».

Першин: «Вы один выехали?»

Иванов: «Один».

Першин: «А почему Вы выехали один на место, где идет стрельба?»

Иванов: «О том, что идет стрельба, я мог только догадываться, я сначала информацию просто проверял».

Першин: «Выходит, то, что шла стрельба — это только Ваши предположения?»

Судья снимает вопрос.

Подсудимый Миронов: «Вы сказали, что Мицубиси была прострелена. Повреждений лобового стекла не заметили?»

Иванов: «Не могу сказать, не врезалось в память».

Странная какая-то память бывшего майора: то фиксирует фрагмент номера за 100 метров на скорости в 120 километров, то в упор не видит растрескавшегося лобового стекла Мицубиси, выехавшего на него лоб в лоб.

Миронов: «Двух человек, которые вышли из Мицубиси, Вы можете описать?»

Иванов: «Люди и люди. Я не физиономист».

Миронов: «Пассажиры Мицубиси покинули автомашину?»

Видно было, как волнуется сторона обвинения. Это не прошло мимо внимания свидетеля. Он попытался выпутаться из щекотливой ситуации: «Я остановился, когда Мицубиси выехал мне прямо в лоб. Обычно от милиции бегут, а тут ко мне все кинулись. Я не понял — то ли это люди из Мицубиси, то ли не из Мицубиси».

Первый же свидетель обвинения с треском провалил показания потерпевших, и так не сводивших концы с концами. Но главное даже не это, а странное, ничем не оправданное появление майора Иванова в нужном месте и в нужное время — в зоне чужой ответственности, примчавшегося лично проверить информацию о стрельбе, полученную из так и не установленного ни следствием, ни судом источника. Попутно Иванов «совершенно случайно» приметил иномарку на обочине Минского шоссе и даже «на всякий случай» запомнил ее номер, и ухитрился по спецсвязи его кому-то выболтать, а майора кто-то подслушал и объявил план-перехват на СААБ… Не слишком ли много случайностей, заложивших следствию основу столь невиданного успеха, что уже через несколько часов после происшествия и машина известна, и сам подрывник установлен, брать которого прокуратура прибыла с огромной свитой журналистов и телекамер.

Нехорошая квартира (Заседание тринадцатое)

Представление о преступном мире большинство граждан России (которых, невесть почему, принято называть рядовыми гражданами, но именно из их среды выходят присяжные заседатели) черпает из телевизионных сериалов. Учитывая это, следователи с прокурорами, чтобы убедить заседателей, обвинительные заключения строят по канонам детективного жанра: преступный замысел, сговор преступной группы, слежка за объектом, нападение. Точно так же повела себя прокуратура и в деле о покушении на Чубайса. Вот строки обвинительного заключения: «При подготовке совершения преступления в феврале 2005 года участником организованной преступной группы Яшиным Р. П., представлявшимся в целях конспирации вымышленным именем Игорь, в срочном порядке была подыскана и снята квартира в пос. Жаворонки. Эта квартира использовалась членами организованной преступной группы в качестве временного места базирования, облегчавшего ведение наблюдения в непосредственной близости от места проживания Чубайса А. Б. в пос. Жаворонки, а также в качестве убежища».

Вскормленному на детективном кино воображению зрителя сразу предстает конспиративная квартира, куда, запутывая следы и наматывая круги дополнительных контрольных проверок «хвостов», со всеми предосторожностями прокрадываются злоумышленники по ночам, избегая любопытных глаз соседей. Здесь у них оружие, взрывчатка, маскхалаты, средства связи, само собой, бинокли, видеокамеры, фотоаппараты…

Когда прокурор в судебном заседании заявил о необходимости допросить хозяйку той самой конспиративной квартиры, а также ее подругу, зал суда застыл в напряженном ожидании, еще бы! впервые с начала судебного процесса, наконец-то, проглянуло нечто реальное, связывающее подсудимых с событиями на Митькинском шоссе. Свидетельницы пожилые, одной — 70, другой — 78 лет, что максимально гарантировало искренность их показаний.

Первой в зал суда вызвали Р. К. Филиппову, подругу хозяйки «нехорошей квартиры». Прокурор приступил к допросу: «При каких обстоятельствах и когда Вы познакомились с подсудимым Яшиным?»

Филиппова: «В феврале 2005 года этот мужчина пришел ко мне домой, представился Игорем и спросил, где можно снять квартиру».

Прокурор: «Как он выглядел?»

Филиппова: «В куртке, чисто выбритый, представительный, культурный. Подозрений не вызывал».

Прокурор: «Вы помогли ему снять квартиру?»

Филиппова: «Да, у моей подруги Валентины Александровны Гуриной муж умер, и она сдала Игорю квартиру».

Прокурор: «Игорь объяснял, для кого и на какой срок он хотел снять квартиру?»

Филиппова: «Он сказал, что где-то недалеко они будут работать, и ребятам надо поближе к работе жить. При нем я позвонила хозяйке квартиры, они договорились по телефону, и он приехал через дня два-три, чтобы отдать ей деньги».

Прокурор: «А далеко проживал Чубайс от дома Гуриной?»

Филиппова: «Недалеко, в десяти минутах ходьбы».

Прокурор: «Дорога, по которой Анатолий Борисович проезжал на работу, далеко?»

Филиппова: «Кортеж мимо дома ездит ».

Прокурор: «Дача Чубайса видна из окон квартиры Гуриной? »

Филиппова: «Нет, не видна. Она получается сзади дома ».

Прокурор: «Вам известно, в течение какого времени эти люди снимали квартиру?»

Филиппова: «С 17–19 февраля и, по-моему, в конце марта они уже съехали».

Прокурор: «Как Вы узнали, что они съехали?»

Филиппова: «Гурина мне позвонила, сказала, что не может до них дозвониться, чтобы уточнить, будут ли они снимать квартиру дальше. Сходи, — говорит, — узнай. Я зашла, открыла своим ключом. Никого в квартире не было. На диване белье было сложено. Съехали и все».

Подсудимый Миронов: «У Вас всегда был ключ от этой квартиры?»

Филиппова: «Всегда».

Миронов: «Вы имели возможность заходить туда в любое время?»

Филиппова: «В любое».

Миронов: «Замок постояльцы меняли?»

Филиппова: «Нет».

Зрители в зале суда разочарованы. Услышанное не вяжется с заявленной прокурором интригой. Если квартира конспиративная и там люди готовятся к преступлению, то почему так открыты для сторонних глаз, почему не боятся внезапного вторжения хозяйской подруги, у которой свой ключ от квартиры, а они даже не подумали сменить дверной замок, хотя известно, что женщины в таком возрасте, как никто другой, отличаются не только любопытством, но и излишней подозрительностью.

Подсудимый Яшин: «Скажите, когда я пришел к Вам, я вообще имел представление, где квартира Гуриной находится? »

Филиппова: «Нет, Вы не знали. Это я Вам адрес дала ».

Яшин: «Видели ли Вы в квартире оружие, боеприпасы, бинокли?»

Филиппова: «Нет!»

Адвокат Закалюжный: «Вы наблюдали сами, каким образом Чубайс выезжает с дачи?»

Филиппова оживилась, вспоминая: «Был момент. Мы с внучкой дорогу собирались переходить. Нас милиционер остановил. Движение было перекрыто. Машин никаких не пропускали, прохожих тоже. Тогда постоянно выставляли милицию и дорогу перекрывали. Мы стояли и смотрели: одна машина впереди, другая — сзади, в середине машина с мигалкой. Милиционер патрульный нас остановил, чтобы дать Чубайсу проехать. Вот только точно не знаю, был ли там Чубайс или не был ».

Закалюжный: «В каком году это было?»

Филиппова: «В 2004-м, точно до взрыва».

Подсудимый Найденов: «В Жаворонках знают, где живет Чубайс? »

Филиппова: «Да у нас все знают. Если б меня спросили, и я бы показала ».

Найденов: «Кроме Чубайса, там еще кто-нибудь из известных лиц проживает?»

Филиппова: «Только артисты, но они на кортежах не ездят».

Вместо сенсации одни сомнения. Если все жители Жаворонков знали, где проживает Чубайс, и каждый мог показать и рассказать, как и когда он каждый день выезжает, так чего там было месяц гурьбой торчать у окна, из которого дачи Чубайса вообще не видно? И если наличие Чубайса в кортеже невозможно определить даже стоя на тротуаре у бровки дороги, то что вообще можно разглядеть из окон четвертого этажа, глядя на проносящиеся внизу машины?

Еще одно очень важное свидетельство: Чубайс ездит кортежем из ТРЕХ машин, при этом гаишники перекрывают движение в Жаворонках. Следовательно, охранники Чубайса единодушно врали о том, что Чубайс отправляется на работу как простой смертный и без охраны? Но если свидетель обвинения Филиппова сказала правду, — а с какой стати, какой смысл ей врать, — тогда зачем 17 марта 2005 года при выезде кортежа была удалена вторая машина охраны и отсутствовали гаишники на дороге?

Когда вошла хозяйка квартиры В. А. Гурина, прокурор начал с того: «При каких обстоятельствах Вы познакомились с подсудимым Яшиным?»

Гурина: «В 2005 году в феврале он пришел к моей подруге Римме Филипповой и спросил, не знает ли она, где можно снять квартиру. У меня тогда муж умер, квартира была свободна, я в Москве живу. Она позвонила ко мне, передала ему трубку. Так мы и познакомились».

Прокурор: «Ключи Вы ему отдавали?»

Гурина: «Да. Два ключа. И приезжала сама все время. Раза по два в неделю, обычно после обеда, в любой день».

Прокурор: «Кого Вы там встречали?»

Гурина: «Там ребята были, лет двадцати-двадцати пяти. Смотрели телевизор, готовили еду. Кто-то отдыхал. Двое-трое их обычно было».

Прокурор: «Вам известно, когда они съехали?»

Гурина: «Нет, дверь открыла, позвала — нет никого».

Прокурор: «Вам известно, что в Жаворонках проживал Чубайс?»

Гурина: «Конечно, об этом всему миру известно».

Прокурор: «Дорога, по которой ездил Чубайс, где проходит?»

Гурина: «Рядом с домом, но всю дорогу из окна не видно, только кусочек».

Прокурор: «Вы лично не видели, как Чубайс выезжает на работу?»

Гурина: «Нет, я такого счастья не удостаивалась».

Прокурор: «Как Яшин объяснил, кто будет жить в квартире?»

Гурина: «Он сказал, что ребята будут жить. Мы, — говорит, — работаем на лесном участке, посменно».

Шугаев, адвокат Чубайса: «В квартире какие-то их вещи были?»

Гурина: «Две сумки были небольшие».

Шугаев: «Вы не спрашивали, что у них в этих сумках?»

Гурина удивленно разглядывает адвоката: «Вы как себе это представляете?»

Шугаев: «Как ребят звали?»

Гурина: «Два Алексея, Егор, Игорь…».

Шугаев: «О чем говорили?»

Гурина: «О детях, у кого-то из них дети были».

Шугаев: «Вы предупреждали о своем приезде?»

Гурина: «Нет, приезжала неожиданно».

Яшин: «Видели ли Вы в своей квартире оружие, боеприпасы, средства наблюдения, бинокли, кинокамеры?»

Гурина изумленно: «Нет, не видела».

Яшин: «Вы заходили в квартиру после взрыва?»

Гурина: «Да, в тот самый день. Я приехала, ребята смотрели новости по телевизору. Я им сказала: кто-то взялся за дело, а до конца доводить не умеет».

Разулыбался весь зал, даже адвокаты, как с одной, так и с другой стороны. Даже судья усмехнулась. Прокурор спрятал улыбку между листами уголовного дела. Бедный Чубайс! — вот истинная цена его популярности в народе.

Судья поспешила реабилитироваться за свою усмешку и строго вопросила: «Как же Вы посчитали возможным сдать квартиру незнакомому человеку, даже не спросив его документов?»

Гурина нимало не смутившись: «А у меня там брать нечего!»

Судья: «Как же Вы могли зайти в квартиру с неизвестным человеком?»

Гурина отважно: «А я и сейчас зайду».

Судья: «Вы не спрашивали, зачем Яшину квартира в Жаворонках?»

Гурина рассудительно: «Зачем я буду спрашивать? Это же неприлично! У каждого свое дело».

Судья: «Если квартира снималась для ребят, которые работали, то почему они днем находились дома?»

Гурина: «Сказали, что работают по очереди. Меняются, пилят лес. А один из них постоянно был дома, еду готовил».

Судья: «Можно их было принять за рабочих?»

Гурина оскорбилась за весь рабочий класс: «А чем это рабочий человек от других людей отличается?! Если у кого с деньгами плохо, вот и работает, почему бы нет».

Судья уточняет: «Рабочая одежда у них была?»

«Я не проверяла», — все еще недовольная классовым высокомерием судьи бурчит старушка.

Судья: «Вы не спрашивали того, который постоянно был в квартире и готовил пищу, на сколько человек он готовит?»

«Ну, неприлично же это спрашивать!», — Гурина назидательно повышает голос и с неприязнью смотрит на судью.

Впереди самое главное и сенсационное. Прокурор озвучивает допрос Гуриной на следствии: «Мы договорились о встрече с Игорем на следующий день и встретились с ним около 12 часов в квартире. Игорь приехал на встречу в белом автомобиле, модель которого я не знаю, однако я запомнила фрагмент гос. номера автомобиля «443», не один, а с мужчиной, представившимся Егором. Игорь — мужчина в возрасте 35–40 лет, рост 180–185 см, круглое лицо, темные волосы, плотного телосложения, без особых примет. Егор — возраст 20–25 лет, рост 175–180 см, волосы темные, плотного телосложения, спортивного типа. Мы договорились с Игорем о сдаче квартиры за 300 долларов США. Игорь по моей просьбе отдал 200 долларов и 100 долларов рублями. Я отдала ключи от квартиры Егору, после чего Игорь вместе с водителем подвез меня до станции Жаворонки, и я уехала в Москву».

Явные противоречия в показаниях выпирали, как забродившее тесто из квашни. Принялись выяснять их причину.

Прокурор: «В показаниях Вы говорите, что машина, на которой Вас подвозил Игорь, была белая, госномер 443, а на суде — что эта машина была серая. Так какая она была?»

Гурина разводит руками: «Светловатая она была».

Прокурор: «Вы упомянули Егора в показаниях. Это кто?»

Гурина: «Ну, тот, который еду готовил».

Прокурор: «А водителя машины Вы рассмотрели?»

Гурина: «Нет».

Прокурор, осторожно намекая на внешность подсудимого Миронова, спрашивает: «Водитель был в очках или без очков?»

Гурина: «Не могу сказать».

Адвокат Чубайса, уже без намеков показывая рукой на Ивана Миронова, чья «Хонда», по версии следствия, была той самой автомашиной, что подвозила квартирную хозяйку, и номер она имела 443: «В ком из присутствующих здесь Вы узнаете водителя?»

Гурина категорично: «Ни в ком».

Михалкина, адвокат Миронова: «Вы автомашину с номером 443 хорошо запомнили? Опишите ее».

Гурина поджала губы: «Я в машинах не разбираюсь».

Михалкина: «Егор и водитель автомашины — это одно лицо?»

Гурина: «Нет».

Михалкина: «Посмотрите на моего подзащитного. Он похож на Егора?»

Гурина вглядывается в Миронова: «Думаю, нет».

Миронов: «В протоколе Вашего допроса есть фраза: «Я запомнила только фрагмент гос. номера 443». Это Ваши слова?»

Гурина молчит. «Фрагмент гос. номера» — явно не из ее лексикона.

Михалкина: «Вы подтверждаете свои показания в части: «Ключи от квартиры я отдала Егору, после чего Игорь вместе с водителем подвез меня до станции Жаворонки, и я уехала в Москву»?»

Гурина взрывается: «Да не говорила я этого! Когда я ехала на машине, откуда я тогда Егора знала! Ключи я отдавала Игорю. Один он был!»

Подсудимый Квачков: «Скажите, пожалуйста, Егор — это водитель или нет?»

Гурина возмущенно: «Нет! Ехал шофер, я его не знаю. Кроме Яшина я вообще там никого не видела и ключи я отдавала ему!»

Подсудимый Найденов: «Скажите, пожалуйста, текст протокола Ваших показаний на следствии — это действительно Ваши слова?»

Судья снимает вопрос, наставляя присяжных: «Оставьте без внимания слова Найденова. Это намек на то, что протокол допроса написан следователем».

Миронов: «Вы подтверждаете свои показания в части: «Мы договорились с Игорем о сдаче квартиры, после чего я отдала ключи от квартиры Егору»?

Старушка Гурина в гневе: «Я ключи отдала Яшину. Чего крутят-вертят!? Я никакого Егора не видела!»

Судья: «Вы говорили, что Игорь приехал на белой автомашине с мужчиной, который представился Егором. Далее описывается его внешний вид».

Гурина тяжко вздыхает: «Я не говорила, что он приехал с Егором. Ни о каком Егоре вообще не было разговора. Я вообще не знала сначала, что Игорь приехал, а не пришел. Это потом мы спустились, и я спросила, подвезет ли меня Игорь».

Судья, поняв, что свидетельница камня на камне не оставляет от своих показаний на следствии, ради которых обвинение заявило ее свидетелем, возмущается: «Почему же Вы согласились с таким протоколом допроса?»

Гурина: «Да черти чего! Не было никакого Егора! И водителя я не рассмотрела толком. Мне пять-семь минут ехать до станции, когда смотреть-то было!»

Чего же добилось обвинение, выставив на суде двух старушек, которые, по мнению прокурора, должны были закрепить своими показаниями правоту обвинительного заключения о тщательной подготовке подсудимыми покушения? Свидетели не только не подтвердили выводы следствия, наоборот, они показали на суде, как фабриковалось дело, когда воспользовавшись возрастом и слабым зрением бабушек, следователь вплел в их показания то, что необходимо было следствию. Явная фальсификация!

«Я думал, что это розыгрыш» (Заседание четырнадцатое)

В суде — новый свидетель. Его не допрашивали ни на следствии, ни в прежних коллегиях присяжных. Хотя он, безусловно, того заслуживал, ведь это тот самый Швец, который в мартовские дни 2005 года возглавлял ЧОП «Вымпел-ТН», охранявший Чубайса. Тот самый Швец, который скомандовал звонившему ему под обстрелом Моргунову: «Не стрелять!», обрекая своих подчиненных пасть без сопротивления на поле брани. И вот теперь Сергей Константинович Швец стоял перед присяжными: «Утром в девять — начале десятого мне позвонил Моргунов Сергей и сказал, что их обстреливают на трассе из автоматического оружия. Он сказал: нападавшие уходят в сторону Минского шоссе, а мы укрылись за машиной. После этого я позвонил в Службу безопасности РАО «ЕЭС», поставил в известность их руководителя и в дальнейшем они предприняли собственные действия».

Прокурор: «Выдавалось ли вашим сотрудникам какое-либо оружие?»

Швец: «Пистолет Макарова — один на экипаж, согласно закону об охранных предприятиях. Да и зачем вооружать всех, у моих подчиненных цели и задачи совсем другие стояли».

Прокурор: «Какое отношение имел Ваш ЧОП к РАО «ЕЭС России»?

Швец: «У нас была функция охраны объектов, исследование трассы перед проездом охраняемого лица — нет ли взрывных устройств или еще чего подозрительного. Задачи сопровождения или охраны Чубайса на нас не возлагалось».

Прокурор: «Бывали случаи, когда Ваши сотрудники обнаруживали нежелательные объекты?»

Швец: «Бывали. Ну, брошенная машина стоит вся в снегу. Разыскивали и находили хозяина. Но, в основном, ничего не выявляли».

Шугаев: «Когда Вам Моргунов позвонил с места происшествия, Вы по телефону какие-либо звуки типа выстрелов слышали?»

Швец: «Я сперва подумал, что это розыгрыш. Как-то по-человечески растерялся. Это шутка? — спрашиваю Моргунова. — Нет, — он говорит, — нас обстреливают, надо перекрыть трассу, так как нападающие уходят в сторону Минского шоссе».

Подсудимый Квачков: «Гражданин Швец, Вы подписывали договор об охране Чубайса и его имущества?»

Швец утвердительно кивает: «Да».

Квачков: «В перечень услуг, оказываемых ЧОПом, входил пункт «защита жизни и здоровья охраняемого лица»?

Швец снова кивает, но уже не так энергично, а добавляет и вовсе неожиданное: «Мы подписывали это в договоре, но потом от этого ушли».

Квачков: «В договоре были обязательства обеспечить Чубайсу вооруженную охрану из трех человек?»

Швец с извиняющейся улыбкой: «В договоре можно все написать, но это же было невозможно по закону».

Квачков: «Если договором предусматривалось выделение охраняемому лицу трех вооруженных охранников, что послужило основанием для отмены этого пункта?»

Швец нервно затоптался: «У нас не было такого количества оружия. По закону об оружии мы имели всего один ствол на четверых».

Квачков настаивает: «Если Вы подписали договор о трех вооруженных охранниках для такого человека как Чубайс, то почему не выполняли его? Это было связано с отсутствием средств?»

Швец стоит на своем: «У меня не было столько стволов».

Квачков: «Тогда зачем договор подписывали?»

Швец просто взмолился: «На перспективу подписывали! Ну, записали мы три пистолета в договоре. Но договор этот не выполняли же!»

Квачков в ответ почти что примеряя мантию судьи: «Почему, — изрекает грозно, — подписав договор, Вы не выполняли свои обязанности?»

Судья, словно почувствовав, что мантия сползает с ее плеч, вопрос снимает. Но не тут-то было, Квачков уже вошел в образ: «Чем было вызвано то, что Вы не выполняли свои прямые обязанности по договору?»

Швец, заслышав начальственные нотки, насторожился, заметно вытянулся, чеканит: «Мы закупили транспорт, охрану объекта мы закрыли…».

Квачков: «А для чего охраннику выдавался пистолет?»

Швец: «Охранники возили документы, материальные ценности. И потом пистолет был нужен им для собственной безопасности, все-таки домой поздно ночью возвращаются».

Последнее ошеломило даже неприхотливых адвокатов Чубайса. Выдавать охраннику пистолет для того, чтобы не страшно было возвращаться домой по ночам, — такого в истории охраны еще не бывало.

Квачков уточняет: «Пистолет выдавался охранникам для стрельбы или просто так?»

Швец возмущен непонятливостью подсудимого: «Ни для какой стрельбы он не выдавался. Положен пистолет — охранник его получал».

Адвокат Першин: «Почему Вы брали на себя обязательства, которые не могли выполнять?»

Швец ухмыльнулся: «Заработать хотел».

Першин: «Зачем Вы запретили Моргунову стрелять в ответ на автоматный обстрел?»

Швец бойко: «Против автоматического оружия нельзя применять пистолет. Если бы они отстреливались, их бы подошли и добили. А так — не тронули и ушли».

Першин: «Значит, Вы запретили охранникам применять оружие?»

Швец завел глаза под потолок: «Я не помню».

Першин: «Вы сказали, что охранники проверяли, нет ли на трассе взрывных устройств. А как можно обнаружить на трассе взрывное устройство, растяжку, например, или фугас?»

«Визуально», — не моргнул глазом Швец.

Допрос перерастает в матч по настольному теннису: шарики вопросов мгновенно отлетают от генерального директора ЧОПа ответами, один круче другого.

Першин: «Теоретически Вы рассматривали вопрос о возможном нападении на Чубайса?»

Швец: «А как я его мог охранять?»

Першин: «Каковы были действия охраны в случае нападения на Чубайса?»

Швец: «А мы не охраняли Чубайса. Мы трассу проверяли».

Першин: «В каком документе отражены действия охранников в случае нападения на Чубайса?»

Швец: «Не было у нас таких документов».

Подсудимый Миронов: «Когда Моргунов звонил Вам с места происшествия, он что-либо говорил о БМВ, на котором предположительно уехал Чубайс?»

Швец: «Нет, не упоминал. Когда Моргунов позвонил, я думал, что это шутка. Моргунов только сказал, что по ним из леса ведется стрельба».

Миронов: «А как Вы координировались со Службой безопасности РАО «ЕЭС»?»

Швец: «Мы с ними особо не контактировали. Они сами по себе, мы сами по себе».

Миронов: «Но с кем-то Вы все-таки общались из Службы безопасности РАО «ЕЭС»?»

Швец нехотя: «С Камышниковым Александром Петровичем».

Миронов: «По ситуации 17 марта 2005 года Вами проводился «разбор полетов»?»

Швец смущенно бубнит: «Нет. Я сам был в шоковом состоянии, сотрудники были в шоковом состоянии».

Миронов: «После имитации покушения на Чубайса какие премиальные были выплачены охранникам со стороны РАО «ЕЭС»?»

Швец испуганно: «Какие премиальные?! Спасибо, что живы остались!»

Подсудимый Яшин: «Вам Моргунов по телефону говорил про стрельбу. А про взрыв Вы когда узнали?»

Швец: «Про взрыв — позже. Может, через полчаса, может, через час. Меня же на место происшествия не пропускали, все было перекрыто».

Подсудимый Найденов: «Вам дальнейшая судьба БМВ и Мицубиси-Ланцер известна?»

Швец: «Про БМВ не знаю. Мицубиси-Ланцер около года стоял под следствием как вещдок, его не разрешали двигать. Потом нам стало не хватать машин. Мы написали письмо в Генеральную прокуратуру, нам ее отдали, мы выставили ее на продажу, оценили и продали».

Котеночкина, адвокат Найденова: «Вы выполнили просьбу Моргунова перекрыть трассу?»

Швец: «Нет. Я позвонил в Службу безопасности РАО Камышникову и попросил его принять меры».

Котеночкина: «А почему Вы напрямую в милицию не позвонили?»

Швец: «Это не мои обязанности».

Котеночкина: «Но почему Вы все же позвонили не в милицию, а в Службу безопасности РАО, ведь обстреливали не Чубайса, а ваших охранников?»

Швец громко вздыхает: «Это была моя человеческая слабость…».

Бывший офицер ФСБ готов был представляться клоуном, недоумком, трусом, кем угодно, лишь бы не проговориться о чем-то очень сокровенном.

«Спасибо, что живы остались!» (Заседание пятнадцатое)

Пятнадцатое заседание суда было кратким по причине неявки одного из адвокатов. Судья распрощалась с присяжными до понедельника. А у нас появилась возможность вернуться к событиям предыдущего заседания.

Всех присутствующих поразило тогда, как испуганно вскрикнул вдруг директор ЧОП Швец на вопрос: «Какие премиальные выплачены охранникам со стороны РАО «ЕЭС»?»: «Какие премиальные?! Спасибо, что живы остались!»

Странно, что РАО «ЕЭС России» никак не отблагодарило жертвовавших собой охранников, вот уже пять лет, по их свидетельствам, пребывавших в сильнейшем психологическом шоке. Но вырвавшееся откровение Швеца: «Спасибо, что живы остались!» зловещим отсветом легло на странную скоропостижную смерть Кутейникова, охранника из второго экипажа, существование которого выявилось лишь на этом суде.

В зал вошел необычайно бледный и очень худой человек — Ларюшин Анатолий Александрович. Лицо его говорило не столько о физическом, сколько о нервном истощении. Допрашивали его осторожно, очень бережно, как смертельно напуганного человека.

Прокурор: «Вы работали 17 марта 2005 года?»

Ларюшин: «Да».

Прокурор: «Что и откуда Вам известно о подрыве на Митькинском шоссе в этот день?»

Ларюшин: «От моих товарищей Моргунова, Клочкова, Хлебникова».

Прокурор: «Где Вы в это время находились?»

Ларюшин: «У РАО «ЕЭС» вместе с Кутейниковым».

Прокурор: «Как была организована ваша работа?»

Ларюшин: «Одна бригада сопровождения провожала машину Чубайса, а другая встречала у РАО «ЕЭС».

Прокурор: «Каковы были ваши задачи?»

Ларюшин: «Осмотр трассы, осмотр окружения, подозрительных предметов, автомашин, людей».

Прокурор: «Расскажите, что Вы видели 10 марта на станции Жаворонки?»

Ларюшин: «Это было утром. Мы приехали. От старшего смены Моргунова получили приказ обратить внимание на людей, стоявших на стоянке у станции. Посмотрели. Да, есть. Сказали: мы тоже видим. А потом группа села в машины и поехала».

Прокурор: «Марки автомашин Вы запомнили?»

Ларюшин: «СААБ темно-синего цвета и Хонда коричневого или серого цвета».

Прокурор: «А чем привлекла ваше внимание группа людей?»

Ларюшин пожал плечами: «Это наша работа — отслеживать группы людей в машинах, не в машинах».

К допросу приступила защита и сенсационные новости не замедлили посыпаться одна за другой.

Подсудимый Квачков: «Когда Вы узнали, что на Митькинском шоссе был взрыв?»

Ларюшин, не задумываясь: «Кутейникову кто-то позвонил. Но мы остались в РАО, так как Чубайс все равно направлялся на работу». И это следом за только что сказанным им прокурору, что о взрыве он узнал от Клочкова, Моргунова, Хлебникова!

Квачков: «В Ваши обязанности входило оказание помощи Чубайсу в чрезвычайных ситуациях?»

Ларюшин: «Да. Если мы находились рядом».

Квачков: «Ваше местопребывание в РАО «ЕЭС» в тот момент было вызвано отсутствием команды оказать помощь Чубайсу?»

Ларюшин с готовностью закивал: «Команды не было».

Но почему? Почему не последовала команда на выдвижение второй машины охраны? Кто и почему избегал лишних глаз?

Адвокат Першин: «Вы часто прибываете двумя экипажами к дому Чубайса?»

Ларюшин: «Всегда. Один экипаж осматривает место жительства, другой осматривает трассу».

Першин: «Откуда Вы знаете, по какому маршруту будет двигаться Чубайс?»

Ларюшин: «От смены, которая работала накануне».

Еще одна новость! Оказывается, маршрут движения Чубайса известен заранее, с вечера, и передается по смене, что предыдущие охранники-потерпевшие всячески отрицали.

Адвокат Михалкина: «Вы видели БМВ Чубайса? Опишите его».

Ларюшин: «Ну, бронированный, цвет черный, номера не помню, у него много номеров сменилось».

Михалкина тут же: «Сколько и какие номера сменились у БМВ Чубайса?»

Ларюшин понял, что вляпался, и растерянно мычит что-то нечленораздельное, на диктофоне не разобрать. Сторона обвинения многоголосо протестует против вопроса, судья его снимает.

Подсудимый Миронов: «С учетом того, что правительственный номер закрепляется не за автомашиной, а за ответственным лицом, сколько у Чубайса было правительственных номеров?»

Ларюшин уже успел осознать допущенный промах, выпутывается: «Один».

Миронов: «И Вы не помните буквы и цифры одного-единственного номера?»

Ларюшин упорно: «Не помню».

Подсудимый Яшин: «17 марта 2005 года ваш экипаж убывал на эвакуацию Чубайса?»

Ларюшин с мольбой в голосе: «Нет, мы были в РАО».

Яшин: «А самого Чубайса 17 марта видели?»

Ларюшин: «Нет!»

Адвокат Закалюжный: «17 марта 2005 года Вы видели поврежденный автомобиль Чубайса?»

Ларюшин нехотя и тихо: «Видел».

Закалюжный: «В какое время и в каком месте?»

Ларюшин: «В гараже, а в какой день — не могу сказать».

Закалюжный: «Стекла машины Чубайса были затонированные?»

Ларюшин: «Да».

Закалюжный: «Людей через них видно?»

Ларюшин: «Нет».

Закалюжный: «Почему же Вы считаете, что на этой машине передвигался именно Чубайс?»

Ларюшин с непонятной дрожью в голосе: «Номера — его, машина — его. Может, он вышел, конечно, и она одна поехала. Но об этом никто и знать не будет».

Найденов, подсудимый: «Вы кого-либо из подсудимых 10 марта 2005 года на станции Жаворонки видели?»

Ларюшин: «Нет, не видел».

Найденов: «Навыки обращения с огнестрельным оружием у Вас есть?»

Ларюшин осторожно, крадучись: «Служил, стрелял, но не воевал».

Найденов: «Навыки взрывного дела имеете?»

Ларюшин испуганно: «Нет-нет».

В допрос по второму кругу вновь вступает обвинение.

Шугаев: «Правда ли, что Вам преподавали азы взрывного дела?»

Ларюшин кивает: «Да».

Шугаев: «И в чем же эти азы? Как закладывать фугас или как его обезвреживать?»

Ларюшин: «И то, и это!»

До чего техника дошла (Заседание шестнадцатое)

Прокурор Каверин, как всегда отутюженный и подтянутый доложил судье Пантелеевой о своих планах на текущее заседание суда: «Прошу исследовать информацию системы «Поток», которая снята с Голицынского поста ГАИ. Прошу выслушать специалиста Комарова Сергея Владимировича, старшего прокурора-криминалиста Главного управления Следственного комитета при Генеральной прокуратуре РФ».

Как только похожий на мальчика-переростка прокурор-криминалист Комаров появился в зале, адвокат Руслан Закалюжный спросил его: «Вы обладаете специальными познаниями в области системы «Поток»?

Комаров удивленно: «Это такая же программа, как и все компьютерные программы».

Закалюжный: «У Вас есть техническое образование?»

Комаров: «Нет, только юридическое».

Закалюжный: «Так Вы специально изучали систему «Поток»?

Комаров пожимает плечами: «Нет».

Закалюжный судье: «У меня заявление о недопустимости допроса перед присяжными данного специалиста, так как он не обладает специальными познаниями в области системы «Поток». Это человек с юридическим образованием, он не имеет технического образования».

Судья отметает резонные возражения адвоката: «Прокурор представляет прокурора-криминалиста не для допроса, а для воспроизводства записи системы «Поток».

Но Закалюжный стоит на своем: «Я заявляю отвод специалисту на основании статей 70 и 71 УПК. Данный специалист находится в служебной зависимости от Генеральной прокуратуры, и он засвидетельствовал свою некомпетентность».

Судья между тем вскрывает объемистый конверт, извлекает из него два компьютерных диска, обращается к Комарову: «Содержание дисков Вы сможете воспроизвести и на какой аппаратуре?»

Комаров с готовностью: «У меня с собой компьютер».

Адвокат Оксана Михалкина убеждает судью: «Специалист не является лицом компетентным, и допуск некомпетентного лица к вещественным доказательствам несет угрозу их уничтожения или изменения».

Пантелеева усмехается: «Вы так боитесь, что уничтожатся доказательства обвинения?» и отказывает защите в отводе специалиста Комарова.

«Прошу признать данное вещественное доказательство недопустимым, поскольку имело место несанкционированное вскрытие файла на диске вне процессуальных действий», — заявляет Квачков.

«Предоставьте доказательства», — требует судья.

«Чтобы предъявить доказательства, — отвечает ей защитник Квачкова Першин, — надо вскрыть диск без присяжных, посмотреть его свойства, дату его изменения и станет ясно, был ли он несанкционированно вскрыт». Но ходатайство Квачкова безапелляционно отклоняется судьей.

Тут не выдерживает Роберт Яшин: «22 марта 2005 года диски с записью системы «Поток» были изъяты, 18 мая того же года эти диски были исследованы, о чем существуют документальные свидетельства. Но 30 марта 2005 года эти диски были несанкционированно вскрыты, информация в них была скопирована и изменена. Это установлено на суде, в котором нас оправдали присяжные. Почему Вы не хотите слышать аргументы защиты, Ваша честь?»

В ответ угроза: «Суд предупреждает Яшина о некорректном отношении к суду».

Яшин: «Вы нарушаете мои права на защиту!»

«Самое неприятное, Ваша честь, — четко проговаривает свои аргументы Иван Миронов, — что мы даже не знаем, какие данные были изменены при несанкционированном вскрытии файла — время? номера машин? дата их прохождения через пост ГАИ? Но ведь изменения были, это доказанный в предыдущем суде факт!»

«В опечатанные вещественные доказательства, — настаивает на том же Александр Найденов, — несанкционированно проник некто. В результате чего в записи файла появились «дырки» за период 16 марта. Запись показывает, что тогда в течение 40 минут по Минскому шоссе вообще ничего не ездило, хотя этого быть не может!»

Судья равнодушно внимает яростным доводам защиты и признает диски допустимым доказательством. Входят присяжные заседатели, Комаров открывает свой ноутбук, вставляет диски в дисковод, копирует их на жесткий диск. У системы запросили данные по машине Квачкова СААБ и по машине Миронова Хонда за 10, 14 и 17 мая 2005 года. Чудо техники выдало, что автомашина Квачкова СААБ зафиксирована лишь однажды, а именно 17 марта 2005 года при въезде и выезде в Москву. Автомашина Миронова Хонда вообще не появлялась ни разу на этой дороге ни в один из запрошенных дней. Фотография СААБа, зафиксированная системой «Поток» 17 марта, красовалась на экране компьютера, присяжных просили внимательно ее рассмотреть. Этим воспользовалась защита.

«Прошу обратить внимание присяжных, — воззвал к народным судьям Квачков, — что номера автомашины СААБ читаются ясно, никакой грязи на них нет».

Действительно, номера смотрелись как свежевымытые, и если верить фотографии, то свидетель-гаишник Иванов бессовестно врал, когда утверждал, что машина была в грязи.

Квачков успевает задать Комарову самый важный вопрос: «Откройте свойства файла с записью системы «Поток». Когда был создан этот файл?»

Комаров: «Файл создан и изменен 30 марта 2005 года».

Вот и прозвучала четко, внятно дата несанкционированного внедрения в файл, которую так не хотел обнародовать прокурор, и о которой так пеклась защита.

Квачков немедленно повторяет сказанное Комаровым: «Прошу обратить внимание присяжных: файл создан и изменен 30 марта 2005 года!»

Судья спохватывается: «Уважаемые присяжные заседатели, оставьте без внимания этот выкрик Квачкова. С файлом работали, его открывали в этот день. Ну и что?»

Миронов тут же обращается к Комарову: «Скажите, пожалуйста, а сфальсифицировать данные видеоряда системы «Поток» можно?»

Прокурор-криминалист Комаров с честным видом развел руками: «Мне это неизвестно».

Оказалось, что с честным ответом он поспешил. Судья снимает вопрос Миронова.

Миронов не успокаивается: «Какая компания устанавливала и обслуживала систему «Поток»?

Судья снимает и этот вопрос, как не относящийся к делу.

Миронов настойчиво: «В свете ареста главы «Строймонтажсервиса», который фальсифицировал информацию по видео-потоку в Москве…».

Судья его резко перебивает и спешно выводит присяжных из зала, чтобы они ничего не услышали про фальсификаторов из скандальной фирмы, прогремевшей на всю страну неделю назад…

Миронов возмущен, что очень важный для дела вопрос ему не дали даже закончить. Судья возмущена не меньше: «Миронов, имейте уважение если не к суду, то к вашим соуч… собут… ну, к вашим товарищам!»

Таким образом судья установила товарищеский статус подсудимых, но не установленным остался вопрос, что хотело доказать обвинение, предоставляя запись системы «Поток»? Что Квачков 17 марта ездил по этой дороге? Так в той стороне его дача. Что Миронов по этой дороге не ездил с 4 по 19 марта? Так у него там дачи нет. О чем вообще может свидетельствовать проезд автомобиля по дороге, где ежедневно взад и вперед снуют десятки тысяч автомобилей? Но, главное, в суде засвидетельствовано, что техника дошла у нас до таких технических высот, что ее можно «поправить», если она что не так запишет, внести, так сказать, «корректировку» в случае ее расхождения с исходным сценарием события.

Прокурор показал фокус. С патронами (Заседание семнадцатое)

Судья Пантелеева возвестила: «Сейчас, уважаемые присяжные заседатели, будут оглашены протоколы исследования гаража В. В. Квачкова от 17 марта 2005 года. Исследование проводилось с 22.00 до 23.40». Прокурор откашлялся: «Гараж грязно-желтого цвета, закрыт на замок. Гараж вскрывается. Там слева два деревянных ящика, установлены друг на друга. В ящиках находятся различные электрические лампочки, мотки проводов, антенны. Макет автомата АК-74 и магазин к нему. Пластиковая канистра зеленого цвета. Внутри нее патроны в количестве 805 штук. Далее у стены лыжи, ящик с дозиметром и подрывная машинка. Далее ящик, в нем полиэтиленовый пакет, в пакете поясная кобура коричневого цвета, внутри нее пистолет ПСМ. При нем два магазина. Кроме этого в материю завернуты сорок патронов к пистолету. Тут же патроны калибра 5.45 в количестве 5 штук. Далее среди ящиков находятся три черных бронежилета, две автомобильные покрышки и велосипед. Все объекты упакованы раздельно и опечатаны».

Присяжные заседатели внимательно изучают фотографии велосипеда и лыж на фоне бронежилетов и ящиков. А прокурор дает отмашку специально прикомандированным к боеприпасам посланцам из Генеральной прокуратуры — те вносят в зал огнестрельный груз.

Прокурор извлекает: «Магазин к автомату, черного цвета. 26 патронов образца 1943 года. Среди патронов есть пули, с кончиком, окрашенным в зеленый цвет, а другие — с красным кончиком. Вы знаете, для чего они?»

«Нет», — раздается робкий женский голос со скамьи присяжных.

«Зеленые пули — трассирующие», — начинает поучать прокурор, и тут до подсудимых доходит, что за цирк устроил прокурор с вещественными доказательствами.

«Прокурор перепутал! — поднял тревогу Роберт Яшин. — Это патроны не из гаража! Патроны, которые сейчас предъявляет прокурор, они с места происшествия! С Митькинского шоссе! Не из гаража!»

Прокурор ни мало не смутившись: «А я и не говорил, что это патроны из гаража».

Квачков возмущенно: «Прокурор только что показал присяжным патроны и магазин, найденные на Митькинском шоссе. Прокурор напрямую связал этот магазин с моим гаражом. Это неправомерно. Ваша честь, разъясните присяжным, что эти патроны не из моего гаража!»

Прокурор: «Это только Вы так утверждаете!»

Квачков с Яшиным поднимаются разом: «Как только мы?! Это мошенничество!»

Судья немедленно выводит присяжных заседателей из зала и начинает воспитывать Квачкова: «Подсудимый Квачков, Вы предупреждаетесь…».

Квачков: «Ваша честь, прокурор лжет. Какие мои должны быть действия? Соглашаться с фальсификацией?..».

Судья: «Квачков, Вы оскорбляете прокурора! Вы не обучены вежливости!» Израсходовав педагогические упреки, судья принимается разбираться в протоколах и экспертизах. Минут двадцать проходит в томительной тишине. Прокурор Каверин встает с заявлением: «Ваша честь, только что в присутствии присяжных заседателей Квачков назвал государственного обвинителя жуликом. Прошу удалить Квачкова до окончания судебных прений!»

Во исполнение распоряжения прокурора судья Пантелеева удаляет Квачкова из зала, возвращает присяжных и обращается к ним: «Суд доводит до присяжных заседателей, что Квачков удален из зала за оскорбление прокурора, которое Вы все слышали. Суд разъясняет присяжным заседателям, что для обозрения Вам представлены боеприпасы, которые изъяты в ходе расследования дела. Протокол осмотра места происшествия был оглашен ранее. Сегодня был оглашен протокол осмотра гаража Квачкова. А что и где изъято, вы должны сами запоминать из протоколов».

Можно посочувствовать присяжным. Упомнить вереницы цифр и букв, означающих годы выпуска, заводы-производители на маркировке патронов, найденных на месте происшествия и отличить их от патронов, найденных в гараже, — неподъемно. Прокурор тем временем перебирает патроны из гаражной канистры, звенит ими, как нищий собранной мелочью. Патронов, согласно описи, оказалось не 805, а 739.

«Объясните людям, куда остальные патроны делись», — попросил прокурора адвокат Першин.

«Откуда я знаю, куда они делись», — отмахнулся прокурор Каверин.

Судья Пантелеева начеку: «Адвокат Першин, Вам прекрасно известно, куда делись патроны».

Першин: «Так если прокурор не знает, откуда мне знать. Я только прошу присяжным объяснить».

Судьба пропавших патронов остается неизвестной.

Свидетель обвинения: «Я не увидел на машине Чубайса никаких повреждений» (Заседание восемнадцатое)

Есть такое слово в русском языке — очевидец, тот, кто воочию, своими глазами видел случившееся. В деле о покушении на Чубайса таких очевидцев — видевших собственными глазами взрыв на Митькинском шоссе — крайне мало, но и те, как говорится, люди свои, — охранники, водители, то бишь домашняя челядь председателя РАО «ЕЭС», вскормленная в духе служения хозяину.

Лишь два сторонних человека оказались очевидцами взрыва — братья Вербицкие. Правда, один из братьев, признанный потерпевшим из-за повреждения взрывом его машины, и уже дававший показания в суде, за счет этой всемогущей и богатой компании отремонтировал свою автомашину. Зато второй брат — Владимир Ярославович — оказался действительно независимым от Чубайса в самом полном смысле этого слова. Вот он-то на очередном заседании суда и представил вниманию присяжных заседателей в важнейших деталях картину взрыва, резко отличающуюся от описаний других, уже выступивших в суде свидетелей.

Допрос Владимира Вербицкого начал прокурор: «Расскажите о событии 17 марта 2005 года, свидетелем которого Вы стали».

Вл. Вербицкий: «В районе девяти часов, может быть, пятнадцать минут десятого, мы с братом двумя машинами выехали из поселка Горки-2, где работали, в Щербинку. Проехав переезд в Жаворонках, выехали на Митькинское шоссе. Проехали километра полтора-два. Ехали друг за другом на расстоянии длины кузова. Я в зеркало заднего вида увидел пытающийся нас обогнать кортеж: автомашина со спецсигналами и сопровождающая ее машина без сигналов. В этот момент по ходу нашего движения и раздался хлопок, взрыв. Я и видел, и слышал взрыв. Интуитивно я сбросил скорость, мы с братом остановились, вышли. Когда я подошел к машине брата, раздались выстрелы. Я пригнулся, спрятался за машину, присел на корточки, так, согнувшись, и добрался до своей машины. Сразу поехали, отъехали метров пятьсот, остановились, осмотрели повреждения на машине брата. Я увидел, что автомашина Мицубиси, следовавшая за машиной со спецсигналами, тоже остановилась. За ней, у колеса, был человек, минут десять он не подавал признаков жизни. Я пошел было к нему на помощь, но он зашевелился, и я вернулся к своей машине. В течение получаса подъехал экипаж ДПС, потом прилетел вертолет. Нас допросили, и часов в пять вечера отпустили».

Прокурор: «Что Вы ощутили?»

Вл. Вербицкий: «Звук, взрывная волна, я ее почувствовал».

Прокурор: «А машина?»

Вл. Вербицкий: «С машиной ничего не случилось».

Прокурор: «У Вас лично были повреждения?»

Вл. Вербицкий: «Шок, наверное, нервных клеток поубавилось, а физических повреждений — нет, никаких».

Прокурор: «Какие повреждения были у машины Вашего брата?»

Вл. Вербицкий: «Выбито боковое треугольное стекло, заднее стекло. Переднее стекло треснуло, ручки дверные поотлетали, машину как бы раздуло».

Прокурор: «Кортеж из скольких машин состоял?»

Вл. Вербицкий: «Из двух — БМВ и Мицубиси».

Прокурор: «Вы эти машины на каком расстоянии наблюдали?»

Вл. Вербицкий: «В зеркало заднего вида — через машину брата, которая была между нами».

Прокурор: «В момент взрыва БМВ была на своей полосе движения? »

Вл. Вербицкий: «Нет, она начала совершать маневр, стала обгонять машину брата ».

Прокурор: «После подрыва БМВ куда делась?»

Вл. Вербицкий: «После взрыва в первый момент мы двигались по инерции в три машины, а когда я и брат остановились, эта БМВ с большой скоростью ушла вперед».

Заметно было, что все сказанное Владимиром Вербицким весьма расстроило прокурора, да и понятно почему, в который уже раз не подтверждался обстрел БМВ Чубайса. Раздался взрыв, их машины, как утверждает свидетель, проехали по инерции чуть вперед, остановились, а машина Чубайса БМВ на большой скорости промчалась мимо, Вербицкий вышел из своей машины, подошел к машине брата и вот только тогда, когда машины Чубайса и след простыл, только тогда раздались выстрелы. Было от чего расстраиваться прокурору и задать следующий очень неожиданный вопрос: «У Вас не появилось ощущения, что подрыв был направлен против Вас или против Вашего брата?»

На что Владимир Вербицкий очень серьезно отвечал: «Меня и брата не за что таким образом подрывать».

Прокурор ловко сменил тему: «Вы подходили к месту взрыва? Опишите его».

Вл. Вербицкий: «Ну, это воронка метра четыре в диаметре».

Прокурор: «Глубину не припомните? »

Вл. Вербицкий: «Полметра, не больше ».

Прокурор: «Не припомните, линии электропередач или подстанции там были?»

Вл. Вербицкий: «Я обратил внимание, что столб был повален. Деревянный столб с двумя-четырьмя проводами».

Прокурор: «А что собой представлял участок шоссе? Там были разбросаны посторонние предметы?»

Вл. Вербицкий: «Посторонних предметов там не было ».

Адвокат Чубайса Сысоев потребовал от очевидца уточнений: «Опишите взрыв».

Вл. Вербицкий: «Разброс грунта шел вверх и вправо. Разлет земли вправо — к лесу».

Сысоев: «Это был настоящий взрыв или имитация?»

Вл. Вербицкий: «Взрыв был мощный, но основная часть этого взрыва пошла все-таки в лес. Я не думаю, что этот взрыв можно было использовать против машин на дороге . Полагаясь на свой военный опыт, я бы так не сделал».

Услышав оценку свидетеля о взрыве, мощном, подлинном, но не опасном для машин, сторона обвинения потеряла к нему всякий интерес, зато откровения Вербицкого вызвали живой интерес защиты.

Квачков: «Направленность взрыва в сторону леса Вы по каким параметрам оценили?»

Вл. Вербицкий: «По разлету частей грунта и осколкам».

Квачков: «Когда Мицубиси уехала с места происшествия?»

Вл. Вербицкий: «Когда мы с братом во второй раз остановились».

Квачков: «Вы видели пассажиров в Мицубиси? »

Вл. Вербицкий: «Да, порядка четырех человек ».

В ответ мгновенная тишина зала. Свидетель Иванов, примчавшийся на место происшествия по странному, неизвестно от кого поступившему сигналу, тоже утверждал, что в Мицубиси он видел нескольких пассажиров, и вот новое подтверждение тому, что Моргунов, старший машины сопровождения Чубайса, действительно спешно, под обстрелом, бросив товарищей, вывез кого-то с места происшествия.

Адвокат Квачкова Першин: «На кузове машины Вашего брата какие были повреждения?»

Вл. Вербицкий: «Только от взрывной волны».

Першин с нарастающим азартом: «А чья машина была дальше от места взрыва — БМВ или машина Вашего брата? »

Вл. Вербицкий: «БМВ конечно ».

Судебный зал снова охватила полная тишина, тут же сменившаяся оживлением. Еще бы! Получается, что «Жигули» Вербицкого, находившиеся ближе всех к эпицентру взрыва, не получили ни пробоины, ни царапины ни от осколков, ни от пуль, как же тогда БМВ Чубайса, прикрытый «Жигулями» от взрыва, и умчавшийся с места взрыва до всякой стрельбы, мог нахватать так много пробоин от пуль и осколков, о которых суду рассказывали водитель и помощник Чубайса?

И тогда Першин задает вопрос, который, будь это запись шахматной партии, комментаторы непременно бы пометили тремя восклицательными знаками, как блестящий, превосходный ход, ведь в ответ сейчас грянет сенсация. Першин спрашивает Вербицкого: «Известно ли Вам о каких-либо еще поврежденных автомашинах, кроме машины Вашего брата?»

Внимание! отвечает Вербицкий: «Когда машина БМВ проезжала мимо нас, тогда я не видел на БМВ никаких повреждений. А вечером в «Вестях» показали БМВ с повреждениями ».

Будь это любой другой зал, он бы сейчас взорвался, настолько сильны были эмоции всех, но зал судебных заседаний в такие секунды замирает, замер и наш зал, переваривая только что прозвучавшую, потрясшую всех новость. Действительный очевидец взрыва на Митькинском шоссе 17 марта 2005 года, самый объективный, ни от кого независимый свидетель только что в присутствии судьи, прокурора, присяжных заседателей, адвокатов и полного зала слушателей заявил, что он своими глазами видел, как машина Чубайса уезжала с места взрыва неповрежденной, совсем не похожая на ту израненную машину, что вечером покажут по телевизору. Так кто и где ее потом расстрелял? Не в этом ли кроется отгадка, почему машина Чубайса не стала вещдоком, а вскоре после случившегося ее поспешно продали?..

Молчали, переводили дух и обвинение, и защита. К допросу приступила судья Пантелеева: «Насколько близко Вы подходили к эпицентру взрыва?»

Вл. Вербицкий: «Я был на дороге, к обочине не подходил».

Судья: «Вам предлагалось описать обстановку на шоссе. Имелись ли на нем посторонние предметы? »

Вл. Вербицкий: «Осколки стекол были ».

Судья подсказывает: «А болты, гайки? »

Вл. Вербицкий: «Нет . Земля, стекла — они были».

Судья вкрадчиво: «Скажите, пожалуйста, в момент взрыва на одной или на разных полосах находились машины — Ваша и Вашего брата?»

Вл. Вербицкий: «Мы ехали по одной полосе».

Судья: «Как же тогда, говоря о расстоянии между вами, Вы сказали — «на длину кузова»?»

Вл. Вербицкий со вздохом: «Я думал — это всем понятно. В следующий раз буду объяснять подробнее».

Подсудимый Роберт Яшин резко вскидывает голову: «Не надо следующего раза!»

Судья, словно обрадовавшись подвернувшемуся случаю, тут же выплескивает все накопившееся раздражение от провального для обвинения допроса: «Вы, подсудимый Яшин и свидетель Вербицкий, предупреждаетесь за то, что разговариваете в суде, как приятели».

Дружно, разом, все вместе вскакивают Яшин, Миронов, Квачков, возмущенные тем, что судья Пантелеева в присутствии присяжных заседателей пытается подорвать сказанное на суде Вербицким, его, якобы, приятельскими отношениями с Яшиным: «Мы возражаем!..».

Сквозь шум прорывается голос самого Вербицкого: «Ваша честь, мы не являемся ни друзьями, ни даже знакомыми!»

Судья немедленно просит присяжных заседателей покинуть зал. В восстановившейся тишине звучит твердый голос Роберта Яшина: «Как Вам не стыдно, Ваша честь! Это же полная профанация суда!»

А судья Пантелеева уже диктует для протокола: «Суд удаляет подсудимого Яшина из зала до дачи им показаний».

«Это судебное преступление!», — гремит в ответ Яшин. Приставы выводят бунтовщика.

Возвращаются присяжные. Судья разъясняет присяжным заседателям, что они должны оставить без внимания выкрики подсудимых и не учитывать их при вынесении вердикта.

Ободренный поддержкой судьи прокурор Каверин заходит на новый круг вопросов: «Вы, — обращается он к Вербицкому, — когда по Митькинскому шоссе ехали, успевали за дорогой следить или только назад смотрели?»

Вл. Вербицкий: «Да, я смотрел большей частью назад. Я вообще всегда очень переживаю, когда едет кортеж с мигалками, у них водители непредсказуемые, могут в любой момент подрезать, тогда неизбежно ДТП».

Прокурор: «Как Вы определили, что машина Вашего брата была ближе всего к месту взрыва?»

Вл. Вербицкий: «Я смотрел в заднее зеркало».

Уверенность Вербицкого в показаниях пытается проверить адвокат Чубайса Сысоев: «У Вас есть познания в подрывном деле?»

Вл. Вербицкий: «Да, есть».

Сысоев: «Почему Вы решили, что взрыв неполноценен?»

Вл. Вербицкий: «У полноценного взрыва не должно быть препятствия. А в этом случае было препятствие — в виде обочины дороги. Препятствие для полноценного разлета осколков».

Как же хотелось прокурору с адвокатами Чубайса сбить свидетеля с уверенного тона, хоть нотку неуверенности уловить в словах Владимира Вербицкого, чтобы огородить присяжных от всего того, о чем спокойно и уверенно повествовал на суде настоящий очевидец происшествия — о взрыве, направленном в лес, а не на дорогу; об уцелевшей от пуль и осколков машине Чубайса, представшей потом, в теленовостях, вдруг расстрелянной; об отсутствии осколков фугаса на шоссе… А больше всего их беспокоит, что картина имитации покушения складывается из убедительных показаний свидетелей обвинения.

«Козырный туз» обвинения (Заседание девятнадцатое)

В зал вошел Игорь Петрович Карватко, сорока лет, крепкий, рослый, вполне уверенный в себе. Прокурор осведомился, знает ли Карватко подсудимых. Ответ был краток: «С Яшиным в дружеских отношениях, с Найденовым знаком, Квачкова видел два-три раза до 2005 года, Миронова вообще не знаю».

Прокурор попросил его рассказать о событиях марта 2005 года, свидетелем которых тот оказался. Повествование получилось длинным: «С Яшиным мы познакомились в начале двухтысячных годов, нас познакомил мой друг, его сослуживец Паньков. У нас завязались дружеские отношения. На каком-то дне рождения я познакомился и с Найденовым, я знал только, что его зовут Саша. С Квачковым мы увиделись на каком-то празднике, мы с ним общения не поддерживали. У нас состоялся лишь один разговор. Он спросил, где я служил, я ответил, что в армии вообще не служил.

Найденов, зная, что я занимаюсь частным извозом, бывало, просил отвезти его на дачу или в аэропорт. 14 марта 2005 года мы встретились с Найденовым, он свел меня с человеком, который был мне нужен. Дело было у ресторана, откуда Найденов вышел с женой. После этой встречи Найденов при мне объяснил жене, что ему позвонил Роберт Яшин и просил сделать электропроводку у Квачкова на даче. Я, услышав это, сказал, что могу довезти его до пересечения МКАД и Минского шоссе, где его ждали Яшин с Квачковым. Мы поехали, попали в большую пробку на Ярославке. Они позвонили Саше и договорились, что не будут нас ждать на дороге, уедут без него, чтобы не терять времени, а я довезу Сашу прямо до дачи. Мы с Сашей тогда доехали до его дома на Ленинском, взяли инструменты и поехали на Можайку. На Можайке, уже выехав на МКАД, Саша созвонился с Робертом, и он уточнил, что нам нужно за Голицынский пост проехать и повернуть. Мы проехали пост, но там не было никакого поселка. Мы обратно выехали на Можайку, проехали в сторону области. Было скользко, мы пронеслись мимо поворота, потом вернулись к повороту. Там еще стояла белая машина, иномарка. Возле нее было три человека, один стоял перед машиной, другие два сбоку. Они сразу, как по команде, повернулись к нам спиной. Причем один стал с зеркалом возиться, а другие что-то вдали рассматривали.

Мы подъехали к КПП на дачные участки, там пропускной режим. С охранником общался Саша, он назвал охраннику номер участка и фамилию, к кому едет. Мы доехали до участка, не огороженного забором. На дороге стоял СААБ, на участке было три человека. Один из них Роберт Яшин, второй — Квачков, третий — я его никогда не видел, его звали Саша. Потом уже я понял, что это сын Квачкова — Александр Квачков. Саша Найденов сказал: «Как проводку делать, если температура в доме такая, как на улице». А Квачков сказал: «Главное, чтобы сделать все до восемнадцатого числа, когда сюда съедутся гости». Роберт Яшин пояснил ему, что надо бы дом протопить, прежде чем что-то делать. Тогда Квачков-отец сказал Александру Квачкову: «Ты оставайся, протопи дом, прогрей». Александр сказал: «Мне надо купить сигарет, воду». Квачков-отец просил меня доехать с ним до КПП, я все куплю, говорит, а ты вернешься, отдашь пакет. Он очень спешил. Я вернулся, отдал пакет, забрал Яшина и Найденова и поехал с ними в Москву. А Квачков-сын остался в доме. Я довез Яшина и Найденова до Москвы, и мы договорились, что 16 марта мы вместе поедем в поселок «Зеленая роща» и они все закончат.

16 марта я задержался, приехал на КПП, позвонил Роберту, он мне назвал номер участка, и меня пропустили. Я проехал на участок. Там все преобразилось. Снег расчистили, в самом доме было уже тепло. Но 14 марта Найденов упал на крыльце. Тогда никто не обратил на это внимания. А 16 марта, когда он подал мне левую руку поздороваться, я обратил внимание, что правая рука у него распухла. Он был в этот день сильно выпивши. Роберт его ругал, а Найденов говорил, что это он принимает анестезию.

В доме все было прибрано, лежал электропровод. Людей на участке было трое: Яшин, Найденов и Александр Квачков. Пообедали. И мы поехали по просьбе Роберта на строительные рынки. У Роберта был список, что нужно купить. Мы приехали на станцию Жаворонки, Роберт в аптеку сходил, купил йод — сетку Саше сделать. Мы заехали в сам поселок Жаворонки, там были пятиэтажные жилые дома. Роберт зашел в подъезд, я спросил у Саши, можно ли мне набрать там воды для стеклоочистителя, она кончилась, взял пятилитровую баклажку и пошел вслед за ним туда же. Поднялся не помню на какой этаж, кажется, на третий. В этой квартире был еще один человек, похожий на гастарбайтера, он говорил, как приезжий, с украинским акцентом. Разговаривали они о каких-то срубах, не помню, я не вникал. Саша был уже порядком выпивши, так как на каждой остановке он покупал алкогольный коктейль. Потом мы поехали на выезд, въехали в тупик, там на выезде были ворота зеленые. И вот когда мне задают вопрос о воротах неких владений Чубайса, то я отвечаю — эти ворота, в которые мы ткнулись, были на выезде, это были ворота промзоны.

Найденов уже спал на заднем сиденье, мы остановились у магазина, растолкали Найденова, пошли в магазин. Роберт пошел со списком по отделам, Найденов стоял у входа в магазине, я стал что-то рассматривать. Потом Найденов выбрал утеплитель, свернул рулоном, а Роберт все это оплатил. Они загрузили покупки, и утеплитель положили между спинок сидений в машине. Александр Найденов сел сзади справа, Роберт сел спереди, я сел за руль. Утеплитель выпирал, Найденов пытался что-то сказать, Роберт на него ругался. Зачем эти покупки производились, никто на эти темы со мной не разговаривал. Я их привез на станцию Голицыно. Они что-то покупали там на рынке. Найденов там потерялся, с ним созвонились, он нашелся. Уже снова успел выпить. Вернулись в поселок «Зеленая роща». Ужинать собирались, водку на стол поставили. И вот получилось так, что вечером Квачков приехал. А Александр Найденов спит в кресле, уже невменяемый. Квачков стал кричать, выговаривать Яшину, что уже среда, а ничего не сделано. Главное, что Найденов не сделал проводку, а теперь уже и не сделает, — такой пьяный.

Потом приехал кто-то, и его нужно было встретить на КПП. Сына Квачкова я довез до КПП, и там он кого-то встретил. Квачков-сын на КПП из-за сугроба машину не сразу увидел, он кому-то позвонил с моего телефона, свои вещи он на даче оставил, и машина, то ли «девятка», то ли «восьмерка» проехала на участки. Стекла у нее были тонированные. Машина стояла на дороге, на улице около гаража стоял сын Квачкова и молодой человек. Он был в зимней одежде и диодный фонарь на лбу. Лица этого человека я не увидел. Они зашли в дом. Я тоже потом зашел в дом узнать, где Найденов. Он сидел в кресле. Я взял кружку, чтобы выпить чаю, и тут состоялся разговор между Квачковым и Квачковым-сыном. Квачков спрашивает его, на сколько хватит аккумулятора, если он будет гореть в парилке (свет ведь Саша так и не сделал). Я тоже посмотрел на аккумулятор, он был с зеленым огоньком. Я объяснил, что он новый и будет гореть не один день. Я запомнил, что на аккумуляторе был индикатор и синяя ручка для переноски. И в дальнейшем, когда мне предъявляли аккумулятор для опознания, я говорил, что синяя ручка…».

В этом месте прокурор вдруг резко прерывает свидетеля, запрещая ему говорить о следственных действиях, и Карватко возвращается к событиям на даче 16 марта 2005 года.

«Они определились со светом, Найденова попросили на выход. Он, пьяный, шатаясь, пошел на выход, дошел до моей машины раньше меня. Берется за ручку, дергает, отламывает ее, падает в снег и начинает смеяться. Я говорю Яшину: что я буду с ним делать, Петрович? Как хочешь, я его такого не повезу. Роберт махнул рукой, сказал: «Езжай, мы сами разберемся». Я поехал, выехал через КПП. Когда — сказать не могу. Приехал я в «Зеленую рощу» в 13 часов, а остальное время я не фиксировал, это время в моих показаниях мне называли сотрудники милиции, которые меня в Твери держали…»

В монолог Карватко теперь уже вмешивается судья Пантелеева: «Вы зачем переводите стрелки на сотрудников милиции? Говорите о фактических обстоятельствах дела».

Карватко согласно кивает головой: «Итак, я проехал КПП. Само КПП — хорошо освещенное место, а выезд на Можайское шоссе не освещен. Там я остановился, чтобы протереть фары, так как шоссе темное. Я остановился у обочины, долил жидкости. В это время я увидел, что с этого места на Можайку выезжает автомашина СААБ. Номера его я не видел, но из Москвы ехала фура, свет от фуры осветил салон СААБа и через лобовое стекло я увидел Квачкова, очень четко. А рядом с ним сидел человек, и сзади тоже сидел человек. Я их не разглядел, но видел, что верхняя одежда их была светлая. Машина Квачкова быстро ушла вперед, но я нагнал ее у светофора. Она стояла впереди меня через три-четыре машины. Потом он на повышенной скорости уехал. Больше я его не видел.

Уже на следующий день в мастерской — у меня машина сломалась — я узнал о покушении на Чубайса, и в обед увидел репортаж по телевизору, где сказали, что Квачкова обвиняют в покушении. Вот и все…»

Первым добывать доказательства из главного свидетеля принялся прокурор: «Вы упомянули про белую машину. Что это за машина?»

Карватко: «Понятия не имею. Но мне же говорили сотрудники милиции, когда допрашивали, в какое время я приехал на дачу. Откуда они это знали? Может, у экипажа этой машины и спросили».

Прокурор: «С какой целью Найденов просил протопить дом?»

Карватко: «Я должен только факты излагать или свои предположения?»

Недоумение свидетеля разрешает судья: «Можете разъяснить, какая связь между теплом в доме и освещением».

Карватко пожимает плечами: «Я не знаю, почему Найденов не мог на морозе сделать проводку. Наверное, нежный очень».

Прокурор: «Как Вы определили, что 14 марта Найденов упал?»

Карватко: «Я обернулся на звук падающего тела в пяти метрах от меня».

Прокурор настаивает: «Как Вы определили, что это был именно Найденов?»

Карватко начинает терпеливо объяснять: «На участке находились Роберт Яшин, Александр Квачков и Александр Найденов. К машине пошли Яшин и я. Александр Квачков остался в доме. За моей спиной кто-то упал. Я обернулся, увидел человека, который высказался по поводу этого события словами, которые я не могу привести в суде, и я увидел его лицо».

Прокурор не унимается: «Как Вы определили, что Найденов повредил руку?»

Карватко, постепенно теряя терпение: «Я же объяснил, что 16 марта Найденов здоровался со мной левой рукой».

Прокурор: «Как Вы определили, что это именно результат падения 14 числа?»

Карватко: «Он мне сам объяснил. Он был выпивши».

Прокурор: «Он не объяснил, почему не обратился в больницу?»

Карватко: «Он мне сказал, что принимает «анестезию», и к врачу ехать не собирается».

Прокурор: «16 марта, когда Вы приехали на дачу Квачкова, чем занимался Найденов?»

Карватко вновь начинает рисовать картину особенностей национального ремонта дачи: «Они все обедали. Водка стояла. При мне строительных работ не велось. Единственно, это Найденов пробовал померить рулеткой высоту двери».

Прокурор нетерпеливо: «Электричество он делал или нет?»

Карватко раздумчиво: «Я видел лампочку в патроне на конце длинного провода. Кто его удлинил, я не знаю».

Прокурор: «Осветительные приборы 16 марта были в том же состоянии, или что-то поменялось?»

Карватко: «Нет, лампочку на длинном проводе подвешивали в помещении. А с этим проводом можно было уже в любое помещение пройти и его осветить».

Прокурор меняет тему: «Кто Вам указал квартиру в Жаворонках?»

Карватко: «Дорогу показывал Роберт Яшин».

Прокурор: «Вы с какой целью туда ехали?»

Карватко: «Я приехал туда 16 числа по просьбе Яшина и мне за это заплатили».

Прокурор обрадованно: «Почему раньше Вы сказали, что приехали за водой?»

Карватко потихоньку наливаясь раздражением: «Вы мои слова пробуете перевирать, как это было не раз во всех этих процессах».

Судья защищает прокурора: «Карватко, почему Вы так агрессивны?»

Карватко берет себя в руки: «Ну, человек явно изменяет мои слова. Меня Найденов повел в эту квартиру за водой, когда Яшин уже туда ушел».

Прокурор: «Почему Вы жидкость не купили на базаре?»

Карватко: «А жидкость у меня была. Я ее просто разбавлял водой. У меня вода в этот момент кончилась. А расход был большой — погода грязная».

Прокурор заметно разочарован ответами Карватко, но стоически продолжает искать уязвимые места в показаниях свидетеля: «Как Вы определили, что человек, который говорил с Яшиным, говорил именно с украинским акцентом?»

Карватко оторопев: «Мне доводилось бывать на Украине, и я слышал украинскую речь».

Но прокурор требует именно лингвистического анализа: «А чем его речь походила на украинскую речь?»

Карватко с большим усилием сохраняет видимое спокойствие: «Мне так показалось».

Прокурор резко меняет направление допроса: «Как звали парня с фонариком на голове, которого Вы видели на даче?»

Карватко: «Квачков-отец обратился к нему «Иван».

Прокурор: «Какая машина была у Ивана?»

Карватко: «Мне это неизвестно».

Прокурор тоном ниже, мягко: «Найденов все три дня выпивал?»

Карватко удивляется: «Почему три дня? Первый день — 14 числа он был выпивши, но вменяемый. Он тогда вышел из ресторана навеселе, потом еще купил коктейль. Во второй день — 16 числа он был в обед уже изрядно выпивши».

Прокурор роняет невзначай: «Вы были на месте взрыва до 17 марта?»

Но Карватко уловил подвох: «Меня сотрудники привозили туда и говорят: покажи, что ты здесь был. Но я этого места не знаю».

Судья Пантелеева тоже не дремлет: «Уважаемые присяжные, оставьте без внимания показания Карватко о том, куда его привозили сотрудники следственных органов. Вопрос я снимаю. Свидетель не давал показаний, что ему известно место взрыва».

Подсудимый Квачков: «Видели ли Вы аккумуляторную батарею в других местах, кроме моей дачи?»

Карватко: «Мне фотографию показывали…».

Судья Пантелеева начеку: «Вопрос снимается как не исследованный в судебном заседании».

Квачков: «Вас похищали в ходе следственных действий?»

Карватко: «Да».

Судья: «Вопрос снимается как не исследованный в судебном заседании».

Квачков: «Вам подкидывали наркотики?»

Карватко: «Да».

Судья: «Вопрос снимается как не исследованный в судебном заседании».

Квачков: «Вашей жене подкидывали патроны?»

Карватко: «Да».

Судья: «Вопрос снимается как не исследованный в судебном заседании». Немного подумав, Пантелеева глубокомысленно добавляет: «Мы можем сейчас заявлять и спрашивать: «Был ли Квачков на Луне?», но мы не можем исследовать этого вопроса в судебном заседании. Прошу присяжных заседателей оставить без внимания вопросы подсудимого и ответы свидетеля».

Подсудимый Найденов: «На участке поселка «Зеленая роща» в доме Квачкова Вы видели оружие, взрывчатые вещества, средства наблюдения, боеприпасы?»

Карватко: «Нет, ничего подобного не видел».

Найденов: «Расскажите про зеленые ворота промзоны, про которые Вы говорили».

Карватко: «Из поселка Жаворонки можно выехать по дороге на станцию, а параллельно идет дорога, которая ведет к промзоне. Там тупик и зеленые ворота в тупике. Они находятся в противоположной стороне от имения Чубайса, то есть от зоны бывших детских садиков РАО «ЕЭС».

Найденов: «Сотрудники следственных органов именно эти ворота представляли как ворота имения Чубайса?»

Судья торопливо снимает вопрос.

Найденов: «Вы в Твери когда-нибудь были?»

Судья не медлит с запретом вопроса.

Котеночкина, адвокат Найденова, пытается выправить линию защиты, искореженную судьей: «Сколько раз и где Вы видели аккумуляторную батарею?»

Судья и рта не дает открыть Карватко: «Я снимаю вопрос, так как догадываюсь, для чего Вы его задаете!»

Прокурор подсказывает судье: «Свидетель говорил, что видел аккумулятор дважды — 14 и 16 марта».

Карватко: «Я такого не говорил! Прокурор искажает мои показания!»

Котеночкина тихо, но язвительно: «Если адвокатам запрещается задавать уточняющие вопросы, так и скажите, Ваша честь. Мы не будем их задавать».

Судья: «Прошу оставить без внимания заявление адвоката Котеночкиной!»

Закалюжный, адвокат Яшина: «В законе нет положения о запрете повторяющихся вопросов».

Судья: «Прошу оставить без внимания заявление адвоката Закалюжного!»

Уникальный допрос. Прокурор явно пытается поймать на неточностях, уличить в противоречиях главного своего свидетеля, но при всех попытках сделать это, рассказ Карватко на суде об особенностях национального ремонта дачи все равно не имеет ничего общего с заявленным в обвинительном заключении, что Карватко И. П. являлся свидетелем тщательной подготовки членов организованной преступной группы к посягательству на жизнь государственного и общественного деятеля Чубайса А. Б. Защита пытается дать возможность Карватко хоть слово молвить о шантаже и угрозах, которым он подвергался со стороны следственных органов, но все это намертво глушит судья, которая зорко сторожит подобные вылазки защиты.

В конце-концов, убедившись, что от прокурора с чубайсовскими адвокатами толку мало, судья Пантелеева сама учиняет допрос свидетелю.

Судья: «14 марта при заезде домой по пути на дачу брал ли Найденов какие-либо вещи?»

Карватко вежливо напоминает: «Про инструменты я уже говорил».

Судья Пантелеева победоносно: «Про инструменты Вы не говорили!»

Гул возмущения в зале. Карватко: «Я говорил. У Найденова был вольтметр или амперметр, я не знаю, и белый пакет с плоскогубцами и другим инструментом».

Судья: «14 числа на даче находились вещи, необходимые для проводки?»

Карватко: «Что находилось на даче в бытовых помещениях, я не знаю».

Судья: «Было ли Вам известно, имеет ли Найденов навыки по устройству электросети?»

Карватко: «Я привозил его раньше в Люберецкий район на его дачу, где он делал разветвление».

Судья: «Проводка для дома покупалась или нет?»

Карватко: «Сумок и пакетов было много».

Судья: «Назовите те вещи, которые предназначались для электропроводки?»

Карватко: «Я же сказал, что не знаю. Правильно я понял, что после этих покупок я должен был проверить, что у них в пакетах?»

В этот момент судье передают вопросы присяжных к главному свидетелю обвинения. Судья читает вопросы присяжных про себя, молча откладывает их в сторону. Не оглашает! Подсудимые в лучшем положении, чем присяжные, их вопросы косяком снимает судья, но они хотя бы звучат. Но даже этого лишены присяжные заседатели, наши народные судьи.

Миронов пытается дать шанс свидетелю говорить: «Вы связывались с Яшиным после 21 марта?»

Карватко: «Нет, 21 марта я был задержан…».

Судья снимает и этот вопрос, призывает присяжных забыть, что сказал свидетель, и закрывает судебное заседание.

«У меня была цель — дожить до суда» (Заседание двадцатое)

Вступив в очередное заседание, прокурор Каверин просит судью огласить показания свидетеля Карватко, данные им на следствии в 2005 году. Адвокат Закалюжный просит признать эти доказательства недопустимыми, а чтобы решение суда было обоснованным, Закалюжный предложил без присяжных допросить Карватко, как эти самые показания были получены от него на следствии.

Судья, нехотя повинуясь обязательной судебной процедуре, поставила вопрос на обсуждение.

Подсудимый Квачков: «Наступил критический момент в суде. Прокуратурой заявлено ходатайство об оглашении сведений, полученных от похищенного человека, которому подбросили наркотики, а его жене — боеприпасы. И если подобное доказательство не рассматривается судом как преступное, то что есть наш российский суд?»

Пантелеева привычно берет прокурорское племя под защиту: «Суд предупреждает Квачкова о недопустимости некорректного отношения к стороне обвинения».

Квачкова поддержал подсудимый Миронов: «То, что прокурор Каверин, хорошо зная, каким грязным, циничным путем были получены показания Карватко…».

Но судья уже заняла жесткую круговую оборону на подступах к прокурору: «Миронов, почему Вы позволяете в своих выступлениях оскорблять прокурора?!»

Миронов продолжает, чеканя каждое слово: «Ходатайство прокурора о признании этих доказательств допустимыми и законными — серьезный шаг к легализации допросов с пытками в судебных процессах».

Драматичность момента, явно выходящего за рамки конкретного судебного процесса, почувствовал и прокурор, спешно и напористо принявшийся защищать следователей: «Исходя из материалов уголовного дела, эти документы получены в полном соответствии с УПК. Никаких заявлений ни сам Карватко, ни его защитник не делали. Некоторые заявления написаны свидетелем Карватко и вовсе собственноручно. Конечно, я догадывался, что сторона защиты будет возражать против этих показаний, данных на следствии Карватко, так как эти протоколы неопровержимо свидетельствуют о причастности подсудимых, за исключением Миронова, к преступлению. Что касается якобы обнаруженных у него наркотиков и патронов, то я считаю, что данные аргументы являются надуманными. Конечно, я понимаю, что мы вынуждены будем выслушать Карватко после таких заявлений защиты, но все равно доказательства, полученные от него на следствии, надо огласить перед присяжными».

Судья приняла соломоново решение: «Постановляю удовлетворить ходатайство защиты в части допроса Карватко без присяжных заседателей. Решение о признании доказательств недопустимыми принять после его допроса».

Можно только посочувствовать присяжным заседателям, которых ограждают от любых подробностей того, как добываются доказательства преступления следователями с прокурорами. Мы, праздные зрители, азартные наблюдатели этого судебного процесса, имеем такую возможность, а народные судьи, в первую очередь должные получать полное представление об истинном положении вещей, не вправе!

Допрос главного свидетеля обвинения начал адвокат Закалюжный: «Поясните, где Вы находились с 22 марта по 2 апреля 2005 года?»

Карватко: «В следственном изоляторе Твери».

Закалюжный: «Как Вы туда попали?»

Карватко: «Я занимался частным извозом. Ночью 21 марта ко мне в Москве сел пассажир и попросил довезти его до Конаково, у него там родственница какая-то умирала. Вообще он вел себя странно. По телефону разговаривал якобы с женщиной, называл ее по имени, а ему отвечал мужской голос: да, понял, ждем. Он держал трубку у левого уха и я слышал мужской голос. Он сильно нервничал. В поисках места, где живет родственница, мы свернули не туда, он, якобы, не мог вспомнить дорогу. Тут я увидел два экипажа сотрудников милиции. Я предложил остановиться, узнать у них дорогу. Он еще больше занервничал. Я остановился. И на меня эти сотрудники милиции сразу надели наручники без объяснения причин. Привезли в какое-то отделение милиции, предъявили обвинение в хранении наркотиков, в сопротивлении при задержании. На следующий день меня отвезли к судье. Якобы за неповиновение сотрудникам милиции я был арестован на несколько суток. После суда меня долго куда-то везли, оказалось, в следственный изолятор. Мне по-прежнему никто ничего не объяснял. Наконец, вызвали на допрос, и человек в гражданской одежде, Владимир Сулейманович, не представившись кто он, начал меня допрашивать о 17 марта. Их всех интересовало 16-е число. Я им рассказывал то, что рассказал здесь в суде. Допросы проходили постоянно, по нескольку раз в день. Потом появился Корягин Олег Васильевич, сотрудник департамента по борьбе с организованной преступностью. Они показали мне распечатки телефонных переговоров, пояснили, где я находился в те дни. Они постоянно мне говорили: тебя видели в таком-то месте в такой-то день. Видели или нет на самом деле — не знаю. Мне показывали фотографии Яшина и Найденова, и другие. Я узнал их. Потом Владимир Сулейманович пояснил, что Найденов — это Белов, а я вообще не знал его фамилии. Так что все, что мне нужно говорить на допросе, они говорили мне сами. Показали протокол, что у меня в машине обнаружены наркотики. Согласно их протоколу я поехал из Подольска в Тверь, чтобы купить грамм марихуаны. Владимир Сулейманович мне говорит: «Видишь папочку пластиковую, — они в этой папочке пластиковой давали мне фотографии смотреть, — на ней твои отпечатки пальцев, потом в этой папочке у тебя в машине найдут героин, и свидетелей будет столько, сколько нужно». Потом мне показали протокол, что у меня дома в коробке с дрелью обнаружены боеприпасы. Владимир Сулейманович сказал: за них не ты будешь отвечать, за них будет отвечать твоя супруга, а у нее шестимесячный сын… Подумай.

Когда я заспорил, что Найденов просто не мог бы стрелять, у него рука не работала, он ее расшиб, Владимир Сулейманович мне сказал: о состоянии Найденова тебя никто не спрашивает, ты об этом не говори. Они ведь мне сразу написали те показания, которые я должен был дать следователю из Генеральной прокуратуры Ущаповскому, и предупредили, чтобы я никаких глупостей не делал. Ущаповский был единственный, кто мне представился. Я спросил его, могу ли сообщить жене, где я нахожусь. Ущаповский дал мне телефон — звони. Но Владимир Сулейманович забрал телефон и сказал: «Ему звонить нельзя». У них возник спор, и они вышли из кабинета. Потом вернулись, сказали: звони матери, скажи, что живой, но не говори, что с тобой.

Начался допрос следователя Ущаповского. Я зачитал то, что мне написали. Получился просто какой-то диктант следователю. От себя я все-таки добавил, что ничего такого подозрительного я на даче Квачкова не видел. Но потом, когда я прочитал, что записал под мою диктовку Ущаповский, все было изложено по-другому и никаких моих слов там не было. Ущаповский уехал, меня оставили в СИЗО и продолжили допросы. Владимир Сулейманович стал спрашивать: давай подробней — что было в Жаворонках. Расспрашивал с картой в руках, потом стал учить, что в Генеральной прокуратуре мне нужно сказать: вот там я ехал, вот там мы остановились… Еще он меня заставлял сказать, что когда я зашел в дом Квачкова, на его дачу, то увидел оружие и услышал разговоры о том, что завтра будет покушение. Я этого так и не сказал, и за это мне досталось.

В течение трех дней Владимир Сулейманович со мной проводил работу, как я должен рассказать, что остановился на шоссе по просьбе Яшина… Все время говорил: думай о себе. Велел мне написать заявление с просьбой меня вновь допросить и подготовил мои новые показания. Когда я прочитал то, что должен был сказать на новом допросе, я возразил, что у меня нет подозрений, что Квачков что-то готовил. Тогда Владимир Сулейманович предложил: а ты пиши «могу предположить», «мне кажется». И пусть суд потом обсуждает: домыслы это или не домыслы. Я все это подписал, не имея возможности с ним спорить, так как в это время меня обвиняли и мою жену тоже, и я не знал, где я. Мне сказали: ты здесь на десять суток задержан, тебя могут освободить, выпустить за порог, а ты за порогом нецензурно выругаешься и снова на десять суток. Владимир Сулейманович мне вообще говорил: меня не интересует ни Генеральная прокуратура, ни Чубайс, я здесь царь и бог, и ты будешь делать, что я скажу…

Потом меня повезли в Москву, в Генеральную прокуратуру на улицу Радио. Перед этим с Корягиным у нас была репетиция допроса, что я должен сказать в прокуратуре. На улице Радио меня допрашивал следователь Генеральной прокуратуры Ущаповский. Когда я спросил о боеприпасах и о жене, он сказал: ты мне эти вопросы не задавай, лично я был против, чтобы их тебе подбрасывали, это инициатива Корягина, мы не знали еще, какой ты — разумный или неразумный.

Меня спросили, где я был 17 марта. А я был утром в мастерской и назвал человека, который меня там видел. Тут же Корягин привез мне протокол допроса, что этот человек из мастерской, Андрей, сказал, что это я просил сделать его мне алиби. Я сказал Корягину, что есть еще соседи, которые меня могли видеть. А он сказал, что в материалах дела окажутся показания тех соседей, которые тебя не видели, а тех, кто видел, не будет.

Со слов Корягина, самого Чубайса в этом БМВ во время покушения не было, и без Службы безопасности РАО «ЕЭС» это все обойтись не могло. Корягин просил меня сказать следователю, что 16 марта я якобы слышал разговор о каком-то господине по прозвищу «Пиночет» из Службы безопасности Чубайса, что этот господин имеет отношение к покушению. Корягин показал мне фотографию какого-то мужчины, сказал: это и есть Пиночет, и стал убеждать, что я должен буду этого человека упомянуть, что он якобы связан с Квачковым. Корягин просил меня сказать его начальнику, что я видел Пиночета на каких-то праздниках. Но я отказался, так как не хотел иметь проблемы со Службой безопасности Чубайса».

Карватко перевел дух, и вместе с ним шумно выдохнул весь зал, впитывавший каждое его слово о том, как сегодня в России, не в те далекие страшные 37-е, о которых так много сегодня говорят, а сейчас вот в эти наши сегодняшние дни, наследники Ежова и Ягоды продолжают добывать нужные им показания, ломая судьбы, угрожая жизни жен, детей.

Адвокат Закалюжный: «Сколько раз Вы были допрошены на предварительном следствии с составлением протокола?»

Карватко: «Первый раз с протоколом меня допрашивал только Ущаповский. А до этого они что-то записывали просто так».

Закалюжный: «Вы подтверждаете данные из этих протоколов?»

Карватко: «Я могу их подтвердить частично. Все, что касалось хронологии события, я этого знать не мог. Я говорил лишь то, что они мне написали».

Закалюжный: «Относятся ли Ваши пояснения и к заявлению на имя прокурора?»

Карватко: «Заявление положил передо мною Владимир Сулейманович, сказал: «На, перепиши». Я не мог ему возражать, я переписал, только возразил, что Найденов вообще не мог участвовать в покушении. Он же мне сказал: а ты предположи, что, возможно, это могло готовиться там, на даче Квачкова».

Закалюжный: «Поясните, соответствуют ли действительности протокол опознания аккумулятора и протокол Ваших показаний об остановке Яшина на шоссе».

Карватко: «Я этих своих показаний не читал. Корягин мне показал фотографию, спрашивает: этот аккумулятор похож на тот, который был у Квачкова на даче? Я отвечаю, что в принципе не могу сказать, что он похож. Корягин в ответ: ручка есть, индикатор есть, вот и скажешь на опознании, что похож. Потом следователь Соцков сел в мою машину и мы поехали за аккумулятором, чтобы мне его потом опознавать . Соцков и милиционеры вынесли мне аккумулятор в коробке, и еще коробку с бутылкой из-под водки и окурками. Соцков взял коробку с бутылкой и окурками, а я потащил коробку с аккумулятором, потом он говорит: нет, мы неправильно с тобой их несем, давай поменяемся коробками. Приехали на опознание, и я видел, как еще один аккумулятор сняли с «Волги», а потом еще один принесли. Передо мной поставили три аккумулятора, и только на одном была синяя ручка, но он был изношенный, и наклеек на нем не было. Корягин ко мне подошел и говорит: «Не дури, тебе надо сказать, что аккумулятор похож, и все» . Потом мы приехали на дачу Квачкова, и когда открыли гараж, я в гараже увидел аккумулятор, который действительно похож на тот, что я видел 16-го на даче. И меня спросили: а вот этот аккумулятор похож? Я сказал — да, у него тоже есть и ручка, и наклейки. Это у следователей вызвало замешательство.

Потом меня привезли на место, где я должен был сказать, что Яшин просил здесь остановиться — справить малую нужду. Меня сопровождали сотрудник Одинцовской прокуратуры и следователь Генеральной прокуратуры. Один другому говорит: давайте измерим расстояние, и когда на спидометре отметилось 700 метров, машину остановили и мне говорят: ну, ты место узнаешь? Я смотрю — никаких следов взрыва, ничего. А они говорят: уже вечер, будем фотографировать.

Потом повезли в Жаворонки к тому дому. В квартиру я не поднимался, а по поводу обратной дороги я сказал следователю, что мы с Яшиным и Найденовым другой дорогой ехали. Я говорю: ворота зеленые вам показать? Нет, говорят, не надо».

Закалюжный: «Почему Вы не возражали в ходе допросов и следственных действий?»

Карватко: «Кому я мог сказать? Ущаповскому я все рассказал, а о том, что мне подбросили боеприпасы в дом, это Ущаповский мне сам рассказал. Он меня вызвал, дал ручку, пиши. Я говорю: мне писать, что это Корягин патроны подбросил? Нет, — говорит, — пиши, что строители или дети занесли, что это не боеприпасы, а куски железа. Потом говорит: пиши, что экстремистски настроенные люди тебе угрожают. Я писал и думал: мне бы дожить до суда!»

Першин, адвокат Квачкова: «Вы сказали, что Вам досталось от Владимира Сулеймановича. В чем это заключалось?»

Карватко: «Сам он рукоприкладством не занимался. Другие заходили в камеру, надевали пакет на голову, и я не мог дышать. Еще в Конаково меня приковали наручниками, сотрудник милиции подошел с сигаретой, сунул сигарету мне в руку и все. Ожоги у меня были на руках. И от наручников были следы: когда подвешивают человека — рвется кожа».

Першин: «А сколько раз это применяли к Вам?»

Карватко: «За сутки до приезда Ущаповского прекратили».

Прокурор тут же уцепился за последние слова Карватко: «Какое незаконное воздействие на Вас оказывалось следователем?»

Карватко: «Физически — никаких воздействий. Ничего не могу против Ущаповского сказать, он мне не угрожал».

Прокурор: «Вы заявляли Ущаповскому о незаконных методах дознания?»

Карватко: «Я давал пояснения о повреждении рук, я говорил ему обо всем, но официально ничего не заявлял».

Прокурор: «Почему Вы не сделали соответствующих записей в протоколах?»

Карватко: «Я боялся за жизнь своей семьи, за то, что мою жену могут привлечь к уголовной ответственности. Прежде чем этот протокол был написан, со мной провели работу сотрудники правоохранительных органов. Следователь видел, в каком я состоянии, но ему было все равно».

Прокурор: «После 2 апреля 2005 года Вы лишались свободы?»

Карватко: «Корягин, например, просил подъехать в Департамент по борьбе с организованной преступностью. Говорит: ну, ты как вообще? Я говорю: мы уже это обсуждали. Он говорит: ну, посиди, подумай. И я сижу в закрытом помещении — до вечера».

Неожиданно вмешивается судья Пантелеева: «Послушайте, Карватко, если я Вас сейчас приглашу в комнату свидетелей, Вы же не будете воспринимать это как изоляцию?»

Карватко: «Если меня из запертой комнаты не выпускают даже в туалет — разве это не задержание?»

Прокурор Каверин: «Вы говорили, что Вас задержали на десять административных суток по решению суда. Почему Вы судье ничего не объяснили?»

Карватко: «Меня привезли к судье, у него уже там были какие-то бумажки. Судья посмотрел и сказал: десять суток. Я спрашиваю: за что? А мне человек, который меня привел: сейчас будет пятнадцать».

Прокурор стоически изображая невинность: «Вы обжаловали решение суда?»

Карватко с возмущением: «Как я мог это сделать?!»

Прокурор издевательски: «Элементарно!»

Диалог свидетеля Карватко с прокурором Кавериным как поединок трагика с шутом. И всю развернувшуюся перед глазами зрителей сцену можно было бы записать в шедевры театральных постановок на темы суда и следствия, преступления и наказания, если бы… если бы это не было горькой действительностью нашего времени.

Прокурор: «Какие последствия для Вас имело неуверенное опознание аккумулятора?»

Карватко: «В протоколе написали, что я его опознал».

Прокурор: «Почему не заявили, что этот аккумулятор Вы ранее видели?»

Карватко: «Всю это процедуру проводил следователь Соцков, с которым мы вместе за опознаваемым аккумулятором и ездили. Этих вопросов мне никто не задавал».

Прокурор: «Почему при виде аккумулятора в гараже Вы не заявили, что видели этот аккумулятор на даче. Взяли бы и не подчинились!»

Карватко принял это за издевательство: «Конкретно попереть на Службу безопасности РАО «ЕЭС»? Первые семь дней, когда меня отпустили, меня домой только ночевать пускали. Я бо-ял-ся».

Последние слова свидетель произнес отчетливо, по слогам.

Прокурор сошел со скользкой темы бунта против следовательского беспредела: «Это Вы указали следователю в Жаворонках на квартиру?»

Карватко: «Я даже в подъезд не заходил, я только подъехал к дому. Впечатление, что следователи там уже раньше были. Они со мной ехали и остановились — знали где, и спросили — тот подъезд или нет. Они вообще много знали. Когда меня задержали, мне сразу стали задавать вопросы: ты приезжал сюда, это зафиксировано. Как будто они все знали».

Сысоев, адвокат Чубайса: «Сейчас у Вас есть основания беспокоиться за свою безопасность?»

Карватко: «У меня была цель — дожить до суда, чтобы при людях дать показания. Конечно, и сегодня есть основания для беспокойства. Мне уже не раз говорили: «Зря ты все это затеял!»

Сысоев: «Вы произнесли «конкретно попереть на Службу безопасности РАО «ЕЭС». Что это значит?»

Прокурор и представитель Чубайса Гозман нервно заерзали. Карватко удовлетворил любопытство чубайсовского юриста: «Со мной как работали? Сначала спокойно, мягко. Потом Корягин говорит: «У нас имеются неоспоримые факты, что Служба безопасности РАО приняла в этом участие. И я должен был сказать следователю, что все происходило при участии Пиночета…».

Судья успела остановить свидетеля, пока он не пустился в подробности деятельности загадочного тезки чилийского диктатора, и сама принялась задавать вопросы.

Судья: «Имели ли Вы препятствия делать замечания по протоколам Вашего допроса?»

Карватко: «Мне конкретно объясняли, что я должен сказать».

Судья капризно: «Мне это не надо. Скажите, были ли у Вас препятствия?»

Карватко раздельно, как малому ребенку: «Я протоколы даже не читал, не было такой возможности».

Судья Пантелеева изображает из себя глухую: «Протоколы подписывали?»

Карватко и отвечает ей как слабо слышащей: «Да. Но я не ознакамливался с протоколами!»

Теперь Пантелеева симулирует старческий маразм: «В момент, когда Вы ставили подпись в протокол, почему Вы не вписали, что протокол записан не с Ваших слов?»

Карватко все еще надеется вразумить госпожу от правосудия: «А мне конкретно говорили: вот здесь расписывайся, здесь и здесь. И я расписывался».

Судья маниакально не хочет верить в коварство правоохранительных органов: «Как Вы объясните, что адвокат, которая участвовала в первом Вашем допросе, не сделала замечаний о том, что Вы читали ответы с листа?»

Карватко болезненно морщится, понимает, что над ним открыто издеваются: «Я понятия не имею, что это была за адвокат. Мне сказали — это твой адвокат. Она все видела, но ни о чем не спрашивала, она даже здоровьем моим не поинтересовалась».

Судья не потеряла интереса к игре в непонятки: «Сегодня в показаниях Вы отнесли действия Корягина и других сотрудников правоохранительных органов к незаконным. А почему Вы не писали заявлений об этом?»

Карватко отвечает ей с безнадежной усталостью: «Мне просто было страшно и за себя, и за свою семью. Если мне следователь Генеральной прокуратуры говорит, что «лично я был против, чтобы вам подбросили боеприпасы», что я должен думать об этих людях? Мне не хотелось, чтобы со мной повторилась история, которая была в Твери».

Судья, прежде изображавшая вялотекучесть мысли, вдруг, словно из засады энергично выскакивает с вопросом. О, что это за вопрос!: «А почему Вы в суде не побоялись сказать правду? Что изменилось?»

Судья в суде спрашивает свидетеля, почему он не боится говорить правду в суде?! Вот времена, вот нравы! Поистине наша Фемида, эта дивная богиня с врожденными понятиями о справедливости и истине, уже лет двадцать как погребена под обломками реформированной судебной системы. На ее месте промышляет законностью и правопорядком, взвешивая доходы и расходы, дебелая, холеная тетка с психологией торговки с Привоза.

Но Карватко не изумился вопросу: «Здесь, в присутствии людей, я во всеуслышание заявил, что если со мной что-то случится, то все вопросы к Олегу Васильевичу Корягину».

Судья Пантелеева с нескрываемым садизмом: «А почему Вы не сделали заявление в Генеральную прокуратуру в период следствия?»

Карватко зло, иронично: «И отдать это заявление Владимиру Сулеймановичу?»

Судья с видом невинной овечки: «Поместить в прессе».

Карватко терпеливо, почти доброжелательно, тоном наставника из школы для умственно отсталых детей: «Со второго апреля я находился под постоянным контролем Департамента по борьбе с организованной преступностью. Ко мне, к примеру, садится в машину пассажир и говорит: «Игорь Петрович, ехал бы ты домой, мы же не можем контролировать всех твоих пассажиров». Я знал, что если я чего и напишу, первым об этом узнает Корягин. Я не мог никуда трудоустроиться. Знакомые шарахались. Андрея из мастерской, который меня видел 17 марта, взяли прямо в футболке и тапочках. Пригрозили: если не подпишешь сейчас, поедем домой и найдем чего-нибудь. Он мне говорит: извини, я подписал».

Судья мгновенно теряет к Карватко всякий интерес.

Вопрос задает подсудимый Найденов: «Сотрудники охраны, назначенные судьей в 2006 году, Вам выделялись?»

Карватко: «Да, один из них мне прямо сказал: придется охранять от своих же коллег. Однажды на джипе приехали домой неизвестные, дошло до рукоприкладства. Через три дня на передвижном посту ГАИ меня остановили, я вышел и увидел человека из джипа. Он предложил мне записывать все разговоры с Корягиным на диктофон».

Миронов с азартом историка: «Какова судьба этих записей?»

Карватко: «Я так и не понял, что это за структура. Может, Корягина уловки? Сказал об этом Корягину, он говорит, мол, это «смежники».

Котеночкина, адвокат Найденова: «Какие действия — физические, психические, — к Вам применяли?»

Карватко устало: «Лично Корягин наручники не застегивал, руки мне не заламывал. Обсуждается вопрос — я отказываюсь. Корягин выходит за дверь, входит другой и надевает мне на голову пакет. Наступает удушье. Когда снова отказываюсь, Корягин выходит, входит сержант, прижигает мне руки сигаретой со словами «Руки тебе не нужны». Они у меня скованы наручниками. Когда освободили, у меня оказались повреждены плечевая суставная сумка, правый локоть, ушиб грудины и так, по мелочи».

…Все устали от допроса, от бессмысленных вопросов судьи и прокурора, изображающих из себя свято верующих в законность действий милиции и прокуратуры, от тяжкого осознания того, что подобное могут творить с каждым из нас — сегодня, завтра, послезавтра. Хотелось закрыть это страшное заседание, как последнюю страницу кошмарного романа, но прокурор приготовил замысловатый эпилог. Он просит судью огласить детализацию телефонных переговоров Карватко в то время, когда того пытали в застенках Твери.

Из мозаики унылых цифр, дат и адресов, откуда поступали звонки с телефонного номера Карватко, неожиданно сложилась потрясающая картина: томясь в камере СИЗО, Карватко ухитрялся вести переговоры из разных мест Москвы и Подмосковья. Даже с улицы Житной, 14а, — из Министерства внутренних дел!

Прокурор Каверин был горд собственным реваншем и не скрывал восхищения собой: «22 марта звонок с Вашего места жительства, а по Вашим показаниям Вы находились в Твери?»

Карватко лишь развел руками: «Я не мог там оказаться. Ничего не понимаю. Не могу объяснить».

Прокурор ликующе: «А 24 марта звонок от Вас поступил из Москвы, с улицы Житной. Как это объясните?»

И вдруг до Карватко доходит: «Улица Житная… Улица Житная… Так это же Министерство внутренних дел! Это же ваши сотрудники забрали мой телефон! И шнурки, и ремень, и телефон».

Но прокурор все еще не понимает, во что вляпался: «Вы телефоном пользовались и в Астафьево, и на Житной?»

Карватко заклинающе: «Я на Житной не был! Я был в Твери! Моим телефоном пользовались ваши сотрудники!»

И в этот момент решительного неверия прокурора в похищение свидетеля подсудимый Квачков заявляет ходатайство о судебном запросе в Тверское СИЗО, выяснить, находился ли там с 21 марта по 2 апреля И. П. Карватко.

Судья ставит ходатайство на обсуждение.

Миронов: «Поддерживаю. Надо разобраться с этими секретными тюрьмами на территории Российской Федерации».

Слова эти производят ошеломляющее впечатление на прокурора. Каверин вскакивает, лихорадочно выпаливает: «По поводу секретных тюрем, о которых говорит Миронов… У нас нет сомнений, что Карватко помещался в СИЗО Твери. Но темой нашего суда не является, на каком основании задерживался Карватко!..».

Судья тоже не желает разбираться с секретными тюрьмами России. А жаль. Очень жаль! Ведь в них и добывают недопустимые доказательства, как в деле «покушении на Чубайса».

Судья Пантелеева узаконила пытки (Заседание двадцать первое)

После того, как главный свидетель обвинения Игорь Карватко рассказал суду, как на допросах в следственном изоляторе его запугивали, шантажировали, пытали, судье Пантелеевой предстояло принять решение считать показания свидетеля, полученные под пытками, недопустимым доказательством. Судья поставила этот вопрос на обсуждение сторон. Первым высказался Квачков: «Сама постановка вопроса о допустимости доказательств, полученных под пытками, является кощунственной. Оглашение перед присяжными доказательств, полученных под пытками, является вызовом российскому правосудию». Адвокат Михалкина: «Согласно статье 75 УПК РФ, доказательства, полученные с нарушением Уголовно-процессуального кодекса, недопустимы. Карватко здесь на суде свидетельствовал, что он для получения ложных, нужных следствию показаний, подвергся насилию, пыткам и другим действиям, унижающим человеческое достоинство. Таким образом, была грубо нарушена статья 9 УПК РФ, которая прямо говорит о том, что никто из участников судебного процесса не может подвергаться насилию, пыткам, жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению». Прокурор Каверин ухмыльнулся: «Я внимательно выслушал показания Карватко и сделал единственный вывод: никакого похищения не совершалось, никаких пыток не применялось, все показания Карватко давал сугубо добровольно. Например, я спросил: когда Вы оказались в Твери? Он путался, говорил, что то ли 21-го, то ли 22-го. А согласно детализации телефонных переговоров, звонок с его телефона зафиксирован с адреса его местожительства. Другой звонок, 24-го числа, и вовсе с улицы Житной в Москве. Что находится на улице Житной? Министерство внутренних дел. Зачем Карватко был в МВД? Не знаю, но главное, что в это время он не был в Твери! Что касается, якобы, изъятия телефонов у Карватко, то 27 марта ему дали позвонить родственникам с телефона следователя. Ну и что. Это вовсе не означает, что у него изъяли телефон. Но это означает, что Карватко никто не похищал. Это было не похищение, это скорее похоже на программу защиты свидетеля. Если Карватко считал, что в его показаниях на следствии что-то записано не так, то у него было право исправить это. Карватко нам поведал, что он от сотрудников милиции не прятался, и встречался с полковником Корягиным неоднократно. Какой же здесь страх? Если полковник Корягин так насолил Карватко, то Карватко надо было бежать, куда глаза глядят, но он же не убежал! Я настаиваю, что все следственные действия с Карватко были законными и прошу огласить показания этого свидетеля на следствии!»

Замешательство, воцарившееся в зале, заразило даже судью. Представить похищение свидетеля милицией с целью выбивания из него нужных показаний как программу защиты свидетеля — о таком в российской судебной практике до сих пор никто не слыхивал…

Судья Пантелеева глубоко и надолго задумалась. Нелегкое дело выбирать из двух зол, второпях успевая взвесить, какое из них меньшее. Если признать показания свидетеля Карватко, добытые под пытками и шантажом в тюрьме, недопустимым доказательством, то придется признать также и то, что в России есть тюрьмы, где пытают и запугивают даже не подсудимых, — свидетелей. Если признать те же самые показания допустимым доказательством и закрыть глаза на то, что они добыты преступным путем, то такое признание влечет за собой легализацию допросов с пытками и отбрасывает российскую судебную систему к временам инквизиции, когда щипцы и пламя развязывали языки несговорчивых обвиняемых, и их показания под пытками становились неопровержимыми свидетельствами самых фантастических преступлений вроде полетов на метле или плясок с чертями на Лысой горе. Но именно последнее Пантелеева посчитала меньшим злом и возвестила: «Суд постановил: огласить заявления и протоколы следственных действий, произведенных с участием Карватко».

Прокурор наставлял свидетеля говорить правду. И тот сказал (Заседание двадцать второе)

Каждый из нас не застрахован от общения с милицией, которая становится для общества все опаснее. Вот и на процессе по делу о покушении на Чубайса вырисовывается жуткая картина методов работы сотрудников МВД, инструментарий которых — шантаж, пытки, измывательство, издевательство, угрозы. Только что суд выслушал страшные признания свидетеля обвинения Карватко, который под присягой заявил о применении к нему «удушения целлофановым пакетом», «подвешивания за руки в наручниках», «нанесения ожогов окурками»… На этом фоне подброшенные свидетелю наркотики, а жене его — пистолетные патроны, уже не выглядели даже как-то страшно. Чтобы заставить суд усомниться в искренности Карватко, уличить его в сгущении красок, прокуратура предъявила присяжным еще одного своего свидетеля. Разумеется, прокурор Каверин хотел как лучше для обвинения, а получилось… Вот что из этого получилось.

Свидетель Семенычев Андрей Николаевич, сорокапятилетний мужчина с усталым, изработанным лицом, встал на трибуну перед присяжными заседателями. После первого вопроса прокурора: «Расскажите, с какого времени Вы знакомы с Карватко?» и ответа Семенычева: «Мы дружим с начала 90-х годов», все вспомнили, как Карватко в своих показаниях на суде действительно упоминал Андрея Николаевича из авторемонтной мастерской, который видел его там, в мастерской, 17 марта 2005 года.

Каверин повел разговор издалека: «Помните ли Вы репортаж по телевидению о покушении на Чубайса?»

Семенычев пожал плечами: «Сейчас не помню».

Прокурор: «Вы эту проблему с Карватко обсуждали?»

Семенычев: «Просто Игорь сказал, что знаком с этим человеком — с Квачковым».

Тогда прокурор решил брать быка за рога и сразу в лоб: «Карватко просил Вас обеспечить ему алиби?»

Ни волнения у Семенычева на лице, ничего: «Нет, не просил».

Прокурор: «Карватко не высказывал мнения, что и его сотрудники милиции могут искать?»

Семенычев: «Кажется, сомнения у него были, что и его могут проверять».

Першин, адвокат Квачкова: «Карватко не скрывал знакомства с Квачковым?»

Семенычев удивляется даже: «Нет, не скрывал, ни от кого не скрывал».

Подсудимый Найденов: «Со стороны правоохранительных органов на Вас оказывалось давление?»

Семенычев успевает сказать лишь: «Ну, там было, да», как вопрос спешно снимается судьей.

Найденов: «Вспомните, если можете, в конце марта 2005 года Карватко пропадал на несколько дней?»

Судья Пантелеева успевает среагировать быстрее свидетеля и снимает вопрос прежде ответа.

Найденов: «В апреле месяце как выглядел Игорь Карватко?»

И опять свидетель успевает сказать лишь: «Плачевно», как судья Пантелеева снимает и этот вопрос, да еще и выговаривает сердито Найденову за «ненадлежащие» вопросы: «Найденов, Вы почему не подчиняетесь председательствующему судье?»

Найденов невозмутимо: «Я пытаюсь выяснить истину, Ваша честь».

На поиски истины судья Пантелеева отвечает неприкрытой и злой угрозой: «Вы можете быть удалены из зала».

Найденов: «Ваша честь, закон один для всех и все перед ним равны».

Судья Пантелеева: «Подсудимый Найденов, свое мнение оставьте при себе!»

Найденов коротко и иронично: «Понял».

Удовлетворенный состоявшейся экзекуцией прокурор просит судью разрешить ему огласить показания свидетеля Семенычева на предварительном следствии, где Семенычев говорит, что свидетель Карватко просил обеспечить ему алиби 17 марта 2005 года. У адвоката Першина встречное прошение допросить Семенычева без присяжных в связи со сведениями об оказанном на него давлении.

Прокурор изо всех сил противится ходатайству защиты: «Протокол допроса получен в полном соответствии с уголовным законом! Откуда у Вас такие сведения, адвокат Першин? Может быть, Вы общались со свидетелем раньше? А что касается ответов свидетеля здесь на суде, то вопросы, заданные ему о способах получения показаний, сняты, и на них не надо обращать внимания».

«Прошу внести в протокол, — просит Найденов, — что на мой вопрос «Оказывалось ли на Вас давление?» Семенычев ответил: «Да, было дело». Я хочу выяснить, Ваша Честь, когда, где и кем оказывалось давление».

Свидетеля Семенычева решено расспросить без присяжных об обстоятельствах его допроса на следствии.

Адвокат Першин: «Где Вы давали показания о Карватко?»

Семенычев: «В здании МВД, на Садовом кольце. Мне позвонили под видом клиента, попросили посмотреть машину. Я был болен, отказался. Но меня уговорили, сказали, что там дел-то всего на пять минут, а машина уже стоит у дома. Ну, я наспех накинул куртку и, как был в домашнем, так и вышел из подъезда. Меня забрали, привезли в МВД».

Першин: «Какое воздействие на Вас оказывали?»

Семенычев: «Меня предупредили, что если я не скажу, как им надо, то у меня могут найти, как у Карватко, и оружие, и все другое. Они искали заговор и пытались навязать мне: скажи, что Карватко у тебя просил алиби».

Першин: «Под угрозой чего у Вас просили такие показания?»

Вмешивается судья: «Свидетель не давал показаний, что ему угрожали».

Першин ставит вопрос по-другому: «Почему Вы подписали показания, не соответствующие действительности?»

Семенычев устало, обреченно: «У меня не было выбора. Мне сказали, что если не будешь делать, как надо, то и у тебя что-нибудь найдем».

Першин: «Вам разъяснили Ваше право явиться на допрос с адвокатом?»

Семенычев удивленно: «Нет».

Першин: «А реально Вы могли прийти на этот допрос с адвокатом?»

Семенычев: «Да меня в тренировочных штанах из дома вывезли!»

Закалюжный, адвокат Роберта Яшина, которого по-прежнему не допускают в зал заседаний: «Сколько человек Вас допрашивали?»

Семенычев: «Два оперативника».

Закалюжный: «Сколько длился допрос?»

Семенычев: «Весь день».

Закалюжный: «Вы читали показания, когда их подписывали?»

Семенычев: «Нет, не читал».

Закалюжный: «Вы имели возможность сделать возражения на протокол?»

Семенычев: «Я в начале писал объяснения своей рукой, но прокурор сказал, что в деле их нет».

Закалюжный: «Присутствие оперативников как-то оказывало на Вас воздействие?»

Семенычев: «Конечно. Оперуполномоченный даже в конце допроса сказал: ну, ты понял, что мы тебе сказали».

Закалюжный: «А Вы вообще читали протокол Ваших показаний на следствии?»

Семенычев согласно кивает головой: «Сегодня читал».

Закалюжный не веря собственным ушам: «Где?!»

Семенычев, не понимая, что вскрывает вопиющее, дикое нарушение закона: «В кабинете у прокурора».

Разоблаченный прокурор суетливо встревает с вопросом: «Вы говорили, что допрос в отношении Вас длился целый день, а потом сказали, что следователь приехал в конце дня. Кто же Вас допрашивал целый день?»

Семенычев удивленно: «Как это кто? Оперативники».

Прокурор торопится, спешит, заваливает свидетеля вопросами, чтобы как можно дальше увести суд от повисшего в зале изумления: как мог прокурор накануне суда встречаться со свидетелем, показывать ему бумаги, на что-то настраивать его!: «Вы следователю заявляли, что оперативники оказывали на Вас незаконные действия?»

Семенычев насупился: «Нет».

Прокурор обличающе: «Почему?»

Семенычев: «Да он же, оперативник этот, рядом стоял! Мы же взрослые люди, — оглядывается на зал, — все все понимают».

Но прокурор прикидывается непонимающим: «От Вас требовали дать какие-то конкретные показания?»

Семенычев: «Требовали одного, чтобы я сказал, что Карватко просил дать ему алиби».

Прокурор настойчиво симулирует тупость: «Почему показания об алиби Вы все-таки дали?»

Семенычев проговаривает четко, раздельно и громко: «Я не хотел лишаться свободы».

Но прокурора ничем не пронять: «Почему Вы решили, что Вас обязательно лишат свободы?»

Семенычев сдавленно: «Я не маленький ребенок, понимал, чем кончится».

Квачков не выдерживает, требует прекратить издевательства прокурора над свидетелем. Каверин с облегчением бросает допрос, переключается на Квачкова, настаивает на немедленном удалении Квачкова из зала. Судья словно обрадовалась подвернувшемуся случаю. Она молниеносно принимает решение удалить подсудимого Квачкова из зала судебных заседаний вплоть до начала прений сторон. Три недели назад точно на такой же неоправданно дикий срок — до начала прений сторон — из судебного процесса, нарушая равенство сторон в суде, круша все законные, Конституцией данные права на защиту, судья Пантелеева удалила Роберта Яшина.

Понятно, что подсудимые Найденов с Мироновым, оставшиеся в одиночестве, горячо запротестовали.

Найденов: «Ваша Честь, потворствуя прокурору, так называемому государственному обвинителю, Вы переходите границы полномочий председательствующего суда. Это не дисциплинарные меры, это карательные меры, направленные на нарушение наших прав».

Жаждущий выместить провал и свой личный позор со свидетелем на всех, кто попадался ему под руку, Каверин прицелился теперь в Найденова: «Считаю, что Найденов оскорбил меня, назвав «так называемым государственным обвинителем». Прошу удалить Найденова до конца судебного заседания!»

Но судья решила, что на сегодня крови хватит, на поводу прокурора до конца не пошла, заявив: «Суд нашел убедительными доводы государственного обвинителя. Суд предупреждает подсудимого Найденова, что при повторении подобного поведения, Вы будете удалены из зала до конца судебного заседания».

Обличил прокурорскую тактику Миронов: «В связи с тем, что в данном процессе у прокуратуры не осталось аргументов и доводов, подтверждающих вину обвиняемых, она делает все для того, чтобы исключить подсудимых из процесса. В этой связи, чтобы избежать угрозы быть удаленным, как Найденов, я выскажусь следующим образом: так не называемый «так называемый государственный обвинитель» пытается выбить обвиняемых из процесса».

Юридический итог случившемуся подвела адвокат Михалкина: «В ходе сегодняшнего судебного заседания судья Пантелеева грубо нарушила ст. 15 УПК РФ. Она явно и открыто выступила на стороне обвинения. В соответствии с ч. 3 ст. 15 УПК РФ, которая провозглашает принцип состязательности сторон в уголовном процессе, суд должен создавать необходимые условия для исполнения сторонами их обязанностей. Стороны обвинения и защиты равноправны перед судом. Судья поставила сторону защиты в неравноправное положение к стороне обвинения».

Судья Пантелеева реагирует заученно, надменно и безапелляционно: «Данное возражение нахожу не основанным на действиях и решениях суда. Возвращаемся к допросу свидетеля Семенычева».

Прокурор фальшиво тщится изобразить расследование: «Свидетель Семенычев, почему Вы потом не явились к следователю и не сказали, что дали ложные показания?»

Семенычев: «Куда?»

Прокурор, словно не слыша, морализует: «Пришли бы — очистили совесть. Почему не пришли?»

Семенычев: «Вот я пришел на суд и очистил, и что?»

Прокурор: «Почему тогда не пришли и с жалобой не обратились к прокурору?»

Семенычев рассудительно: «А какой смысл?»

Шугаев, защитник Чубайса: «Вы сказали, что оперативники заставляли Вас сказать о том, что Карватко просил алиби. И что, один и тот же вопрос на протяжении нескольких часов?»

Семенычев: «Да, втолковывали, чтó именно я должен сказать. Я долго упирался. В конце концов, я сказал: чтó мне подписать-то нужно?»

Шугаев насмешливо, свысока: «Вы можете описать это психологическое давление оперативников?»

Семенычев: «Они говорили, что могут лишить меня свободы».

Шугаев съезжает на прокурорские морально-дидактические рельсы: «А почему Вы не обратились в соответствующие органы, чтобы дать другие показания?»

Семенычев: «Ну вот, сейчас же я вызван в суд».

Шугаев осторожно, исподтишка, крадучись: «А из защиты кто на Вас выходил? Кто надоумил Вас изменить показания в суде?»

Семенычев просто, открыто, искренне: «Прокурор надоумил. Он просил говорить правду и только правду».

Шугаев убит, он рушится на свое место, вдогон ему несется нескрываемое раздражение председательствующей Пантелеевой: «Господин адвокат! Прежде чем задавать вопрос, Вы его правильно … формулируйте, пожалуйста». Ах, как ей хотелось прямо рыкнуть Шугаеву: «Думай сначала, прежде чем рот раскрывать!» Ведь теперь Пантелеевой самой придется доделывать недоделанное Шугаевым с прокурором: «Имели ли Вы препятствия к даче тех показаний, которые Вы бы желали дать?»

Семенычев: «Препятствий я не имел».

Судья: «Имели ли Вы препятствия к обжалованию действий должностных лиц из МВД?»

Семенычев: «И таких препятствий тоже не имел».

Судья итожит: «Так какие у Вас основания утверждать, что Вам не были разъяснены права свидетеля, если все права были разъяснены Вам в ходе допроса, что подтверждено Вашей подписью. Ведь текст с изложением прав присутствует в протоколе».

Семенычев чистосердечно: «Мне объяснили так: подпишешь — поедешь домой, не подпишешь — задержишься».

Судья аж возгневалась: «Почему же Вы подписали протокол, если Вас следователь не принуждал?!»

Семенычев все так же, чистосердечно: «Я боялся».

Снова влезает защитник Чубайса Шугаев. В его словах оголенная угроза: «Раньше Вы боялись давать показания, а сейчас не боитесь?»

Семенычев облегченно, как от тяжкого груза избавившись, неожиданно легко улыбается: «Сейчас — нет. Сейчас судебное разбирательство. Много народа. Здесь мне никто не угрожает».

Шугаев по-дурацки невпопад: «А почему?»

Семенычев с сожалением и грустью глядит на него: «Вас когда-нибудь забирали в милицию?»

По залу пробегает волна с трудом сдерживаемого смеха. Уж больно комично выглядел бы необъятный чубайсовский адвокат в милицейском «обезьяннике». Резкая команда судьи и судебные приставы выводят нескольких человек из зала. Укротив аудиторию, судья зачитывает собственное решение: «Суд находит, что допрос свидетеля Семенычева на следствии произведен с соблюдением УК РФ. Права свидетеля были разъяснены свидетелю в полном объеме, о чем свидетельствует его подпись в протоколе».

И протокол показаний Семенычева на предварительном следствии о том, что свидетель Карватко просил сделать ему алиби на 17 марта, был с торжеством зачитан прокурором перед присяжными. Непонятно было ликующее торжество Каверина. Чего он добивался и чего он добился? Что выставленным им же, прокурором, свидетелям нет веры? Но тогда зачем он их вообще тащил в суд? Не потому ли, что кроме них у обвинения вообще нет ни одного свидетеля. И теплилась в прокуроре пусть хилая, но хоть какая-то надежда, что застращенные оперативниками и следователями свидетели не решатся сказать правду в суде. Но вот сказали, как пытками, угрозами, шантажом добывались нужные следствию «свидетельские» показания в этом деле, и тогда действительно ничего больше не оставалось прокурору, как порочить собственных свидетелей.

Тщетно пытались подсудимые и их адвокаты задавать Семенычеву вопросы при присяжных. Пантелеева снимала их все, без разбора, зачастую не давая возможности их даже договорить. Судья Пантелеева настолько панически боялась, что тень правды, как добывались следствием показания свидетелей, может проскользнуть в сознание присяжных из ответов Семенычева, что обрывала даже прокурора Каверина.

Прокурор: «Вы показания эти сами давали?»

Семенычев: «Я их не давал. Мои показания были зачитаны мною с листа и записаны следователем как диктант».

Прокурор: «Кто же диктовал Вам Ваши показания?»

Семенычев: «Оперуполномоченные».

Судья Пантелеева: «Уважаемые присяжные заседатели, прошу оставить без внимания ответ свидетеля. Свидетелю на следствии были разъяснены его права, о чем свидетельствует его подпись на протоколе допроса».

Права свидетеля. Есть ли они у него? Попав на допрос, многие в панике теряют голову и подписывают сгоряча любую бумагу с любым оговором, лишь бы вырваться из угрюмых стен милиции или ФСБ, с твердой решимостью сказать правду на суде, отказавшись от прежних лживых, выколоченных из запуганного свидетеля показаний. Но вот пример живой и явственный, что суду плевать на чистосердечные признания. Суд верит лишь бумажке, добытой пытками, шантажом, страхом за жизнь родных.

Во имя «равенства сторон» судья упразднила закон (Заседание двадцать третье)

Прокурор предложил вниманию присяжных заседателей показания свидетеля Карватко, данные тем на предварительном следствии — видеозапись допроса в Тверском приемнике-распределителе, где Карватко держали с 22 марта по 2 апреля 2005 года. 27 марта здесь его допрашивал следователь Генеральной прокуратуры Ущаповский.

На экране — Карватко, видный зрителям сбоку, перед ним на столе листы бумаги, не до конца загороженные синей папкой. Карватко смотрит на эти листы. Кто-то сидит за спиной Карватко. Ущаповский сразу же предупреждает Карватко об использовании его показаний при (внимание!) даже дальнейшем отказе его от этих показаний. Хорошее начало. Перспективное. Интересно только, где, в каком законе вычитал это право Ущаповский? И почему именно с этого предупреждения-угрозы начал свой допрос следователь Генеральной прокуратуры? По принципу: что выбил, то твое?..

Карватко говорит медленно, запинаясь: «Мне известно, что было накануне 17 марта. В конце февраля по просьбе моего друга Яшина я довез его до поселка «Зеленая роща». Он в баню к друзьям поехал. Это была баня его бывшего командира Квачкова. Я подвез Яшина и уехал, так я впервые в жизни оказался в этом населенном пункте. Приблизительно с 11 по 13 марта он обратился ко мне, будет ли у меня возможность отвезти его туда же числа 15–16 марта. Я согласился. Мы с Робертом друзья. 15 марта я выехал из дома в 7–8 часов вечера. Мне позвонил наш с Робертом общий знакомый Александр Белов. Он мне пояснил, что нам надо заехать в «Зеленую рощу»…

Некто, сидящий за Карватко, нашептывает ему: «Забрали вы кого». Карватко дергает головой: «Ну, да, забрали Роберта Яшина… Я подъехал непосредственно туда… на неогороженный участок. Там был еще один человек — тоже Александр, он вел себя как хозяин, чистил снег, топил баню. Меня и 16 числа попросили туда приехать к 11 часам дня».

Следователь: «Что там было, не знаете?»

Карватко как-то заторможено продолжает: «Я выпил чаю. Роберт попросил меня приехать на следующий день — поездить по магазинам. На следующий день я приехал туда, изменений там никаких не произошло, просто был расчищен снег, чтобы можно было подъехать. Я понял, что они парились там, выпивали. Мы поехали по магазинам, со мной Яшин и Саша Белов».

Следователь: «Купили все необходимое?»

Карватко тяжело вздыхает: «Да, купили все необходимое. Были уже вечерние сумерки. Вернулись, затеяли поужинать, не знаю: важно это или не важно — варили пельмени».

Следователь: «О чем разговаривали?»

Карватко: «Обычный бытовой треп ни о чем. Я собрался уезжать. Приехал Квачков-старший».

Тут Карватко на экране оживляется и пытливо смотрит на следователя.

«Я уже объяснял ребятам, — кивает он головой на сзади сидящего человека, — что когда я первый раз был, я не мог сказать…».

Но фраза почему-то осталась незаконченной, свидетель снова понурился и вгляделся в листы, лежащие на столе: «С Квачковым-старшим я общался принужденно, у него со мной отношений не получалось, я раньше сказал, что в армии не служил, и он потерял ко мне интерес. А у меня о Квачкове было впечатление: дедушка, божий одуванчик, хоть и говорили, что он там легендарный, в фильме «Черная акула» снимался. Но вот у меня сложилось впечатление такое. Потом меня попросили Сашу Квачкова до КПП довезти. Я его довез, мы просидели у КПП порядочно… Оказалось, машина, которую он встречал, уже приехала, стоит и ждет его. Описать — где?»

Карватко снова оглядывается на позади сидящего. Уловив какой-то знак, продолжает: «Я вернулся, чтобы поговорить с Робертом. Эта машина, которую мы встречали, меня обогнала. Там темно было, я не смог определить: это была либо «восьмерка», либо «девятка».

Следователь: «Номеров не видел?»

Карватко: «Нет, и машина глухо тонированная, так что людей в ней я тоже не видел. Я переговорил с Робертом, он сказал, что в четверг-пятницу приедет. И я поехал в Москву».

Свидетель поднял от бумаг голову, взглянул на следователя и, снова запинаясь, проговорил: «Дальше меня просили подробно описать мое возвращение в Москву». Он снова оглядывается, начинает шушукаться с тем, кто сзади. Его отвлекает следователь, торопит: «Поехал по Москве поработать частным извозом?»

Карватко вымученно продолжает: «Да, выехал на Таганку, зашел в «Игровой мешок». Там можно попить кофе, провел там минут сорок-пятьдесят. Потом у меня машина сломалась, пришлось ее наскоро наладить. И я решил ехать домой. В районе четырех-пяти утра я был в мастерской, меня там точно видели».

Следователь: «В «Игровой мешок» заехали, чтобы создать себе алиби?»

Карватко подавленно: «Абсолютно нет. В последние месяцы я занимаюсь частным извозом. А там ребята сидят, те, что таксуют. Охранник там меня даже вряд ли вспомнит. И вот мы с товарищем в мастерской разговариваем, и я по радио слышу сообщение, что совершено покушение на Чубайса. Ну, мои действия — я услышал про Жаворонки и что была использована машина СААБ темно-зеленая, и что уже напали на след. У меня непонятное волнение возникло…»

Свидетель опять оглядывается и заученно выдавливает: «17 марта вечером, когда я приехал домой, я услышал, что есть подозреваемый — Квачков. И мне стало все понятно: я был 16-го числа на даче Квачкова, и раз Роберт 16-го тоже был, то и его будут подозревать…». Карватко почти взмолился: «Я не мог поверить, что он имел отношение к этому делу. Ну, там ребята на даче были в бане… Я понимал, что по мобильному телефону можно вычислить, кто с кем общался».

Следователь хищно выкарауливает: «Сделали вывод, что они все причастны?»

Карватко обреченно: «Я понимал, что подозрения падут на всех, кто с Квачковым общался. Вдруг раздался звонок, мне позвонил Роберт, он звонил со своего мобильного телефона. И он нормальным тоном спрашивает: как дела? Я говорю: мне сегодня тридцать три года, он поздравил, и говорит…».

Свидетель замолкает, склоняет голову ближе к листам, читает: «Дед заболел, но я узнавал, это не инфекционно». Я понял, что Роберт говорит о Квачкове. Потом он мне говорит: «Ты найди Диму и Вадика, скажи, что нет ничего страшного». И я остался в раздумье. Дима и Вадик — это из «Герада» ребята, афганцы. Они, наверное, тоже общались с Квачковым. Все, я никуда не поехал, ни с кем не стал встречаться, ничего не стал говорить никому».

Следователь: «Почему Вы сами не обратились в милицию?»

Карватко: «У меня вообще шок был. По телевизору говорили, что Квачков, якобы, причастен, но при обыске у него ничего не нашли. Что я мог в милиции сказать? Что мужики в баню собирались? По большому счету, в Москве разве хоть один человек пошел бы в таком случае в милицию?»

В этот момент некто, сидевший за спиной Карватко, выходит из комнаты.

Следователь настойчиво: «Те, кого Вы видели, они могли это совершить?»

Карватко легко, на выдохе: «Я не могу этого сказать. Я не знаю».

Следователь: «Кому-нибудь из родственников Вы говорили о покушении?»

Карватко: «Я разговаривал с женой. 20-го марта поехал в Москву, начал «бомбить», все прокручивал в голове, и у меня сложилось мнение, что причастности Квачкова нет. И раздался телефонный звонок. Это звонил Роберт. Он спросил: ну, чего, ты виделся с кем-то из ребят? И он попросил меня уверенным тоном: встреться, объясни, что все это ерунда. Я понял, что не мог бы человек звонить на мой телефон, если бы что-то было. И у меня создалось впечатление, что Квачков однозначно не причастен к этому преступлению. Я вышел на кухню, там жена, она спросила меня: что случилось?»

На экране видно, как возвращается некто, помещается за спиной свидетеля. Тот снова начинает запинаться: «Я рассказал жене, у нее был шок, я ее попробовал успокоить. Объяснил, что Яшин звонил два раза, он взрослый человек, не может не понимать, что происходит. Может быть, это ошибка, но мне придется давать объяснения. Похоже, что, ну, не причастен Квачков. Я был у него на даче, ну, мужики собрались, ну, я ни сном, ни духом… А 20-го числа вечером я еду домой, звонок от Роберта. Он говорит: «Привет». Спокойный голос. Я ему говорю: «Петрович, это мой телефон, и ты мне звонишь». А он говорит: «Я понимаю, все нормально по этой ситуации, через день-два приеду». И у меня уверенность, что Роберт знает, что Квачков не может быть причастен к этому делу. А 21-го по телевизору стали говорить, что вроде есть у него алиби. И у меня стало появляться впечатление, что Квачков может быть действительно не причастен. Все, больше мне ничего не известно». Свидетель перевел дух.

Экраны погасли. Начался допрос Карватко по его видеопоказаниям на следствии.

Прокурор: «Давая показания в суде, Вы указали, что допрос велся путем прочтения каких-то листов. Но перед Вами лежал всего один лист. Почему Вы сказали, что листов было больше?»

Карватко: «Мне кажется, их было несколько».

Прокурор: «Кто положил лист?»

Карватко: «Не знаю. Мне положили и велели читать».

Прокурор: «А как протокол допроса на 11 листах уместился на один листок?»

Карватко: «Там были записаны даты и факты».

Прокурор: «А почему Вы не смотрели постоянно на этот листок?»

Карватко: «Я постоянно на них смотрел».

Судья прерывает допрос: «Я поясню присяжным заседателям, что вопросы следственных действий по закону не обсуждаются. Но в связи с тем, что сторона защиты эти вопросы затрагивала, то я разрешаю стороне обвинения затрагивать эти вопросы во имя принципа равенства сторон».

Вдохновленная разрешением судьи Пантелеевой впротиву всех законов обсуждать следственные действия, в допрос включается сторона защиты.

Першин, адвокат Квачкова: «Кто такой Олег Васильевич Корягин, который стоял за Вашей спиной?»

Не тут-то было! Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Вопрос снят.

Першин: «Сколько раз и почему прерывалась съемка допроса?»

Вопрос снят.

Першин: «Вы с адвокатом, присутствовавшим на допросе, заключали соглашение?»

Вопрос снят.

Михалкина, адвокат Миронова: «Адвокат интересовалась состоянием Вашего здоровья?»

Вопрос снят.

Михалкина: «Укажите количество лиц, присутствовавших на допросе?»

Вопрос снят.

Миронов, подсудимый: «Почему Ваша речь на видеозаписи была вялой, невнятной, рваной?»

Карватко: «Меня допрашивали несколько дней, прежде чем допросил следователь».

Миронов: «Что за ожоги у Вас на руках?»

Судья: «Вопрос снимается как не относящийся к делу и не просматривающийся на видео».

Найденов, подсудимый: «Что за записи лежат перед Вами?»

Карватко: «Это записи, где мне определено, что нужно сказать следователю».

Найденов: «Вас допрашивали в СИЗО в качестве кого?»

Вопрос снят.

Найденов: «Вас в качестве свидетеля допрашивали?»

Уставшая снимать вопросы судья перешла к угрозам: «Найденов, я предупреждаю Вас о недопустимости неподчинения председательствующему судье».

Найденов невозмутимо кивает: «Обыск у Вас дома был до допроса?»

Вопрос снят.

Найденов: «Когда Вас поместили в СИЗО, Вы помните?»

Судья: «Найденов! Вы предупреждаетесь за ненадлежащие вопросы. Это может повлечь взыскания вплоть до удаления из зала суда».

Найденов: «На записи мы видим Вас небритым. Это сколько суточная небритость?»

Про небритость вопрос тоже не угоден, хотя бритье к следственным действиям не относится.

Найденов: «Что у Вас за повреждение левой кисти?»

Вопрос снят.

Найденов: «Вас Корягин консультировал перед допросом?»

Вопрос снят.

Котеночкина, адвокат Найденова: «Показания, которые Вы давали под запись, были следователем записаны дословно?»

Судья вмешивается: «Вопрос я снимаю, так как закон не требует дословной записи показаний».

Закалюжный: «Возражаю. В законе сказано: «Протокол допроса — по возможности дословно». Ваша честь, предоставьте Яшину возможность задать вопросы свидетелю».

Пантелеева в ответ: «Адвокат Закалюжный, суд предупреждает Вас о недопустимости нарушения порядка судебного заседания».

Закалюжный взрывается: «Я расцениваю Ваш ответ как препятствие адвокатской деятельности!»

Пантелеева успевает возвратить себе невозмутимый образ египетского сфинкса: «Уважаемые присяжные заседатели, прошу вас оставить без внимания заявление адвоката Закалюжного».

Прокурор приступает к оглашению еще одного документа следствия — заявления свидетеля Карватко, направленного им Генеральному прокурору Российской Федерации 30 марта 2005 года, то есть, спустя всего лишь три дня после допроса, показанного на видеозаписи. Заявление небольшое, но до неузнаваемости меняющее смысл и тон только что состоявшегося допроса: «Я пришел к выводу, что на даче Квачкова могло готовиться покушение на Чубайса. Прошу допросить меня по этому вопросу».

Во как! Только что на протяжении всего допроса Карватко твердил одно: «не могут они быть причастны… не верю… нет, не причастны…». Так что же вдруг изменилось за эти три дня? Снова вопросы к Карватко.

Прокурор: «Вы данное заявление писали собственноручно?»

Карватко: «Я его переписал».

Адвокат Першин: «Добровольно ли было написано это заявление?»

Вопрос снят.

Адвокат Михалкина: «Слова в тексте заявления формулировали Вы сами?»

Карватко: «Нет».

Судья снимает вопрос и просит присяжных не обращать внимания на ответ.

Адвокат Закалюжный: «В этом заявлении Вы указываете лиц, по которым хотите дать более подробные показания. В связи с чем?»

Карватко: «Не я это заявление составил. Было указано, что так надо писать — я написал».

Судья прерывает Карватко и распаляется гневом: «Вопросы — кто составил заявление? когда составил заявление? — рассматриваются без присяжных заседателей! А в отношении Вас, адвокат Закалюжный, могут быть приняты дисциплинарные меры, вплоть до замены Вас на процессе».

У прокурора в руках протокол допроса Карватко 2 апреля 2005 года, в день его освобождения из СИЗО Твери. Ни с того ни с сего в протоколе допроса вдруг всплывают новые факты, должные, по мнению обвинения, изобличить подготовку подсудимых к покушению на Чубайса: остановка Карватко по просьбе Яшина на месте будущего взрыва, поездка в Жаворонки вдоль большого владения за железным забором и большими зелеными воротами, появление мужчины по имени Иван… Прокурор зачитывает: «Я стал свидетелем разговора между Квачковым и мужчиной по имени Иван. Из разговора я понял, что Квачков ругает его, что он приехал не на своей машине, и что у Ивана сломалась автомашина Хонда» и обращается к Карватко: «В суде Вы сказали, что не знаете, как появился Иван. А здесь в протоколе написано, что он подъехал на автомашине Хонда?»

Карватко: «Кто это писал?! Это я писал?! Следователь это писал, как ему нужно было! Мои показания изменены».

Першин: «Соответствует ли действительности, что Яшин останавливался на шоссе?»

Карватко: «Нет!»

Михалкина: «Поясните, откуда Вам стало известно про автомашину Хонда?»

Карватко: «Про Хонду мне рассказывал господин Корягин. Он сказал, что там было две Хонды. И одна из них уехала в сторону Питера»

Три документа от 27, 30 марта, 2 апреля показывают, как нарастают в показаниях Карватко факты, обличающие «злоумышленников», как от уверенности «не причастны» свидетель дрейфует к предположению о подготовке покушения, а потом и вовсе к твердым «фактам» таковой подготовки. Перед судебным многолюдством обнажил Карватко правду, как шантажом и пытками, страхом за семью добывали следователи нужные им показания, подробно, в деталях и с конкретными фамилиями рассказал суду Карватко как фальсифицировали дело покушения на Чубайса. Вот только будет ли эта правда принята судом, ведь как утверждает следователь Генеральной прокуратуры Ущаповский в России существует право использования показаний при дальнейшем отказе от этих показаний. И это право, в отличие от наших гражданских, конституционных прав, действует неукоснительно.

Судья намерена зачистить зал от подсудимых (Заседание двадцать четвертое)

Суду предстояло разобраться с аккумулятором, найденным недалеко от места взрыва. Брошен он был там, как пытается убедить присяжных прокурор, подрывниками, однако экспертиза дала однозначное заключение, что аккумулятор подрывникам не нужен был вовсе, в схему подрывного устройства он не входил. Но аккумулятор — единственная ниточка, связывающая подрывников с Квачковым, ведь именно этот аккумулятор, как доказывает следствие, Карватко накануне 17 марта видел на даче Квачкова. И «вспомнил» об этом Карватко как раз накануне своего освобождения из тверского СИЗО, вернее, Карватко отпустили из тюремного изолятора после того, как его долго спрашивали про аккумулятор и он, наконец, про него «вспомнил».

Из озвученного на суде протокола стало ясно, что следователь предъявил Карватко «аккумуляторную батарею в группе из трех аккумуляторных батарей». Протокол имел явно недружественные отношения с логикой: «Карватко заявил, что в предмете № 2 он опознает аккумулятор, виденный им на даче Квачкова: «Однозначно опознать этот аккумулятор я не могу, так как у него не ярко-зеленый индикатор и на нем нет наклеек. Но он похож на тот, который я видел на даче Квачкова, так как он серого цвета и у него синяя ручка». Любой здравомыслящий человек, владеющий русским языком, понимает, что «опознал» и «однозначно опознать не могу» — разные вещи, что «похож» вовсе не означает «тот самый». Защита попыталась в этом разобраться.

Найденов: «Вы предъявленную аккумуляторную батарею опознали как ту, которую наблюдали на даче Квачкова?»

Карватко: «Нет, не опознал».

Найденов: «По каким отличительным признакам Вы ее не опознали?»

Карватко: «Я просто помнил, что 16 марта на даче Квачкова у аккумулятора была синяя ручка и он был новый. А среди этих трех неновых аккумуляторов лишь у одного была ручка».

Найденов: «Вы какой-либо аккумулятор видели на даче Квачкова после 16 марта?»

Карватко: «Да, в гараже».

Найденов: «Расскажите, при каких обстоятельствах».

Прокурор Каверин как ужаленный: «Прошу снять этот вопрос!»

Вопрос, разумеется, снимается, но как же испугался прокурор, что через частокол запретов судьи вдруг да проскочит до присяжных заседателей толика правды о том спектакле, который устроило следствие с опознанием Карватко аккумулятора. И как цветную фотографию аккумулятора перед опознанием Карватко показали, и как он сам вместе со следователем аккумулятор этот с экспертизы забирал, и как потом на его же глазах подбирали в соседство этому аккумулятору еще два других и близко на него не похожих аккумулятора, ни на одном из них не было даже ручки, и как убрали из протокола все сомнения Карватко, и как после опознания повезли Карватко на дачу Квачкова, и нашли аккумулятор в гараже Квачкова, да только обязали Карватко о том забыть… Все это Карватко уже рассказывал суду, да только без присяжных заседателей, которым знать этого не положено.

Судья Пантелеева напускается на Найденова: «Я предупреждаю Вас о незаконности Ваших вопросов в присутствии присяжных заседателей. Вы не подчиняетесь председательствующему судье, что может привести к удалению Вас из зала судебных заседаний».

Что-то слишком частыми стали подобные угрозы. Может, всерьез вознамерилась тучная дама в черной мантии, единолично владычествующая в суде, до конца очистить зал от подсудимых, так ей будет быстрее и легче вести процесс к поставленной перед ней цели?

Допрос Чубайса (Заседание двадцать пятое)

Не завидуйте власть и деньги имущим: они платят за это свободой. Вынужденные сидеть за четырехметровыми заборами, боясь носа высунуть из подворотни, обреченные ездить под мигалками со спецконвоем, с замиранием сердца ожидая встречного тарана, они не могут просто заглянуть на огонек в ресторан, тихо поужинать в компании друзей, прежде чем этот ресторан не обшарят на предмет взрывных устройств и не зачистят от посетителей. Театры, библиотеки, музеи, выставки — непозволительная роскошь для несчастных, постоянно ожидающих выстрела из-за кулис, кирпича с книжной полки, гибельных испарений ядов от экспонатов вернисажа… Их, осужденных на пожизненную изоляцию, выгуливают охранники в обществе таких же богатеев, организуя VIP-концерты, VIP-ярмарки, VIP-пикники. Общение с нормальными людьми у власть и деньги имущих невозможно, они не ходят по улицам, не ездят на городском транспорте. Дело не в терактах, просто общение с народом — это легко просчитываемый риск получить оплеуху или плевок, быть закиданным тухлыми яйцами или гнилыми помидорами, услышать горькое проклятие себе и своему потомству. Поэтому, наверное, потерпевший Чубайс так долго не решался прийти в суд на слушания о покушении на самого себя.

Вопреки заведенному правилу ходить за свидетелем приставу, приглашать Чубайса в зал суда суетливо, почти что в полуприсяд, с угодливой улыбкой кинулся сам прокурор Каверин с сединой уже и при погонах в два просвета. Каверин торопливо понесся по залу, не ступая привычно твердо, а, как балерон или как мужчинка не совсем традиционной ориентации, этак на цыпочках, бочком, пружинисто подпрыгивая, то ли от благоговения, то ли от страха перед высочайшей особой. За прокурором по пятам спешил представитель Чубайса Гозман, он двигался крадучись, пригнувшись, демонстрируя раболепие и восторг. Охранник Чубайса, человек с песьей головой, хватательные способности которой не мог замаскировать даже безупречный костюм, уже давно сидел в зале, изучая степень агрессивности публики, грозно и тревожно зыркая в сторону зрителей. И появился он — Чубайс. Чубайс шел неестественно прямо, свекольно-красный, напряженный весь, и шея, и макушка, и спина — все застыло в нем в ожидании чего-то. Чего он так тревожно ждал: пинка? плевка? окрика? кирпича?.. Ох, тяжело им даются встречи с народом. К трибуне Чубайс подошел, как к эшафоту, при полном безмолвии зала.

Пантелеева, подтянув пальчиками горловину мантии к подбородку, медовым голосом попросила потерпевшего Чубайса перечислить свои анкетные данные, как того требуют судебные порядки: домашний адрес, свободное владение русским языком и прочие личные мелочи. Но вот национальностью потерпевшего судья не поинтересовалась, хотя прежде этот процедурный вопрос фигурировал в протокольных расспросах всех потерпевших и свидетелей.

Прокурор Каверин, чуть запыхавшись и не отдышавшись еще от встречи, вдохновенно приступил к допросу: «Скажите, пожалуйста, Анатолий Борисович, кем Вы работали в марте 2005 года?»

Чубайс ответствовал величественно: «Председателем правления компании РАО «ЕЭС России».

Каверин, елейно, пригнувшись: «Скажите, пожалуйста, работали ли Вы в Правительстве Российской Федерации и в каких должностях?»

Чубайс велеречиво: «С 1991 по 1998 год я работал на должностях министров, заместителя Председателя Правительства, главы Администрации Президента».

Прокурор, не меняя подобострастного тона и позы: «Расскажите, что произошло 17 марта 2005 года».

Чубайс приступил к воспоминаниям, всем своим обликом показывая, насколько горьки они: «17 марта я, как обычно, выехал на работу с помощником и водителем. Поехали по обычному маршруту, выехали на Митькинское шоссе. Раздался удар, взрыв, хлопок. Я в тот момент уткнулся в мобильный телефон и не смотрел на дорогу. Удар был настолько сильный, что машину приподняло, сильно отбросило, сверху посыпалась обшивка и части салона. Уши заложило. Переднее стекло покрылось трещинами. Но водитель, он очень опытный, удержал машину. Я не понял, что произошло, но понял, что это был удар — взрыв. Мой помощник Крыченко, он человек опытный, служил в ФСБ, понял, что произошло. Он сказал водителю: уходим, гоним. А я подумал, что при таком ударе у нас может быть что-то повреждено, и поэтому сказал: уходим, но не гоним. К счастью, машина могла двигаться. Благодаря Дорожкину мы продолжили движение. И в какой-то из этих моментов Сергей Крыченко сказал, что слышит звук пуль. Я не знал, что такое звук пуль, поэтому я и не очень понял, что это такое. Честно говоря, мне было трудно поверить, что посреди бела дня обстреливают из автомата… У меня в голове это не очень уложилось. Доехав до Минского шоссе, мы свернули налево. Машина двигалась дальше. Стало понятно, что это серьезное дело, это не авария. Это реальный обстрел, реальный взрыв, и мы вспомнили, что у нас же есть еще одна машина, которая за трассой следит. И я сказал: Сергей, звони сразу туда. Он стал звонить. Мы дозвонились как-то не сразу, спросили: «Что там?» — «Автоматные очереди, стрельба». — «Раненые есть?» — «Нет». — «Убитые есть?» — «Нет». Ну, слава богу. Значит, все живы. Ну, я стал звонить к себе в РАО «ЕЭС», заместителю по безопасности. Дал команду немедленно подключиться к расследованию по горячим следам, помочь милиции. Тут обрушился такой страшный шквал звонков. Я успел жене позвонить, понимал, что когда узнает — будет паника, истерика. Она слышала взрыв: «Что случилось?» — «Ничего страшного. Все в порядке. Все живы, едем домой». Дочери успел позвонить, а сыну уже не успел позвонить. Друзья потом мне звонили, буквально десятки, сотни звонков были. Мы продолжали движение, не на полной скорости, но километров 60–70 машина шла. Когда мы доехали до МКАДа, там видно стало, что из-под колеса справа густой черный дым идет. Да, где-то по дороге Крыченко резервную машину вызвал на смену. И мы доехали до съезда на Ленинский проспект, остановились у поста ГАИ, и я пересел в другую машину. И на этой машине я доехал до работы».

Судебный зал был тих и внимателен. О том, что машину приподняло и отбросило, это четырехтонную-то бронированную глыбу, слышали здесь впервые. То, что помощник Чубайса Крыченко звонил в машину сопровождения, чтобы узнать про раненых и убитых, тоже было новостью. Ведь еще совсем недавно сам Крыченко и охранники из машины сопровождения в этом зале уверяли суд, что друг с другом не знакомы, откуда ж им телефоны знать. У зрителей нарастал азарт, как у жены, когда она слушает оправдания изменника-мужа, и ждет не дождется, где и на чем подлец проколется.

Прокурор Каверин ласковым не мужским голоском: «Анатолий Борисович, опишите эту Вашу дачу или дом в Жаворонках, как он выглядит?»

Чубайс неожиданно замялся: «Двухэтажное строение, там у нас такой заборчик вокруг дачи есть, высотой, не знаю, два метра, может, чуть больше. Сделан из чего? Ну, там металлические опоры, и плиты между ними вбиты, по-моему, бетонные, если я правильно помню».

Описание впечатлило слушателей, многие ведь помнили показанный не раз по телевизору четырехметровый чубайсовский «заборчик».

Прокурор: «Известны ли Вам функции охранников из Мицубиси?»

Чубайс: «Это машина ЧОПа, у которого с РАО договор на охрану. Их функции — начиная с контроля за дорогой и кончая боевыми ситуациями, в которых мы оказались».

Боевые ситуации?! Да это же как раз то, от чего, как черти от ладана, открещивались охранники Чубайса, убеждая суд, что они охраняли лишь бумаги и имущество РАО «ЕЭС» и присматривали мусор на дорогах, но функций охраны САМОГО не выполняли и были практически безоружными. Зал молча мотал на ус полезшие, как шилья из мешка, противоречия в показаниях главного потерпевшего.

Прокурор: «Ранее Вам приходилось в таких ситуациях находиться?»

Чубайс задумался: «Под обстрелом — нет».

Прокурор: «В РАО «ЕЭС» Вы на какой машине приехали, на той, в которую пересели?»

Чубайс, не выходя из задумчивости, роняет: «Нет-нет. Я приехал на той, на которой я выехал, на БМВ».

У зала перехватило дыхание. Чубайс продолжает настаивать, что приехал в РАО на той машине, на которой выехал, — на БМВ! — как утверждали на следствии и в первом судебном процессе и он сам, и его водитель с помощником. И только потом, уже на втором суде, когда допросили водителя сменной машины Тупицына, выяснилось, что Чубайс приехал в РАО на другой машине — на Тойоте Лендкрузер. Благодаря роковой правдивости Тупицына всем троим пришлось признаться в лжесвидетельствах. Так что, Чубайс возвратился к первоначальным показаниям?

Судья тихо шепчет Чубайсу, очень тихо подсказывает, да разве от современных диктофонов утаишься, все слышат, и это услышали, и это записали: «Вы, по-моему, у поста ГАИ пересели…»

Прокурор тоже тихо всполошился, аж спал с лица, бедняга: «Вы сказали, что Вы, в общем Вы у поста ГАИ пересели…»

Чубайс спохватывается: «Да-да, пересел. Вот на Тойоте и приехал, в которую пересел».

Прокурор, с облегчением вздохнув: «Видели ли Вы повреждения на Вашей машине после случившегося?»

Чубайс оскорбел лицом: «Ну, да. Честно говоря, меня тянуло посмотреть. Первое, что бросается в глаза — капот. А капот, как известно, не бронированный. Развороченный металлический след от крупного осколка. Уж не знаю, чем стреляли. Он как бы разворотил, вскрыл капот. Это наиболее видимая часть. Ну, фары разбиты, подфарники разбиты, бампер полуоторван. А правая сторона, она вся могла сильно простреливаться. Причем, что мне бросилось в глаза, что следы-то в основном даже не столько по стеклам, а по стойкам, а стойка, как известно, — самая слабая часть у бронированных машин. Один из следов пуль, ну, как раз, прямо у Сергея в висок, точно. Он впереди сидел. Если бы стойка не выдержала, непонятно, что бы было. Следов от пуль много с правой стороны. И потом там повело кузов, волновой он стал. Даже, собственно говоря, восстанавливать нельзя было после этого машину. У нее вид был такой — убедительный вполне».

Кого заботила убедительность вида расстрелянного БМВ, Чубайс не сказал. Ясно лишь одно: кто-то серьезно тревожился, насколько убедительно выглядит расстрелянным и подорванным БМВ. Не могла не броситься в глаза несоразмерность того, что Чубайс видел и слышал на месте происшествия, с масштабом повреждений его броневика. Как он мог не слышать выстрелов, если экспертиза повреждений БМВ, которую огласил прокурор перед присяжными, насчитала аж 12–14 выстрелов по БМВ с расстояния в 10–12 метров. Нападавшие, выходит, подошли к машине на дистанцию штыка, и, не торопясь, осыпали броневичок градом пуль. Весь вопрос: где, когда и как они это сделали, если ни один свидетель, кроме пассажиров броневика, не подтвердил обстрела БМВ?..

Прокурор: «Анатолий Борисович, исходя из позиции подсудимых, все, о чем Вы рассказали, они называют имитацией. Вы скажите Ваше мнение».

Чубайс нервно захихикал: «Ну, знаете, я бы порекомендовал им самим сесть в машину, пусть и бронированную, и под взрывами и под автоматной очередью посидеть бы. Ощущение бодрое. Им бы понравилось».

Прокурор: «Ну, все-таки, как Вы считаете, это было покушение или имитация?»

Чубайс посуровел: «У меня никаких сомнений нет, что меня однозначно пытались убить профессионалы этого дела».

К допросу подпустили адвоката Шугаева, постоянного представителя Чубайса в суде: «Можете описать характер бронирования Вашей автомашины?»

Чубайс заученно: «Это высокий класс брони Б6 — Б7. От автоматной пули она защищает, а от винтовки СВД уже не защищает. Колеса усиленные, и даже если они разрушены, она может продолжать движение. И стекла бронированные. Там же все стекла были в следах от пуль!»

Наступает черед еще одного адвоката Чубайса — Котока, который невинно интересуется: «Анатолий Борисович, возвращаясь к вопросу о розыгрываемой инсценировке покушения, хотелось спросить: что-либо в Вашем положении политическом, служебном, имущественном изменилось после произошедшего? Был ли смысл инсценировки?»

Чубайс глядит на адвоката с яростью, слово инсценировка ему явно не по нутру: «Ну, надо сказать я сильно разозлился, и я тогда сказал, что всей целью ставлю перед собой, а задача была привлечь сотни миллиардов рублей инвестиций в энергетику, — будем решать просто с удвоенной силой. И ни от чего не откажемся. Так и действовали. А в моем положении что изменилось? Меня не повысили, премию не выдали, благодарность не объявили, да нет, ничего не изменилось».

Адвокат Чубайса Сысоев учел промах коллеги и задребезжал: «Могло ли покушение быть направленным не на Вас, а иметь целью помешать тем преобразованиям демократическим в стране, тем реформам, которые Вы проводили?»

Чубайс бронзовеет, перевоплощаясь в памятник себе: «Я думаю, это сплав личной ненависти физиологической с ненавистью к тому, что я делал, что мои товарищи продолжают делать».

Ободренный Сысоев продолжает развивать понравившуюся Чубайсу тему: «Скажите, Анатолий Борисович, вот в СМИ, в общественном сознании бытует ассоциированный образ Вас как некоего виновника всех несчастий, которые случились с нашей страной после распада Советского Союза. Псевдо-патриотические ресурсы используют этот демонический образ с целью разжигания ненависти против Вас. Является ли покушение 2005 года на Вас следствием этой пропаганды?»

Адвокаты защиты так дружно и убедительно возражают против поставленного вопроса, что судья Пантелеева вынуждена снять вопрос.

Першин, адвокат Квачкова: «Почему Вы считаете, что данное покушение направлено именно против Вас?»

Чубайс раздраженно: «Потому что взрывали именно мой автомобиль».

Першин: «А откуда нападавшие могли знать, что Вы там находитесь, если об этом не знали даже Ваши охранники?»

Чубайс усмехается: «Охрана меня не видела, а нападавшие могли знать, исходя из простой логики».

Першин: «Кроме БМВ и Мицубиси какие-либо другие автомобили имели осколочные и пулевые повреждения?»

Чубайс уверенно: «Да, проезжавшие рядом».

Першин опровергает его уверенность: «Вам известно, что нет таких автомашин?»

Чубайс поперхнулся, бормочет что-то невнятное, на диктофоне не разобрать.

Першин: «Вы видели подсудимых на месте происшествия?»

Чубайс кривится: «Они в кустах сидели, мне не видно было».

Першин: «Является ли Ваша деятельность в Госкомимуществе направленной на благо России?»

Чубайс надменно: «Все мои действия направлены на исполнение моих должностных обязанностей».

Першин: «Безличные приватизационные чеки — ваучеры — тоже были направлены на благо России?»

Чубайс гордо встряхивает головой: «Да, безличные чеки позволили поднять благосостояние России».

Зал сдавленно стонет, нахлынувшие чувства сдерживает страх быть удаленными.

Переход допроса в политическую плоскость явно не входит в планы потерпевшего. В стане обвинения броуновское движение протеста. Судья, уловив недовольство Чубайса, запрещает Першину задавать подобные вопросы, пригрозив удалением из процесса.

Подсудимый Миронов возвращает мысли Чубайса на Митькинское шоссе: «Потерпевший, на какой машине 17 марта Вы выехали из дома?»

Чубайс недовольно: «Я уже отвечал на этот вопрос. БМВ. Темная, черная «семерка».

Миронов: «Это была Ваша личная машина?»

Чубайс: «Она была служебная, принадлежала РАО «ЕЭС».

Миронов: «Действительно ли Ваша машина стоила 700 тысяч долларов, как сказал суду Ваш водитель Дорожкин?»

Чубайсу денежный вопрос явно не по вкусу: «Я не готов отвечать за эти цифры, не знаю, возможно. Захочешь защититься от убийц — заплатишь».

Миронов: «Такой стоимости покупки производятся без Вашего ведома?»

Чубайс демонстрирует могущество: «Конечно. В компании годовой оборот 40 миллиардов долларов!»

Годовой оборот Миронова не сразил: «Скажите, Чубайс, а как осуществлялась Ваша личная охрана?»

Чубайс презрительно: «Эффективно!»

Миронов не обращает на это внимания: «Вы можете назвать, сколько человек охраны, сколько машин сопровождения?»

Чубайс вынужден отвечать: «В тот момент, когда я ехал, была еще одна машина. И, как я сказал, и могу еще раз повторить, что я не знаю других машин сопровождения».

Миронов: «Это была машина так называемой разведки и осмотра местности, или это была все-таки машина сопровождения, осуществлявшая Вашу личную охрану?»

Чубайс уходит от ответа: «Мне непонятен вопрос, я не могу на него ответить».

Миронов: «На момент 17 марта 2005 года у Вас была личная охрана?»

Чубайс: «Нет!»

Миронов: «Когда Вы передвигались по поселку Жаворонки, гаишники перекрывали там движение?»

Чубайс: «Да нет конечно!»

В этом месте напрашивается «Не верю!» Да и кто поверит, что в 2005 году Чубайс ездил на работу без личной охраны, если, как он сам утверждает, еще в 2002 году на него готовилось покушение, проплачивался киллер. О перекрытых дорогах в Жаворонках при проезде Чубайса присяжным на суде рассказывала жительница этих самых Жаворонков, свидетельница по делу. Показания ее были еще свежи в памяти суда.

Миронов: «Вы останавливали машину сразу после взрыва?»

Чубайс осторожно: «Я уже отвечал на этот вопрос. Машина не остановилась после взрыва, она естественным образом потеряла ход».

Миронов: «После взрыва Вы лично слышали выстрелы?»

Чубайс раздраженно: «Я уже отвечал на этот вопрос. Вы пропустили, могу повторить».

Миронов настаивает: «Лично Вы слышали?»

Чубайс нехотя: «Это Вы не услышали. Я сказал, что я выстрелов не услышал».

Миронов: «Какая из машин, которые окружали БМВ, на момент взрыва находилась ближе к эпицентру взрыва?»

Чубайс: «Я же сказал, что в момент взрыва я не смотрел наружу, я смотрел в свой мобильный телефон».

Миронов: «Это по Вашей инициативе БМВ очень скоро вывели из разряда вещдоков и продали?»

Чубайс нервной скороговоркой: «Я не знаю, что она была выведена из разряда вещдоков, я только знаю, что она не подлежала восстановлению».

Миронов: «Если она не подлежала восстановлению, за сколько и для каких нужд она продана?»

Чубайс: «Понятия не имею. На запчасти, наверное».

Миронов: «Кто видел Вашу пересадку в другую машину, в Тойоту Лендкрузер?»

Чубайс: «Ну, естественно, мой водитель, мой помощник, милиционер, который находился рядом. Все видели».

Миронов: «Вы считаете себя потерпевшим?»

Чубайс с пафосом: «Конечно».

Миронов удивленно: «Почему?»

Чубайс в порыве благородного негодования: «Ну, если б Вас взрывали или стреляли из автомата, Вы считали бы себя потерпевшим?»

Миронова не трогают призывы к сочувствию: «Поясните, в чем состоит нанесенный Вам ущерб в физическом отношении?»

Чубайс подсчитывает увечья: «В момент взрыва в ушах раздался звон, по сути это была легкая контузия, к счастью, легкая, а не так, как рассчитывали те, кто пытался меня убить».

Миронов уточняет: «Справки соответствующих медицинских учреждений Вы имеете о легкой контузии?»

Чубайс: «Да нет, зачем мне это нужно».

Миронов: «Поясните, в чем состоит нанесенный Вам ущерб в материальном отношении?»

Чубайс прикидывает выгоды и риски: «Мне лично или РАО «ЕЭС?»

Миронов: «Ну, если Вы ассоциируете себя с РАО «ЕЭС»…

После Саяно-Шушенской катастрофы такие ассоциации Чубайсу ни к чему, он и отнекивается: «Нет-нет, я так не считаю, поэтому и спрашиваю».

Миронов его успокаивает: «Вам лично».

Чубайс хлопотливо: «Мне никакого ущерба не было нанесено, я и не заявлял на этот счет никаких ходатайств».

Миронов: «А в чем тогда состоит нанесенный Вам ущерб в моральном отношении?»

Лицо Чубайса вновь обретает свекольный оттенок: «А как Вы считаете, если в результате такого события у жены и у детей какие возникнут чувства, что они переживают, можете себе представить чувства сына, дочери, чувства друзей!»

Миронова, похоже, мало тронули чувства друзей Чубайса: «Вам известны фамилии потерпевших: Крыченко, Моргунов, Хлебников, Клочков, Дорожкин?»

Чубайс: «Какие-то известны, какие-то неизвестны. Клочкова — не помню».

Охранник Клочков, сидевший в зале прямо перед носом у своего хозяина, вжал голову в плечи.

Миронов: «А такие фамилии известны: Ивашкин, Жолобова, Куприянов, Тюленев?..».

Чубайс: «Нет».

Миронов: «Эти люди из числа семидесяти пяти погибших на Саяно-Шушенской ГЭС, у которых остались сиротами сто шестьдесят четыре ребенка».

Судья Пантелеева, до того смиренно слушавшая вопросы, разгневалась вдруг не на шутку: «Миронов! Вы предупреждаетесь о донесении до присяжных заседателей информации, не относящейся к фактическим обстоятельствам дела!»

Миронов: «Скажите, потерпевший, на Саяно-Шушенской ГЭС потерпевшими признаны все, кто находился там во время катастрофы?»

Судья резко: «Вопрос снимается, как не относящийся к фактическим обстоятельствам дела».

Миронов: «Видели ли Вы на месте происшествия 17 марта 2005 года тех, кто взрывал и, как Вы утверждаете, стрелял?»

Чубайс зло, с вызовом: «Нет, я сказал, что вы в кустах сидели. Вас было не видно».

Миронов уточняет: «Видели ли Вы на месте происшествия тех, кто стрелял?»

Чубайс огрызается: «Я уже ответил на этот вопрос: из кустов не видно».

Миронов: «Почему же Вы дали телеинтервью, в котором заявили, что в Вас стрелял Иван Миронов?»

Чубайс будто ждал этого вопроса, с готовностью выпаливает: «Вы лжете!»

Миронов спокойно смотрит на Чубайса: «Ну, это мы разберемся, кто лжет. Вы писали заявление о покушении на Вас?»

Вопрос снимается.

Миронов: «Это Вы просили следствие не считать машину БМВ вещественным доказательством по настоящему делу?»

Вопрос снимается.

Миронов: «Потерпевший, как были поощрены ваши водитель Дорожкин, помощник Крыченко и ваши охранники?»

Вопрос снимается.

Миронов: «Сколько Вы заплатили владельцу «Жигулей» Вербицкому?»

Чубайсу, наконец, разрешено отвечать: «Столько, сколько было на чеке за ремонт пострадавшей машины».

Миронов: «Почему Вы посчитали нужным ему заплатить?»

Чубайс: «Ну, потому что есть какие-то мерзавцы, которые готовы убивать людей ни в чем не повинных, и это мои отношения с ними. А есть люди, которые на работу едут, детей отвозят в школу, ну, они почему должны страдать из-за этого?»

Миронов: «Можно расценить эту плату как подкуп свидетеля?»

Чубайс начинает оправдываться: «Ну, почему как подкуп свидетеля. Мне от него ничего не нужно было».

Миронов: «Вы просили следствие внимательнее отнестись к проверке всех версий, Вами высказанных, относительно покушений на Вас?»

Вопрос снимается.

Миронов: «Доведена ли до Вашего сведения информация о причастности Службы безопасности РАО «ЕЭС» к покушению на Вас?»

Чубайс багровеет: «Это ложь!»

Миронов: «Скажите, мог Олег Николаевич Сосковец, лично по Вашей инициативе и по Вашей лживой информации о кремлевском заговоре уволенный с должности первого заместителя Председателя Правительства Российской Федерации, быть причастным к покушению на Вас по мотивам личной мести?»

Чубайс мнется, потом обращается к судье, намекая на неуместность вопроса: «Ваша честь, я должен отвечать?»

Судья: «Ответьте».

Чубайс подчиняется: «По-моему, это какая-то чушь».

Миронов: «А мог Владимир Павлович Полеванов, Ваш преемник на посту Председателя Госкомимущества, который оценил Вашу работу как колоссальный вред государственным интересам, и который был снят с должности заместителя Председателя Правительства по Вашему личному настоянию, быть причастным к покушению на Вас по мотивам личной мести?»

Чубайс начинает многословно отнекиваться: «Вы знаете, я во время работы в Правительстве настаивал на увольнении десятков министров и губернаторов, наверное, это им не очень нравилось. Но идти на убийство, наверное, для этого нужно иметь совсем другие мозги. Я таких обвинений в их адрес не высказывал».

Миронов перебирает долгий список врагов Чубайса: «Мог ли быть причастным к покушению на Вас по мотивам личной мести Юрий Ильич Скуратов, чьей отставки с поста Генерального прокурора лично Вы добились после того, как он возбудил уголовное дело против Вас по факту дефолта?»

До Чубайса начинает доходить, что допрос приобретает серьезный оборот, он осторожно подыскивает слова: «Ну, во-первых, если я должен отвечать, то я должен сказать, что слово после в данном случае звучит как слово из-за. А, во-вторых, уголовное дело, о котором Вы говорите, было закрыто. В-третьих, к увольнению Скуратова я не имел никакого отношения».

Миронов: «Подавали ли Вы в суд за клевету и оскорбление на Конгресс Соединенных Штатов Америки, опубликовавший 20 сентября 2000 года доклад «О коррупции в России», где Вы названы крупнейшим коррупционером и вором?»

Чубайс нервно: «М-м-м. Нет, я не очень люблю подавать в суд. Я даже не подавал в суд на оскорбления, которые Ваш отец в мой адрес сделал, и уж тем более на американский Конгресс. Это меня не интересует».

Миронов: «Подавали ли Вы в суд за клевету и оскорбление на газету «Нью-Йорк Таймс», опубликовавшую доклад Конгресса США «О коррупции в России» и написавшую в редакционной статье: «Чубайс должен быть наиболее презираемым человеком в России»?»

За столами, где восседают прокуроры и адвокаты Чубайса, нарастает ропот, те явно в панике. И судья, уловив панический ропот, тут же пресекает оглашение компрометирующих Чубайса сведений: «Вопрос снимается. В отличие от Миронова, основная масса в судебном заседании газет не читала и в материалах уголовного дела их не исследовала».

Миронов: «Потерпевший, подавали ли Вы в суд за клевету и оскорбление на Владимира Павловича Полеванова, Вашего преемника на посту Председателя Госкомимущества, который написал о Вас: «Когда я пришел в Госкомимущество…»

Судья раздраженно и истерично: «Миронов! Вы почему не подчиняетесь распоряжениям председательствующего судьи?! Я вопрос снимаю, в каком бы виде он ни был».

Миронов, выслушав судью, продолжает: «Скажите, потерпевший Чубайс, это Вам принадлежат слова: «Что Вы волнуетесь за этих людей. Ну, вымрет тридцать миллионов, они не вписались в рынок. Не думайте об этом, новые вырастут».

Судья настолько оглушена этой цитатой, что забывает снять вопрос. Чубайс же с яростью набрасывается на подсудимого: «Это ложь, которую распространяет Полеванов вместе с Вашим отцом. Никогда в жизни ничего подобного я не говорил! Ни разу никто из них не мог привести мои слова!»

В этих словах Чубайса правдой было только одно: отец подсудимого Ивана Миронова бывший Председатель Комитета Российской Федерации по печати Борис Миронов в своих книгах изобличал преступную деятельность Чубайса. Но знаменитая цитата о тридцати обреченных на вымирание миллионах, широко разошедшаяся по миру в фильмах и книгах, Чубайсом нигде и никогда не опровергалась. Упомянув ненавистное ему имя — отца Ивана, Чубайс заметно побледнел.

Подсудимый Миронов в ответ медленно чеканит: «Скажите, потерпевший Чубайс, Вы подавали в суд за клевету и оскорбление на журнал «Российская Федерация сегодня», опубликовавший именно эти слова?»

Чубайс успевает взять себя в руки: «Я никого и никогда, ни на Вашего отца, ни на его книги, ни на Полеванова не подавал в суд за клевету, — это бессмыслица».

Миронов: «Были ли до 17 марта 2005 года попытки покушения на Вас?»

Чубайс: «Да».

Миронов: «Действительно ли в ноябре 2002 года заказчиками Вашего убийства были представители экстремистского крыла КПРФ?»

Чубайс уверенно: «Я так считаю, у меня есть на то подтверждения».

Миронов: «Действительно ли в ноябре 2002 года нанимался киллер за 19 тысяч долларов, чтобы убить Вас?»

Чубайс: «Да, обвиняемый Миронов, так и есть».

Миронов: «Потерпевший Чубайс, действительно ли в ноябре 2002 года Ваша служба безопасности передавала материалы о готовившемся покушении на Вас в ФСБ?»

Чубайс в запальчивости: «Потерпевший Миронов! Я не…».

Судья цедит сквозь зубы: «Он — подсудимый».

Чубайс поправляется: «Подсудимый, прошу прощения, материалы эти содержатся в томах уголовного дела и мной эти сведения уже сообщались. Так и есть».

Миронов: «А Вы допрашивались по этому делу?»

Вопрос снимается.

Миронов: «Кто был привлечен по данному делу в качестве обвиняемых?»

Вопрос снимается.

Завеса с таинственного покушения на Чубайса в 2002 году так и не упала. Не сумел Миронов одолеть стену судейских запретов.

Миронов: «Могло ли покушение на Вас быть связано с Вашей деятельностью на посту Председателя Госкомимущества при проведении Вами глобальной приватизации, нанесшей колоссальный урон стране, о чем свидетельствуют документы Государственной Думы, Совета Федерации, Службы Внешней разведки, ФСБ, Генеральной Прокуратуры, МВД, Счетной палаты?»

Чубайс растерянно бормочет: «Ну, есть и другие, прямо противоположные материалы».

Судья: «Вопрос я, пожалуй, сниму. Как не направленный на выяснение фактических обстоятельств дела и содержащий умозаключения подсудимого Миронова. Нам не представлено документов, которые бы содержали тот вывод, который он привел в своем вопросе».

Миронов: «Считаете ли Вы себя общественным деятелем, потерпевший Чубайс?»

Чубайс очень живо, с облегчением: «Да, именно так квалифицируется статья, по которой Вас и обвиняют».

Миронов: «Так в чем выражается Ваша общественная деятельность?»

Чубайс горделиво: «Ну, в том, о чем Вы только что меня спрашивали: в приватизации, в реформе энергетики, в привлеченных инвестициях, в построенных электростанциях, — ровно в этом».

Миронов резко возвращается к врагам Чубайса: «Вы действительно, как рассказывает Ваш биограф Андрей Колесников, посылали Юрия Михайловича Лужкова?»

Вопрос, разумеется, снят.

Тогда Миронов делает заход с другой стороны: «Скажите, Чубайс, как Вы относитесь к заявлению депутата Государственной Думы Хинштейна…».

Судья: «Вопрос я заранее снимаю, поскольку господина Хинштейна мы не допрашивали, и он нам ничего не говорил».

Миронов: «Одним из предполагаемых мотивов убийства через три недели после взрыва на Митькинском шоссе — 10 апреля 2005 года — генерал-полковника Анатолия Трофимова и его жены, по заявлению Хинштейна, является Ваша месть Трофимову за организованное против Вас покушение…».

Кто же даст на такой вопрос отвечать. Вопрос, конечно же, снимается.

Миронов: «Какие отношения Вас связывали с бывшим главой Главного следственного управления Следственного комитета при Генеральной прокуратуре Довгием Дмитрием Павловичем, который курировал наше дело и был осужден на девять лет за коррупцию?»

Надо ли уточнять, что вопрос немедленно снят.

Миронов: «Скажите, какая сумма была передана Довгию, или какой административный ресурс задействован, чтобы я оказался на скамье подсудимых?»

Судья завела было привычное: «Вопрос снят как… — но вдруг, бывает же! В Пантелеевой пересилило простое бабье любопытство: — Вообще-то, оставлю. Ответьте ему, пожалуйста».

Чубайс почти рычит: «Да если бы я передал сумму, Вы бы там и остались!»

Адвокат Ивана Миронова Михалкина вскидывает голову: «Ваша честь, это угроза!»

Судья усмехается: «Где угроза? Какая угроза? Каков вопрос — таков ответ».

Миронов абсолютно спокойно: «Уточните, пожалуйста, свой ответ. Конкретизируйте».

Чубайс злобно усмехается: «А Вы свой вопрос, пожалуйста».

Миронов четко: «Какие коррупционные отношения связывали Вас с Дмитрием Павловичем Довгием, что Вы имели возможность передать ему определенную сумму для того, чтобы кто-то остался под стражей?»

Чубайс выпаливает: «В глаза Довгия не видел!»

Вопрос снимается, так что оправдания Чубайса в протокол не попадают.

Миронов: «Скажите, по Вашей ли инициативе Дмитрий Павлович Довгий предлагал прекратить против меня уголовное преследование и выпустить меня из тюрьмы, если я дам показания против своего отца, а также Дмитрия Олеговича Рогозина, Сергея Юрьевича Глазьева и ряда других лидеров народно-патриотического поля России?»

Судья снимает вопрос, рассуждая при этом: «Вообще-то удивительно — Миронов ставит себя на одну ступень с Рогозиным и Глазьевым и другими. Насколько я помню, эти деятели государственные должности занимали или общественные. Ни на одной такой должности Миронов не был».

Миронов напоминает: «Я был помощником Глазьева, Ваша честь».

Судья не рада уточнению: «Уважаемые присяжные заседатели, есть государственный деятель, а есть помощник».

Миронов: «Так показаний от меня на мое начальство и требовали».

Истощилось терпенье судьи Пантелеевой: «Миронов, встаньте! Это будет последнее предупреждение Вам. Следующая мера — удаление Вас из зала!»

Миронов: «Скажите, потерпевший Чубайс, внезапная смерть одного из членов экипажа второй машины сопровождения Кутейникова связана с попыткой шантажа Вас за неразглашение обстоятельств имитации покушения?»

Чубайс зло цедит сквозь зубы: «Вы это сами придумали?»

Миронов: «Вы заявили о том, что Вас пытались убить профессионалы. Вы можете отнести к профессионалам аспиранта-историка, ни дня не служившего в армии?»

Чубайс недобро ухмыляется: «Конечно, если он мастер по рукопашному бою».

Миронов без секунды задержки: «И Бэтман вдобавок, который на крыльях летает… Когда Вы впервые озвучили идею ликвидации РАО «ЕЭС России»?»

Вопрос снят.

Миронов: «Скажите, инсценировка покушения явилась акцией устрашения противников расчленения российской энергетики?»

Чубайс пытается сохранить остатки лица перед присяжными: «Уважаемый Иван Борисович! Вы хорошо знаете, что энергетику никто не расчленял. Энергетика получила инвестиции в размере более 600 миллиардов рублей. Строятся десятки электростанций на эти деньги».

Миронов горячо: «Вы это скажите ста шестидесяти четырем сиротам!»

Чубайс нахально: «При чем здесь я?! Никакого расчленения не было и быть не могло. Были действия Президента страны, Парламента страны, принявшего соответствующий закон. И мои действия — только исполнение их. А насчет инсценировки — это Ваши домыслы. Я уже объяснял: попробуйте сами так инсценироваться».

Миронов: «Скажите, Вы находились в машине БМВ 17 марта 2005 года, когда произошел взрыв?»

Чубайс: «Да, а Вы не в курсе?»

Миронов: «Я в курсе, что Вы там не находились».

В допрос вступает адвокат Михалкина: «Вопрос относительно покушений, которые были осуществлены на Вас до марта 2005 года. С чем Вы связываете эти покушения?»

Чубайс нехотя: «С тем же, что и здесь».

Михалкина настойчиво: «В связи с Вашей государственной и общественной деятельностью?»

Чубайс отрывисто: «Да».

Михалкина: «Отвечая на вопросы моего подзащитного, Вы неоднократно упоминали о том, что, привожу дословно: «Вы в кустах сидели». Скажите, Вы видели, сколько человек сидели в кустах?»

Чубайс морщится: «Я уже отвечал на этот вопрос. Мне их совсем не было видно, а им меня хорошо было видно. Они для этого в кусты залезли».

Михалкина: «Кто это — они?»

Чубайс: «Те, которых обвиняют в убийстве меня».

Михалкина: «Фамилии, будьте любезны».

Чубайс пятится: «Вы их фамилии хорошо знаете».

Михалкина твердо: «Пожалуйста, для протокола назовите фамилии тех, кто сидел в кустах».

Чубайс срывается в крик: «Я Вам уже сказал, что обвиняемые по данному процессу обвиняются в том, что они сидели в кустах».

Сердобольная судья спасает Чубайса: «Потерпевший говорит: я не видел!»

Михалкина возражает: «Он так не говорит, Ваша честь».

Тем не менее вопрос неумолимо снят.

Михалкина: «Отвечая на вопрос моего подзащитного относительно Ваших взаимоотношений с осужденным Довгием, Вы сказали, что «Вы бы там остались». Поясните, где там он мог остаться, имея в виду Миронова».

Судья как профессиональный спасатель: «Я вопрос о Довгие снимала. Поэтому вопроса нет, и ответа тоже нет».

Тут Михалкина подходит к главному в поисках причин происшествия: «На дату 17 марта 2005 года проводились ли какие-либо проверки деятельности РАО Счетной палатой?»

Чубайс напрягся: «Ну, у нас Счетная палата постоянно проверяла, но на эту дату, по-моему, нет».

У адвоката Михалкиной другие сведения: «Вам известно, что материалы Счетной палаты по результатам проверки РАО, в том числе о злоупотреблении должностных лиц РАО, где упоминалась Ваша фамилия, были направлены в Генеральную прокуратуру 18 марта 2005 года?»

Пантелеева тут как тут со спасательным кругом: «Вопрос снимается в связи с содержащейся в нем информацией, которая не исследовалась в суде. Присяжные заседатели должны оставить ее без внимания».

Подсудимый Александр Найденов: «Анатолий Борисович, у Вас в личном пользовании была автомашина в период февраля — марта 2005 года?»

Чубайс: «Да».

Найденов: «Вы от окружающих этот факт не скрывали?»

Чубайс замельтешил: «Если Вы помните, я на прошлых судах Вам об этом говорил. В материалах дела содержится ответ на этот вопрос. У меня была машина моя личная, не служебная, БМВ». Последние слова он практически проглатывает, и они едва слышны на диктофоне.

Но не в интересах Найденова их замалчивать: «Ваша личная машина была бронезащищенной?»

Чубайс неохотно: «Нет».

Найденов: «Вас можно было разглядеть снаружи?»

Чубайс нехотя: «Ну, конечно, можно. Особенно через лобовое стекло».

Найденов: «Вы по Митькинскому шоссе на личном автомобиле ездили?»

Чубайс выдавливает: «Да-а».

Найденов: «Сами за рулем были?»

Чубайс еле слышен: «Да».

Найденов: «Вы на личной автомашине ездили в сопровождении охраны?»

Чубайсу приходится признаться: «Как правило, нет, хотя бывало и так».

Найденов подходит к кульминации своих вопросов: «Вы сказали, что против Вас работали профессионалы. Что им мешало вычислить Ваш личный автомобиль?»

Чубайс с наигранной бодростью: «Ну, как я знаю, у одного из организаторов покушения по четвергам был библиотечный день. Он только тогда мог с работы уйти. Это — во-первых. А во-вторых, Вы прекрасно понимаете, регулярность нужна. В одно и то же время выезжает человек».

Найденов: «Так если Вас в бронированном БМВ видно не было, а в личном автомобиле видно?»

Чубайс понимает, что прокололся: «Нет-нет, там примерно одинаково плохо видно. А вот то, что наткнулись на мой бронированный автомобиль — это большая ошибка. Не хватило профессионализма. Так же, как и с размером взрывчатки».

Найденов: «Вы можете точно назвать количество пулевых пробоин в двери БМВ, возле которой сидели?»

Чубайс: «Нет, я их не считал. Десятки пробоин».

Найденов: «А как Вы объясните, что согласно экспертному заключению, всего три пробоины пулевых с правого борта БМВ?»

Чубайс спешно ретируется: «Ну, я не специалист. Не отличу пулевые от осколков».

Котеночкина, адвокат Найденова: «Вы сказали, что вашу машину отбросило. Объясните смысловое значение слова отбросило. Как именно отбросило? Ее приподняло в воздух? Как это произошло?»

Чубайс неожиданно смутился: «Ну, мне трудно объяснить, что такое отбросило. Отбросило — это отбросило. Она шла прямо и после сильного удара справа она приподнялась и отодвинулась. Это и есть отбросило».

Все в зале с ужасом представили летающий по воздуху четырехтонный броневик.

Котеночкина воплотила образы в слова: «То есть, машина приподнялась и по воздуху перелетела к краю дороги?»

Судья уловила иронию и обиделась за летающего в броневике Чубайса: «Госпожа Котеночкина! Уважайте суд!»

Адвокат Закалюжный: «Вы можете объяснить, каким образом автомобиль Вербицкого, следовавший впереди вашего автомобиля, находившийся ближе к эпицентру взрыва, не получил ни одного ни осколочного повреждения, ни пулевого — ни одного?»

Чубайс даже глазом не моргнув: «Честно говоря, ответ-то ясен: работали профессионалы, они же убивали не Вербицкого. И взрыв был направлен на мою машину, а не на его».

Пули, науськанные персонально на главного энергетика, перелетавшие через машину Вербицкого и гонявшиеся за машиной Чубайса, трудно давались воображению присутствующих. За весь допрос по залу впервые пробежал короткий смешок.

Закалюжный: «На вопрос государственного обвинителя о расстреле БМВ в гараже, Вы сказали, что это глупость, бессмыслица. Вы можете конкретней ответить на вопрос: известно ли Вам что-либо о расстреле автомашины БМВ, на которой Вы ездили 17 марта 2005 года, в гараже. Было ли такое?»

Чубайс пытается увернуться от ответа: «Да, мне известна эта абсурдная версия, выдуманная обвиняемыми с тем, чтобы отвести от себя вину. А абсурдность ее тем более очевидна: как известно — произошел взрыв и взрывать машину в гараже…».

Закалюжный напоминает: «Я говорил не о взрыве, а об обстреле».

Чубайс с вызовом: «А я говорю о взрыве и о расстреле».

Закалюжный: «Вы все-таки не ответили на вопрос: известно ли Вам, расстреливали БМВ в гараже РАО «ЕЭС» или нет?»

Чубайс вяло, уже без напора: «Ну, конечно же, известно. Это абсурд, выдуманный защитой, он не соответствует действительности».

Закалюжный: «Скажите, Вы всегда давали аналогичные показания на следствии и в суде, в частности об обстоятельствах пересадки из БМВ в автомобиль Лендкрузер?»

Чубайс возвращает себе безмятежный вид: «Да, конечно. Вы имеете в виду простой вопрос: почему об этом мной не было сказано на первом суде, а сказано на втором? Это очень просто: я тогда и сейчас отвечаю только на те вопросы, которые мне задаются. Меня спросили — пересаживался ли я? Я сказал — да. Раньше об этом не спрашивали — я и не сказал, вот и все».

Закалюжный: «Сокрытие вопроса о Вашей пересадке не связано с обеспечением безопасности, как говорили здесь Ваши помощник и водитель?»

Чубайс переминается: «Эти вопросы не ко мне».

Закалюжный: «Почему Вы на предварительном следствии не давали показаний о том, что Вы пересели в другой автомобиль?»

Чубайс раздельно, сквозь зубы: «Потому что я отвечал на вопросы, которые мне задавались»

Закалюжный: «Вы всегда описывали Ваши ощущения от взрыва так, как сегодня в суде?»

Чубайс снова уклоняется от прямого ответа: «Я всегда описывал их правдиво. И сегодня в том числе».

Допрос защитой завершен, но Миронов повторно просит слова. Вздохнувший было с облегчением Чубайс захлебывается молчаливым бешенством.

Миронов: «Скажите, потерпевший Чубайс, тот факт, что во время Вашего руководства РАО «ЕЭС» тарифы на электроэнергию выросли в десять раз, — это тоже результат Вашего настроения после имитации взрыва?»

Судья быстро придумывает, как замять неудобную тему: «Вопрос снимается как направленный на оскорбление потерпевшего».

Миронов: «Анатолий Борисович, во время своих показаний Вы неоднократно говорили: как писал Ваш отец, как писал Ваш отец… Так, может, мое привлечение в качестве покушавшегося на Вас является Вашей личной местью за деятельность и разоблачения, которые делал мой отец?»

Чубайс аж вспотел от неожиданности: «Слушайте, ну, я-то откуда знаю, чего Вы делали и как Вас привлекли к обвинению».

Миронов: «Вы мне скажите — да или нет?»

Чубайс сбивается на оправдания: «Я Вам отвечаю, что я не могу в принципе дать ответ на вопрос, какие основания были у следствия привлекать Вас. И я не мстил Вам за Вашего отца, к которому, кстати, у меня было вполне нормальное отношение».

Миронов: «Критерием моего возможного участия в покушении, критерием профессионализма Вы назвали то, что я, якобы, являюсь мастером рукопашного боя. Так в Вас на Митькинском шоссе стреляли или Вас там били ногами?»

Чубайс с трудом выкарабкивается из ямы, которую сам же и выкопал: «Ну, не смогли же машину остановить. А так, я думаю, что побили бы тоже».

Миронов: «Вы мне подскажите логику Вашего утверждения о моем профессионализме?»

Чубайс продолжает карабкаться: «Логика очень простая. Вы задали вопрос: а может ли аспирант, работающий над диссертацией, выйти на действия такого рода? Вы себя не назвали. Вы сказали: может ли? Я сказал: да, может, если он мастер рукопашного боя. А Вы — мастер рукопашного боя?»

Миронов: «Нет. Но я знаю, что Вы распространяли эту клевету, которую проплачивали, и она выплескивалась на экраны. Я хочу уточнить все-таки: Вас били ногами там или стреляли, Анатолий Борисович?»

Судья монотонно, как диктор на железнодорожном вокзале: «Я предупреждаю Вас о недопустимости некорректного отношения к участникам процесса. Вы, Миронов, сообщили о себе часть сведений, господин Чубайс — другую часть. Обменялись любезностями, называется».

На том допрос Чубайса завершился. Мозаика прежних показаний потерпевших и свидетелей, экспертиз и обысков, при допросе главного потерпевшего сложилась в цельную и яркую картину, в которой события двоятся и логическому осмыслению не поддаются. Назовем их, по примеру классической логики, парадоксами Чубайса, в расчете на то, что присяжные справятся с ними, приложив всю силу здравого смысла. Чубайс утверждает, что на него покушались еще в 2002 году, но никаких доказательств тому не найдено. Чубайс говорит, что был в БМВ под обстрелом и взрывом, но почему-то не помнит ни обстрела, ни взрыва, ссылаясь на то, что не отводил глаз от мобильного телефона. Чубайс уверяет, что ездил без охраны по не перекрытым дорогам, чему не поверит и ребенок. Чубайс утверждает, что его четырехтонный броневик от взрыва подбросило и понесло по воздуху, что пули, как заговоренные, попадали исключительно в его БМВ, старательно огибая попадавшиеся на пути другие машины. Чубайс долго скрывал, что после взрыва приехал в РАО «ЕЭС» на другой машине, а когда его поймали на лжи, стал настаивать, что его об этом никто не спрашивал. Чубайс насчитал на БМВ десятки пулевых пробоин, но эксперты установили по всей машине не больше двенадцати, а там, где якобы сидел Чубайс, и вовсе ни одной. Загадкой осталось, где обстреляли броневик энергетика, в суде однозначно установлено, что это было не на месте взрыва. Чубайс убеждает, что против него действовали профессионалы, хотя именно профессионалы не полезли бы никогда подрывать бронированную машину РАО, когда есть возможность подорвать личную небронированную чубайсовскую. Чубайс жалостливо называет себя потерпевшим, ссылаясь на звон в ушах, страдания жены и друзей. От одного этого картина происшествия кажется гротеском, перерастающим в фарс. Фарс несомненный, если не принимать во внимание пяти лет жизни, потраченных подсудимыми на тюрьмы и суды. Фарс, имя которому — имитация покушения на Чубайса.

Но для обычных граждан допрос Чубайса знаменателен тем, что они прикоснулись к своей заветной мечте, волнующей современников скоро уж двадцать лет — допросить и судить Чубайса. Конечно, допросить не так, как здесь, одним днем, при потворстве прокурора и угодливости судьи. Но все же и на этом суде прозвучали вопросы, которые каждый хотел бы задать Чубайсу. И каким предстал перед нами Чубайс — этот «всесильный демон реформ»? Путался и краснел, оправдывался и отпирался, потел от бессильной злости и леденел от страха проговориться, свои преступления валил на Президента и Парламент, я-де лишь исполнитель, от вины за Саяно-Шушенскую катастрофу трусливо отнекивался… Не так страшен Чубайс, как его малюют. И потому суд по делу о покушении на Чубайса, как первая ласточка, возвещающая о весне, заронил в нас надежду, что до воплощения великой российской мечты — суда над самим Чубайсом — не так уж и долго осталось.

Машину Чубайса расстреляли после взрыва. Но где? (Заседание двадцать шестое)

Чтобы убедить сомневающихся в серьезности покушения на него, Чубайс в своем «Живом журнале» выставил на всеобщее обозрение шесть фотографий подорванного и расстрелянного БМВ. Интерес к изображениям подбитого броневика огромен, но диапазон откликов от «Кто же с «калашом» против брони попрет» до «Мою машину тоже расстреливали, и все было не так» — вряд ли может удовлетворить потерпевшего Чубайса. Один из комментаторов фотографий здраво замечает, что пули в лобовое стекло так могли влететь только в том случае, если нападавшие шли с автоматами наперевес прямо в лоб машины. Но ведь БМВ по показаниям всех свидетелей, включая самого Чубайса и его водителя, после взрыва умчалась не останавливаясь. Тогда на трассе должны остаться сбитые бронированной машиной трупы нападавших, но их нет. Еще один знающий зритель утверждает, что так, как легли пули, лечь они могли лишь в одном случае, если стреляли в неподвижную машину… В общем, вызвать к себе всенародное сочувствие у Чубайса не получилось, и уж точно никто не поверил заявлению Чубайса, что БМВ не подлежал восстановлению, а потому, дескать, и продан был сразу после случившегося на запчасти. Внешний вид броневика такому приговору никак не соответствует. Но даже если машина и не подлежала восстановлению, зачем же ее из вещдоков исключать? Убрали как свидетеля, всем своим видом изобличающего имитацию?

Обвинение рвется доказать обратное, что это было всерьез покушение и Чубайс в момент взрыва действительно пребывал в БМВ. Свидетельствовать об этом обвинение вызвало Федора Владимировича Тупицына, водителя той самой Тойоты Лендкрузер, которая по вызову помощника Чубайса Крыченко выехала навстречу побитому БМВ и забрала страдальцев из бронированной капсулы.

Прокурор начал с традиционного: «Известно ли Вам что-либо по существу событий 17 марта 2005 года?»

Тупицын: «Нет, я не являлся очевидцем этих событий».

Прокурор напрямик: «17 марта 2005 года Вы довозили Председателя РАО «ЕЭС» к месту работы?»

Тупицын: «Меня вызвали. Мне позвонила секретарь, сказала, что мне перезвонит Сергей Крыченко и скажет, куда надо подъехать, а пока чтобы я находился в водительской комнате. Потом она мне сказала: проходи к машине. Я прохожу, тут он мне позвонил и сказал, чтобы я выехал в район Минского шоссе, развернулся, проехал по кольцевой дороге, и где-то на дороге мы пересечемся».

Прокурор уточняет: «В какое время этот звонок прошел?»

Тупицын старается вспомнить: «Это было утром, в районе девяти тридцати. Они на кольцевую в сторону Ленинского проспекта съехали раньше меня, Крыченко мне позвонил, спросил, где я нахожусь. Говорю: стою в районе Минского шоссе, там пробка, развернуться не могу. Он говорит: ну, мы уже съехали, догоняй нас, догонишь — поговорим. Я их догнал где-то в районе Боровского шоссе, у них дымилось переднее правое колесо, дым сизый шел. Я так и думал, что из-за колеса все это. Позвонил я ему и сказал, что вот я вас догнал и у вас дымится правое колесо. Он говорит: про колесо мы знаем, следуй за нами. Я ехал за ними, потом съехали на Ленинский проспект в сторону Москвы, и напротив поста, там стационарный пост ГАИ, сделали остановку. Я остановился сзади. Они вышли с Чубайсом и пересели ко мне в машину. Сергей сказал: на работу. Я довез, их высадил и все».

Прокурор: «На какой машине следовали Чубайс и Крыченко, когда Вы их догнали?»

Тупицын: «БМВ у них был».

Прокурор: «Вы после того, как они пересели к Вам в машину, этот БМВ наблюдали или нет?»

Тупицын: «Когда я их высадил у РАО, я свою машину поставил на стоянку. В это время уже Дорожкин заехал на этой же БМВ. Я подошел, спросил, что с колесом, а он как раз уже ворота открывал, хотел ее ставить, ну вот посмотрел я и увидел. Там повреждения были — капот весь такой, как бы рубленный, рваные дыры на капоте. Стекло лобовое, по-моему, в трех местах — два скола больших со стороны водителя, и одно с правой стороны. Бампер еще был, на колесе рваная дыра боковая, на правой задней двери отверстие было, ну, вроде как от пули. В крыле, по-моему, что-то было. Ну, уже пять лет прошло. Все и не вспомнишь. Основное, что запомнилось — капот, стекла, колесо».

Прокурор: «Скажите, Дорожкин Вам не объяснял при этом, что произошло?»

Тупицын: «Он сказал, что похоже на взрыв. А что конкретно — нет. Он вообще был в трансе».

Транс водителя Дорожкина напряг зрительское воображение: до сих пор Дорожкин не представляет себе, что произошло на дороге: взрыв — не взрыв, но при этом совершенно не в себе, не может даже поделиться пережитым со своим братом водителем. Все это очень заинтересовало защиту.

Адвокат Першин: «Вы один выехали за Чубайсом или с охраной?»

Тупицын: «Один».

Першин: «Вы знали, что произошло покушение?»

Тупицын: «Нет».

Першин: «Лично Вы были вооружены?»

Тупицын: «Нет».

Першин: «Чубайс пересел один или была охрана?»

Тупицын: «Только Крыченко с ним был».

Першин: «За Чубайсом какая-то машина охраны следовала?»

Тупицын: «Когда со мной он ехал, никого не было. И за БМВ тоже никто не ехал».

Першин: «Какая-нибудь машина Вас встречала у въезда в РАО «ЕЭС»?

Тупицын: «Да нет, никто не встречал».

Першин: «Через какое время после звонка секретаря Вы встретили машину БМВ?»

Тупицын: «Ну, может быть, минут через пятьдесят, не могу точнее сказать».

Интересная вырисовывается картина. Чубайс без всякой охраны с одним лишь помощником почти час катят на подбитом БМВ в РАО «ЕЭС». Для пересадки из броневика, который, якобы, «восстановлению не подлежит», но бойко ездит по дорогам Москвы, вызывают совершенно постороннюю машину, в то время как на трассе курсирует вторая машина сопровождения Чубайса с профессиональными охранниками Ларюшиным и Кутейниковым. Именно эта машина, как показал на суде Ларюшин (Кутейникова, напомним, давно нет в живых), была предназначена встречать БМВ с Чубайсом на подъезде к РАО «ЕЭС». И этот экипаж, Ларюшин — Кутейников, в тот день, повторяю, работал как обычно. Но ему никто ничего не сообщил! На подмогу почему-то вызвали одного Тупицына, не охранника-водителя, просто водителя, ни слова не сказав ему о том, что случилось. Вывод напрашивается сам собой: Ларюшин с Кутейниковым в это время были заняты чем-то очень срочным и важным, важнее встречи и сопровождения Чубайса, которого только что пытались убить. Что это могло быть? И не связана ли с этим скоро последовавшая смерть совсем еще молодого охранника Кутейникова?..

Адвокат Першин продолжает сверять часы с Тупицыным: «Через какое время, после того как Вы приехали в РАО «ЕЭС», Вы увидели машину БМВ под управлением Дорожкина?»

Тупицын: «Минут через тридцать-сорок, наверное. Пока я поставил свою машину, постоял, покурил…».

Задача из курса начальной школы: две машины, следующие одна за другой из одной и той же точки по одному и тому же маршруту, приходят в конечную точку с интервалом в тридцать-сорок минут. Спрашивается: где и что задержало водителя БМВ Дорожкина на этом маршруте? И не от этого ли водитель Дорожкин впал в «транс», ведь Чубайс с помощником, как показал на суде Тупицын, были совершенно спокойны?

Першин осторожно подводит Тупицына к главному вопросу: «Скажите, повреждения Вы увидели в гараже?»

Тупицын замялся: «Около гаража. Я подошел к Дорожкину, а он только ворота поднимал, чтобы машине заезжать».

Першин: «А когда Вы ехали по трассе, видели повреждения?»

Тупицын: «Нет, я сзади ехал. Я только увидел, что колесо дымится и все».

Подсудимый Миронов: «Вы можете описать голос Крыченко, когда он Вам позвонил? Паника, истерика присутствовали в голосе?»

Тупицын: «Голос как голос, сказал, куда ехать».

Миронов: «Когда Вы первый раз узнали о том, что это был некий взрыв? Только со слов Дорожкина?»

Тупицын: «Нет. Дорожкин и не утверждал этого, он только предположил. Я узнал уже, когда по телевидению говорили, что было покушение, в водительской комнате телевизор постоянно работает. Может, днем это было, может, во второй половине дня — не помню».

Странная какая-то, непонятная ситуация. Ладно, Чубайс, очень уж большой начальник, барин, но Крыченко, только что переживший взрыв, обстрел, пулю над головой, дыхание смерти, оказывается, наконец, в безопасности и … молчит, ни слова Тупицыну, первому человеку, которого видит после пережитого, и ведь это не сторонний человек, лицо доверенное, коль его посылают встречать Чубайса. Ладно, шофер Тупицын для них холоп, чего с ним делиться, но ведь и между собой Крыченко с Чубайсом ни слова. Ненормально все это, фальшиво. Впрочем, как и Дорожкин, переживший взрыв и обстрел, согласно его показаниям на суде, зачем-то перед Тупицыным изображает (или не изображает все-таки?) полное неведение, что произошло.

Понятно, что неестественность поведения Чубайса с Крыченко не могла не заинтересовать защиту.

Миронов: «Вы не могли бы описать поведение Чубайса и Крыченко, когда они вышли из машины?»

Тупицын: «Да они сели молча и вышли молча. Потом зашли в подъезд, и все».

Миронов, с трудом скрывая изумление: «Они не проявляли интереса, когда вышли из машины, к осмотру автомобиля БМВ?»

Тупицын: «Нет-нет. Они вышли и сразу сели в мою машину, и мы выехали».

Миронов: «То есть повреждения машины БМВ их не интересовали?»

Тупицын: «Ну, я не видел, чтобы они осматривали. Вот я стоял сзади, они с правой стороны вышли, также справа сели, вокруг машины они не ходили».

Миронов: «А Вы не можете уточнить, в каком они настроении пребывали?»

Тупицын: «Обычное состояние».

Миронов: «Что они обсуждали, когда ехали?»

Тупицын: «Они сели молча и вышли молча. При мне вообще никаких разговоров не было».

Миронов: «Какие-то звонки были?»

Тупицын: «Ничего не было. Там ехать 5–7 минут до РАО. Ничего не было».

Миронов: «Чубайсу звонил кто-нибудь?»

Тупицын: «Когда я вез, по-моему, нет».

Да может ли нормальный человек, машину которого только что подорвали и обстреляли, равнодушно пересесть в другую, даже не глянув на то, какой опасности подвергся?! Спешили, боялись нового нападения? Вряд ли, ведь тогда Чубайс с Крыченко остановились бы у первого же стационарного поста ГАИ, а они проскочили их не один, и ждали бы подмоги из РАО под прикрытием вооруженных сотрудников ДПС. А может быть, на БМВ просто не было еще ничего, как о том говорил на суде Вербицкий? Тогда действительно, чтобы не привлекать к не расстрелянной еще машине внимание стороннего в деле Тупицына, который и не заметил ничего подозрительного, кроме дымящегося колеса, Чубайс с Крыченко быстренько пересели в Тойоту. И молчали всю дорогу. И им никто не звонил, и они никому. Так где же те сотни звонков друзей, о которых днем раньше на суде говорил Чубайс?

Миронов: «Вы когда ехали за БМВ, не заметили поврежденной задней фары?»

Тупицын пожимает плечами: «Да нет».

Миронов: «Вы не заметили повреждений на лобовом стекле, когда они к Вам пересаживались?»

Тупицын: «Все повреждения я увидел уже только в гараже».

Миронов не отступает: «Вы хорошо рассмотрели в гараже повреждения БМВ?»

Тупицын уклоняется от точного ответа: «Честно говоря, не очень хорошо. Да и Дорожкин был в таком состоянии, ни расспросить, ничего».

Миронов: «Вы сказали, что Дорожкин пребывал в некоем шоке. Можно сказать, что он не хотел говорить о том, что случилось?»

Тупицын неопределенно: «Да нет. Он был бледный и даже немножечко заикался, чуть-чуть».

Миронов: «Вы дословно приводите его слова «похоже, это был взрыв»?

Тупицын: «Думаю, что да. Он говорил: было много снежной пыли, закидало машину, не понял, отчего это произошло. Ну, — говорит, — судя по стеклу, по всему, похоже, что был взрыв».

К расспросу подключается адвокат Закалюжный: «На вопрос государственного обвинителя «Можно ли расстрелять автомобиль в боксе?» Вы почему-то ответили, что подорвать в боксе его нельзя. А расстрелять все-таки в боксе возможно было?»

Тупицын отговаривается: «Ну, Вы знаете, разговор шел о взрыве. Расстреливать можно везде. Хоть в этой комнате».

Закалюжный настаивает: «Вам известно, расстреливался автомобиль в боксе или нет?»

Тупицын понуро: «Не известно».

Оглашают показания Тупицына на предшествующем суде, и выясняется тут же, что, если верить прежним показаниям Тупицына, то повреждения на БМВ Чубайса он увидел уже в боксе гаража. Адвокат Закалюжный пытается добиться, с чем связана такая смена показаний.

До того отвечавший уверенно и просто, Тупицын неожиданно меняет тон на оправдательный: «Я и сейчас как бы… Сашка открывал гараж, чтобы ее ставить, вот я и сказал про бокс. А вообще я ее перед гаражом видел…».

И осталось неясным, почему прямо в зале суда поменял свои показания водитель Тупицын? Для чего он подчеркнул вдруг, что увидел поврежденную машину БМВ не в гараже РАО, как говорил прежде, а у въезда в гараж? Да потому что прежние его показания подтверждают основную линию защиты: расстрелянную машину Чубайса, спешно уничтоженную как вещдок, никто из независимых свидетелей не видел ни на месте происшествия, ни на дороге. Следовательно, расстрелять ее могли в любом укромном месте, в том же гараже.

Завтрак «террористов» (Заседание двадцать седьмое)

Всякий раз, когда дело о так называемом покушении на Чубайса рассматривается в судах, в обвинительном заключении всплывает имя сына полковника Квачкова — Александра, которому в момент покушения было около тридцати, и он работал тогда охранником в банке. Получалось, что в его отсутствие судили вроде бы как и его, пропавшего без вести сразу после покушения. И вот впервые, исчерпав уже все аргументы, обвинение решило представить присяжным заседателям и этого, по версии следствия, участника событий 17 марта 2005 года на Митькинском шоссе.

В зал ввели нового свидетеля — Александра Борисовича Зубкова, который работал вместе с Александром Квачковым в банке «Совинком». Он-то и должен был, по замыслу обвинения, представить суду истинное лицо современного молодого террориста.

Прокурор: «Что представлял из себя Александр Квачков как сотрудник?»

Зубков: «Нормальный парень. Исполнял свои обязанности нормально. Ничего такого я за ним не замечал».

Прокурор: «Александр Квачков физически был как развит?»

Зубков: «Он на 15 лет был моложе меня, но похож был на меня нынешнего. У него большой живот был. Я не думаю, что он был сильно физически развит».

Прокурор: «А по огневой подготовке как он?»

Зубков: «Я могу только одно сказать: когда мы стреляли, первая проба была всегда за счет банка, то есть патроны покупали за счет банка. Если не отстрелялся, то на следующий раз за свой счет. Так вот Саша всегда за свой счет стрелял».

Прокурор: «Это о чем говорит: он хороший стрелок или плохой?»

Зубков: «Ну, вообще-то хорошие стрелки с первого раза отстреливаются».

Прокурор: «Александр Квачков высказывал когда-либо свои критические взгляды?»

Зубков: «Да он политикой вообще не интересовался».

Обвинение решило представить Александра Квачкова в портретной раме молодого террориста, рассчитывало, что у охранника банка Александра Зубкова, которого приучают ненавидеть всякого нарушителя спокойствия богатых мира сего, сработает собачий рефлекс ярости к одному из тех, кто подозревается в покушении на жизнь основоположника богатств и процветания всех олигархов страны. Но прокуратура обманулась в ожиданиях. Охранник Зубков оказался честным человеком. И вместо кровожадного боевика Квачкова-младшего в его рассказе предстал добродушный увалень, рыхлый, с пузцом, круг интересов которого ограничивается кроссвордами и футболом, причем он совсем не интересуется политикой и настолько плохо стреляет, что постоянно сам платит за патроны во время зачетных стрельб…

Впрочем, это не единственный провал в режиссуре обвинения, случившийся в тот день на суде. Прокурор возвестил о предъявлении присяжным заседателям очередной партии вещественных доказательств, собранных на даче Квачкова. Надо сказать, что за время судебного процесса у многих в корне поменялось отношение к понятию «вещественное доказательство», как прямому материальному подтверждению причастности к преступлению лица, которому принадлежит то, что признано вещественным доказательством. Но это понятие здравое и правовое, у прокуроров же своя логика, сугубо прокурорская. Согласно ей, вещдоком может быть признана любая вещь, если того пожелает следователь. А если следователь того не пожелает, то из вещдоков любая вещь может быть исключена, если она свидетельствует о чем-то, прямо противоположном умозаключению следователя. Короче, если вещдок мешает следствию — это не вещдок. Вспомните БМВ Чубайса, который в число вещдоков не попал, потому что противоречил версии следствия и показаниям потерпевших.

Прокурор Каверин начинает потрошить коробки. Разрезает первую, долго шуршит пакетом, будто гоняет по дну коробки забравшуюся в нее мышь, потом извлекает нечто, торжественно объявляя: «Изъятая на даче Квачкова куртка из синтетического материала черного, серого и белого цветов». Каверин бодро трясет пыльным тряпьем перед присяжными.

Александр Найденов просит разрешения задать вопрос потерпевшему Клочкову: «Вы наблюдали нападавших. Данная куртка похожа на ту одежду, в которой Вы видели стрелявших?»

Клочков неохотно бурчит: «Нападавшие находились в маскхалатах, а не в куртках».

Прокурор Каверин по-детски разочарован, будто этого не знал. Он наклоняется к следующей коробке, одновременно, словно маг, сопровождая свои действия заклинаниями: «Вещественные доказательства, изъятые на даче Квачкова!» Под озадаченными взглядами присяжных на парапете, словно на скатерти-самобранке, возникает полуторалитровая пластмассовая бутылка с остатками минералки пятилетней давности, три водочных стеклотары, в которых, однако, ни капли горячительного, три стопарика, пустая пачка от сигарет. Прокурор нервно затоптался, смутно догадываясь, что историческая реконструкция диорамы следственного прочтения современной темы «Военный совет в Филях» ему не вполне удалась. Он заглядывает в коробку с остатками вещдоков и уныло добавляет: «Здесь еще имеются окурки, но их я выкладывать не буду».

Звеня стеклотарой, словно бомж на вокзале, Каверин упаковывает натюрморт обратно и приступает к следующей коробке: «Для осмотра предоставляется деревянный ящик, в котором находится подрывная машинка и малый омметр. На приборе имеется шильдик с надписью «Нажать кнопку до отказа». Но, — спохватывается Каверин, — нажимать мы не будем!»

Найденов: «Хочу обратить внимание суда, что этот ящик обнаружен только в ходе третьего обыска на даче Квачкова…». Говорить ему дальше запрещает бдительная судья.

Снова шуршит прокурор, роясь в следующей коробке, и очень довольный находкой извлекает из ее недр автомат Калашникова. Ахают присяжные и вместе с ними весь зрительный зал, вот это уже серьезно, в зале запахло пороховой гарью и терроризмом. Прокурор Каверин с пафосом: «Макет автомата Калашникова АК-74 с магазином к нему!»

«Макет?!» — разочарованно выдыхает зал.

«Макет, — не оставляет никакой надежды прокурор. — Обращаю внимание присяжных заседателей, что в затворе отсутствует боек».

Поднимается Найденов и в тон прокурору добавляет: «Обращаю внимание суда, что массогабаритный макет автомата Калашникова имеет выхолощенными все детали, а не только боек. Здесь нет ни одной боевой части».

Завершается демонстрация странных вещей, являющихся, по версии стороны обвинения, вещественными доказательствами по делу о покушении на Чубайса. Но что она доказывает? Что подсудимые ужинали или завтракали на даче Квачкова, выпив при этом по бутылке на брата и раскурив пачку «Золотой Явы?» Что они бережно хранили в гараже у полковника подрывную машинку, настолько бережно, что вместо нее зачем-то потащили на Митькинское шоссе тяжеленный аккумулятор, который, впрочем, тоже не понадобился? Что держали среди дачного хлама макет автомата, которым можно разве что орехи колоть? Что носили куртку черно-серо-белого цвета, одну на всех, при том что обстрелявшие охранников Чубайса люди щеголяли на поле битвы в маскхалатах?.. Эти вещи — вещественные доказательства чего? Подобного добра навалом на дачах и в гаражах у всякого майора и капитана, прапорщика и полковника, а пустая стеклотара из-под водки и стопарики — непременный атрибут каждого деревенского дома.

Взрывпакет с летальным исходом (Заседание двадцать восьмое)

После перерыва, связанного с болезнью адвоката Михалкиной и введением в процесс нового адвоката Чепурной, судебные слушания по делу о покушении на Чубайса возобновились. Прокурор Каверин приступил к оглашению письменных доказательств. Письменные доказательства — приближение труда следователя к писательскому труду, те же творческие муки в сочинении обвинения, то же пылкое воображение, тот же направленный в заоблачные дали полет фантазии, те же слезы художника, что льет он над вымыслом и этот непременный без всякой двусмысленности порыв восхищения собой: «Ай, да я, ай, да сукин сын!..». И все это следователь творит, опираясь, как подлинный писатель-реалист, на факты действительной жизни, в практике уголовных дел именуемые экспертизами — дактилоскопическими, комплексными криминалистическими, биологическими, генетическими, взрыво-техническими, лингвистическими и многими, многими другими. Именно эти экспертизы, положенные следствием в основу эпоса в шестидесяти семи томах под названием «Уголовное дело о покушении на Чубайса», и предстояло огласить сейчас прокурору Каверину.

Экспертиза как факт — вещь неумолимая. Экспертизу, как правило, проводят ученые, специалисты своего дела. И если их выводы докажут причастность подсудимых к делу, опровергнуть такое доказательство невозможно. Присяжные посуровели, ожидая неумолимых фактов. В числе первых Каверин озвучил дактилоскопические экспертизы: «Оглашается дактилоскопическая экспертиза аккумуляторной батареи, ковриков-лежаков, телефонного провода и выключателя, полиэтиленовой сумки черного цвета с цветным узором, отрезка изоленты. Экспертам был задан вопрос: «Имеются ли на данных объектах следы папиллярных узоров рук?» Вывод эксперта: «На поверхностях объектов следов папиллярных узоров рук, пригодных для идентификации, не обнаружено и не выявлено». Судья Пантелеева свое явное разочарование утешает собственным глубокомысленно философским измышлением, адресованным присяжным заседателям: «Формулировка эксперта о том, что следов папиллярных узоров не выявлено, не означает, что таких следов нет вообще. Она означает, что по ним нельзя идентифицировать лиц, которые их оставили».

Скользнув взглядом по рядам присяжных, озадаченных таким глубокомысленным изречением, Пантелеева ударилась было в теоретические проблемы дактилоскопии: «Отпечатки пальцев — это пото-жировые выделения от пальцев рук, которые сохраняются на поверхности предметов. Аналогия бывает с кровью: когда есть лужа крови, но нет тех элементов крови, по которым можно судить, кому она принадлежит». Судья замолчала, пожевала губами, как бы ощущая послевкусие только что сказанного ею, неожиданно сочла на этом криминалистическое просвещение присяжных исчерпанным и предложила прокурору продолжать священнодействие. Каверин не преминул воспользоваться приглашением судьи: «Заключение дактилоскопической экспертизы ПСМ, газового пистолета «Вальтер», двух магазинов к ним, двух запалов, патронов, электродетонатора, обнаруженных в гараже Квачкова В. В. Вывод эксперта: на поверхности этих предметов следов папиллярных узоров рук не обнаружено и не выявлено».

Зал заволновался, как на футбольном матче после несостоявшегося пенальти. Но прокурор невозмутимо гласил дальше: «Дактилоскопическая экспертиза бутылок из-под водки и пластиковых бутылок из-под минеральной воды, пачек из-под сигарет, трех рюмок». Вот где пригодилась криминалистика: «Вывод эксперта: на поверхности бутылки под названием «На березовых бруньках» выявлен след папиллярного узора, оставленный большим пальцем левой руки Квачкова В. В., след на бутылке с минеральной водой оставлен не Квачковым В. В., а другим лицом, два следа с бутылки «Богородская мягкая» оставлены указательным и средним пальцами гражданина Яшина Р. П. Другие следы оставлены не Яшиным, не Квачковым, не Найденовым, а другими лицами».

Зал облегченно выдохнул: теперь точно стало известно, что водку на даче Квачкова пили сам хозяин дачи, напирая на бутылку большим пальцем левой руки, а собутыльником являлся Яшин, который прикасался к бутылке весьма оригинально — указательным и средним пальцами. Похоже, он за нее попросту держался, что не удивительно после трех принятых на двоих поллитр.

Прокурор же, как поднаторевший экскурсовод, намерен был и дальше удивлять зрителей научными изысканиями экспертов. Он подступил к оглашению взрыво-технических экспертиз. Сначала сухо поведал об экспертизе двух взрывателей от ручных гранат, найденных на даче Квачкова при третьем обыске. Вывод эксперта потрясал неоспоримой логикой, и прокурор ею явно гордился: «Это взрыватели ручных гранат». Поскольку БМВ Чубайса не гранатами закидывали, то предназначение взрывателей не обсуждалось. Затем последовало оглашение взрыво-технической экспертизы подрывной машинки, найденной в дачном гараже Квачкова. И снова эксперт блистательно доказал, а прокурор не без торжества озвучил его вывод: «Предмет является подрывной машинкой ПМ-4, изготовленной промышленным способом, и боеприпасом не является». Следующий объект взрыво-технической экспертизы и вовсе вызвал изумление аудитории. Это был прибор для установки электроуправляемых минных полей. Чего только не скопилось в дачном гараже Квачкова за годы службы! Но и этот предмет, по убеждению эксперта-взрывотехника, взрывным устройством не являлся, что прокурор и довел до сведения уже уставших разочаровываться слушателей. А ведь как заманчиво рисовало многим бойкое воображение: броневик главного электрика Чубайса несется по электроуправляемому минному полю и…

Но главная сенсация ждала нас впереди. Это была взрыво-техническая экспертиза взрывпакета, найденного в самой квартире Квачкова. Тут уж не отговоришься, что подкинули, — отличный вещдок, неоспоримый, и, главное, несомненно, принадлежит обвиняемому. Голос прокурора Каверина стал позвякивать металлом обвинения: «Выводы эксперта: этот предмет является взрывпакетом цилиндрической формы. При срабатывании взрывпакетов поражающих факторов не производится. Взрывпакеты применяются на войсковых учениях и не являются боеприпасами. Взрывпакет исправен и пригоден по назначению. Но! — прокурор на секунду умолк, чтобы присутствующие до конца прочувствовали трагизм. — Но! Если поместить взрывпакет в металлический корпус и подорвать, возможен разрыв металлического корпуса! С поражением людей! С летальным исходом!»

В свете оглашенной экспертизы для следователя, склонного к сочинительству, здесь открываются необозримые просторы творчества. Во-первых, взрывпакет можно привязать к ручной гранате, тогда летальный исход наверняка обеспечен. Во-вторых, взрывпакет легко приладить к мине-растяжке, тогда поражающий эффект еще сильнее. Наконец, взрывпакетом можно оснастить баллистическую ракету. Жертвы будут, как от оружия массового поражения. Вот что значит с умом и фантазией следователя использовать простой взрывпакет, применяемый на учениях и не являющийся боеприпасом!..

Настал черед молекулярно-генетических экспертиз. Вопросы, заданные эксперту, и оглашенные прокурором, звучали как-то юмористически: «Имеются ли на окурках с дачи Квачкова следы слюны. Если имеются, то принадлежат одному или разным лицам?» И, представьте себе, молекулярно-генетическое исследование показало, что «на всех окурках имеются биологические следы, которые принадлежат разным индивидумам». Факты — упрямая вещь, эксперт — молекулярный генетик — обнаружил, что «принадлежность слюны на окурках Квачкову В. В. исключена на 100 процентов». На те же 100 процентов эксперт исключил возможность курения на даче и для Найденова. Но зато совершенно точно было установлено, что сигареты курил гражданин Яшин. Прокурор убежденно зачитал научно обоснованный текст: «Вероятность принадлежности ему слюны на окурках — 99,999 процентов, то есть случайное совпадение возможно лишь одно на миллион жителей планеты».

И все же не точность подсчетов принадлежности слюны на окурках — до тысячных долей процента — поразила нас до глубины души, а биологическая экспертиза куртки «из комбинированного материала серого и черного цветов» с дачи Квачкова. Куртка, на радость следователям, оказалась ношеной, а, значит, имеющей биологические следы. Экспертов-биологов озадачили вопросом: «принадлежат ли подсудимым пот, волосы человека с этой куртки?» И вот что ответили эксперты, их строго научные формулировки прокурор Каверин зачитывал старательно, но почему-то с мрачным выражением лица: «Пятнадцать объектов, обнаруженных на куртке, являются волосами. Из них девять объектов — это волосы человека. Они могут происходить с головы одного человека. Данные волосы отличаются от волос с головы Квачкова, Яшина, Найденова и не произошли от них». При оглашении этой сугубо научной дефиниции непроясненными остались несколько биологических парадоксов. Первый: почему Квачков, Яшин и Найденов имеют одну на троих голову? Второе: если девять из пятнадцати волос, согласно неопровержимому выводу эксперта-биолога, — это волосы с головы человека, то чьими волосами являются остальные шесть, если волосяной покров животных именуется шерстью? Что за новый вид органической жизни оставил свои биологические следы на загадочной куртке? Третье: каков биологический процесс, описанный экспертом в формулировке «волосы происходят (или не происходят) от того или иного биологического организма», будь то Квачков, Яшин или Найденов? И самое главное недоумение, нараставшее у присутствовавших на процессе: что вообще доказала эта биологическая экспертиза? Что Квачков, Яшин и Найденов не носили этой куртки? Или что никто из них не страдает выпадением волос? Что вообще доказывают все эти «строго научные экспертизы», какое отношение все они имеют к покушению на Чубайса?..

Звездочеты-следователи и каббалисты-прокуроры (Заседание двадцать девятое)

Выражение «неоспоримые улики» знакомо всем. Это то, что убедительнее всего свидетельствует о причастности подозреваемых к злодеянию. Время именно таких улик, «неоспоримых», по мнению обвинения, настало на очередном судебном заседании.

Однако адвокаты защиты были совсем иного мнения, посчитав предъявленные обвинением «неоспоримые улики» не только запросто оспоримыми, но и вовсе недопустимыми доказательствами, полученными с нарушением закона. Сначала адвокат Алексей Першин заявил, что недопустимым доказательством следует признать трассологическую экспертизу ковриков-лежаков, найденных в лесу у Митькинского шоссе, по той простой причине, что, согласно имеющемуся в деле протоколу осмотра места происшествия следственно-криминалистической бригадой, все лежаки были разной длины: 1,48 м; 1,40 м; 1,60 м; 1,45 м; 1,47 м; 1,46 м, однако на экспертизу они поступили почему-то заметно изменившись в размерах, как значится в экспертном заключении «расстояние между сторонами фрагментов одно и то же для всех фрагментов и составляет 1,50 м». Однако прокурор Каверин с ходу отмел ходатайство Першина: «Вы ставите вопрос не о недопустимости, а о недостоверности доказательств. А это решается судом». И хотя вопрос о недопустимости доказательств решался в тот момент именно судом, судья Пантелеева охотно подписалась под афоризмом прокурора, оставив коврики-лежаки среди «неоспоримых улик», хорошо понимая, что если эти улики будут признаны недопустимыми, то с чем тогда останется обвинение.

Адвокат Закалюжный попытался оспорить «неоспоримые улики», заявив, что обыски на квартире сына В. В. Квачкова — Александра и автомобиля самого Квачкова марки СААБ проводились с грубейшим нарушением закона без участия адвоката, без присутствия обвиняемого, но тщетны были веские доводы адвоката. И в самом деле, если во всем руководствоваться законом, так не только «неоспоримые улики» обвинения рассыпятся в прах, но и выстроенное на них само уголовное дело развалится!

Присяжных заседателей пустили в зал, прокурор принялся демонстрировать им сокровища обвинительного заключения. В начале он огласил трассологическую экспертизу, проще говоря — замеры ковриков-лежаков. Огромная удача следствия состояла в том, что коврики нашли не только на месте происшествия у Митькинского шоссе, но кусок такого же материала оказался на даче Квачкова. Трассологическая экспертиза установила, что коврик с дачи очень удачно совпал по разрезу с одним из лесных ковриков. Прокурор Каверин, как никогда уверенный в себе, выступал, будто обвинительный вердикт в руках держал: «Вопрос эксперту: «Какие из фрагментов материала составляли друг с другом единое целое?» Выводы эксперта: «Фрагмент полимерного материала, изъятого при обыске на даче Квачкова, и три фрагмента материала с Митькинского шоссе составляли друг с другом единое целое». Прокурор ни словом не обмолвился о том, что ни один коврик, поступивший на экспертизу, не совпал по своим размерам ни с одним ковриком из обнаруженных на месте происшествия. Прокурор двигался дальше, предъявляя присяжным протоколы обысков квартиры на Беловежской, где проживал сын Квачкова. Улов следователей здесь был немалый: две шапки с прорезями для глаз, пачки книг Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию», свидетельство на имя Александра Квачкова о присвоении ему квалификации «частный охранник», его же медицинская карта и свидетельство о рождении, молитвослов, коробка видеокассет с мультфильмами и боевиками. И, наконец, главная удача второго обыска — рукописная запись на тетрадном листке в клеточку, имеющая прямое отношение к РАО «ЕЭС». Прокурор озвучил содержание записи: «30.11.04. РАОЕЭС 9:38. А184АР BMW удлин. куз. около РАО с ней С182ТМ 99рус BMW5 синяя Н336 ЕВ 90рус. BMW 2.12.04 РАОЕЭС около РАО Н336ЕВ 90рус BMW 9.40 В065АА Ауди 9.50 А566АВ 18.01.05.».

А566АВ в конце записки — это номер машины Чубайса! Записку нашли во время второго обыска, спустя пять дней после происшествия, — о чем напомнили суду адвокаты защиты, когда пытались отвести это доказательство как недопустимое. Запись выполнена в одно время, одной шариковой ручкой, абсолютно одинаково, хотя разница в датах — 30.11.04; 2.12.04; 18.01.05 — полтора месяца. Чтобы зафиксировать на бумаге короткое «А566АВ», автор должен был переписать с мельчайшими подробностями совершенно никчемные для него номера, марки машин за 30.11.2004 и 2.12.2004, что необъяснимо ничем кроме… Кроме вывода, который еще в начале процесса присяжные услышали в обвинительном заключении — вывода о «графике слежения за автомашиной Чубайса на протяжении четырех месяцев». И что дает эта записка? Что машина с номером А566АВ возит Чубайса? Так ведь разглядеть, кто в ней находится, все равно невозможно.

А прокурор уже подобрался к третьей «неоспоримой» улике, добытой при осмотре СААБа Квачкова: «Кассовый чек автозаправочной станции выполнен на листе бумаги белого цвета …». Прокурор оглашал содержимое кассового чека буква в букву, ИНН сумма, сдача… И самое главное: «На чеке также имеется надпись, выполненная рукописным способом «им. г. а». Вверху надписи имеется неправильной формы окружность. А также две буквы «в. с.» и два круга неправильной формы. На второй стороне чека — схема: две параллельные линии на расстоянии 1 см и две перпендикулярные линии на расстоянии 1,4 см. Рядом нанесена цифра 100 и буква м. А также надпись 5 чел. Осмотренный чек со схемой имеет сходство с обстановкой на месте взрыва 17 марта 2005 года на Митькинском шоссе в Одинцовском районе Московской области».

Поначалу мало кто понял, что имел в виду прокурор, когда говорил о сходстве схемы с обстановкой на Митькинском шоссе, потому что начертание плана боевых действий на кассовом чеке бензоколонки являлось совершенно новым словом в мировой военной практике. Но поскольку покушение на Чубайса — это не Курская дуга и даже не Бородинское сражение, то в деталях план битвы можно уложить и на таком скромном полотнище как кассовый чек, на котором всего-то и значился некий перекресток, а возле него 100 м и 5 чел. Поднапрягши свою недюжинную интуицию, следователи пришли к весьма оригинальному выводу: «5 чел» может означать как количество членов организованной преступной группы, которых планировалось задействовать в посягательстве на жизнь Чубайса А. Б., так и предполагаемое участниками организованной преступной группы количество человек, которые должны были следовать в перевозящей и сопровождающей Чубайса А. Б. автомашинах». Присяжным предлагалось на выбор решать, что означает «5 чел.» на схеме, — число террористов или число их жертв. От толкования таинственного «100 м» следователи уклонились. А жаль. Такой простор для фантазии — 100 машин, 100 метров, 100 му…

Для кого неведомый стратег составлял на чеке схему, «сходную с обстановкой на Митькинском шоссе»? Кроме, как для прокуратуры, больше не для кого. И неважно обвинению, что ни одна экспертиза не смогла привязать каракули на чеке к почерку обвиняемых, что данная схема информационно бессмысленна, что она никак не соответствует топографическим навыкам офицеров, сидящих на скамье подсудимых. Все равно, что в написании слова «корова» кривыми печатными буквами с пятью ошибками подозревать учителя-словесника, тем более что, согласно почерковедческой экспертизе: «Буквы на чеке не принадлежат гражданам Квачкову, Яшину, Найденову, Миронову».

Такие вот «неоспоримые улики» представило обвинение присяжным заседателям. Действительно неоспоримые. Потому что никто не мог, возможности не имел, не дозволено было никому их оспорить.

Сколько человек могут потеть в одной кепке (Заседание тридцатое)

Смена декораций в зале суда. Приставы ввозят две тяжелые тележки с картонными коробками. Прокурор снова демонстрирует вещественные доказательства. Шуршит пакетом, извлекает из него носовой платок, аккуратно расправляет, представляет: «Платок белый с синей каймой». Тот самый платок, который накануне защитники подсудимых пытались вывести из дела как недопустимое доказательство, потому что нашедшие его в левой водительской дверце автомашины Квачкова семь человек: следователь, двое понятых и четыре эксперта записали в протоколе ясно, четко, однозначно: «платок клетчатый», но когда спецы в экспертном центре вынули его из пакета, представленного следователем, платок оказался «белый с синей каймой». Ну, никак не могут опытнейшие криминалисты принять клетку за белое да еще с каймой! Прокурор не согласился с защитой и отстоял белый носовой платок с синей каймой как вещественное клетчатое доказательство, уверив судью, что следователь и эксперт просто-напросто одно и тоже описали по-разному.

Естественно адвокат Першин тут же заявил: «Обращаю внимание присяжных заседателей, что данный платок белого цвета, клеток на нем не видно, платок имеет окаемку». В ответ прокурор Каверин выпалил со скоростью домашней заготовки: «У платочка есть клеточки, их просто не видно».

Но если на платке есть клетки, которых не видно, и суд в них верит, то как не поверить в то, что не увидеть, не унюхать вообще невозможно. Платочек-то оказался не простой — взрывоопасный. Судебная экспертиза зафиксировала следующее: «Обнаружены следы гексогена в количестве 10 в минус 9-й, 10 в минус 10-й степени», — что в тысячу раз меньше миллиардной доли, или, как говорят математики, это то, чего нет. Кто надушил бело-синенький скромный платочек гексогеном, и зачем надушил, если гексоген не входил в состав взрывчатого вещества на Митькинском шоссе, остается только гадать и ждать дальнейшего развития событий на суде. Далее вещдоки сыпятся как из рога изобилия. Прокурор предъявляет пакетики с образцами грунта с колес автомашины Квачкова. Присяжные рассматривают давно высохшую грязь, подозревая в груде пакетиков раскрытую следствием тайну. Увы. Грязь она и есть грязь. Никакой тайны. Прокурор зачитывает экспертное заключение: «почвенные наслоения с колес и с ковриков из автомашины СААБ не происходят ни с места стоянки на Минском шоссе, ни с места взрыва».

Прокурор подступает к самой увесистой массе вещдоков. Выгружает на стол пачку книг в фабричной упаковке и извещает присяжных: «Упаковка литературы: Борис Миронов. «Приговор убивающим Россию». Изъята из автомашины СААБ. 24 штуки. Раздает присяжным. Судья, встревоженная за политическую благонадежность присяжных, просит быстрее вернуть вещдоки: «Закончили смотреть, возвращайте!»

Много чего интересного предъявлял в этот день государственный обвинитель — образцы слюней на ватных тампонах, срезы ногтей в крохотных пакетиках, маленькую белую нить, снятую с дерева на месте происшествия, смывы с рукоятки коробки передач автомашины СААБ, баллистическую экспертизу осветительного и сигнального патронов… И снова, не имея никакого отношения к подсудимым, вещдоки эти ничего не подтверждали и ничего не доказывали. Но они значились в деле как ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА.

Вершиной доказательной базы обвинения стала «кепка с волосами», — так, стремясь к фактологической точности, охарактеризовал ее прокурор. На кепке, найденной в машине Квачкова, действительно обнаружены волосы и еще пот. Волосы, как установили эксперты, не могли «происходить» ни с головы Яшина, ни с головы Квачкова, но чем-то они до боли напоминали экспертам волосы Найденова, поэтому «могли происходить» от него. А вот потеть в кепке, я цитирую прокурора, могло «не менее трех человек», так как на ней обнаружились биологические следы, отчасти схожие с биологическими следами подсудимых Квачкова, Яшина и Найденова, судя по образцам их крови. Нет, это не генетическая экспертиза, которая определяет причастность человека к потоотделению на 99,999 процента. Это биологическая экспертиза, ее вероятность гораздо ниже, примерно четверть человечества можно обличить в отпотевании, да стоит ли с генетикой связываться, ведь речь идет лишь о причастности к кепке, найденной в машине, а не к покушению на Чубайса…

Присяжные ушли, так и не узнав в этот день ничего, что бы хоть как-то связывало подсудимых с происшествием на Митькинском шоссе. Президент Д. А. Медведев на днях снова заявил, что уголовные дела в России слишком долго рассматриваются в судах. И вправду, процесс по делу о покушении на Чубайса длится уже пять лет. Годы идут, люди теряют память, моль изгрызает шапки, носовые платки утрачивают клетчатость, слюни высыхают, записки выцветают, грязь с обочин превращается в пыль. А прокуроры и судьи, сменяя друг друга, все толкут и толкут эту пыль, надеясь, сами не знают, на что.

«Справочник электрика» как доказательство подрыва главного электрика (Заседание тридцать первое)

Что такого нужно найти в доме, чтобы обвинить хозяина дома в причастности к преступлению? Воображение наше сразу рисует стволы, схороненные под скрипучими половицами дома, расчерченный на папиросной бумаге и заложенный между страниц энциклопедии план нападения, ну и, конечно же, склад боеприпасов, замаскированный под стог прошлогоднего сена во дворе… Ан нет! При обыске дачи родителей подсудимого Александра Найденова, добыли совсем не то, но тут же ставшее, по утверждению следствия, весомыми вещественными доказательствами: географические карты Москвы, Подмосковья и близлежащих к Москве городов — Владимира, Рязани, Калуги, Твери, «Справочник электрика», состоящий из 320 страниц, среди которых ученический листок в клеточку с формулами и схемами, да «мини-весы с пятью граммовыми гирьками». Попутно прихватили следователи два мотка проводов и кусок поролона, приготовленный хозяевами для утепления стены. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы арестовать человека, предъявить ему обвинение и продержать в тюрьме больше трех лет!

Разумеется, не одно лишь хранение «Справочника электрика» и географических карт вменялось Александру Найденову как доказательство его причастности к покушению на главу РАО «ЕЭС». При аресте у него обнаружили еще несколько чрезвычайно экстремистских предметов, как-то: «молитвенник, инструкцию к видеомагнитофону, четыре ключа на кольце, членский билет «Всеславянского союза журналистов» на имя Ветрова А. И., икону-талисман». Все это в качестве вещественных доказательств совершенно серьезно огласил прокурор Каверин. Не менее внушителен улов следователей при аресте подсудимых В. В. Квачкова и Р. П. Яшина. У Квачкова нашли при себе кучу подозрительных предметов, их прокурор перечислил все до одного: «водительское удостоверение, социальная карта, читательский билет в библиотеку, пенсионное удостоверение и доверенность на управление автомобилем». И карманы Яшина при аресте оказались наполненными предметами, вызвавшими у следователей сомнение в чистоте его намерений: «билет в метро, удостоверение на имя Степанова Игоря Владимировича, деньги в количестве трехсот десяти рублей и ста долларов, партбилет Русской национальной партии, три телефона и чужая визитная карточка».

Чтобы у присяжных заседателей отпали всякие сомнения в преступности подсудимого Найденова, о Яшине и Квачкове на суде речь впереди, на допрос в качестве свидетеля обвинения вызвали его отца — Ивана Александровича Найденова, пожилого, интеллигентного вида человека, совершенно седого.

Девушка-прокурор по фамилии Колоскова, весь процесс до того молчавшая и, по мнению зрителей, на вторых ролях проходившая «обкатку» в нашумевшем процессе, чтобы потом засолировать в других громких судах, сегодня взяла инициативу допроса на себя. Ее звонкий голосок выводил ученически старательно: «Известно ли Вам что-либо о покушении на Чубайса и из каких источников?»

Найденов-отец тяжко вздохнул: «Известно из телевизионных передач, начиная с 17 марта».

Прокурор Колоскова звенит дальше: «А где Вы были 17 марта 2005 года?»

Найденов-отец: «16 марта я дежурил. Смена моя кончалась в 10 часов 17 марта».

Прокурор Колоскова: «Можете назвать друзей Вашего сына?»

Найденов-отец: «Из друзей — Яшин Роберт, а среди знакомых — Карватко, его я всего два раза видел».

Прокурор Колоскова добралась до главного: «Когда Роберт Яшин был на даче у Вас последний раз?»

Найденов-отец: «17 марта 2005 года Яшин приезжал к нам на дачу со своей семьей. И они остались у нас на целую неделю. Дочка у них заболела».

Прокурор Колоскова начинает плести сеть: «Вам знакома фамилия Белов?»

Найденов-отец: «Нет, не знакома».

Прокурор Колоскова подтягивает новую петельку: «А фамилия Ветров Вам знакома?»

Найденов-отец: «Да, это фамилия моей бывшей снохи».

У прокурора Колосковой наготове очередная стежка: «Ваш сын занимался электрикой?»

Найденов-отец: «Да, вместе со мной. Я по специальности электрик».

Прокурор Колоскова делает стремительный кульбит в сторону, явно пытаясь застать свидетеля врасплох: «А кому принадлежали карты, изъятые у Вас на даче?»

Финт не удался, Найденов-отец все так же спокоен: «Они мне принадлежали, я их покупал, когда работал в Институте ядерной физики. Вы посмотрите, они 1989 года издания».

Прокурор Колоскова не ослабляет хватки: «А кому принадлежал «Справочник электрика»?

Найденов-отец и в «Справочнике электрика» не видит ничего опасного для общества: «Покупал я, а пользовались все, даже соседи по даче».

Но по-прежнему крепка хватка юного прокурора: «А конкретно зачем Вы его покупали?»

Найденов-отец: «Как зачем?! Я же электрик, как мне без него?!»

Прокурор Колоскова: «А кому принадлежали мини-весы?»

Найденов-отец: «Это когда я занимался фотографией, я покупал эти весы».

Прокурор Колоскова вкрадчиво: «А сын Ваш пользовался этими весами?»

Найденов-отец: «Скорее всего, нет, потому что он этим делом не занимался».

Прокурор Каверин: «Откуда Вам известно, что Ваш сын не пользовался весами?»

Найденов-отец: «Ну, не видел я его с весами».

Прокурор демонстрирует искусство допроса, что сродни искусству алхимика, который из ничего норовит добыть золото: «Вы не видели, но откуда Вам известно, что он не пользовался ими в Ваше отсутствие?»

Найденов-отец: «А чего ему вешать-то?!»

Действительно, что было взвешивать Найденову-сыну на аптекарских мини-весах? Если взрывчатые вещества, то объем взорванного на Митькинском шоссе по данным следствия измеряется килограммами.

Прокурор Каверин продолжает опыты алхимика: «В какой мере Ваш сын владел навыками электрика, что он умел?»

Найденов-отец: «Провести проводку, поставить розетки. Я его всему научил».

Прокурор Каверин: «Когда Вы сына увидели 17 марта на даче, у него были какие-либо повреждения?»

Найденов-отец: «Рука повреждена была. Опухшая была. Я спросил: где это ты? Он сказал: упал. Он 17 марта руку с трудом поднимал».

Адвокат Чубайса Шугаев начинает издалека: «С того момента, когда уехал Ваш сын, когда Вы его еще раз видели?»

Найденов-отец: «После двадцатого. Он приезжал на дачу».

Шугаев: «Какая цель приезда Вашего сына на дачу?»

Найденов-отец оторопел: «Ну, это же его дом! Какая тут может быть цель?!»

Шугаев: «Ваш сын злоупотреблял спиртными напитками?»

Найденов-отец помолчал, попечалился: «Не то слово! Мы с этим боролись».

Задавать вопросы дозволено самому подсудимому Найденову: «Расскажи подробно про 16-е и 17-е числа, если помнишь».

Найденов-отец: «С работы я сменился 17-го марта. 16-го вечером я позвонил тебе, спросил, когда ты будешь на даче. Ты сказал, что будешь поздно, но язык у тебя уже заплетался, я понял, что ты уже выпивши. 17-го утром, перед тем как идти на оперативку, я услышал, что было покушение на Чубайса. Когда я вернулся на рабочее место, по телевизору Чубайс уже выступал, что он в курсе того, кто это сделал, и будет помогать прокуратуре. Днем я поехал на дачу, спросил мать: «Саша был?» Она говорит: «Да, был. Привез рулон поролона и лег спать, потом уехал». Мать еще сказала, что приходила Валентина Павловна Зырянова, просила тебя, чтоб ты ее до Москвы подвез. Ты и подвез».

Найденов-сын уточняет: «По поводу Зыряновой ты следствию давал информацию?»

Судья бдительно встрепенулась, страшась появления серьезных свидетелей защиты: «Вопрос снимается!» И тут же выговаривает возмущенному ее запретом подсудимому: «Во-первых, подсудимый Найденов, измените мимику на лице. И не размахивайте рукой! Угрожающими жестами мне не грозите!»

Найденов-сын набирается терпения, как пловец воздуха перед нырком, спрашивает отца: «Изъятые вещи: мотки провода, рулон поролона, телефоны — тебе были возвращены?»

Найденов-отец: «Все, что изъяли, — и поролон, и провод, — мне вернули, сказали, что они не подтверждаются следствием».

Найденов-сын пытается распутать силки, в которые его замотали следователи: «Среди моих знакомых люди по фамилии Квачковы, Мироновы были?»

Найденов-отец разводит руками: «Нет».

Найденов-сын: «Я когда-нибудь кепку носил?»

Найденов-отец: «Шапку носишь, кепку никогда».

Найденов-сын: «А какие у меня размеры обуви, одежды?»

Найденов-отец: «52–54 — одежда, обувь где-то 44-й».

Силки, как паутина, рвутся на глазах, ведь куртка, и на этом настаивает следствие, была на плечах одного из нападавших, но она явно не по размеру Найденову, но ведь и знаменитую «кепку с волосами» сыщики тоже приписывают ему.

Встревает прокурор, понимая, что обвинение теряет важнейшие улики: «Иван Александрович, откуда Вам известно, что Ваш сын не носил кепку в повседневной жизни?»

Найденов-отец: «Как это — откуда известно? Я его сроду не видел в кепке».

Прокурор Каверин крушит показания свидетеля железной логикой: «Вы уверены, что если Вы его в кепке не наблюдали, то он кепку не носил?»

Найденов-отец никак не может представить сына, украдкой от него щеголяющего в кепке: «Уверен!»

Но прокурор упорно продолжает штопать силки: «Откуда Вы знаете, какие размеры были у Вашего сына в 2005 году?»

Найденов-отец вскипает: «Как это откуда? Как это откуда? Ему покупали одежду, мне покупали одежду — как я могу этого не знать!»

Вновь высовывается Шугаев со своим коронным «террористическим» вопросом: «Ваш сын когда-нибудь собирал взрывные устройства, проще говоря, бомбы?»

Найденов-отец, измученный кепками и размерами, почти не удивился: «Я такого никогда не видел».

Найденов-сын: «Отец, скажи, мы с женой почему расстались?»

Прокурор вскакивает, вопит: «Я протестую!»

Найденов-отец горестно: «Она погибла».

Судья снимает вопрос как не относящийся к фактическим обстоятельствам дела.

Прокурор требует вывести присяжных заседателей и в их отсутствии заявляет: «Прошу довести до сведения присяжных заседателей, чтобы они не принимали во внимание сведения, касающиеся брачно-семейных отношений подсудимого Найденова и судьбы его жены». Присяжные входят, и судья Пантелеева послушно и заученно повторяет формулу, надиктованную ей прокурором Кавериным.

Но то, что запрещено знать присяжным, пока еще разрешено ведать журналистам. Откроем еще одну трагическую страницу этого дела. Интернет, как современный летописец, сохранил публикации пятилетней давности, когда сразу после ареста Яшина с Найденовым, их жен сбил автомобиль, скрывшийся с места происшествия. Вот как об этом писали тогда газеты: «Согласитесь, странно, когда ВАЗ-2110 сбивает сразу двух свидетелей защиты — жен Роберта Яшина и Александра Найденова — и скрывается с места происшествия. Супруга Яшина Наталья отделалась ушибами, а супруга Найденова Ирина Ветрова оказалась в больнице с тяжелейшими ранениями. «Узнав о ЧП с женой, мой клиент отказался называть фамилии других свидетелей, чтобы не подвергать их риску», — заявил адвокат Найденова». А спустя два года, как раз накануне судебных заседаний, где жена Найденова должна была выступать свидетелем защиты, газеты сообщили о смерти Ирины Ветровой при загадочных обстоятельствах: «Всех, безусловно, потрясло известие о гибели Ирины — жены подсудимого Александра Найденова. Находясь в квартире в довольно затруднительных условиях после больницы, она каким-то образом на двух костылях добралась до балкона лестничной клетки и, держа телефонную трубку в руке, выпала с балкона. Ситуация странная, расследование, порученное местному участковому, не ведется…».

Трудно поверить, что эта трагическая история не имеет никакого отношения к происшествию на Митькинском шоссе: ведь к этому времени уже умер во цвете лет при странных обстоятельствах свидетель так называемого «покушения» — член экипажа машины сопровождения Кутейников. Так что поспешное списание гибели свидетельницы Ирины Ветровой на самоубийство оставило больше вопросов, чем ответов… А для следящих за судебным процессом остается неразрешимым еще один вопрос: зачем страшную судьбу жены Александра Найденова надо скрывать от присяжных, которые должны объективно, а, значит, всесторонне рассматривать дело?..

Вот так, шаг за шагом исследовалась в суде жизнь человека в коротком промежутке между 16-м и 18-м марта 2005 года. Однако все, что рассказывал отец подсудимого Александра Найденова, подвергалось на суде жесточайшему сомнению. Но спроси любого из нас: что делал в такой-то день в такое-то время пять лет назад? Что ответим? И не будут верить ни одному нашему слову, будут сомневаться во всех свидетелях, которых приведем в подкрепление своей правоты, а примутся отыскивать в нашем доме старые карты в доказательство, что по ним прокладывались партизанские тропы, и обнаруженные на даче провода будут привязывать к тем проводам, которыми пользовались неведомые террористы, да еще будут держать нас все это время в узилище, не давая возможности собирать доказательства своей невиновности… И если на основании только этих вот материалов примутся судить по статьям «терроризм», «покушение на убийство», то будьте уверены: каждый из нас ходит сегодня под этими статьями. Потому что и географические карты у каждого в доме, и книжки, не очень прославляющие власть почитываем, и электропроводкой, и ремонтом, бывает, занимаемся, а также выпиваем, встречаемся с друзьями и просто знакомыми. И может статься, наша встреча в очередной раз окажется в том месте и в то время, где что-то прогремит, обвалится, полыхнет, взорвется, разобьется… Всякое бывает. Вот и получается, что все мы сегодня ходим будто и не под Богом, а под следователями и прокурорами.

Эксперт-взрывотехник: «Взрыв мог быть направлен против летающих тарелок» (Заседание тридцать второе)

Экспертиза — волшебное слово, магически действующее на человека. Экспертизу проводят специалисты, как мы понимаем, не заинтересованные в исходе дела, оперирующие лишь фактами и документами. И больше ничем. Доверие специалистам много выше, чем прокурорам и следователям, у которых на первом месте отчетность по раскрываемости. Эксперты же не отчитываются результатами проведенных исследований, их задача установить достоверность факта, всесторонне его описать, сделать строго научные и конкретные выводы. Вот почему, когда в суде по делу о покушении на Чубайса зачитывалась взрыво-техническая экспертиза, проведенная специалистами из института криминалистики ФСБ, прокурор пригласил и самих экспертов, проводивших исследование, чтобы присяжные заседатели услышали объективные выводы из первых уст. Экспертами оказались два молодых и стройных человека. Один из них эксперт-взрывотехник Сапожников Алексей Юрьевич назвался заместителем начальника отдела института криминалистики.

Сначала прокурор зачитал саму экспертизу, — дело рук означенного специалиста. Выводы эксперта внушительно обличающие: «17 марта 2005 года действительно был осуществлен взрыв взрывного устройства. Использовался при этом электрический способ взрывания. В состав взрывчатых веществ входили тротил, аммиачная селитра и мелкодисперсный алюминий. Взрывное устройство было изготовлено самодельным способом. Люди при этом могли получить тяжелые баротравмы вплоть до летального исхода. Само взрывное устройство было похоже на штатный боеприпас или противопехотную мину».

Прокурор Каверин: «Исходя из каких данных эксперты пришли к выводу, что это был электрический способ взрывания?»

Сапожников: «Были использованы телефонный провод и выключатель».

Прокурор: «Эксперты решили, что аккумулятор не участвовал во взрывном устройстве?»

Сапожников: «Вероятно, аккумуляторная батарея была принесена неизвестными лицами в качестве резервного источника тока. Взрывное устройство было установлено накануне. Они подумали, что оно может разрядиться, и принесли дополнительный источник тока. Они проверили взрывное устройство, но оно не было разряжено».

Прокурор: «Почему не найден источник тока, использовавшийся при подрыве?»

Сапожников рапортует: «Фрагментов источника тока действительно обнаружено не было. Скорее всего, этот источник тока был разрушен на мельчайшие частицы, это могли быть батарейки пальчиковые, батарейки «Крона»…».

Прокурор осторожно подсказывает: «Могли использоваться аккумулятор или батарейка от мобильного телефона?»

Сапожников с готовностью: «Могли».

Прокурор: «Был ли взрыв направленным и куда был разлет поражающих элементов?»

Сапожников чеканит: «Разлет поражающих элементов направлен был в сторону дороги».

Прокурор словно набирается опыта диверсанта-подрывника: «Каким образом был сделан направленный разлет?»

Сапожников охотно учительствует: «Поражающие элементы лежали с одной стороны. Само взрывное устройство находилось на проезжей части дороги, было закамуфлировано в сугроб. Все осколки пошли над дорогой».

Прокурор: «Согласно экспертизе, масса взрывного устройства — от 3,5 до 11 килограммов тротила. Чем можете объяснить такое расхождение?»

Сапожников долго толчет теоретическую воду в научной ступе, пока, наконец, не признается: «Массу взрывного устройства по воронке можно рассчитать, но у нас заряд располагался в снегу, а снег разметало, а воронка была ничтожная, сделать же точное заключение по массе снега невозможно. Поэтому делали расчет по автомобилю ВАЗ, который находился на расстоянии от 5 до 10 метров от места взрыва. По легкому повреждению автотранспорта мы и судили, поэтому и получили такую «вилку». К сожалению, там не было жилых построек. Именно по жилым постройкам, по выбитым стеклам мы могли бы рассчитать точно. Здесь, к сожалению, такой возможности не было. Выброс грунта был незначителен, поэтому такой результат».

Прокурор: «По Вашему мнению, это был настоящий подрыв или имитация?»

Сапожников делает суровое лицо: «Это абсолютно настоящий подрыв».

Но в суде никто и не сомневается, что взрыв настоящий, защита сомневается, настоящим ли было покушение на Чубайса. А то, что подрыв всамделишный, это точно. Другое дело — насколько он мощный, чтобы идти с ним на броневик.

Прокурор: «Мы исследовали детали от автомобиля ВАЗ, принадлежащего Вербицкому. Вы считаете, что эти повреждения нанесены поражающими элементами?»

Сапожников увильнул от прямого ответа: «Не исключено».

Прокурор: «Масса от 3,5 до 11 килограммов в тротиловом эквиваленте — это много или мало?»

Сапожников обрадовался смене темы: «Это много! Если взять последние события — взрывы на «Лубянке» и «Парке культуры» — 1,5 килограмма и сорок человек убиты!»

Прокурор продолжает философствовать: «А если для автомашины — это много или мало?»

Сапожников глубокомысленно, но уклончиво: «Наносят поражение осколки. Тротила было достаточно, чтобы разогнать их для поражения серьезных преград».

Свои пробелы во взрыво-техническом деле решил ликвидировать и адвокат Чубайса Шугаев: «Другие способы расчета массы взрывного устройства использовались?»

Сапожников не хочет его учить: «Нет, мы использовали методику повреждения взрывной волной».

Шугаев, напротив, жаждет просвещения: «Что такое баротравма?»

Лицо Сапожникова выразило вдохновенную скорбь: «Лопанье барабанных перепонок, повреждение легких с лопаньем альвеол на расстоянии 30 метров, гиперемия сосудов головного мозга…».

Шугаев вспоминает о пострадавшем Чубайсе и тревожится о его перепонках, легких и сосудах мозга: «От нахождения в автомашине снижается эффект баротравмы?»

Сапожников успокаивает Шугаева: «Если стекла не разрушились, то снижается».

Адвокат Квачкова Першин включается в допрос: «Как по расстоянию от автомобиля ВАЗ до места взрыва Вы рассчитывали массу взрывного устройства?»

Сапожников многословно и торопливо: «Если бы автомашина находилась на расстоянии пяти метров от места взрыва, то достаточно было бы 3,5 килограмма для таких повреждений. При расстоянии в десять метров для таких повреждений, легких повреждений автомашины, достаточно будет 11 килограммов. Повторяю, в расчете использовались данные о расположении места взрыва по отношению к автомашине ВАЗ. Расположение БМВ роли не играет».

Першин удивляется: «Чем в таком случае вызвано то, что ВАЗ не получил ни одного осколочного повреждения?»

Прокурор Каверин немедленно просит снять вопрос, так как протокол осмотра автомашины ВАЗ не исследовался в суде. Каков замечательный ход стороны обвинения!: экспертиза основана на расчетах расстояния от места взрыва до ВАЗа, но вопросы о ВАЗе задавать нельзя, так как этих материалов в уголовном деле как бы нет, вернее, они есть, вот только пользоваться ими запрещено!

Першин пытается изменить характер вопроса: «Человек, обладающий элементарными познаниями во взрывном деле, должен понимать, что этим взрывным устройством, которое не способно разрушить ВАЗ, невозможно нанести существенных повреждений бронированному автомобилю?»

На этот раз вопрос немедленно снимается по требованию адвоката Чубайса Шугаева, продолжавшего переживать, не повредились ли у его клиента сосуды головного мозга.

Першин подходит к проблеме с другой стороны: «Возможно ли поразить при помощи такого взрыва бронированный автомобиль со степенью защиты 6 или 7?»

Сапожников ловко увертывается: «Это не входит в мою компетенцию».

Першин наступает: «Может ли в бронированном автомобиле человек испытать какие-либо повреждения?»

Сапожников выдает в ответ нечто наукообразное, но непонятное: «Бывает, что возможна генерация вторичной взрывной волны».

Подсудимый Миронов: «Какой самый компактный источник тока мог быть использован для взрывного устройства?»

Сапожников ускользает от ответа: «Это отдельное исследование».

Миронов уточняет: «Этот источник энергии — это мог быть второй аккумулятор?»

Сапожников спорит: «Нет, однозначно нет. В аккумуляторе очень много свинца. От него могли быть остатки».

Миронов удовлетворен ответом, идет дальше: «Какой размер батарейки «Крона»?

Сапожников чувствует подвох в вопросе, огрызается: «Можете купить, измерить».

Миронов вежливо: «Спасибо. Размер батарейки «Крона» больше 10 сантиметров?»

Сапожников уже понял, куда клонит подсудимый, потому и цедит неохотно: «Меньше».

Миронов: «А вес батарейки «Крона» больше ста граммов?»

Сапожников с трудом сдерживает раздражение: «Можете купить, взвесить. Меньше».

Миронов невозмутимо: «Скажите, пожалуйста, какой размер у автомобильной аккумуляторной батареи?»

Теперь судья Пантелеева, видя муки чекиста-эксперта, громко выражает неудовольствие и снимает вопрос.

Но Миронов уже заложил площадку для ключевого вопроса: «Тогда скажите, пожалуйста, уважаемый эксперт, почему подрывники в качестве резервного источника питания не принесли вторую батарейку «Крона»?

Сапожников растерялся было, но, молодец, тут же нашел весомый аргумент: «Потому что аккумулятор хорошо держит на морозе», не уточняя при этом, почему упрятанная в карман «Крона» «держит на морозе» хуже.

Миронов, не интересуясь, что именно держит аккумулятор на морозе, спрашивает: «Вы в своей практике когда-нибудь сталкивались с такой парадоксальной ситуацией?»

Вопрос, разумеется, снят.

Миронов: «Вы перечисляли здесь тяжелейшие последствия баротравмы для здоровья человека, а почему у водителя ВАЗа, который находился, как Вы утверждаете, на расстоянии от 5 до 10 метров, всего лишь оказались заложены уши?»

Сапожников заметно волнуется, оттого слегка заикается и растягивает слова: «Потому что нижняя граница травм — это легкие повреждения автотранспорта. А площадь барабанной перепонки меньше, чем площадь поверхности автомобиля».

Миронов: «Почему у водителя оказались заложены всего лишь уши вместо тех страшных диагнозов, которые Вы называли?»

Сапожников бормочет: «Страшные диагнозы я называл в принципе».

Миронов: «С учетом того, что автомобиль ВАЗ не имеет видимых осколочных повреждений, в то время как по материалам дела на высоте 10 метров на противоположной стороне дороги поврежден электрический провод, можете ли Вы предположить, что взрыв был направлен на людей, которые могли сидеть на электрических столбах?»

Сапожников протестует: «Такого в предоставленных мне материалах дела нет!»

Миронов: «Можно предположить, что взрыв был направлен против летающих на высоте 10 метров машин?»

Улыбка Миронова расслабила напряжение эксперта: «Если бы дорога являлась взлетно-посадочной полосой, тогда конечно. Если бы это был вертолет или летающая тарелка, то и они бы были поражены».

Миронов возвращает эксперта из мечты в реальность: «Так почему же на автомобиле ВАЗ не было осколочных повреждений?»

Сапожников вопросом на вопрос: «Откуда Вы знаете, что там не было осколков?»

Миронов простодушно разводит руками: «Прочитал протокол осмотра ВАЗа».

Судья: «Этот протокол снят как недопустимое доказательство!»

Вот так: на протокол ссылаться нельзя, он изъят из дела, хотя все расчеты ведутся именно по этому протоколу. А БМВ, по которому только и можно судить о мощности и направленности подрыва, во взрыво-технической экспертизе вообще не участвовал.

Вспомнив про БМВ и его всемирно известное фото со строчкой пробоин вдоль капота, Миронов спрашивает эксперта: «Может ли осколок прыгать по капоту, как камушек — по параболе?»

Сапожников, похоже, тоже вспомнил эту загадочную картинку, и снял с себя всякую за нее ответственность: «Не может. Он может только отрикошетить».

Подсудимый Найденов: «Правильно ли я Вас понял, что люди заранее принесли, установили взрывное устройство, замаскировали его в снегу. Так?»

Сапожников уклоняется: «Это не следует из материалов дела».

Найденов продолжает: «Правильно ли я Вас понял, что аккумулятор принесли на следующий день, чтобы проверить взрывную цепь. Так?»

Сапожников уже не спорит, он действительно только что об этом говорил.

Найденов подходит к главному: «Как Вы себе видите проверку электрической взрывной цепи уже снаряженного и замаскированного взрывного устройства?»

Эксперт-теоретик важно и назидательно поучает: «Взрывное устройство может быть как замаскировано, так и отмаскировано. Взрывное устройство отсоединяется от выключателя, к нему присоединяется лампочка, она загорается, тогда все снова соединяется».

Найденов: «И это все происходит утром на обочине оживленной трассы?»

Эксперт Сапожников, понимая, что спорол чушь: «Мне неизвестно, где это было».

Найденов: «Чем отличается имитация от реального подрыва на примере покушения на президента Ингушетии Евкурова?»

Сапожников задумывается, боится снова промахнуться: «Какое тут количество взрывчатого вещества — роли не играет. Имитация подрыва тоже может повредить людям».

Найденов: «Вы рассчитывали массу заряда от места взрыва до автомашины ВАЗ?»

Сапожников с готовностью: «Да. Это пять-десять метров».

Найденов: «Мы можем Вам предъявить протокол описания места происшествия. Укажите конкретно, где это написано, я шестой год не могу найти».

Эксперт занервничал, стал заикаться сильнее: «Это есть в у-уголовном деле».

Найденов: «А, может, это Ваше предположение?»

Сапожников нервно замотал головой: «Н-нет».

Найденов: «Вербицкий говорил, что взрыв от его автомашины произошел на расстоянии трех-пяти метров. На этом расстоянии какова была бы масса бризантного взрывчатого вещества?»

Сапожников вызывающе: «Можете подсчитать, формулы простые».

Найденов не обижается: «Говоря о летальном исходе и баротравмах с тяжелыми последствиями, Вы исходили из расчета, что было подорвано от 3,5 до 11 килограммов тротила?»

Сапожников сквозь зубы: «Да».

Найденов: «Вы БМВ осматривали?»

Эксперт замялся: «Нет».

Найденов: «На месте происшествия были?»

Эксперт нехотя бурчит: «Нет».

Судья Пантелеева понимает, что допрос эксперта трещит по швам и торопливо перебивает Найденова: «Уважаемые присяжные заседатели, эксперт проводил экспертизу. Он отвечал только на те вопросы, которые были ему поставлены».

Адвокат Чепурная: «В основу Вашей экспертизы были положены лишь материалы предварительного следствия?»

Сапожников, весь бледный от напряжения: «Да».

Чепурная: «Вам достаточно было этих материалов?»

Эксперт мнется, понимая, что речь идет об отсутствии в его экспертизе анализа важнейшего вещественного доказательства — автомашины БМВ Чубайса. Пытается вывернуться: «Эксперт пользуется только теми материалами, которые ему предоставлены. Мне хватало информации».

Чепурная: «Тогда почему в Вашем заключении так много вероятностных и предположительных выводов?»

Сапожников выкручивается, как может, уже не обращая внимания на то, что противоречит сам себе: «Если не хватает информации для категорического вывода, тогда делается вероятностный вывод».

Чепурная: «Тогда почему Вы говорите, что Вам хватало информации?»

Судья Пантелеева спешит на выручку эксперту: «Уважаемые присяжные заседатели, данный вопрос подлежит исследованию без вашего участия. В некоторых ситуациях эксперты могут давать только вероятностные ответы».

Получается, эксперт Сапожников провел экспертизу по бумажкам и описаниям следователей, не удосужился ни место происшествия осмотреть, ни автомашины. Все расчеты делались по протоколу описания машины ВАЗ, которой изъят из материалов дела. Расчеты велись по тому, чего в деле нет! Когда взрываются шахидки в московском метро, эксперты-взрывотехники мчатся на место взрыва наперегонки со скорой помощью и пожарниками. Но почему-то в этот раз, в этом странном покушении на Чубайса, криминалисты сидели и ждали, когда им доставят те материалы, которые следователи захотели доставить. У экспертов даже фотографии броневика Чубайса не значатся в материалах!

«Следов борьбы и крови нет» (Заседание тридцать третье)

Тридцать два заседания суда по делу о покушении на Чубайса минуло, а внимательно следящим за этим процессом нам, журналистам, не понятно было, почему до сих пор не предъявлено никаких доказательств причастности Ивана Миронова к так называемому покушению на Чубайса. Остальным хоть что-нибудь да поставили в вину: Владимиру Квачкову — «план боевых действий», эти несколько кривулек шариковой ручкой, неизвестно кем нацарапанных и непонятно что отображающих на кассовом чеке автозаправочной станции, и в довесок к чеку хлопчатобумажную перчатку, надушенную гексогеном, которого, правда, не обнаружили, в составе взрывчатых веществ, использованных на Митькинском шоссе; Роберту Яшину — матерчатый ремень с карабином для подвески оружия и две бутылки из-под водки с отпечатками его пальцев; Александру Найденову — «Справочник электрика» и географические карты… И вот настал час, когда обвинение выложило все свои козыри, подтверждающие, по их убеждению, причастность Ивана Миронова к покушению на Чубайса.

Подсудимый Миронов пытался убедить суд, что все эти доказательства являются недопустимыми, так как добыты с вопиющим нарушением уголовно-процессуального закона.

«Объявление меня в розыск, — объяснял Миронов, — является незаконным, поскольку в один и тот же день, а может статься даже, что в один и тот же час, следователь Генеральной прокуратуры Ущаповский подмахнул разом сразу три документа: постановление о привлечении меня в качестве обвиняемого, постановление об объявлении мне подписки о невыезде и постановление об объявлении меня в федеральный розыск! И ни об одном из этих документов до самого моего ареста я знать не знал!»

Человек сном-духом не ведает, что обвиняется в преступлении, ему об этом не сообщают, ему выписывается подписка о невыезде, о которой он так же представления не имеет, и его, как нарушившего подписку, о которой он представления не имел, объявляют в розыск и арестовывают как скрывающегося от уголовного преследования!..

Судья Пантелеева на возражения Ивана Миронова и ухом не повела. Оно и понятно, если отменить практику таких вот одномоментно рождаемых документов, то как преступников ловить? Они же все начнут являться в прокуратуру и требовать разобраться в их невиновности. И только если втихушку объявить человека подозреваемым, тишком состряпать на него подписку о невыезде, да в розыск на него подать, чтобы потом у родного дома подкараулить ничего не подозревающего законопослушного гражданина и цап! — под арест, как скрывавшегося от органов следствия — сколько материала для отчета о боевой и бурной следственной активности! А в тюрьме поди, поищи доказательств своей невиновности. Там тебе какое угодно дело и скроят, и пошьют, и как костюмчик по размеру подгонят!..

Так что от возражений подсудимого с адвокатом судья привычно отмахнулась, даже не поморщившись. Процесс пошел. Для начала прокурор огласил протокол задержания: «При личном обыске у Миронова изъят травматический пистолет «Оса», лицензия на приобретение и хранение оружия самообороны — травматический пистолет «Оса», мобильный телефон «Нокия» с рукописной надписью «мама», мобильный телефон серого цвета с неразборчивой рукописной надписью, удостоверение помощника депутата Государственной Думы Глазьева С. Ю., доверенность на управление транспортным средством на имя Миронова И. Б., удостоверение члена общественного Совета ГИБДД РФ на имя Миронова, свидетельство на управление транспортным средством на имя Миронова И. Б., связка из трех ключей, связка из двух ключей». Затем прокурор зачитал голосом, полным обличительной патетики: «В томе 30, листы дела 155–159 протокол осмотра места происшествия (местом происшествия следователи собственной значимости ради окрестили автомашину, на которой по доверенности ездил Иван Миронов. — Л.К.). Осмотрена автомашина «Мерседес» на территории автостоянки. Автомобиль цвета черный металлик. В автомашине порядок не нарушен, следов борьбы и крови нет. На заднем сиденье автомашины обнаружены перчатки. В багажнике автомобиля обнаружен перекидной календарь с изображениями лиц Правительства России, куртка и штаны ворсистые в спортивной сумке. Предметов, представляющих интерес для следствия, не обнаружено».

Получается, любую вещь, — любую! следователь, если ему это надо, может легко вплести в дело, как нужное следователю лыко в нужную строку. Любому человеку, обыскав его машину, можно вписать в протокол пустое, загадочное, но такое многозначительное — «следов борьбы и крови нет», как будто следователю ведомо, что и борьба была, и кровь проливали, вот только следов, к сожалению, не осталось, обнаружить их не удалось. Все в зале ожидали, что протокол обыска квартиры, где жил подсудимый Миронов, даст более значимые результаты для дела. В квартире, куда следователи проникли, распилив дверь «болгаркой», они обнаружили паспорт на имя Ивана Миронова, четыре патрона к травматическому пистолету «Оса», брошюру «Чубайс — враг народа. Факты и документы», написанную отцом Ивана Борисом Мироновым год спустя после происшествия на Митькинском шоссе, и обвинительное заключение Квачкова В. В., записанное на компакт-диск. Но это были еще на все доказательства, добытые следствием в подтверждение вины подсудимого Ивана Миронова. Прокурор принялся оглашать записи из телефонных книжек подсудимого. «Алена, Аля, Антон, Вася, Вика, Виктор, Жанна, Женя…» — неутомимо читал прокурор. Среди обыденных имен попадались конспиративные, на которые прокурор делал особый голосовой упор: «В. Матроскин», «сестренка», «Пиноккио», «соседка»… Потом прокурор долго озвучивал приходившие на имя Ивана SMS-сообщения, подозревая в них явно преступный умысел: «Решил на метро прокатиться?», «Напиши, как там Вася отдыхает», «Ваш баланс 20 рублей 30 копеек», «На Лубянке. Скоро буду», «Встретимся — расскажу», «Я еду»… В другом телефоне, по которому Иван Миронов звонил матери, сохранились сообщения от нее: «Позвони, я волнуюсь. Мама». О чем могла волноваться мама? Ну, конечно же, как развиваются секретные террористические операции, — исключительно об этом. О чем еще может волноваться мама, по мнению свихнувшегося на мании преследования следствия, внесшего эти записи аж за 2001, 2002, 2003-й годы в сокровищницу доказательств вины подсудимого.

Мозговой костью доказательств, должных подтвердить вину подсудимого Ивана Миронова, среди телефонов и адресов следствие раскопало преступные мысли в стихах: «Квачкову — свободу, Чубайса — под воду», «Квачкову — мандат, Чубайса — под зад». Судя по всему, это были строки или, как их принято сегодня называть «слоганы», из предвыборных листовок Владимира Квачкова, в пору его выборной кампании, когда, сидя в «Матросской тишине», он одновременно баллотировался в Госдуму. Рифмы, конечно, так себе, но вот мысли… Прокуроры посчитали их неопровержимой уликой злого умысла Ивана Миронова. Правда, умысел этот случился намного позже покушения, но, рассудили следаки, присяжные тоже люди, глядишь, внимания на это досадное расхождение во времени не обратят.

Таковы ВСЕ вещественные доказательства причастности подсудимого Ивана Миронова к покушению на Чубайса, таковы ВСЕ без исключения вещественные доказательства того, что обвиняемый Иван Миронов, как значится в обвинительном заключении, приобретал и перевозил огнестрельное оружие, изготавливал и устанавливал взрывное устройство, потом подрывал кортеж Чубайса, потом стрелял из автоматического оружия, потом скрылся, и вот теперь предстал перед судом, чтобы получить по статьям «терроризм», «покушение на убийство», «хранение и перевозка огнестрельного оружия», наказание от двенадцати лет до пожизненного.

Страшно на этом свете, господа!

В мособлсуде … черти водятся (Заседание тридцать четвертое)

Очередное заседание суда по делу о покушении на Чубайса не предвещало сюрпризов. Сторона обвинения выкладывала остатки доказательств причастности подсудимых к происшествию на Митькинском шоссе.

Прежде чем приступить к делу, судья Пантелеева орлиным взором окинула зал и тут же грозный окрик судьи, как птичий клекот, вонзился в уши присутствующих: «Уберите ЭТО немедленно!» Женщина, сидевшая в первом ряду, поспешно убрала с массивного деревянного парапета, разделяющего зал, маленькую бумажную иконку Божьей Матери, благоговейно поцеловав образок, спрятала его в ладонь и перекрестилась. Но председательское кресло, захлебываясь негодованием, продолжало клокотать: «Присутствующую Миронову суд удаляет за нарушение порядка в судебном заседании!» Всевидящая и всеведущая Пантелеева, оказывается, знает зрителей по именам, определив, что преступно совершившая крестное знамение гражданка — мать подсудимого Ивана Миронова. Виновница судейского смерча с Пантелеевой не спорила, вышла молча и скорбно, держа на ладони лик Божьей Матери.

Оставшиеся в зале потаенно шушукались между собой, что у судьи, похоже, нелады с Господом Богом. Уж кто кого обидел, Господь ли судью, или судья Господа, — остается только гадать. Но постоянные гонения на христиан, которые то и дело устраивает судья, подобно византийскому императору Юлиану-отступнику, сначала зло запретив адвокату Першину осенять себя крестным знамением, теперь вот изгнав мать подсудимого с иконкой из зала, свидетельствуют о распрях федерального судьи Пантелеевой с Высшим Судией и Творцом Вселенной. Но ведь там, где нет места Богу, непременно свивает уютненькое гнездышко Его вечный оппонент дьявол со свитой всевозможных чертей…

Первым актом нынешнего заседания после удаления из зала матери подсудимого Ивана Миронова стал допрос свидетеля Черникова, оказавшегося волею судеб на Митькинском шоссе 17 марта 2005 года. Свидетель — водитель лесовоза, выехавший из леса сразу после взрыва, с изможденным, обветренным лицом, высокий, худой, с глазами, полными бесконечной усталости. Прокурор сначала дал своей юной подопечной Колосковой задавать вопросы свидетелю, как опытная кошка-мать дает котенку поиграть с полуживой мышкой, обучая дитя искусству травли.

Колоскова по-школьному старательно принялась выводить: «Скажите, свидетель, как Вы оказались на месте происшествия?»

Черников объяснил: «У нас там лесосека была. Я туда приехал часов в девять».

Колоскова в тон и с лексикой старших: «А что за мероприятие проводилось в лесу?»

Черников удивляется изысканности слога и уточняет, что «мероприятие» это — «вывоз сухого леса».

Колоскова строго, не отопрешься: «Вы слышали взрыв?»

Черников и не собирается отпираться: «Да, слышал, я находился наверху машины, на манипуляторе».

Колоскова подозрительно, с напором: «А куда Вы поехали потом?»

Черников: «У нас был временный склад в метрах ста от Минского шоссе».

Колоскова с нажимом: «Что Вы видели на дороге на месте подрыва?»

Черников: «Там стояла машина «Жигули» 99-й модели. У нее было заднее стекло разбито. Вдалеке слева стояли еще машины, а здесь никаких других машин вроде бы не было. Я посмотрел: пострадавших не было. Тогда я повернул и поехал».

Колоскова: «Когда Вы были на лесосеке, там были еще какие-либо люди?»

Черников: «Со мной мастер был Нехорошев Сергей. Когда я загружался, он сказал, что вроде бы еще и стреляли. Но я этого не слышал и поехал на склад».

Прокурор, решив, что котенок наигрался, отодвинул ее, сходу сразив свидетеля страшным подозрением: «В Вашей трудовой деятельности были случаи, когда происходил какой-либо подрыв или обстрел?»

Черников бешено замотал головой: «Не-ет!»

Прокурор от своей линии не отступил: «Опишите звук взрыва».

Черников пожал плечами: «Ну, такой громкий хлопок».

Прокурор с нарастающей надеждой: «А взрывная волна? Уши заложило?»

Черников рушит его надежду: «Нет».

Каверин резко меняет тон, почти умоляюще: «А когда Вы ехали в лесу, Вы видели людей с оружием, в маскхалатах? Никто Вам из посторонних не попадался?»

Черников не внемлет мольбам: «Нет».

Подсудимый Миронов уточняет: «Видели ли Вы на месте происшествия черную Мицубиси-Ланцер с повреждениями?»

Черников разводит руками: «Нет».

Адвокат Першин: «Откуда Вам стало известно, что там было покушение на Чубайса?»

Черников: «Мне позвонил следователь. Там наш лесовоз еще один был, и от него стало известно, что я там был».

В зале — тихо, в лесу, оказывается, было полно и лесовозов, и людей, но никто из них никого не видел, а ведь обвинение не так давно доказывало суду, что часть стрелков ушла от места покушения лесом.

Водителя Черникова отпустили с миром. Судья вызвала уже хорошо известного нам Карватко для оглашения детализации его телефонных переговоров с подсудимыми Яшиным и Найденовым.

Труды пинкертонов новейшего времени облегчены достижениями науки и техники. Поголовная телефонизация граждан России позволяет сегодня легко и комфортно ловить преступников, доказывая их причастность к преступлению буквально в течение часа. Именно столько занимает выемка на телефонной станции детализации телефонных соединений подозреваемого абонента «в ходе оперативно-розыскных мероприятий». И если вам, несчастному, приспичило позвонить с мобильника из окрестностей места преступления, о котором даже не подозреваете, вы все равно прямехонький кандидат в обвиняемые по делу, потому что фиксируется ваше присутствие в районе преступления и никакое алиби, никакие доводы об ошибках и сбоях техники вам не помогут. Детализация телефонных соединений для следователя превыше всего — и логики, и разума, и разумности. Детализация телефонных соединений — это не прослушка телефонных переговоров, будьте покойны, вашу болтовню никто не пишет и не слушает, если вы не на крючке у спецслужб. В детализации телефонных соединений отражается лишь местопребывание вашего телефона на момент звонка с него или приема звонка. И если вдруг окажется, что вы одолжили телефон товарищу, или его у вас украли, — эти мелочи следователей не интересуют. Телефон — твой и отвечать тебе. Мобильный телефон — безупречный ошейник, схватив за который, словно пса за шкирку, любого гражданина можно втащить в уголовный процесс. И хотя идущие в ногу с прогрессом преступники, собираясь на дело, догадливо не берут с собой свои мобильники, следователям обидно менять методы оперативно-розыскных мероприятий, мгновенно доставляющие им кандидатов в обвиняемые. Они по-прежнему предпочитают ловить тех, кто звонит.

Свидетель Карватко привычно занял место свидетеля за трибуной, прокурор-девица Колоскова звонким голосом отличницы принялась читать детализацию телефонных соединений: «4 марта 2005 года в 12 часов 39 минут на номер Карватко поступил звонок с номера… Продолжительность разговора 33 секунды. Карватко находился в Ленинском районе село Воскресенское…».

Громкая читка звонков с 1-го марта по 8 апреля 2005 года длится битых два часа. Никто не в силах вникнуть в смысл и логику задорно диктуемой череды цифр и мест пребывания телефона Карватко, но, выясняется, это лишь пролог к задуманной прокурором Кавериным повести о путешествии телефонной трубки. Когда поток телефонных соединений, наконец, иссяк, Каверин принялся пытать память свидетеля Карватко: «У Вас имеются телефонные соединения с абонентами Яшиным и Найденовым. Чем Вы можете объяснить столь частые соединения с данными лицами? Обратите внимание: 1-го, 3-го, 4-го марта у Вас с Яшиным контакт, 6-го числа у Вас с Найденовым — шесть контактов, с Яшиным — пять контактов». Напомню читателю, что не про вчерашний день и даже не минувший месяц спрашивает прокурор, а про март пятилетней давности — 2005 года.

Карватко, глядя в какие-то свои бумаги, лежащие на трибуне, интересуется: «Я могу с этой детализацией ознакомиться?»

Секретарь по кивку судьи подносит свидетелю толстенный том дела, и Карватко внимательно сверяет его с разложенными на трибуне документами.

Судья забеспокоилась вдруг: «Верните дело!» Дело у свидетеля отбирают. Карватко принимается отвечать: «Ну, с Робертом Яшиным я в дружеских отношениях, я с ним все время общаюсь по телефону, и сейчас тоже. Что касается Александра Найденова, то он обещал тогда меня свести с человеком, который поможет мне в бизнесе. Кроме того, Александр знал, что я занимаюсь частным извозом, и он знал, что может мне позвонить, и я могу его отвезти, куда он скажет».

Прокурор испытывает память свидетеля дальше: «6-го марта Вы говорили с Найденовым 30 секунд. О чем вы говорили?»

Зал замер, как на шоу-спектаклях Юрия Горного, демонстрирующего феноменальные способности человека. Пять лет прошло, шестой пошел! Неужели Карватко вспомнит, о чем 6 марта 2005 года 30 секунд говорил по телефону? Неужели у Горного появится достойный конкурент? Представьте, вспомнил, правда, с оговорками: «Наверное, я должен был его забрать. Об этом и говорили. Скорее всего, он объяснял, где его забрать».

Фанат Горного прокурор Каверин истово верит в феноменальные возможности человека, ищет их и у свидетеля: «Вы в этот день Найденову звонили еще в 15.04. Вы находились в районе Полигона № 1. О чем был у Вас разговор по телефону с Найденовым?»

Карватко не оправдывает веры в него прокурора: «Я на Полигоне № 1 никогда не был».

Прокурор идет ему на помощь: «Ну, базовая станция там расположена».

Карватко задумывается: «Где это хоть находится? Я не знаю».

Прокурор: «В Голицыно».

Карватко: «Сколько по времени разговор был?»

Прокурор косит глазом в распечатку: «Двадцать восемь секунд».

Карватко: «Ну, скорее всего, я подъезжал, и Найденов объяснял, где он находится».

Прокурор предпринимает новую попытку поставить рекорд памяти Карватко: «Спустя пять минут, в 16.09, у Вас входящий от Найденова. 45 секунд разговор длится. О чем — не припомните?»

Карватко вздыхает, нет, не готов он для рекордов: «Да я же объяснял. Я его забираю. Человек стоит на дороге. Мне его нужно найти».

Эксперименты с памятью Карватко длятся еще минут тридцать, потом изнемогшего от воспоминаний свидетеля передают на руки защите.

Подсудимый Найденов: «Представленная прокурором детализация телефонных соединений когда была получена?»

Судья прерывает Найденова, как вступившего в запрещенную зону вопросов, и вдруг почему-то сама решает прояснить дело: «Вопрос снимается. Детализация была получена из компании мобильной связи по решению суда».

Найденов: «10 марта 2005 года Вы, согласно детализации телефонных соединений, официально полученной Вами на телефонном узле связи, позвонили на мой телефон в 13 часов 55 минут. Почему данное соединение отсутствует в детализации телефонных соединений, полученных в ходе следствия?»

Судья, наконец, догадывается, что за документ лежит перед глазами свидетеля: «Вопрос снимается как не подлежащий исследованию с участием присяжных заседателей!»

Найденов: «С 27 марта по 2 апреля 2005 года в Вашем тексте детализации указан ряд звонков с Вашего телефона. Но какие базовые станции и какие адреса участвуют в этом, — не обозначено. Как это могло быть удалено из электронной базы данных телефонной компании?»

Судья, опережая свидетеля, отвечает Найденову сама: «При наличии звонков из Московской области телефонная компания «Би-лайн» не сообщает базовых станций», спохватывается и обращается к присяжным: «Уважаемые присяжные заседатели, оставьте без внимания информацию, прозвучавшую в вопросе Найденова». И удаляет присяжных из зала, чтобы объяснить строптивому подсудимому правила поведения в суде.

Найденов делает встречный ход: «Прошу приобщить к материалам уголовного дела детализацию телефонных соединений с номера свидетеля Карватко, официально полученную им в телефонной компании 11 декабря 2006 года. Эта детализация имеет печать и другие атрибуты, которые должен иметь документ. Ее свидетель принес с собой в суд. Данная детализация содержит взаимоисключающие сведения, серьезные расхождения с детализацией, выданной правоохранительным органам в ходе следствия».

Судья Пантелеева нервно сверлит бумаги свидетеля взглядом. В стане обвинителей паника. Прокурор Каверин пускается в категорический отказ: «Я не нахожу никаких разночтений и никаких разногласий». Понимая, что это слишком хлипкий довод, пытается обвинить Карватко в фальсификации: «Первую страницу документа можно признать, ибо на ней печать и атрибуты компании, но вот остальные…».

Подкреплением прокурора выступил адвокат Чубайса Сысоев, который тщательно исследовал скрепку, сшившую листы документа, и признал ее недостойной доверия суда: «Скрепку могли разгибать, вынимать бумаги, вставлять другие», — уверенно, со знанием дела вещает он, видимо опираясь на богатую практику «работать с документами».

Как и следовало ожидать, судья приняла сторону обвинения. Не захотел суд вникать, почему в бумагах одного и того же ведомства столь противоречивая информация: сбой ли это техники, или, как мягко принято ныне выражаться, — «человеческий фактор», который привычен уже в этом судебном процессе, то система «Поток» сбой дает, то видеосъемка, то протоколы из дела улетучиваются… Чертовщина, одним словом. Недаром судья Пантелеева так страшится здесь крестного знамения.

Прокурор доказал, что свидетеля пытали «цивилизованно» (Заседание тридцать пятое)

Когда дело разваливается в суде, да к тому же рушится прилюдно на глазах общественности и журналистов, служителям доморощенной нашей Фемиды, приходится не считаясь ни с логикой, ни со здравым смыслом, а уж тем более с законом — крепить чем придется руины обвинения, чтобы не дать им окончательно рассыпаться в прах. Как это делается и что из этого получается, мы наблюдали на очередном судебном заседании.

Прокурор Каверин в который уже раз вызвал на допрос свидетеля Карватко, стал задавать ему вдруг вопросы об аресте в Конаково, которые прежде пытались ставить подсудимые, да только судья подавляла их в зародыше.

Каверин начал с обличительным пафосом: «В судебном заседании была допущена масса нарушений стороной защиты, которые выражались в доведении до присяжных информации, которая в соответствии с уголовно-процессуальным законом не должна до них доводиться. Так была информация о том, каким образом Карватко оказался в Конаково вообще и в приемнике-распределителе в частности. В вопросах защиты была информация о том, что Карватко якобы похищался, что ему подбрасывались наркотики в машину. Я считаю, что цель данных вопросов вполне определенная — внести в умы присяжных заседателей сомнения в отношении достоверности показаний, полученных на следствии от Карватко, а также дискредитировать органы следствия опять же в глазах присяжных заседателей. Прошу предоставить мне возможность опровергнуть перед присяжными данную информацию. Если участники процесса помнят, мы решали, запрашивать или не запрашивать информацию о том, как был арестован Карватко, при каких обстоятельствах он был задержан в приемнике-распределителе. Я истребовал материалы из Конаковского городского суда, и я прошу эти материалы приобщить к уголовному делу и довести до присяжных заседателей данный документ об административных правонарушениях, допущенных Карватко».

Не только обвинение, но и защита дружно поддержала прокурорское ходатайство, — уникальное явление общественного согласия в вечно раздираемом противоречиями суде. Впрочем, удивляться нечему, с подобным ходатайством месяца два назад к судье обращалась именно защита, правда, тогда оно было Пантелеевой категорически отклонено. Но кто ж позволит отказать прокурору, спасающему репутацию уголовного дела, а, может, и судьбу самой судьи Пантелеевой!

Допрос свидетеля Карватко, который уже обжился в суде и ходит сюда как на работу, прокурор Каверин начал издалека: «Скажите, с какой целью 22 марта Вы прибыли в Конаково?»

Об этом Карватко рассказывал уже не раз, но ни удивления вопросу, ни своего нетерпения не выказал: «В Конаково меня просил довезти некий гражданин, сказав, что у него там умирает родственница. До самого Конакова я не доехал, был задержан».

Прокурор: «Скажите, почему этот гражданин обратился именно к Вам?»

Карватко: «Понятия не имею».

Прокурор: «Он Вас использовал как таксиста или как иное лицо?»

Карватко: «Ну, да, я извозом занимался».

И тогда прокурор Каверин суровым тоном зачитал обличающие Карватко материалы: «Оглашаются документы, полученные из Конаковского районного суда. 22 марта 2005 года Карватко управлял автомобилем Лянча, не отреагировал на требование сотрудника милиции об остановке транспортного средства. Для остановки указанного автомобиля было создано два экипажа. Машина была остановлена в городе Конаково, где Карватко продолжал оказывать неповиновение, вел себя агрессивно, к нему были применены наручники. Объяснение правонарушителя: «Я ехал в темное время суток. Шел снег. Из-за плохой видимости не увидел сотрудника ГАИ, остановился в г. Конаково, когда патрульная машина включила проблесковые маяки. Я предъявил документы». Приложены рапорты сотрудников милиции, вот один из них: «В 23.40 мной была попытка остановить автомобиль Лянча, который шел с явным превышением скорости. В Конаково данная машина была остановлена на улице Энергетиков. Инспектор объяснил причину остановки, Карватко вел себя по отношению к инспектору вызывающе, выражался грубой нецензурной бранью, хватался за одежду, пытался ударить, отталкивал инспектора дорожно-патрульной службы. Для пресечения противоправных действий были применены спецсредства — наручники». 23 марта 2005 года в 00 часов 30 минут Карватко доставлен в дежурную часть в УВД Конаковского района. Постановление мирового судьи. Она рассмотрела административное дело Карватко и постановила: «Вина Карватко подтверждается рапортами сотрудников милиции. Карватко подвергнуть административному наказанию на срок десять суток».

Прокурор грамотно и эффектно выдержал весомую паузу, чтобы присяжные могли сполна прочувствовать преступную сущность свидетеля и взгромоздил на весы Фемиды кусок обличения потяжелее: «Оглашаются следующие документы. 23 марта 2005 года был задержан гр. Карватко, который незаконно хранил, приобретал и употреблял наркотическое вещество марихуана весом 1,2 грамма. Получено объяснение от Карватко следующего содержания: «Я приехал в город Конаково на похороны. Наркотики я не употребляю, никакого отношения к ним не имел, пакет, предъявленный мне, никогда не видел». Протокол осмотра места происшествия 23 марта 2005 года в городе Конаково. Осмотр дознавателем автомашины Лянча. В салоне автомашины справа от водительского сиденья обнаружен сверток в полиэтиленовом пакете прозрачного цвета с веществом растительного происхождения зеленого цвета. Данный сверток в присутствии понятых был извлечен. Справка эксперта: вещество растительного происхождения является марихуаной».

Каверин замолчал и с удовлетворением оглядел зал. Нужный эффект был, разумеется, достигнут: мало у кого оставались сомнения, что свидетель Карватко чрезвычайно подозрительный тип. Гордый собой прокурор возвысился над поверженным свидетелем: «Так кто Вас похитил-то, если сейчас Вам предъявлено решение суда о Вашем задержании?»

Но до чего ж короток миг успеха! Стоило Карватко улыбнуться в ответ и с удивленного лица прокурора тут же стерлось все его торжество: «Да эти бумажки сами себе противоречат. Там сказано, что я, якобы, приобретал и употреблял наркотики. Так я не понял: я употреблял или приобретал?»

Прокурор пытался удержать в руках скользкий хвостик удачи: «Судебное решение было озвучено. Там вопрос о приобретении не стоял».

Карватко: «Так, значит, милиционер, который писал в рапорте, что я приобретал, писал неправду?»

Верный и мощный страж престижа российской милиции судья Пантелеева немедленно пресекает кощунственный намек на критику: «Карватко! Вы не забывайтесь!»

Прокурор упорно: «С какой целью Вы вводили суд в заблуждение, когда говорили, что Вас похитили, хотя Вас подвергли административному взысканию?»

Карватко терпеливо и даже, показалось, с сочувствием к прокурору: «Объясняю Вам: меня похитили, потом составили это решение, и разъяснили, что вот сейчас этот грамм марихуаны превратится легко в героин»

Прокурор поспешно обрывает свидетеля: «Не надо лишней информации! Этого в материалах суда нет! На Вас было наложено два административных взыскания — 500 рублей за марихуану и десять суток за сопротивление сотрудникам милиции. А куда пассажир делся, которого Вы в Конаково везли?»

Карватко спокоен и терпелив: «Он скрылся, мне его больше никто не показывал».

Вкрадчиво, как кот из подворотни, высовывается с вопросом адвокат Чубайса Шугаев: «Вы подавали какие-либо жалобы на эти решения суда?»

Карватко ему, как малому и неразумному, однако, безнадежным тоном: «Нет, не подавал, у меня ведь никаких бумаг о судебном решении на руках не было».

Шугаев вдруг выпускает когти: «Почему Вы оскорбляли сотрудников ДПС нецензурно и подвергали милиционеров физическому воздействию?»

Карватко возмущенно: «Я никакого сопротивления никому не оказывал. Судя по материалам, получается, что я двоих одновременно оскорблял?»

Адвокат защиты Першин: «После задержания Вас проверяли на состояние наркотического опьянения?»

Карватко: «Нет».

Першин: «Вы присутствовали при изъятии из Вашей машины пакета с марихуаной?»

Карватко: «Нет, меня же сразу увезли, а этот протокол мне показали только на следующий день в отделении милиции».

Першин уточняет: «А Ваш пассажир опрашивался по данному факту?»

Карватко усмехается: «Я задавал такой вопрос милиции, но они мне сказали: ты за себя отвечай, и все».

Першин: «Сколько человек Вас задерживали?»

Карватко в тоскливом воспоминании: «Восемь человек».

Подсудимый Найденов: «Кто, когда и где допросил Вас первый раз?»

Судья начеку: «Вопрос снимается, так как запрещаются исследования вопросов процессуального характера».

Адвокат Найденова Котеночкина: «Вы на суде в Конаково присутствовали?»

И Карватко удается ответить: «Меня туда привезли, я в коридоре постоял. Потом завели в зал, там мужчина объявил мне о десяти сутках административного ареста. Спросил: вопросы есть? Я хотел объяснить ему, как все было. Он сказал: тогда получите пятнадцать суток. Потом он снова спросил: вопросы есть? Я сказал: нет».

Адвокат Чепурная: «Вы имели возможность обжаловать решение суда?»

Карватко качает головой: «Нет. Я же все эти десять суток содержался в приемнике-распределителе».

Решив, что Карватко надежно дискредитирован в глазах присяжных заседателей, в крайнем случае, для этого сделано все, судья Пантелеева отпустила его домой.

В прокурорско-потерпевшем лагере замешали очередное ведро цемента для удержания крошащегося в пыль дела. Бетонщиком делегировали адвоката Шугаева, выступившего с ходатайством: «С целью установления фактических обстоятельств по данному уголовному делу прошу приобщить к материалам уголовного дела брошюру под названием «Главная специальная операция еще впереди». Автор — подсудимый Квачков. Необходимость приложения данной брошюры к материалам уголовного дела обусловлена тем, что указанные цитаты целесообразно огласить в присутствии присяжных заседателей с тем, чтобы использовать эти цитаты при допросе подсудимого Квачкова В. В.».

Прокурор, разумеется, «за»: «Указанное издание отражает субъективную сторону совершенного подсудимым преступления. Прошу огласить указанные цитаты перед присяжными заседателями».

У Миронова веские доводы против: «Ваша честь, я бы с удовольствием поддержал ходатайство Шугаева если бы год издания данной брошюры соответствовал моменту подготовки и совершения данного злодеяния. Насколько я знаю, в книге указан год издания — 2009-й».

Судья решает спросить у самого Квачкова, писал ли он данный труд и когда. Пристав уходит за подсудимым. В зале появляется уже два месяца как удаленный из процесса подсудимый Квачков. Судья спрашивает его: «Кому принадлежит авторство данной книги?»

Квачков недоуменно: «Мне».

Судья обрадованно: «На страницах 4 — 24 статью под заголовком «Интервью главному редактору газеты «Завтра» из тюрьмы «Матросская тишина» Вы писали?»

Квачков: «Этот текст я писал в «Матросской тишине».

Судья открывает Квачкову замыслы обвинения: «Суд доводит до Вашего сведения, что адвокатом Шугаевым заявлено ходатайство о приобщении к делу брошюры и частичном оглашении цитат из этой брошюры. Слушается Ваше мнение».

Квачков: «Любое частичное оглашение является тенденциозным и может исказить общее понимание текста. Данный текст написан мной по материалам открытой печати, когда я находился в тюрьме, до того времени, когда мне стали известны материалы уголовного дела. Ознакомившись с материалами уголовного дела, я пришел к твердому убеждению, что имела место имитация покушения на гражданина Чубайса, организованная либо самим Чубайсом, либо кем-то из его окружения. Поэтому если Вы приобщите эти тексты к материалам уголовного дела, я считаю это противозаконным, поскольку никакого отношения к уголовному делу этот текст не имеет».

Судья Пантелеева, отбыв номер, выносит решение: «Брошюра приобщена к материалам уголовного дела».

Что дозволено обвинению — не дозволено защите (Заседание тридцать шестое)

Знаменитое античное изречение «Что дозволено Юпитеру — не дозволено быку» в судебном процессе по делу о так называемом покушении на Чубайса регулярно подтверждает свой статус вечной истины. Сторона обвинения, подобно бронированному БМВ с мигалкой, мчится по уголовно-процессуальной трассе, на обращая ни малейшего внимания на запрещающие, а уж тем более ограничивающие движение знаки. Сторону же защиты судья согнала плестись по обочине, а, случается, и вовсе сталкивает в кювет, принуждая маневрировать между пней и кочек прокурорских возражений, судейских запретов. Для защиты, что ни шаг, то запрет. При этом судья Пантелеева не стыдится лицемерно и часто заявлять присяжным заседателям, что сторонам обвинения и защиты по закону предоставляются равные состязательные права.

В самом начале судебного заседания подсудимый Миронов решил воспользоваться тем же правом, что использовал адвокат Чубайса Шугаев на прошлом заседании. Тогда Шугаев получил от судьи Пантелеевой разрешение приобщить к материалам уголовного дела брошюру В. В. Квачкова «Главная спецоперация еще впереди» 2009 года издания. И коль стороне обвинения разрешили это сделать, то и подсудимый Миронов посчитал необходимым ознакомить присяжных заседателей со своими трудами.

Миронов выложил на стол три симпатичных книги в твердых переплетах: «Прошу приобщить к материалам уголовного дела мои книги «Роковая сделка. Как продавали Аляску», издательство «Алгоритм», 2007 год, «Замурованные. Хроники кремлевского централа», издательство «Вагриус», 2009 год и только что вышедшую в издательстве «Алгоритм» книгу «Аукцион «Россия». Две из названных книг, а именно «Роковая сделка. Как продавали Аляску» и «Аукцион «Россия», являются свидетельством, неопровержимым доказательством того, что в тот период, когда, по утверждению следствия, я, якобы, готовил покушение на Чубайса, на самом деле я целыми днями просиживал в библиотеках, рылся в архивах, по крупицам собирая и выверяя документы о причинах продажи Аляски Соединенным Штатам, писал диссертацию одновременно с исторической книгой на эту тему. Данные книги отражают мои действительные общественно-политические взгляды и опровергают то мировоззрение, что бездоказательно и безосновательно приписывает мне прокуратура».

В ответ на столь неожиданное ходатайство председательское судейское кресло молчало минут пять. На лице судьи Пантелеевой отразились разом и тоска, и изумление. Изумление — это ж надо столько написать! А тоска из-за того, что все это, не дай Бог, придется читать! Последняя мысль была просто нестерпима, и судья непрокашлявшимся дискантом проскрипела: «Сейчас обсудим».

Сторона защиты дружно поддержала ходатайство Миронова, подчеркнув, что книги означенного автора, как и брошюра Квачкова, изданы много позже события на Митькинском шоссе 17 марта 2005 года, но это же не помешало судье посчитать мысли подсудимого Квачкова, изложенные в ней, актуальными для ранних этапов его деятельности. И нет оснований, удовлетворив подобное ходатайство стороны обвинения, отказывать точно в такой же просьбе защите. Пантелеева вздохнула, как вздыхает человек, с детства не любящий читать, но регулярно принуждаемый к тому карьерными соображениями. Решение ее было предсказуемо: увеличивать уголовное дело на три тома сочинений Ивана Миронова судья не собиралась. Но право обосновать свое решение судья Пантелеева предоставила прокурору.

Прокурор Каверин не собирался искать аргументов, способных убедить суд в необходимости отказать Миронову: «Я этих книг не читал. Но я не вижу оснований для удовлетворения ходатайства подсудимого Миронова, поскольку содержание данных книг никак не относится к настоящему делу. Насколько мне известно из школьного курса истории, к продаже Аляски потерпевший Чубайс никакого отношения не имеет. О том, что эти книги написаны в то время, когда готовилось покушение, никаких доказательств нет. Впрочем, даже если Миронов и писал тогда эти книги, его научная деятельность не мешала ему регулярно посещать поселок Жаворонки, вблизи которого находится дача Квачкова».

Знакомые с законами элементарной логики люди в судебном зале заблудились в первых же двух предложениях прокурорского спича. Если прокурор не читал книг Ивана Миронова, тогда откуда он знает, что их содержание не относится к делу? Ну и, конечно же, вершина прокурорской мысли: Аляску продал не Чубайс. Это действительно то немногое, что продали в России без него.

Пока слушатели переваривали неперевариваемые плоды прокурорской логики, судья, даже не надкусившая их в благоразумных целях сбережения рассудка, объявила: «В удовлетворении ходатайства подсудимому Миронову отказать. Данные книги не относятся к рассматриваемому периоду, они изданы в 2007, 2009 и 2010 годах».

Впрочем, переживать очередную несправедливость тучной дамы в черной мантии по фамилии Пантелеева было некогда, — ожидалось оглашение детализации телефонных переговоров подсудимых, — последний козырь обвинения, призванный доказать, что подсудимые с ноября 2004 года готовили-таки покушение и потому регулярно перезванивались между собой. Номера, даты, секундное время переговоров назывались не подряд, а выборочно. Яшин звонил Квачкову-старшему, Миронову и Найденову. Миронов созванивался лишь с Яшиным и с Квачковым-младшим. Найденов — только с Яшиным. Звонки подсудимых другим многочисленным лицам, не заинтересовавшим следствие, юная прокурорша Колоскова пропускала за ненадобностью, и рисовалась странная, заказная следствием картина заговорщеского созвона четырех подсудимых между собой, как будто не было у них больше ни родных, ни друзей, ни знакомых. С особым нажимом прокурор-девица подчеркивала те звонки, которые отмечались на базовых телефонных станциях Одинцовского района, в предместьях дачи Чубайса и дачи Квачкова, московские звонки подсудимых прокурор замалчивала. Получалось, что подсудимые дневали-ночевали на даче Квачкова, просто не вылезали из нее. Была еще одна хитрость, на которую не сразу обратила внимания защита: подрастающая прокурор Колоскова, симулируя неопытность, при озвучке телефонных звонков, невинно объявляла: «Квачков в это время находился там-то», «Яшин в это время находился там-то». На самом деле по называемым лукавой девицей адресам находились не Квачков с Яшиным, а базовые телефонные станции, которые фиксировали поступавшие на них звонки.

Громоздились даты, цифры, фамилии, но уже потерявшие к ним всяческий интерес зрители в зале сидели и размышляли о том, какую большую обиду, вряд ли заслуженную, претерпевает от обвинения бедняжка судья Пантелеева, принимаемая следствием за наивную простушку, которой всякую ерунду можно втюхать за истину, ведь, действительно, какой дурак, задумав что недоброе, будет пользоваться при этом своим собственным телефоном, зарегистрированным на его собственное имя. Вот же они, подсудимые, уже полгода как на глазах, на идиотов совсем не похожие, к тому же прошедшие все судебную психиатрическую экспертизу. Интересно, а сами следователи с прокурорами психиатрам показывались?.. Господи, и чего только не полезет в голову, слушающую не первый час одни сплошные цифры… Но ведь, действительно, не может нормальный человек, планирующий теракт, пользоваться своим телефоном для связи с подельниками. Опять же после случившегося на Митькинском шоссе так называемого покушения 17 марта никто из них не прятался. Тот же Миронов, судя по распечаткам его телефонных звонков, озвученных в суде, и два, и три дня, и неделю спустя свободно разгуливал по Москве, перемещаясь от стен Кремля до самых окраин столицы и за пределы МКАД. Из многочисленных точек Москвы беспечно и много названивал родным, друзьям, знакомым вместо того, чтобы уносить ноги и затаиться, ведь В. В. Квачков был уже арестован, и по логике, и по здравому смыслу и Ивану Миронову требовалось немедленно залечь на дно…

Плавные мысли эти самым неожиданным образом вдруг резко оборвал, вызвав настоящий шок, перечень озвученных звонков Владимира Квачкова. Согласно распечатке телефонных звонков подсудимый Квачков, которого арестовали и увезли в тюрьму в день покушения 17 марта, продолжал после этого … названивать со своего телефона. И откуда он только не звонил!: вечером (арестованный и в тюрьму уже увезенный!) из родного дома на Бережковской набережной, и оттуда же, как ни в чем не бывало, еще и назавтра с утра звонил, потом исхитрился, согласно распечаткам, вести телефонные разговоры из … тюрьмы в Лобне, переговариваясь подолгу то с домочадцами, то с друзьями… Подсудимый Александр Найденов сразу же и заявил судье, поднявшись с места, что прокуратура представила явную фальсификацию телефонных переговоров: не мог Квачков звонить ни 17 марта вечером, ни 18 марта 2005 года, поскольку в СИЗО, как известно, с телефоном не пускают.

Странная на заявление Найденова выдалась реакция суда. Прокурор-то еще раньше, как только его юная подхватная Колоскова запела «Лобня», насторожился, и декламацию своей помощницы скоро пресек. Судья же сделала вид, что вообще не слышит возражений подсудимого, но мы-то, зрители, слышали это отчетливо и ясно, и диктофон зафиксировал все до последнего писка Колосковой, однако всплывшая фальсификация была скоро старательно утоплена в шумливом говоре адвокатов Чубайса, постаравшихся заболтать досадный промах прокурорской дебютантки.

Обвинение представило все доказательства. Что получилось? (Заседание тридцать седьмое)

Пять месяцев неустанно описывали мы судебный процесс по делу о покушении на Чубайса. Все это время прокурор в содружестве с целой бригадой адвокатов потерпевшего Чубайса представляли доказательства виновности подсудимых. На минувшем заседании прокурор Каверин до дна исчерпал все обличающие факты, что «накопали» для него следователи Генеральной прокуратуры. Вспомним аргументы государственного обвинителя. По замыслу прокурора Каверина такими доказательствами должны были стать уже показания потерпевших, с которых начался процесс. Да только первый же потерпевший — водитель Чубайса Дорожкин — сразу в своих показаниях запутался, петлять начал, как заяц в поле, гонимый страхом, сказанное им раньше, на следствии и в прежних судах, мало походило на то, что он говорил теперь. Дорожкин рассказывал следователю под протокол, что взрыва они не почувствовали, объяснив это мощью бронированной машины — четыре тонны! что Чубайс сразу же обеспокоился за охрану из машины сопровождения, как, не снижая скорости, добрались они на своих колесах прямо до РАО «ЕЭС», где Дорожкин благополучно ссадил Чубайса у спецподъезда… Но как все вдруг изменилось в показаниях Дорожкина ныне: и машину-то бросало от взрыва, как пушинку, и пули-то свистели прямо у виска (это в бронированной капсуле!), и бронированный их дорогущий БМВ (семьсот тысяч долларов стоит), счел нужным заметить Дорожкин, осколки с пулями изорвали весь в клочья, а вот сопровождения у Чубайса отродясь никогда никакого не было, и ездят они с Чубайсом, как перст одни, а если б были не одни, то бы навстречу себе другую машину не вызывали, вот на ней, на другой, и добирался в тот день Чубайс на работу, а вовсе не с Дорожкиным…

И у помощника Чубайса по фамилии Крыченко, который на Митькинском шоссе 17 марта 2005 года рядом с шефом и Дорожкиным находился, все теперь в ином свете предстало, нежели он прежде говорил и в протоколах подписывал, и выходило, что целых пять лет Крыченко следователей и судей за нос водил, врал им безбожно и про охрану Чубайса, и про машину сопровождения, и про то, как мужественно они на подорванном БМВ до офиса РАО «ЕЭС» добирались…

Недоумения изумленных защитников и подсудимых повисали в воздухе — судья Пантелеева немедля гасила все неудобные для обвинения вопросы.

Подсудимый Миронов спрашивает Крыченко: «Вам известна судьба главного вещественного доказательства по делу — бронированной автомашины БМВ? Где она находится? Вам известно, что она продана?»

Крыченко рта еще не успел открыть, а судья уже тут как тут: «Миронов, Вы задаете вопрос, не относящийся к делу!»

Слушая охранников из машины сопровождения Чубайса, прокурор поди не раз чертыхнулся на себя: «Ах, зачем я их позвал!», можно представить, сколько нервов стоило обвинителю одно лишь откровение Моргунова, старшего в охране Чубайса — машину Чубайса никто не обстреливал! Моргунов так и сказал, четко и ясно, что неизвестные нападавшие начали стрелять по машине охраны, когда бронированного БМВ с Чубайсом след простыл. Естественно, у всех в судебном зале резонный вопрос — тогда кто, где и когда обстрелял машину Чубайса, если водитель БМВ Дорожкин и помощник Чубайса Крыченко в один голос утверждали на суде, что слышали стук пуль по машине, да и вся страна, полмира видели телевизионные кадры БМВ с взрыхленным по диагонали капотом и морщинами от пуль на лобовом стекле.

Если б дело слушалось в честном суде, руководствующимся законом, откровение Моргунова должно было резко изменить статус свиты Чубайса — его водителя с помощником — из потерпевших в обвиняемые за злостное вранье суду, ведь Моргунов утверждал, вопреки заверениям Дорожкина с Крыченко, что машину Чубайса тщательно охраняли, и не одна, а две машины охраны плотно опекали Чубайса. Моргунов — офицер опытный, имеющий за плечами Академию ФСБ, рассказал суду, что как только начался обстрел, он тут же связался по мобильному телефону с начальством, руководителем ЧОПа Швецом, под свист пуль доложил тому, что попали под обстрел, спросил, что делать. Ответ начальника ЧОПа изумил всех присутствующих на суде. Охранникам приказали «ответный огонь не открывать».

Вообще охрана Чубайса вела себя крайне странно. Что делают профессиональные охранники с военными академиями за плечами и опытом службы в ФСБ, ФСО, после взрыва? Вместо того, чтобы прикрывать Чубайса, ведь основная засада могла быть впереди, — офицеры останавливаются, не прячась, выходят из машины посмотреть: и чего здесь бабахнуло?.. Да, именно так и говорили на суде многоопытные офицеры-охранники: «вышли, чтобы посмотреть».

В отличие от запутавшихся на суде, искрутившихся, извертевшихся, изовравшихся на суде особ из самого близкого к Чубайсу круга, бывших с ним в одной машине водителя и помощника, охранники из машины сопровождения были более раскованы, даже позволяли себе непозволительное — говорить иногда правду. Вот диктофонная запись показаний на суде водителя машины сопровождения Хлебникова: «Мы встретились с ребятами рано утром в ЧОПе, выдвинулись в Жаворонки. Около девяти часов утра выехали из Жаворонков вместе с машиной Председателя. Движение было очень плотное. Через пятьсот-шестьсот метров после поворота на Митькинское шоссе машина Чубайса нас обогнала и встала перед нами метрах в четырех. В ней был водитель и больше никого… — Хлебников осекается, замирает, с ужасом понимая, что проговорился, и спешно, неловко пытается спасти положение: — В общем, я не знаю, был там кто или нет, кроме водителя…».

Со временем, от заседания к заседанию, бронированный БМВ Чубайса стал превращаться в фантом, в котором неизвестно кто ехал, который неизвестно где и как взорвали и обстреляли. Задуматься о последнем пришлось после показаний свидетелей И. Я. Вербицкого и его брата. В то мартовское утро 2005 года братья Вербицкие возвращались с дежурства домой, каждый на своих «Жигулях». Взрыв раздался в тот момент, когда их нагнал бронированный БМВ и стал обгонять одного из братьев. Броневику Чубайса — ничего, он как ехал, так и уехал дальше, а вот «Жигулям» досталось. Стали разбираться на суде, как именно досталось.

Подсудимый Найденов спрашивает Вербицкого: «Вы осматривали корпус Вашей машины после взрыва?»

Вербицкий: «Конечно».

Найденов: «В корпусе Вашей машины пулевые повреждения были?»

Вербицкий: «Нет».

Найденов: «Осколочные повреждения были?»

Вербицкий: «И осколочных не было».

Казалось бы, такие простые вопросы и столь же ясные простые ответы, но они полностью уничтожили опорные моменты обвинения, утверждающего, что именно автомашина И. Я Вербицкого прикрыла собой бронированный БМВ Чубайса от трагической развязки, когда БМВ за секунды до взрыва пошел на обгон «Жигулей». Получается, что «Жигули» Вербицкого, находившиеся ближе всех к эпицентру взрыва, не получили ни пробоин, ни царапин от осколков и пуль. Как же тогда и где БМВ Чубайса, прикрытый «Жигулями» и умчавшийся с места взрыва до всякой стрельбы, мог нахватать так много пробоин от пуль и осколков?..

Единственный, кстати, действительно независимый свидетель так называемого покушения брат И. Я. Вербицкого Владимир ошеломил суд концовкой своих показаний: «Когда БМВ Чубайса после взрыва проезжал мимо нас, тогда я не видел на БМВ никаких повреждений. А вечером в «Вестях» показали БМВ с повреждениями».

Получается из показаний и охранников Чубайса, и Вербицкого, заявленных прокурором свидетелями обвинения, что автомобиль Чубайса никто не обстреливал. Охранники утверждают, что машина Чубайса умчалась до стрельбы, а Вербицкий видел и свидетельствовал на суде, что БМВ Чубайса уезжал с места взрыва неповрежденным, совсем не похожим на ту израненную машину, что вечером покажут по телевизору. Чтобы отмести нарастающее в суде мнение об имитации покушения 17 марта 2005 года на Митькинском шоссе, обвинение представило присяжным заседателям баллистическую и взрывотехническую экспертизы, должные подтвердить несомненность реального покушения на Чубайса.

Внушительные цифры в тротиловом эквиваленте — от 3,5 до 11 кг — прописанные в экспертизе свидетельствовали о серьезности намерений преступников. Однако вызванный в суд эксперт-взрывотехник на горе прокурору показал, что экспертизу он делал, основываясь лишь на протоколах осмотра места происшествия следователями, сам он место взрыва в глаза не видел. Даже фотографиями пострадавших машин — охраны, Чубайса, Вербицкого — не пользовался, и сами машины не видел. Массу взрывчатого вещества рассчитывал по протоколу осмотра «Жигулей», но потом протокол этот был изъят из материалов дела предыдущим судом как недопустимое доказательство. То есть расчеты велись по тому, чего в деле нет! БМВ Чубайса во внимание и расчеты вообще не брали. Такая вот виртуальная экспертиза виртуального покушения.

Неудача с экспертом-взрывотехником заставила прокурора отказаться от вызова в суд эксперта-баллистика. Из самой баллистической экспертизы, торопливой скороговоркой зачитанной прокурором, удалось расслышать лишь число пулевых пробоин в броневике Чубайса — двенадцать. Четыре пули ровной строчкой прошили капот наискось и уперлись в лобовое стекло. Эта строчка создала массу проблем обвинению. Так аккуратненько «шить» автомат может лишь по стоящему автомобилю, а ведь БМВ Чубайса не останавливался ни на секунду, лишь сбросил скорость до 60 км в час. При такой скорости пуля от пули ближе полутора-двух метров не ложится. Так как же обстреляли БМВ Чубайса? Баллистическая экспертиза ответа не дала, да суд его и не искал. Любопытным защитникам подсудимых судья привычно заткнула рот. Прокурору оставалось жалеть, что так, как адвокатам защиты, свидетелям в нужном месте и в нужное время рот не заткнешь.

Подсудимый Квачков спросил свидетеля Швеца, который в мартовские дни 2005 года, возглавляя ЧОП «Вымпел-ТН», скомандовал звонившему ему под обстрелом Моргунову: «Не стрелять!»: «Для чего охраннику пистолет, если не для отражения нападения?», на что тот бойко отрапортовал: «Против автоматического оружия нельзя применять пистолет. Если бы они отстреливались, их бы подошли и добили. А так — не тронули и ушли».

«После имитации покушения на Чубайса какие премиальные выплачены охранникам со стороны РАО «ЕЭС?» — поинтересовался подсудимый Миронов.

Швец вдруг испугался: «Ни о каких премиальных не знаю! Спасибо, что живы остались!»

Разве не странно, что Чубайс с его олигархической конторой РАО «ЕЭС России» с оборотом в сорок миллиардов долларов никак не отблагодарил охранников. Но в свете вырвавшегося откровения «Спасибо, что живы остались!» и странной, скоропостижной смерти Кутейникова, охранника из второй машины сопровождения, о чем впервые проговорился на суде все тот же Швец, становилось понятным, что телохранителям было за что говорить спасибо Чубайсу.

Лезли в глаза, резали слух недомолвки, нестыковки, явные натяжки в показаниях свидетелей обвинения. Вот майор ГИБДД Иванов рассказывает суду, как попала в разработку машина подсудимого Квачкова: «Я выехал, полетел. Скорость 100–120 километров в час… Не доезжая метров 600–700 в сторону Москвы, на противоходе, смотрю — иномарка. Голова одна уже в машине, а другая — заходит, и машина с пробуксовкой начинает уходить»… Суд так и не понял, почему, зачем, куда «выехал, полетел» майор, ведь это вообще была зона ответственности другого подразделения ГИБДД. Иванов напирал на то, что, «руководствуясь интуицией», примчался проверить информацию о стрельбе, но не смог объяснить суду, откуда пришла информация о стрельбе. А машину марки СААБ на обочине шоссе заметил «случайно» и подозрительный номер ее запомнил «на всякий случай». А далее и вовсе чудеса: кто-то, неизвестно кто, подслушал разговор майора по спецсвязи о замеченной им машине и объявил план-перехват СААБа… Не слишком ли много случайностей, заложивших следствию основу такой невиданной оперативности, что уже через несколько часов после происшествия и машина была установлена, и сам подрывник пойман, брать которого прокуратура прибыла со свитой телекамер многочисленных каналов…

По замыслу обвинения две представшие перед судом старушки должны были свидетельствовать о преступном логове в поселке Жаворонки недалеко от дачи Чубайса, где собирались злоумышленники во главе с Яшиным, чтобы денно и нощно следить за кортежем Чубайса. А показали свидетельницы на суде, как, воспользовавшись преклонным возрастом и слабым зрением бабушек, следователь вплел в их показания то, что необходимо было следствию, но что они никак не могли сказать. Одной из них в протокол допроса вписали даже номер машины, имена злоумышленников, которых она знать не знала, в глаза отродясь не видела и от чего, естественно, на суде категорически отказалась. Попутно рассказали бабушки суду, что Чубайс обычно выезжал на работу кортежем из трех машин при перекрытых гаишниками дорогах в Жаворонках. Но выяснить, почему 17 марта 2005 года порядок был изменен: ни второй машины сопровождения, ни гаишников на перекрестках, судья не позволила, привычно обрубив все вопросы подсудимых и их адвокатов.

Но поистине бомбой, в прах разметавшей все и без того хлипкие мостки, наведенные следствием между взрывом на Митькинском шоссе и людьми в нем обвиняемыми, стали показания на суде главного свидетеля обвинения Игоря Карватко. Подробно, обстоятельно, называя конкретных лиц с их должностями и званиями, рассказывал Карватко суду, как пытками, шантажом и угрозами его семье выколачивали из него в тверской тюрьме нужные следствию показания. 21 марта 2005 года его арестовали под предлогом сопротивления милиции, тут же и наркотики «нашли», а у его жены, нянчившейся дома с шестимесячным ребенком, «обнаружили» при обыске в тот же день патроны в коробке с дрелью. Выбор у Карватко был невелик: или он подписывает, что ему велят, или они с женой отправляются по этапу за патроны и наркотики, а малое дите — в детприемник.

«Допросы проходили постоянно, по нескольку раз в день, — рассказывал суду Карватко. — Вел их человек по имени Владимир Сулейманович. Потом появился Корягин Олег Васильевич из Департамента по борьбе с организованной преступностью… Мне сразу написали показания, которые я должен дать следователю… В Генеральной прокуратуре меня допрашивал следователь Ущаповский. Когда я спросил о патронах и о жене, он сказал: «Ты мне эти вопросы не задавай, лично я был против, чтобы их тебе подбрасывали, это инициатива Корягина. Мы не знали еще, какой ты — разумный или неразумный». Со слов Корягина, во время покушения самого Чубайса в этом БМВ не было, и без Службы безопасности РАО «ЕЭС» это все обойтись не могло…»

Шантаж, запугивание, угрозы семье — кажется, этим в России уже никого не удивишь, но вот в зале судебных заседаний повисло зловещее слово «пытки». Карватко спросили: «Какие действия — физические, психические, — к Вам применяли?» Вот его ответ суду: «Обсуждается вопрос — я отказываюсь. Корягин выходит за дверь, входит другой и надевает мне на голову пакет. Наступает удушье. Когда снова отказываюсь, Корягин выходит, входит сержант, прижигает мне руки сигаретой со словами «Руки тебе не нужны». Когда освободили, у меня оказались повреждены плечевая суставная сумка, правый локоть, ушиб грудины и так, по мелочи».

Самое дикое, что, выслушав все это, судья Пантелеева признала допустимым доказательством то, что Карватко подписал под пытками, страшась за жизнь своего шестимесячного сына, своей жены! Но что это за доказательства? 14 и 16 марта 2005 года Карватко видел на даче Квачкова самого хозяина дачи, его сына Александра, молодого человека по имени Иван, а так же Яшина с Найденовым, которые ездили вместе с ним покупать утеплитель и прочие хозяйственные дачные мелочи, а потом сидели на даче и выпивали, что мало походит на, как трактует обвинение, «кропотливую и тщательную подготовку» профессиональных диверсантов к подрыву бронированного автомобиля с высочайшей степенью защиты. Но для обвинения это единственный шанс представить «банду террористов» снаряжающейся на дело.

Вещественные доказательства, подтверждающие, по мнению следствия, причастность обвиняемых к покушению, выглядели, мягко говоря, не солидно.

Вот что было изъято на даче Квачкова: «пластиковая бутылка из-под минеральной воды, три стеклянные бутылки из-под водки, три стеклянные рюмки, пачка из-под сигарет «Золотая Ява», окурки». На водочных бутылках отпечатки пальцев подсудимого Яшина. Все остальные остатки дачного пикника следов подсудимых не имеют. Еще на даче у Квачкова нашли макет автомата Калашникова, абсолютно непригодный к стрельбе, а в гараже пистолет, но на Митькинском шоссе нападавшие пистолетами не пользовались. Непонятно зачем с дачи изъяли черно-серо-белую куртку, хотя неведомые террористы были в маскхалатах… Все эти вещи — вещественные доказательства чего?

Еще одну привязку подсудимых к «покушению» обвинение предъявило суду в виде распечатки телефонных звонков Квачкова, Яшина, Найденова, Миронова в Одинцовском районе, правда, «забыв» уточнить, что там дача не только Чубайса, но и дача Квачкова, а еще там рынки, магазины, автомастерские…

Все ждали, что окончательные точки во многих вопросах, без ответа оставшихся в суде, поставит сам Чубайс, но тот умножил лишь вопросы. Если его же личный водитель и его собственный помощник заклинали суд, что никаких машин сопровождения у Чубайса не было, сиротами ездят, то Чубайс повествовал суду, как его помощник Крыченко обеспокоено звонил в машину сопровождения: нет ли там раненых-убитых. И если шофер Чубайса вводил суд в трепет ужасами о шваркающих над головой пулях и осколках, то Чубайс утверждал на суде, что вообще не слышал выстрелов, и взрыва Чубайс не запомнил, потому как «уткнулся» в мобильник, просматривая новостной блок… Впечатление, что Чубайс смутно представляет произошедшее на Митькинском шоссе, не ведая, к примеру, об определенных баллистической экспертизой 12–14 выстрелах под углом 60 — 100 градусов, нанесенных по его автомашине из автомата с расстояния всего лишь 10–12 метров. Сам Чубайс утверждал, что капот разворотило не пулями, а осколком, что автомобиль после взрыва и обстрела восстановлению не подлежал, хотя к тому времени суд уже знал, что автомобиль этот отремонтировали и продали. Зато Чубайс признался, наконец, что на работу в тот день он добирался совсем на другом автомобиле. И выходило по всему, что оправданы сомнения в пребывании Чубайса на месте происшествия.

Мозаика показаний Чубайса логическому осмыслению не поддавалась. Чубайс убеждал, что на него покушались еще в 2002 году, но никаких доказательств не привел, Чубайс уверял, что ездил без охраны, тогда кому по его же распоряжению звонил после взрыва помощник, Чубайс убеждал, что против него действовали профессионалы, хотя даже рядовые спецы не полезли бы никогда подрывать его бронированную машину, когда есть возможность подорвать его личную, небронированную, на которой он по выходным сам за рулем… На суде Чубайс назывался потерпевшим, ссылаясь на звон в ушах, страдания жены и друзей из-за покушения на него, отчего картина происшествия становилась гротеском, перерастающим в фарс.

Обвинение озаботилось обосновать суду мотивы покушения на Чубайса, которыми-де руководствовались подсудимые, — их экстремистские взгляды, сформировавшиеся от прочтения книги Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию». Книгу сыскали в машине подсудимого Квачкова и на квартире его сына Александра. И хотя на двухстах страницах книги имя Чубайса упоминается всего лишь дважды с уже сбывшимся ныне прогнозом последствий реформы электроэнергетики страны и в ней отсутствуют какие-либо призывы к уничтожению Чубайса, это не помешало следствию вшить в уголовное дело лингвистическое заключение, что книга сеет рознь и содержит критику существующей власти. Однако благодаря именно этой книге, как вещдок фигурирующей в деле, хоть один вопрос стал ясен до конца: появление в этом странном уголовном деле аспиранта-историка Ивана Миронова — сына автора книги, экс-министра печати, писателя Бориса Миронова. По Ивану Миронову никаких доказательств, если не считать его телефонных звонков из Одинцовского района да вещей, изъятых при задержании: общегражданского паспорта, удостоверения помощника депутата Госдумы Глазьева, телефонов, ключей и травматического пистолета «Оса» с разрешением на его ношение. Книга же отца в корне меняла дело! Ясно, что два года тюрьмы Ивана Миронова и нынешний суд над ним — это месть самого Чубайса Борису Миронову за раскрытые им чубайсовские планы по развалу электроэнергетики страны и России в целом.

Прокурор нанес последние мазки на представленное им суду полотно «Покушение на видного общественного и государственного деятеля Чубайса А. Б.». Что получилось? 17 марта 2005 года бронированный с высшей степенью защиты БМВ председателя РАО «ЕЭС России» в сопровождении одной лишь машины охраны и впервые без перекрытия дорог сотрудниками ГИБДД выехал с дачи Чубайса в поселке Жаворонки в направлении Москвы. Чубайса в машине кроме его водителя и помощника никто не видел, даже охранники из машины сопровождения. Был ли он там вообще — не доказано.

Сначала машина охраны шла впереди БМВ Чубайса, но как только броневик обогнал охранников, раздался взрыв на обочине. БМВ Чубайса, чуть сбросив скорость, умчался дальше, машина охраны остановилась, охранники решили посмотреть что случилось. Задачу охранять Чубайса опытные офицеры не исполнили. Почему? Задачи такой не было или охранять было некого — суд не установил.

На месте происшествия, ближе к эпицентру взрыва, чем БМВ Чубайса, оказалась автомашина Вербицкого марки ВАЗ. У нее вылетели стекла и вздулась крыша. Сам Вербицкий не пострадал. В тот же час прибывшие на место происшествия взрывотехники определили массу взрывчатого вещества в 500 граммов тротила. Позже эксперт, опираясь на протокол осмотра места происшествия, составленный следователем, определит мощность взрывного устройства в диапазоне от 3,5 до 11 кг в тротиловом эквиваленте. Почему эксперт не был на месте происшествия, почему в расчет не принимались даже фотографии пострадавших машин — суд не стал выяснять.

Когда бронированный ВМВ Чубайса умчался с места происшествия, двое неизвестных в маскхалатах обстреляли из автомата машину охраны. Охранникам их начальник приказал по телефону ответный огонь не открывать.

Двигавшуюся по МКАД машину Чубайса нагнала сменная машина РАО «ЕЭС» с водителем Тупицыным, чтобы пересадить Чубайса на исправный автомобиль. Тупицын, как и другие свидетели, не увидел в тот момент повреждений на броне БМВ, не заметил следов волнения у Чубайса и его помощника, не слышал ни их разговоров, ни телефонных звонков. О самом покушении водитель узнал лишь вечером из новостей по телевизору!

В РАО «ЕЭС» Чубайс прибыл на сменной машине, что много лет скрывалось от следствия и суда. Бронированный БМВ Чубайса приехал в РАО лишь минут сорок спустя. Изрешеченную пулями и осколками машину предъявили следователям и прессе уже в гараже. Осталось невыясненным, где находились и чем занимались в это время несшие свою вахту охранники второй машины сопровождения, один из которых вскоре скоропостижно скончался. Почему не их, а сменную машину вызвали на подмогу Чубайсу? Почему водителя сменной машины Тупицына даже не предупредили, для чего он едет встречать Чубайса? Почему Тупицын поехал за Чубайсом один, без охраны? Почему в машине Чубайса в этот день вообще не было охраны? Почему все эти вопросы не выяснило следствие? Почему на них не стал искать ответы суд?.. Даст ли теперь суд возможность защите найти ответы на эти вопросы, покажут ближайшие заседания.

«Подсудимыми не пахло» (Заседание тридцать восьмое)

Когда прокуратура, расследуя громкие дела, хочет убедить общество в дотошности и основательности своих обвинительных заключений, она непременно подчеркивает сколь велико количество томов в деле. Оглушительные цифры сами по себе способны внушить мысль о доказанности преступления. Вот и в деле о покушении на Чубайса — шестьдесят семь томов. Правда, половина из них — протоколы трех предыдущих судебных процессов, два из которых были предусмотрительно разогнаны из-за явной склонности присяжных признать подсудимых невиновными, а оправдательный вердикт третьего процесса Верховный суд отменил. В сухом остатке не больше тридцати пяти томов, но и они пугают воображение гипотетическим количеством обличительных фактов, которые можно в эти тома утрамбовать. Но на нынешнем заседании наши обывательские иллюзии были беспощадно развеяны. Оказывается, в уголовное дело подшивают не только факты и документы, подтверждающие вину подсудимых. Нет! Туда подшивают и не подтверждающее их вины, попросту говоря, туда вшивают все, что вшивается. А как иначе следователям нагонять листаж и объем, чтобы восхищать население невиданными достижениями в блистательном раскрытии преступлений.

В деле о покушении на Чубайса защита получила право предъявлять присяжным заседателям доказательства невиновности подсудимых. Начали с оглашения экспертиз, процедуры весьма изнурительной. Несколько часов кряду адвокаты зачитывали дактилоскопические, биологические, почвоведческие, криминалистические экспертные заключения, в которых научные термины калейдоскопически сменяли друг друга, не делаясь от того более понятными. Но пытливому слушателю, стремящемуся докопаться до истины, было что почерпнуть в выводах экспертов.

Для начала присутствующие прослушали две комплексные криминалистические экспертизы вещдоков, изъятых у подсудимого В. В. Квачкова. В первой исследовалась вся снятая с Квачкова одежда — от куртки до майки и носков с целью выявить «следы металлизации и оружейной смазки», а также «следы продуктов выстрелов». Даже грязь на ботинках изучили, но припертая к микроскопу грязь отказалась свидетельствовать, что обвиняемый топтал обочину Митькинского шоссе. Ничего кроме частиц, «похожих на волосы животного», сыщики в вещах Квачкова не отрыли. Однако какое животное — кот, собака, антилопа гну или бенгальский тигр — оставило на одежде Квачкова свои «волосы», экспертиза не смогла установить. Впрочем, для следствия это уже не представляло интереса, ведь Чубайса травили не собаками и уж тем более не тиграми. Вторая экспертиза занималась теми же проблемами с вещами, изъятыми из машины Квачкова, — с одеялом, ковриком и тремя фрагментами материи. И пришла к тем же выводам, что и первая — никаких подтверждений участия подсудимого в происшествии на Митькинском шоссе. Третья экспертиза взялась за самого В. В. Квачкова: с рук срезали ногти и ацетоном смыли руки. «Срезы и смывы», а также грязь под ногтями дотошно изучили, и вновь оказалось, что «на ногтях и в подногтевом содержимом следов металлизации, взрывчатых веществ, оружейной смазки не имеется».

Особый интерес представляла серия дактилоскопических экспертиз. Отпечатки пальцев снимали чуть ли не со всех предметов на даче Квачкова, в его машине и гараже — на канистре, на обрывках скотча из мусорного ведра, на машинке для создания управляемых минных полей, на бутылках, рюмках и стаканчиках, на взрывпакете и сигнальном патроне, а также на банках, ложках, мусорном ведре из съемной квартиры в Жаворонках… Три вывода сделали эксперты: во-первых, на многих вещах «следов папиллярных узоров рук не обнаружено и не выявлено», во-вторых, «выявленные папиллярные следы узоров рук не пригодны для идентификации», в-третьих, «следы папиллярных узоров рук оставлены не Квачковым, не Яшиным, не Найденовым, не Мироновым, а другими лицами».

Эксперты-биологи пытались установить, как им предписывало неутомимое в постижении новых знаний следствие: «являются ли объекты, изъятые при осмотре дома Квачкова, волосами, кому они принадлежат и с какой части тела происходят». Для сравнения были взяты образцы волос с «пяти областей головы» подсудимых Квачкова, Найденова, Яшина. Эксперт подтвердил, что «изъятые при осмотре дома Квачкова объекты являются волосами и происходят с головы», причем волосы эти имели разную, порой трагическую судьбу: «волос коричневого цвета окраске и завивке не подвергался», «волос светлый подвергался обесцвечиванию, но завивке не подвергался», «волос каштанового цвета являлся отжившим, мертвым, седым». Но вот какая грусть: все эти крашеные и некрашеные, седые и обесцвеченные, мертвые и живые волосы «не происходили» с голов подсудимых!

Следствие попыталось реабилитировать себя в другом исследовании, представив на экспертизу разобранный телефон «Нокия» с целью установить, не является ли он «частями взрывного устройства». Защита старательно зачитала разочаровавшие прокуратуру результаты технической экспертизы: «Представленное изделие является составными частями мобильного телефона». И только!

Вершиной криминалистической научной деятельности оказалась комплексная биологическая судебная экспертиза трусов, найденных в ванной комнате съемной квартиры в Жаворонках. Здесь экспертам-биологам предстояло блеснуть всем спектром своих возможностей. Вот о чем их спрашивало следствие: «Имеются ли на трусах биологические следы человека, в том числе запаховые? Какова их групповая принадлежность? Кому они принадлежат?» Представляете масштаб задач, поставленных перед наукой: определить по запаху, кому из подсудимых принадлежат трусы! И ученые-эксперты не ударили в грязь лицом. Тщательно описав трусы (из трикотажного полотна серого цвета, ширина 33 см, максимальная длина 31 см), исследователи установили, что «на представленных на экспертизу трусах кровь, сперма и пахучие следы человека не выявлены». Трусы были выстиранные, — вот что обнаружила и тщательно задокументировала комплексная биологическая экспертиза. Отдельно были представлены экспертизы Ивана Миронова, которые не подтвердили его присутствия ни в одном из вменяемых ему мест пребывания — ни на даче Квачкова, ни на съемной квартире в Жаворонках, ни в машине СААБ Квачкова. Пот и все найденные следователями волосы также «не происходили» от него. Принадлежит ли его руке знаменитый план боевых действий на кассовом чеке бензозаправки — эксперты-почерковеды определить не смогли.

Как ни изощрялось следствие в поисках следов подсудимых, заставляя экспертов-криминалистов высочайшей квалификации десятки, сотни часов проводить в лабораториях за страшно представить какой дороговизны сложнейшими физико-химическими исследованиями с применением, как звучало на суде, «методов оптической микроскопии, спектрометрии подвижности ионов, хромато-масс-спектрометрии…», чтобы хоть где-то, хоть в чем-то, пусть хоть маленькой ворсинкой-волоском, пусть хоть легким пахучим запашком связать подсудимых Квачкова, Яшина, Найденова, Миронова с событием на Митькинском шоссе 17 марта 2005 года, — все тщетно. Все экспертизы подтверждают лишь одно, что никакого отношения подсудимые к тем событиям не имеют.

Гигантская орда — сотни! — вооруженных современнейшей дорогущей техникой следователей, дознавателей, прокуроров, криминалистов и как долго — годы! — тратит на то, чтобы собирать волосы и окурки, обонять пахучие следы, исследовать чужие трусы, рыться в мусоре, и все ради того, чтобы обслужить шкурные интересы одного лишь «потерпевшего» Чубайса, когда в это время реальные преступники безнаказанно подрывают метро, жилые дома, убивают, убивают, убивают! и их никто не находит — жуть берет!

Генерал чубаров: «11 килограммов тротила разнесли бы шоссе» (Заседание тридцать девятое)

Вот ведь как случается в нашей полной бурь жизни: ложится человек ввечеру почивать свободным и счастливым, а утром встает с постели обвиняемым. И если рядом с ним не оказалось ни одной живой души, которая могла бы удостоверить мирный сон бедняги, то дело пропащее: нет у несчастного алиби. Алиби — сегодня самое дорогое в жизни, дороже квартиры, машины, дачи и счета в банке, ведь все приобретения эти не будут стоить и ломаного гроша, если обладатель лишится главного — свободы. Так что без алиби век свободы не видать — это уж точно. Подсудимый Яшин предъявил присяжным свидетеля своего алиби — Ефремова Александра Николаевича.

Приставы бережливо ввели в зал парализованного пожилого человека, правая рука у него болталась плетью, правая нога еле двигалась. Свидетель Ефремов с трудом прибился к трибуне, чувствовалось, что каждое движение ему дается с трудом. С тем же усилием Ефремов говорил: «Я знаю Яшина Роберта Петровича с конца девяностых. Я являлся главным редактором журнала «Радонеж», он вел в нашем журнале военную тематику. Встречались на работе, он и домой ко мне заглядывал. Особенно, когда в 2002-м умерла жена, и меня парализовало».

Адвокат Яшина Закалюжный спросил свидетеля о событиях 17 марта 2005 года.

Ефремов: «Яшин прибыл ко мне накануне дня, когда было совершено покушение. Это я потом, по телевизору, утром узнал, что были эти события. Мы поговорили, выпили, он у меня ночевал, часов в 12 дня ушел».

Закалюжный: «В 9-10 часов утра Яшин еще с Вами находился?»

Ефремов: «Да. Потом разбежались: он — на метро, я — в магазин».

Закалюжный: «Яшин ездил в Чечню?»

Ефремов кивает: «Да, ездил. Привозил материалы для журнала».

Закалюжный: «Какими документами он пользовался для поездки? У него было журналистское удостоверение?»

Ефремов: «Было, на имя Степанова».

Закалюжный: «Вы получали от Яшина фотоматериалы для журнала?»

Ефремов: «Да».

Адвокат Першин: «С какой целью выписываются журналистские удостоверения на псевдоним?»

Ефремов: «Это часто бывает, когда специалисту нельзя засвечиваться, что он работает как журналист».

Защита, жалея инвалида, отступает с вопросами, и в допрос тут же напористо вклинивается прокурор Каверин: «В какой роли Яшин работал в Вашем журнале?»

Ефремов объясняет роль военного консультанта в журнале: «Он участник войны в Афганистане, военный человек. Я его и привел для освещения реального положения в армии».

Прокурор: «Контракт у Вас с ним был?»

Ефремов: «Нет, контракта не было. У нас такого не бывает. Приходите, приносите материал, если подходит — будет опубликован».

Прокурор: «У Яшина было журналистское образование?»

Ефремов с нарастающим усилием выговаривает: «Вот этого я не знаю».

Прокурор: «Вы удостоверение Яшина видели?»

Ефремов: «Видел».

Прокурор: «Назовите дату, когда Вы с Яшиным находились дома?»

Ефремов: «Не могу сказать точно. Просто я сидел с ним, а потом узнал, что в это время было покушение».

Прокурор: «А до того дня Яшин оставался у Вас ночевать?»

Ефремов уже порядком устал, бормочет с трудом: «Бывало. Приходил помочь, приносил чего-то. Бытовые вопросы решал, меня ведь парализовало».

Прокурор безжалостно: «Когда в тот день Вас посещал Яшин, кто его еще видел?»

Ефремов в изнеможении: «Никто. Дети спали у себя в комнате».

Прокурор не отпускает его из цепких когтей допроса: «Можете уточнить время, когда к Вам Яшин приехал?»

Ефремов: «Вечером уже. Часов в 22».

Прокурор: «Утром его кто-нибудь видел?»

Ефремов тяжко вздыхает: «Думаю, нет. Дети в школу ушли».

Прокурор ядовито: «Когда же Яшин проснулся?»

Ефремов, приподняв здоровое плечо: «Может, часов в девять».

Прокурор буквально въедается в больного: «В котором часу Вы репортаж по телевизору видели?»

Ефремов вяло отбивается: «Часов в 11–12».

Прокурор не отстает: «Яшин у Вас дома был или уже ушел?»

Ефремов почти на издыхании: «Точно не помню».

Прокурор: «Вы с Яшиным после этого еще встречались?»

Ефремов: «Нет, до ареста не встречались».

Эстафету допроса тут же подхватывает молоденькая Колоскова, подручная прокурора, в голосе которой скептицизм вибрирует мелодичными, но жестокими нотами: «Для чего к Вам Яшин в тот день приходил?»

Ефремов бесхитростно: «Он достал деньги для журнала».

Колоскова испытующе: «Вы воспользовались этими деньгами?»

Ефремов: «Да, они пошли на выпуск журнала ко Дню Победы — это было пять или семь тысяч рублей».

Колоскова ускоряет темп допроса: «Яшин в тот вечер много выпил?»

У Ефремова впервые на лице что-то вроде улыбки: «Да как Вам сказать — по граммам или в каком состоянии он был? Нормально выпил».

Колоскова не сбавляет темпа: «Яшин всегда носил бороду?»

Хорошо заметно, что Ефремову невмочь уже стоять у трибуны: «Нет, не всегда. Тогда у меня он был без бороды».

Колоскова: «В тот вечер он почему остался ночевать?»

Ефремов: «Поздно было и нетрезв. Метро уже не ходило».

Экзекуцию допроса продолжил Шугаев: «Что-то непонятно. Вы сказали, что выпили бутылку коньяка, почему же тогда Яшин был так пьян? Он что, падал у Вас на глазах? Он что, не мог добраться домой?»

Ефремов помолчал, не без уважения оценивая тучную комплекцию чубайсовского адвоката, которого и две бутылки не свалят с ног. С Яшиным по количеству алкоголя на килограмм веса не сравнить: «Видимо, не мог».

Шугаев, как опытный допросчик, резко меняет тему, чтобы застать свидетеля врасплох: «В чем Яшин был одет?»

Ефремов даже пытается усмехнуться: «Я не помню во что я был одет».

Шугаев: «Яшин состоял в каких-либо экстремистских организациях?»

Ефремов озадаченно: «Не знаю».

Шугаев: «Как Яшин относился к лицам других национальностей, например, к евреям?»

Ефремов таращит глаза: «Не знаю».

Шугаев: «А к Чубайсу он как относился?»

Ефремов: «Никак не относился, мы это не обсуждали».

Шугаев: «Почему Вы, обладатель такой важной информации, не явились к следователю и не рассказали обо всем?»

Ефремов беспомощно двинул ногой: «Я и хожу-то лишь по квартире да вокруг дома».

Адвокат Чубайса Коток поспешил выступить заботником о здоровье свидетеля, как добрый следователь после злого: «Вы были в таком тяжелом состоянии и это позволило-таки выпивать Вам с Яшиным?»

Ефремов кивнул: «Мне врачи разрешили по 70 грамм во второй половине дня».

Стало понятным, почему Яшин не смог в тот вечер добраться до дома. Принял без малого поллитра коньяка, принял на свое счастье, иначе ночевал бы у себя дома и не было бы у него никакого алиби, ведь жены обвиняемых, как свидетели, прокурорами и судьями вообще в расчет не берутся.

Промучив разбитого инсультом беднягу битых два часа, обвинение потребовало огласить показания свидетеля, данные им на суде два года назад. Пошел третий час пытки. В оглашенных показаниях по сравнению с только что услышанным, новым оказалось лишь одно — живая жена Ефремова. Прокурор Каверин не замедлил уличить: «Вы говорили прежде, что Вашей жены не было дома, что она ушла. Теперь говорите, что она умерла».

Ефремов растерялся, губы его жалко задергались, подбородок задрожал, он едва сдерживал рыдание: «Да как же так! Жена у меня умерла в 2002 году. Кто ж такое записал, что жена куда-то ушла. Куда ушла?! Ведь навсегда ушла! Да как же это так?!»

Ясно представилось, как пишут протоколы судебных заседаний, сокращая важные места, передергивая ключевые фразы, чтобы потом такие вот «обрезанные» протоколы решали судьбу подсудимых.

Освободившееся свидетельское место занял Александр Сергеевич Чубаров, сослуживец подсудимого Квачкова. В военной форме генерала, подтянутый и строгий.

Начал допрос адвокат Першин: «Вы были 17 марта 2005 года на месте происшествия?»

Чубаров уточняет: «Я был там не 17-го, а 18-го марта».

Першин: «Правильно ли было выбрано место засады с точки зрения военной науки?»

Судья тут же включает изрядно поднадоевшую заезженную ею пластинку: «Вопрос снимается, так как не относится к фактическим обстоятельствам дела».

Першин: «Вы видели воронку?»

Чубаров: «Видел. Это не воронка, это выщербина глубиной в две-три ладошки. Она находилась в стороне от полотна дороги в канаве. За откосом три сосны, на которых были повреждения раздробленным грунтом».

Першин: «Правильно ли было установлено взрывное устройство?»

Чубаров категорически: «Нет. Об этом не может быть и речи».

Выслушав ответ, судья не пускает его в протокол: «Я вопрос снимаю, так как он не относится к фактическим обстоятельствам дела. Мы мнения людей о происшествии не выясняем».

Першин: «Как давно Вы знакомы с Квачковым?»

Чубаров: «С 1971 года».

Першин: «Способен ли Квачков поразить цель из стрелкового оружия на расстоянии 25 метров?»

Чубаров: «С расстояния 25 метров цель способен поразить любой солдат спецназа второго года службы».

Першин: «Каковы были навыки Квачкова в разработке спецопераций?»

Чубаров: «Он был инструктором по минно-подрывному делу».

Першин неожиданно задает генералу излюбленный вопрос обвинения: «Квачков высказывал экстремистские взгляды?»

Чубаров даже не задумавшись: «Не слышал от него ни в какой трактовке».

Першин: «Он высказывался в отношении Чубайса?»

Чубаров уверенно: «Нет».

Першин спрашивает генерала спецназа: «Как Вы определяете мощность взрыва на основании воронки?»

Прокурор Каверин вдруг громко протестует: «Ваша честь, Чубаров не обладает специальными познаниями!»

Судья послушно снимает вопрос, хотя выпускник академического разведфакультета генерал Чубаров, за плечами которого громадный опыт диверсионной работы, как раз и обладает глубокими специальными познаниями во взрывном деле.

Першин: «18 марта на месте взрыва Вы видели какие-либо болты, гайки, шарики?»

Чубаров убежденно: «Нет, не видел».

Прокурор уточняет: «Имеете ли Вы отношение к войскам специального назначения и к войскам, занимающимся подрывным делом?»

Чубаров: «Да, я проходил службу в частях спецназа. Окончил Академию, разведывательный факультет».

Прокурор: «В какой период времени Квачков проходил службу в Таджикистане?»

Чубаров: «Он не проходил там службу. Он был откомандирован в Таджикистан в 1992–1993 годах».

Прокурор: «После службы Квачков не утратил своих профессиональных навыков?»

Чубаров философски: «Думаю, что все потихоньку утрачивается».

Прокурор: «18 марта 2005 года в честь чего Вы на месте происшествия оказались?»

Чубаров: «Мне позвонили с телевидения, с НТВ, попросили прокомментировать происшествие на месте, прислали машину. Я там все внимательно осмотрел, схему нарисовал, в общем, выступал как эксперт».

Прокурор: «В лес входили?»

Чубаров обстоятельно: «Да. Метров сто по снегу этому протопал, нашел тропу, по которой трактор вывозил несколько бревен, но места стрельбы не нашел».

Прокурор: «Вы обладаете навыками организации засад?»

Чубаров: «Да, обладаю».

Прокурор: «Вам приходилось уничтожать движущиеся объекты?»

Чубаров чуть помедлив: «Мы их уничтожали другим способом».

Прокурор не стал дальше испытывать судьбу, но не успел посоветовать не делать это другим. Адвокат Чубайса Шугаев: «18 марта 2005 года Вы были на месте происшествия в трезвом состоянии?»

Чубаров с генеральской высоты обозрел высунувшегося хамовитого адвоката: «Да».

Шугаев попытался в отместку уесть генерала: «Как Вы объясните в таком случае, что взрывом был перебит стальной трос линии электропередачи на высоте нескольких метров?»

Чубаров: «Я не представляю себе подобной ситуации».

Шугаев: «Все засады, которые Вы организовывали, заканчивались успешно?»

Чубаров пристально смотрит на него и мягко-мягко, добродушно, чуть усмехнувшись в пышные усы: «Как правило».

Судья подбирает вожжи допроса в свои руки: «После увольнения из армии Квачков не привлекался к организации спецопераций?»

Чубаров: «Привлекался. Полковник Квачков организовывал специальные действия по обнаружению бандформирований».

Першин: «Для успешного действия где должно было быть установлено взрывное устройство?»

Генерал-свидетель начал было: «Под полотном дороги…», да только профессиональное спецназовское берет верх и командирский его гулкий голос ударил по залу колоколом: «Да не нужно было там ничего подрывать! Из гранатометов надо бить!»

Першин: «Нужен ли аккумулятор для подрыва?»

Чубаров брезгливо отмахивается от аккумулятора: «Да не нужен!»

Першин подходит к наиважнейшему: «Вы видели автомобиль Чубайса?»

Генерал признает: «По телевизору показали капот».

Першин просит объяснить: «Что это за повреждения?»

Чубаров убежденно: «Если машина в движении, такую ровную строчку пробить невозможно».

Судья, заслушавшаяся было консультаций бывалого военспеца, спохватывается и снимает вопрос: «Предположения доказательствами в суде не признаются».

Прокурор Каверин уточняет: «Как и при каких обстоятельствах Квачков привлекался к разработке операций в Чечне?»

Чубаров: «Решением начальника Генерального Штаба».

Шугаев ядовито: «В экспертизе воронка диаметров в несколько метров и мощность взрыва от 3,5 до 11 килограммов тротила. Почему Вы даете здесь другие данные?»

Чубаров уверенно гудит: «11 килограммов тротила — это и полотну дороги мало бы не показалось. Я знаю, какие ямы это дело оставляет».

Шугаев продолжает суетливо шуршать бумагами: «У нас есть экспертиза, где баротравма определяется в радиусе 60 метров. У Вас какие методики?»

Чубаров, как учитель, спокойно и весомо: «По своим воспоминаниям оцениваю. Я этих зарядов сотни взорвал».

Шугаев мгновенно, как слон в мышку, перевоплощается в старательного ученика: «Мелкодисперсный алюминий — это серьезное взрывчатое вещество?»

Чубаров морщится: «Это вещество берется, чтобы создать серьезный очаг пожара. Не думаю, чтоб там это было надо».

У подсудимого Найденова профессиональные вопросы: «Мина КЗД-10 — кумулятивный заряд?»

Чубаров: «Да».

Найденов: «Позволяли ли условия местности пользоваться подобным зарядом?»

Чубаров: «Я бы вообще не стал делать там засаду. На прямом скоростном участке делать засаду нецелесообразно».

Судья как опомнилась. Увлекшись экспертными оценками генерала, она упустила из виду опасность задаваемых вопросов. Вопрос, разумеется, снимает.

Найденов: «Как Вы можете объяснить, что при данной частоте леса в деревьях не оказалось ни одного пулевого отверстия?»

Судья и здесь не захотела слушать ответа генерала.

Последний вопрос, который принадлежал подсудимому Миронову: «Как Вы можете оценить: это диверсионная операция или имитация покушения?» судья торжественно сняла, видимо, заранее предугадав ответ опытного боевого генерала.

Взрывники шли на дело с … кувалдой (Заседание сороковое)

Два месяца назад, представ перед присяжными заседателями на суде в роли потерпевшего, Чубайс с дрожью в голосе описывал муки свои от покушения: и звон в ушах, и нервное переживание жены, и глубокие соболезнования потрясенных друзей… В судебном зале проблескивали недоверчивые улыбки. Обидно стало потерпевшему Чубайсу, что муки его всерьез никто не принимает, и он решил задокументировать свои страдания, выложив в тот же день в Интернете, в своем «живом журнале», шесть фотографий подорванного и расстрелянного БМВ. Во всей своей мученической красе предстал на них бронированный автомобиль со сколами, трещинами, дырками, а, главное, с памятным всем глубоким шрамом на капоте — ровно прошитой строчкой, прорезавшей капот наискось четырьмя рваными отверстиями. Казалось бы, картина очевидна: при такой варварской бомбардировке главного приватизатора и энергетика страны спас или счастливый случай, или молитвы облагодетельствованного им народа, если б не одно досадное «но». Наиболее пытливые из числа не облагодетельствованных Чубайсом граждан, а это и баллистики, и взрывотехники, и просто военные, по опыту службы имевшие дело с подрывами и обстрелами, принялись внимательно изучать предъявленный им во всех ракурсах броневик. Вместо ожидаемого Чубайсом всеобщего сочувствия, от специалистов обрушился шквал недоуменных профессиональных вопросов, экспертных оценок, явно сводившихся к одному: в той ситуации на Митькинском шоссе, что описывали на суде и сам Чубайс, и товарищи его по несчастью, именно так пострадать БМВ не мог. Защита выступила с ходатайством допросить на суде экспертов-баллистиков, чье заключение легло в основу следствия, перекочевав затем в обвинительное заключение, и представлять которых присяжным почему-то избегло обвинение.

Экспертами оказались сотрудники института криминалистики Федеральной службы безопасности России. Начинала отвечать на вопросы Ульяна Валерьевна Степанова. Первый же вопрос подсудимого Ивана Миронова «Скажите, пожалуйста, сколько метров проезжает автомашина в секунду при скорости 60–70 километров в час?» поверг эксперта Степанову в странную глубокую задумчивость. Еще более неожиданным оказался ее ответ, плод долгого размышления: «Прошу отвести вопрос, так как к экспертизе он не имеет отношения».

Святое дело порадеть растерявшемуся эксперту: судья немедля снимает вопрос, хотя ожидаемый ответ «При заданных параметрах скорость автомашины от 16 до 20 метров в секунду» является исходным условием данной экспертизы, если экспертиза действительно опиралась на факт движения БМВ в момент взрыва и обстрела со скоростью 60–70 километров в час.

Миронов: «Какова скорострельность автомата Калашникова в секунду при скорострельности от 600 до 900 выстрелов в минуту?»

Эксперт Степанова снова надолго погружается в задумчивость. Выручать ее, опередив судью, кидается галантный прокурор Каверин: «Прошу снять этот вопрос, так как ответ содержится в самом вопросе». Что верно, то верно, ответ легко извлекается из вопроса: интервал между двумя выстрелами из автомата Калашникова составляет 0,1 секунды при обычной скорострельности 600 выстрелов в минуту. Судья дозволяет эксперту не отвечать. Почему? Ведь и этот параметр — интервал полета пуль — необходимое условие, основа для производства баллистической экспертизы.

Миронов продолжает уточнять исходные данные экспертизы: «Сколько метров проезжает автомашина в интервале между выстрелами, то есть за 0,1 секунды при скорости 70 километров в час?»

Эксперт привычно молчит, но судья уже, поднаторев ее спасать, тут как тут, подсовывает подсказку: «Этот вопрос входит в Вашу компетенцию?» Еще бы не входил! Это же основа основ любой баллистической экспертизы! Но странная Степанова даже тут пытается уйти от внятного ответа: «Я примерно представляю, почему возникает этот вопрос. Я могла бы изобразить схему, которая бы разъяснила обстоятельства этого дела». Но подсудимому не схема требуется, он просит ответить на элементарный для баллистика вопрос: какое расстояние успевает проскочить машина при скорости 70 километров в час за 0,1 секунды — в просвет между пулями. Профессиональный эксперт с многолетним стажем работы в институте криминалистики ФСБ России дает потрясающий ответ, скользкий, невнятный: «Я думаю, что немного метров».

И тут Миронов задает ключевой вопрос, ради которого были все его предыдущие: «Если стрельба велась по движущейся автомашине, как утверждают потерпевшие, каково должно быть минимальное расстояние между следами от пуль при скорости автомашины 60–70 километров в час?»

Эксперт Степанова привычно долго молчит, но, не дождавшись помощи ни от судьи, ни от прокурора, начинает уклончиво излагать: «При стрельбе по движущемуся объекту при заданной скорострельности и заданной скорости расстояние зависит еще и от угла бросания… М-м-м… Расстояния между следами от пуль будут разные».

Умна эксперт. С первого вопроса поняла, куда ее ответы приведут, не в транс впадала, а панически соображала, как следствие, своего работодателя, из-под удара вывести, да только хоть мекай, хоть полдня молчи, ответ-то на поверхности: расстояние между пулями составляет от полутора до двух метров. Что хоть и вымученно, а вынуждена была подтвердить сама эксперт: «Расстояния между следами от пуль будут разные», то есть, и это самое главное: ровной строчки пробоин на капоте не могло получиться никак! Но ведь на всем известной фотографии бронированного БМВ Чубайса следы от пуль лежат рядышком, как зерна в колосе. Выходит, машина во время обстрела не двигалась?

Миронов: «Расстояние между следами от пуль при заданной скорости и скорострельности может составлять полтора-два метра?»

Степанова сокрушенно соглашается: «Может».

Миронов ставит вопрос ребром: «Почему на БМВ нет смещения следов от пуль на расстояние полтора-два метра?»

Эксперт изо всех сил все еще пытается спасти лицо следствия: «Не совсем понятно, что Вы имеете в виду».

Миронов разъясняет: «Я имею в виду расстояние между следами от пуль на капоте БМВ».

Уже заранее понимая, как смешон будет, неграмотен, нелеп ее ответ, эксперт Степанова идет на него, ей сейчас не до собственной профессиональной чести, ей надо следствие спасать от краха и позора: «Нет фактов, подтверждающих, что эти отверстия произведены от выстрелов, сделанных из одной точки». По залу бежит ожидаемый легкий смешок.

Миронов: «При скорости 60–70 километров в час, то есть при смещении автомобиля на полтора-два метра в секунду, как будет увеличиваться угол между осью трассы и осью отдельного пулевого следа?»

Степанова пытается увернуться: «Все зависит от того, с какого угла начинается стрельба…».

Миронов: «Стрельба начинается под углом в 45 градусов».

Прокурор не выдерживает постыдных мук эксперта: «Прошу снять вопрос, так как в выводах экспертизы нет данных об угле в 45 градусов».

Адвокат защиты Михалкина: «Возражаю на действия прокурора, Ваша честь. Угол в 45 градусов — в исходных данных экспертизы».

Судья Пантелеева, и это видно по выражению ее лица, никак не может взять в толк суть препирательств насчет углов, скоростей, расстояний, но ежели прокурор просит снять вопрос, значит, обвинение в затруднении, и судья снимает вопрос подсудимого, избавляя эксперта сказать и так уже ставшее понятное всем, что буквально через две секунды стрелок, выпустивший по движущейся машине несколько пуль, может стрелять ей лишь во след. Но ведь стрелявшему нужно еще время оценить ситуацию после взрыва, определить, где искомая машина, передвинуться, прицелиться… Хоть пять секунд, но нужны.

Подсудимый Миронов: «Сколько метров проехала бы автомашина за пять секунд, двигаясь со скоростью 70 километров в час?»

Прокурор Каверин, быстро просчитав, что это не меньше ста метров, и никакому стрелку, даже летающему на крыльях, не догнать БМВ, чтобы так аккуратненько, в движении! положить на его капот пулю к пуле, вскрикивает: «Ваша честь, прошу снять этот вопрос!» Судья, конечно же, снимает.

Миронов уже больше утверждая, чем спрашивая: «Последний из выстрелов по капоту БМВ стрелок должен был производить вдогонку умчавшейся машине?»

Тут уж и судья сообразила, сколь трагичен для обвинения честный ответ экспертизы, потому и сняла вопрос.

Подсудимый Найденов: «Вы учитывали, что обстрел БМВ происходил из глубины лесного массива на значительном удалении от объекта?»

Судья: «Вопрос снимается. Выводов, откуда производился обстрел, в экспертизе нет».

Найденов: «По знаменитому повреждению на капоте БМВ. Вы согласны, что следы от пуль лежат строго на одной оси — оси трассы?»

Эксперт Степанова: «Подобное повреждение может быть образовано при стрельбе очередью».

Но если очередью, значит, только по стоявшей машине! А, значит, не на Митькинском шоссе. И тогда уж точно — имитация. Видно было, как вздрогнул прокурор, как нервно заподергивал плечами адвокат Чубайса Шугаев.

Найденов: «Под каким углом расположены эти следы от пуль?»

Степанова: «Они расположены под углом в 45 градусов».

Вот и угол в 45 градусов нашелся вопреки заверениям прокурора.

Найденов: «Вы согласны, что следы от пуль расположены на расстоянии 20–30 сантиметров друг от друга?»

Степанова не может отрицать очевидного: «Да».

Найденов выходит на вопрос, ответа на который не добился от эксперта Миронов: «Может ли подобная стрельба вестись по движущейся автомашине?»

Долгая-долгая пауза. Судья сознает, что эксперта нужно спасать, но не очень понимает как. Она умелым маневром дает Степановой время подумать: «Найденов, что за вопрос, о чем это Вы?»

Найденов невозмутимо: «Могли бы быть подобные повреждения при стрельбе по движущейся автомашине?»

Снова тишина. Адвокаты Чубайса опустили головы, пригнули их как в ожидании удара. Прокурор, весь красный от напряжения, лихорадочно ищет и не может найти спасательный круг для тонущего эксперта. Эксперт начинает говорить, говорит с долгими паузами, как под гнетом непосильной ноши на плечах: «Относительно… этого… повреждения… Вероятно… мало чем… отличаются… подобные… повреждения… на неподвижном или движущемся… объекте…».

Всем очевидно, что это неправда. Не столько даже законы физики, сколько простой здравый смысл позволяют каждому представить картину стрельбы по движущемуся и стоящему автомобилю и увидеть разницу. Но эксперт сказала то, что сказала. И все в судебном зале видят, что она солгала.

Адвокат Квачкова Першин: «Вот знаменитое повреждение капота — оно причинено одним предметом или разными?»

Степанова мнется: «Вопрос такой перед экспертами поставлен не был. Но такое повреждение может быть образовано в результате рикошета или обстрела очередью».

Першин с интересом смотрит на эксперта: «Скажите, может ли рикошетить пуля по поверхности автомобиля как камень-голыш три-четыре раза подряд?»

Эксперт прожевывает нечто невразумительное: «Это касательное повреждение может происходить, если угол очень мал, в пределах пяти градусов».

Так то касательное, а здесь наворочены дырки будь здоров — в сантиметры!

Першин: «Каким образом на автомобиле ВАЗ отсутствуют осколочные повреждения, при том что на БМВ они есть?»

Прокурор: «Прошу снять этот вопрос, так как у нас нет сведений о повреждениях автомобиля ВАЗ».

Першин зачитывает лежащую перед ним экспертизу: «Вот эти слова в экспертном заключении: «Отсутствуют осколочные и пулевые повреждения ВАЗ».

Прокурор стоит на своем: «Прошу снять этот вопрос, так как при осмотре ВАЗа сказано, что на стекле возможны осколочные повреждения, а это стекло эксперты не обследовали».

Степанова смотрит в свой экземпляр экспертизы и вдруг заявляет: «В нашей экспертизе не проводилось баллистического исследования повреждений ВАЗа».

Першин берет в руки объемистый том уголовного дела: «Вы подтверждаете свои выводы: «У автомобиля ВАЗ-2109 отсутствуют повреждения в виде сквозных пробитий, характерных для повреждений огнестрельным оружием и осколочным потоком. Имеющиеся повреждения в виде прогиба дверей, разрушения заднего стекла характерны для повреждений ударной волной…»?

Степанова внимательно слушает, потом так же внимательно перебирает свои листки, уверенно заявляет: «Нет. В моем заключении этого нет».

Першин встает: «Ваша честь, эксперт отказывается от своего заключения. Просим обозреть 30-й лист».

Судья заметно бледнеет, пытается навести эксперта на нужный ответ: «Комиссионная экспертиза проводится несколькими специалистами. Так это Ваша часть экспертизы или не Ваша?»

Степанова стоит на своем: «Ваша честь, в моем заключении нет таких слов вообще!»

Першин: «Ваша честь, зачем Вы вводите присяжных в заблуждение. В заключении эксперта отсутствуют слова, которые есть в экспертизе из уголовного дела!»

Судья резко прерывает адвоката и удаляет присяжных заседателей из зала. Когда стулья народных судей опустели, судья жестко объявляет: «Адвокат Першин предупреждается, что он нарушает закон о присяжных заседателях. Это последнее предупреждение адвокату Першину и в случае еще одного нарушения будет решен вопрос о замене адвоката. Ульяна Валерьевна, предъявите экспертное заключение, которое у Вас есть!»

Степанова отдает свой текст судье со словами: «Это копия моего заключения, подписанного и присланного следователям».

Входят присяжные заседатели, при них вновь зачитываются строки экспертизы.

Першин успевает сказать: «Ваша честь, в деле другие выводы».

Судья спохватывается на реплику адвоката: «Уважаемые присяжные заседатели, оставьте без внимания заявление адвоката Першина о том, что в деле другие выводы». Сверяет текст из уголовного дела и тот, что подала ей эксперт, раздраженно накидывается на Степанову: «То, что Вы здесь представили, — это разрозненные листы бумаги, никем не подписанные». Тычет пальцем в уголовное дело: «Подпись стоит Ваша?»

Степанова теряется, лепечет: «Моя».

Судья грубо: «Изучите собственные выводы, прежде чем давать ответы в судебном заседании!»

Для ознакомления эксперта с собственными выводами объявлен перерыв. Все понимают, что судья Пантелеева права, что экспертиза — действительно результат коллективного творчества, сначала над ней работает эксперт, потом еще кто-то… И дальнейшие события в суде подтверждают это.

После перерыва эксперт Степанова с потерянным видом подходит к трибуне, говорит сбивчиво, взволнованно, точно ребенок, которого сильно отругали: «Ваша честь, я должна принести свои извинения, так как у меня действительно был рабочий экземпляр. А вопрос, который был задан, не относится к моей компетенции».

Допрос эксперта продолжается. Прокурор не оставляет надежды с помощью Степановой найти осколочные и пулевые повреждения на автомобиле ВАЗ, прикрывшем собой БМВ Чубайса от взрыва: «Исходя из каких данных Вы пришли к заключению, что стекло ВАЗа не имело повреждений от пуль или осколков?»

Степанова уверенно и твердо, даже с неким вызовом: «Стекла автомашины ВАЗ не содержат признаков огнестрельных и осколочных повреждений, так как исследовалась тонировочная пленка от этих стекол».

Допрос эксперта изнурительно долог, но его итоги стоят того. Во-первых, эксперт заявила, что ровная строчка повреждений на капоте автомашины Чубайса — от автоматной очереди. И стреляли, выходит, все-таки по стоявшей машине. Во-вторых, эксперт уверенно и твердо заявила, что пули и осколки не коснулись автомобиля ВАЗ, закрывшего собой БМВ Чубайса от взрыва. Так что осколочные повреждения БМВ, если они и в самом деле нахватаны на Митькинском шоссе, должны рассматриваться как явление сверхъестественное, практически чудо. Ко всему прочему эксперт не узнала в экспертизе, вшитой в уголовное дело, своих собственных выводов, и судье пришлось объявлять технический перерыв, лишь после него Степанова признала свое авторство.

Второй эксперт из института криминалистики ФСБ Сергей Николаевич Точилин, длинный, худой и бледный молодой человек, был допрошен как взрывотехник, изучавший осколочные повреждения автомашин БМВ Чубайса и Мицубиси охранников. Наученный горьким опытом своей коллеги, он, не долго думая, выбирал один из трех вариантов заранее заготовленных ответов: «Вопрос не имеет отношения к взрывотехнике», «Это вопрос к эксперту-баллистику», «Это не в моей компетенции». Подуставшая и подрастроенная прежним экспертом судья не могла нарадоваться на смышленого Точилина, избавлявшего ее с прокурором от необходимости снимать неудобные для обвинения вопросы защиты.

Точилин отвечал быстро, обезоруживая защиту своими бесчисленными «это не ко мне». Но все же на некоторые вопросы не отвечать он просто не мог. Подсудимый Александр Найденов стал уточнять: «Осколочные повреждения у БМВ Чубайса локализованы в правой передней двери, в правой части капота и справа в лобовом стекле. Возможно ли сделать вывод, что взрыв осколочного заряда относительно корпуса БМВ был справа и спереди?»

Судья почему-то, на всякий случай, очевидно, снимает вопрос. Найденов тут же уточняет: «Вы подтверждаете, что осколочные повреждения БМВ локализованы в правой части?»

Точилин вынужденно кивает: «Да».

И тогда Найденов буквально припирает его к стене: «Как Вы можете объяснить тогда, что «повреждения на заднем стекле БМВ образованы осколками от взрывного устройства», как Вы пишете в своей экспертизе?»

Точилин растерянно: «Ну-у, максимальное количество повреждений локализовано в указанной области — справа спереди…».

Найденов наступает с неопровержимым: «А как могли они образоваться в задней части? Могли ли подобные повреждения быть образованы механическим путем в результате удара кувалдой, например?»

Точилин: «Я затрудняюсь ответить на этот вопрос. Удар кувалдой тоже не относится к моей компетенции, поэтому я не знаю, какие там образуются повреждения».

Впрочем, главное, чрезвычайно важное для защиты, экспертами было уже сказано. Еще раз: строчка следов на капоте БМВ Чубайса — след автоматной очереди. А потому стало очевидным на суде, что автомашину Чубайса, его бронированный БМВ обстреляли, когда БМВ стоял, а не двигался со скоростью 60–70 километров в час, как утверждают свидетели обвинения. При движении автомашины с указанной скоростью пуля от пули ближе полутора-двух метров не ложится. Какая там ровная строка! Дальше, эксперт-баллистик Степанова и эксперт-взрывотехник Точилин подтвердили, что осколки взрывного устройства не могут самовольно, как им вздумается, облетать препятствия на своем пути, чтобы избирательно попадать в нужную цель. Так что чудо с автомашиной ВАЗ, не тронутой ни осколками, ни пулями, в отличие от прикрытого ею БМВ Чубайса, так и осталось необъясненным. Зато стало понятным, что многие из сверхъестественных повреждений броневика Чубайса могли образоваться механическим путем, от той же кувалды, например. Чтобы убедиться в обратном, нужен следственный эксперимент, но от БМВ Чубайса, как вещественного доказательства, давным-давно след простыл. Отремонтировали и спешно продали.

Прокурор как «детектор лжи» (Заседание сорок первое)

Чтобы узнать, правду ли вещает человек, используют «детектор лжи». Сообразительная чудо-техника фиксирует реакцию испытуемого на вопросы, изобличая его волнение в учащенном сердцебиении или повышенной температуре тела. В общем, волнуется человек — значит, виноват. Потеет или дрожит — точно врет. Технику не проведешь. Когда испытанию на правду подвергаются подсудимые или их свидетели, «детектором лжи» в судах трудится прокурор. Задавая вопросы, прокурор цепко выслеживает не столько суть ответа, сколько выражение лица, вибрацию голоса отвечающего, а уж испарина на лбу пытаемого без фиксации недремлющим зорким оком прокурора точно не останется.

Прокурора в роли «детектора лжи» мы наблюдали на очередном заседании, когда перед присяжными предстали свидетели алиби подсудимого Александра Найденова.

В зал вошел Валентин Иванович Жуков, работавший в 2005 году сторожем садового товарищества МГУ возле станции Гжель, где находится дача Найденовых.

Адвокат Котеночкина: «17 марта 2005 года Вы работали?»

У Валентина Ивановича оказался скрипучий, немощный голос: «Работал, дежурил. Заступил около восьми часов утра, наколол дров, пошел в обход. Мне навстречу идет Александр Найденов. Я его спросил: далеко ли путь держишь? Он говорит: иду в сторожку насчет чистки снега. Я ему: насчет чистки снега надо позвонить председателю. Мы пошли в сторожку, я позвонил председателю, передал трубку Саше. Они договорились».

Котеночкина: «Во сколько это было?»

Жуков: «Около десяти, может, чуть позже».

Котеночкина: «Нашел Александр трактор? Дорогу-то чистил?»

Жуков: «Да, чистил».

Котеночкина: «Потом Вы Найденова видели?»

Жуков: «Днем — нет, я пошел на обход».

Котеночкина: «А вечером видели Найденова?»

Жуков: «Вечером было. В начале одиннадцатого. Смотрю: свет фар. Из машины вышел Александр и сказал: открывай. Я открыл, и он к себе на участок поехал».

Подсудимый Найденов: «Вам знакома Зырянова Валентина Михайловна?»

Жуков: «Да, конечно. Она, кстати, подходила ко мне в этот день. Подошла с претензиями, почему ты не захватил ее на станцию».

Найденов: «Она говорила: видела меня в этот день или нет?»

Жуков: «Говорила, что видела».

Адвокат Першин: «Почему Вы запомнили, что это именно 17 марта было?»

Жуков: «Я 17 марта дежурил. Я все свои дежурства помню».

Найденов, упреждая прокурора: «Я Вас просил обеспечить мне алиби в суде?»

Жуков машет рукой: «Какое алиби! Я тебя тогда последний-то раз и видел».

Прокурор начинает с каверзного: «Объясните: что такое алиби?»

Жуков: «Ну, непричастность, я так понимаю. Литературу читаю…».

Прокурор: «Почему Вы связываете эти события с 17 марта 2005 года?»

Жуков: «Да если честно я и забыл, это мне Николай Павлович, председатель наш, напомнил: ну, Валентин Иванович, ты же 17-го дежурил! Вот поэтому я 17 марта теперь и не забуду».

Прокурор не верит, это написано у него на лице: «Но Вы же кроме этого дня еще дежурили в какие-то дни. Так почему именно с 17-м марта, а не с каким-то иным днем Вы это событие связываете?»

Жуков твердо: «Ну, потому что мне напомнил Николай Павлович. Да, я забыл еще сказать, что в тот день в часов десять вечера включил телевизор и вижу — покушение на Чубайса. Он мне об этом и напомнил».

Прокурор, пристально вглядываясь в свидетеля: «Когда Вы последний раз видели Найденова на даче до 17 марта?»

Жуков не тушуется: «Ой, не могу Вам сказать. Вот в ноябре, когда они за продуктами ездили. И по смене мне, бывало, передавали, что он здесь. А чего я его должен видеть? Мои обязанности — не за ним следить. Бывало, свет горел у них, и дом топили — дым видно было».

Прокурор пробует зайти с другой стороны: «А после 17-го марта Вы в какое время видели Найденова?»

Жуков помнит: «Он 18-го утром на машине выезжал со своего участка. Идет машина, фары прямо в окно светят. Я вышел, открыл ворота и все».

Прокурор оглашает сообщение районной гидрометеорологической службы города Домодедово о состоянии погоды в районе поселка Гжель в марте 2005 года. Закончив читать нудный отчет метеорологов, прокурор язвительно обращается к старику: «Осадков выпало не так уж и много. Так была ли необходимость чистить снег?»

Жуков возмущенно: «Необходимость была в том, что был снег! Что за метеослужба такая?! Где-то под Домодедовом! Это ж все равно, что под Саратовом! Деревенскую жизнь надо знать. В одной деревне нет снега, а в другой, рядом — намело! С 10 февраля у нас не чистилось, ветер поднялся и дорогу замело. Деревенскую жизнь надо знать! Метеослужба!»

Разошедшегося не на шутку старика уговаривают успокоиться и отпускают.

Еще один свидетель алиби Александра Найденова — Андрей Александрович Зырянов. Ему около пятидесяти, он энергичен и улыбчив.

Спрашивать его начинает адвокат Котеночкина: «Зырянова Валентина Михайловна кем Вам приходится?»

Зырянов, погрустнев: «Это моя мама. Она умерла в 2006 году».

Котеночкина: «Что Вам известно о событиях 17 марта, связанных с проживанием Вашей матушки на даче в садовом товариществе МГУ?»

Зырянов: «Она дежурила на даче у знакомых, кормила собак у Трубиных с понедельника по четверг. 17 марта в четверг она вернулась в Москву. В тот день я с ней поконфликтовал. Она была в возрасте. На своих двоих до станции не очень-то походишь, ну и дачники ее подвозили. Часто говорила: вот меня Саша подвез, спасибо ему, какой молодец. А в тот день: вот, негодный, не подвез, мол, не могу. Мне бы промолчать. А я: он что тебе, обязан, что ли?.. Вот я и запомнил этот день по конфликту. Человека-то сейчас нет, а мы родителей потом вспоминаем с сожалением, что ругались с ними».

Прокурор не скрывает своей иронии: «Почему спустя пять лет Вы утверждаете, что это было 17 марта, а не 18-го?»

Зырянов: «17 марта. Когда объявили об аресте, я еще у матери спросил: ты ничего не напутала? Тебя действительно Сашка не подвез? — Да что ты пристал, — она говорит, — так и было».

Прокурор: «А когда у Вас впервые спросили про 17 марта?»

Зырянов: «Впервые я сам себя спросил, когда через три недели объявили, что Найденов причастен к покушению. Вот я и совместил эти события».

Прокурор: «Откуда Вам стало известно о причастности Найденова к покушению на Чубайса?»

Зырянов: «Из телевизора. И в «Комсомолке» я увидел фотографию его. До сих пор статью храню. Мы с мамой тогда к Ивану Александровичу, отцу Найденова подошли. Мы же понимаем: человек был здесь, в поселке. А три года в тюрьме просидел».

Прокурор не верит: «Почему Ваша мама не обратилась в следственные органы?»

Зырянов принимается объяснять: «Матушке было 79 лет, у нее здоровья не было к кому-то ходить…».

Шугаев: «Вы настаиваете на том, что Найденов не подвез Вашу маму?»

Зырянов кивает: «Да, настаиваю».

Прокурор, передохнув, заходит на очередной круг: «Вам известно, когда было покушение на Чубайса?»

Зырянов глядит на него с сочувственным пониманием: «17 марта 2005 года…».

Утомленная от бесконечных кружений прокурора по одним и тем же вопросам, но не посмевшая их ни разу за все заседание прервать, как повторяющиеся вопросы, судья разрешила Зырянову покинуть зал.

Судья усомнилась в выводах следствия (Заседание сорок второе)

Покушение на Чубайса — это вам не драка с поножовщиной в соседнем дворе, а чтобы у общества и вовсе не возникло ни малейших подозрений о подрыве и обстреле броневика главного приватизатора страны в результате разборки не поделивших государственное добро олигархов, следствие присовокупило к уголовному делу мощный идеологический мотив покушения — националистические взгляды подсудимых, их национально-классовую ненависть к Чубайсу. Доказательством идеологической базы покушения стала книга экс-министра печати России, писателя Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию», найденная и в машине обвиняемого В. В. Квачкова, и в квартире его сына А. В. Квачкова. Обосновать содержание книги, как мотив покушения, следствие доверило докторам исторических наук С. В. Чешко и С. В. Соколовскому, заказав им лингвистическую экспертизу.

Из двух экспертов в суд явился один — заведующий Центром междисциплинарных исследований института этнологии и антропологии РАН, главный редактор журнала «Этнографическое обозрение», доктор исторических наук Сергей Викторович Чешко. Низкорослый, тощий, с темно-красным лицом, уже пожилой, но с черной не побитой сединой головой, он заметно хромал, опираясь на щегольскую трость, которую бережно выложил на парапет, отделявший присяжных от зала.

Адвокат защиты Чепурная начала с вопроса, ключевого для автора лингвистической экспертизы: «Являетесь ли Вы лингвистом по специальности?»

Чешко зачем-то бодро встряхнул головой: «Нет, чисто лингвистом я по специальности не являюсь».

Чепурная: «Какова Ваша специальность, согласно классификации специальностей Высшей аттестационной комиссии?»

Чешко: «Этнология, этнография, антропология. Номер специальности — 007».

Чепурная: «Вам знакомы методики, рекомендованные экспертам в методических рекомендациях № 27-19-19 от 29 июня 1999 года «Об использовании специальных познаний по делам и материалам о возбуждении национальной, расовой или религиозной вражды», которые издал НИИ проблем укрепления законности и правопорядка Генеральной прокуратуры Российской Федерации?»

Чешко задумчиво пожевал губами: «Естественно я читаю методическую литературу, я бываю в Интернете, но я, как этнолог, имею свои представления о том, как трактовать те или иные темы».

Чепурная: «Почему, зная о методах лингвистического анализа текстов, Вы не использовали их в своем экспертном заключении?»

Судья снимает вопрос и предупреждает адвоката о некорректном отношении к эксперту. Запрещено в суде сомневаться в компетентности эксперта.

Чепурная: «Как Вами применялись методы лингвистической герменевтики, то есть лингвистического толкования текста, без которых невозможно правильно ответить на вопрос, поставленный перед экспертизой «есть ли высказывания…»?

Чешко вместо конкретного ответа принялся поучать адвоката: «Метод лингвистической герменевтики мною не применялся. Мы с Вами не в школе. Существует большой жизненный опыт и опыт знакомства с текстами национального и расового характера».

Чепурная продолжает задавать вопросы, обнажающие профессиональную несостоятельность экспертизы: «Применялся ли Вами метод лексико-семантического анализа текста?»

Автор лингвистической экспертизы раздраженно, зло: «Вы же понимаете, что я не лингвист!»

Прокурор, пытаясь спасти профессиональный статус эксперта, задает тому наводящий вопрос: «Позволял ли уровень Вашей компетенции провести это исследование в полном объеме?»

Чешко неожиданно стушевался, начал оправдываться: «Человек не может сам определять свою компетенцию. Я лет пять проводил такие исследования, но мы никому свои услуги не навязывали. Заказчик сам определяет, к кому надо обращаться».

Сообразив, что эксперт не сумел воспользоваться прокурорским спасательным кругом, юная прокурорша Колоскова бросает ему второй: «Существует ли определенный перечень методик, которые надо использовать при проведении лингвистического исследования?»

Чешко, догадавшись, наконец, что ему помогают выкарабкаться, неловко вцепился в протянутую ему худенькую дамскую ручку: «Мне такие перечни не известны. По-моему, они не существуют. Государственные органы этими делами не занимаются».

То, что Центры проведения судебных экспертиз МВД и ФСБ России Чешко вычеркнул из реестра государственных органов, посчитав, очевидно, их частными лавочками, и судья, и прокуроры предпочли не заметить.

Подсудимый Иван Миронов с дотошностью человека, имеющего прямое отношение к науке: «Почему в своем экспертном заключении Вы не представили научно-методического введения?»

От прежней бравады и снисходительного высокомерия Чешко не осталось и тени, он начал оправдываться: «Какой-то определенной модели, когда к нам обращались с этой просьбой, нам не давали, и мы о ней не знали. Теперь я уже понял, что надо все эти методы использовать. А на том этапе заказчика наша экспертиза удовлетворила».

На этом допрос эксперта без присяжных заседателей закончился. Почему без присяжных? Потому что, оказывается, исследование специализации, уровня профессионализма эксперта, методик, примененных экспертом, присяжным знать не положено. Так и не узнали присяжные, что эксперт Чешко, сотворивший лингвистическую экспертизу, доказывающую, что читатели книги Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию» непременно преступники и иными быть не могут, понятия не имеет о лингвистических методах исследования текстов, но зато хорошо понял замысел заказчика и с энтузиазмом его удовлетворил.

В присутствии присяжных защите разрешалось лишь разбираться, какими фактами эксперт подтверждает свое заключение, что книга Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию» является идейным вдохновителем покушения на Чубайса.

«В книге «Приговор убивающим Россию», — обращается подсудимый Миронов к Чешко, — цитируются документы Совета Федерации, Государственной Думы, Внешней разведки, Федеральной службы безопасности, Министерства внутренних дел, Счетной Палаты, официальные данные Роскомстата, Указы Президента Российской Федерации, постановления Правительства Российской Федерации, публикации российских и зарубежных изданий, а именно «Российская газета», «Российская Федерация сегодня», «Совершенно секретно», «Завтра», «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс», «Парламентская газета», «Новая газета»…

Судья, раздраженная внушительным перечнем документальных источников книги, прерывает: «Остановитесь, подсудимый!» и вместе с прокурором углубляется в чтение экспертного заключения. Ссылок на перечисленные подсудимым источники в экспертизе нет, а «Приговор убивающим Россию» никто из них не читал. Ситуация складывается щекотливая. Судья Пантелеева выныривает из омута раздумий: «Я вопрос, как заданный первым, оставлю. Но предупреждаю, что допрос эксперта производится в целях разъяснения данного им заключения, а не для анализа книги».

Чешко затоптался у трибуны: «Насколько я понимаю, речь идет о том, что Миронов обвиняет Правительство и Президента в том, что они предали интересы России, речь идет о теории еврейского заговора… Дальше эксперт пишет, — водит Чешко пальцем по тексту собственной экспертизы, — «судить о достоверности этих фактов не могу».

Миронов: «Это не ответ на мой вопрос. Тем более, что слова «еврейский заговор» в тексте вообще не проходят».

Чешко вдруг наливается нескрываемой злобой и весьма не по-научному рычит: «Проходят!»

Миронов: «Это ложь!»

Судья: «Снимаю вопрос!»

Миронов: «Скажите, каковы документальные источники, на которые ссылается автор в книге «Приговор убивающим Россию», или он делает утверждения голословно, не подтверждая их фактами?»

Эксперт, понимая, что находится под надежным локотком судьи, расправляет узкие плечи и бодро отбрасывает волосы со лба: «Полагаю, что голословно».

Миронов: «На основании чего Вы сделали такой вывод?»

Чешко выпячивает впалую грудь: «Я делаю этот вывод на основании анализа текста. Таких фактов в произведении господина Миронова нет».

Иван Миронов поворачивается к судье и с обреченностью врача, предвидящего летальный исход, ставит диагноз еще пытающемуся петушиться эксперту: «Это ложь, Ваша честь!»

Судья подобно жене, не желающей понимать, что скоро станет вдовой, наваливается грудью на стол и причитает: «Суд предупреждает Вас, подсудимый Миронов, о недопустимости некорректных высказываний в отношении эксперта».

Миронов двигается дальше: «Вам известно, Чешко, что все источники книги «Приговор убивающим Россию» являются открытыми документальными материалами, а использованная автором информация, почерпнутая из них, по сей день не оспаривалась никем как недостоверная или клеветническая?»

Чешко покрывается нервной испариной, но не оставляет петушиного задора: «Соблаговолите подтвердить это фактами!»

Миронов начинает перечислять факты, но судья быстро соображает, что подсудимый вернется сейчас к тем самым неопровержимым документальным источникам книги, как материалы ФСБ, МВД, Счетной Палаты, Государственной Думы, только что отвергнутым ею, и запрещает Миронову продолжать дальше. Снимает вопрос.

Миронов: «Скажите, пожалуйста, когда Вы обличаете автора в возбуждении национальной ненависти и ссылаетесь на стр. 37 книги «Приговор убивающим Россию», но при этом не приводите конкретной цитаты, Вы имеете в виду вот это высказывание с этой страницы: «По данным спецслужб, 35 процентов наркорынка Москвы контролируют азербайджанцы, наиболее известны так называемые «мингечаурская» бригада и азербайджанско-дагестанская «закатальская» бригада, специализирующиеся на содержании наркопритонов и продаже наркотиков растительного происхождения. 90 процентов героина в столицу привозят таджикские наркокурьеры («Комсомольская правда», 11.05.04)»?

Судья яростно: «Я вопрос снимаю, так как он направлен не на выяснение информации у эксперта, а на цитирование Бориса Миронова. Подобные вопросы я буду снимать и впредь!»

Адвокат Чепурная: «У меня возражение, Ваша честь. Экспертами исследовалась целиком вся брошюра «Приговор убивающим Россию». Суд отказал нам в доведении ее содержания до присяжных заседателей. Вы нарушаете наше право на защиту».

Судья: «Действительно, в исследовании книги Б. С. Миронова суд отказал, так как она не относится к делу!»

Иван Миронов удивленно: «Ваша честь, не мы же засунули эту книгу с экспертизой в уголовное дело!»

Судья Пантелеева непреклонна: «Но вы потребовали пригласить эксперта. Вы захотели исследовать содержание экспертизы!»

Миронов вздыхает, понимая, что с логикой у судьи застарелая вражда, и примирения здесь ждать не приходится. Он пробует переформулировать вопрос: «На какую конкретно цитату из книги Вы опираетесь, когда обвиняете автора в возбуждении национальной ненависти и ссылаетесь на страницу 37?»

Чешко возвел глаза к потолку: «Когда речь идет о контексте, не всегда нужно цитировать. Можно прочитать и увидеть».

Миронов настойчиво: «Мне нужна конкретная цитата».

Чешко увертливо: «У меня на руках ее нет».

Адвокат Чепурная вынуждена вновь вернуться к компетенции эксперта: «Уважаемый эксперт, имели ли Вы право проводить эту лингвистическую экспертизу, если Вы не являетесь лингвистом и не используете специальные методы исследования текста?»

У Чешко не выдерживают нервы: «Я прошу обратить внимание, что экспертиза называется — экспертиза вещественных доказательств!»

«Лингвистическая», — зачитывает Чепурная заглавие экспертного заключения в уголовном деле, но Чешко делает вид, что ее не слышит.

«Как правило, — красуется он многоопытностью, — следователь называет экспертизу социологической, этнологической или экспертизой вещественных доказательств. Ни о какой лингвистической экспертизе здесь речи не идет».

Чепурная сама не ожидала, что ее вопрос приведет к такому результату: «Так Вы отказываетесь признавать свою экспертизу лингвистической?»

Чешко вздрогнул, понял, что наговорил лишнего, но ему на выручку уже приспела судья. Вопрос снимается.

Миронов: «Что Вы считаете негативными высказываниями в адрес Правительства России?»

Чешко трясет экспертизой: «Помилуйте, вот мои выводы!»

Миронов: «На какие конкретно цитаты Вы опираетесь?»

Чешко натренированно увиливает от ответа: «Общий контекст книги об этом свидетельствует».

Миронов: «Как можно судить об объективности Ваших выводов, если Вы не можете привести ни одной цитаты?»

Чешко в изнеможении смотрит на судью, та снимает вопрос.

Миронов: «Имеет ли право эксперт, производящий лингвистическую экспертизу, устанавливать, что тот или иной факт «порочит репутацию государственных деятелей», или это исключительно право суда?»

Чешко пытается улизнуть от ответственности: «Я отвечал только на поставленные передо мной вопросы».

Миронов: «Какие основания у Вас утверждать, что в данной книге содержится информация, порочащая честь и достоинство лиц из Правительства?»

Чешко бормочет маловразумительное: «Эксперт не отвечает за формулировку вопроса».

Миронов: «Скажите, уважаемый доктор наук, мнения и оценки в лингвистических экспертизах обязаны верифицироваться?»

Эксперт теряется в догадках насчет термина «верифицироваться», пытается выкрутиться: «Объясните, пожалуйста, присяжным, что это означает. Ведь простые люди этого не знают», — просит он подсудимого.

Миронов понимающе улыбается уловке бедолаги: «Лингвисты хорошо знают этот термин. Верифицировать — означает подтверждать фактами».

Но так и не дождавшись ответа от ученого эксперта Чешко, побоявшегося, очевидно, повторить чересчур мудреное для него слово, Миронов завершает свой допрос: «Скажите, содержатся ли в книге «Приговор убивающим Россию» призывы к уничтожению Чубайса, высказывания, унижающие честь и достоинство Чубайса?»

Судья Пантелеева, с любопытством прислушивавшаяся к ученой дискуссии насчет верификации, встрепенулась, как петух при свете зари: «Я вопрос снимаю. Перед экспертом не ставился такой вопрос».

Но Чешко вдруг заговорил ворчливо: «Про Чубайса там все-таки нет. Если бы Чубайс там присутствовал, такие примеры были бы приведены».

Последним аккордом допроса ученого эксперта Чешко стал вопрос адвоката Першина: «Проверяли ли Вы цитаты из книги «Приговор убивающим Россию» на их соответствие действительности?»

Эксперт благоразумно промолчал, а судья бранчливо проворчала: «Мне кажется, что-то другое надо проверять: обладал ли эксперт возможностью давать такие экспертизы».

Заявление судьи буквально потрясло стены храма Фемиды. Судейское кресло усомнилось в правомерности выводов следствия!

Техника допроса свидетелей алиби (Заседание сорок третье)

Слово «допрос» в русском языке волочит за собой шлейф ассоциаций гнетущего свойства. На Руси принято было допрашивать с пристрастием, под пытками, под страхом или угрозой. Историческая память народа сохранила всяко-разные допросы — на дыбе, под кнутом, на огне, на морозе, на комарах… Век от века допросчики оттачивали свое мастерство, переходя постепенно от закапывания допрашиваемого в землю по шею к надеванию ему на голову целлофанового пакета, от молотьбы резиновыми дубинками по причинным местам к использованию там же электричества. Приемы допросчиков год от года все цивилизованнее, как никак на дворе двадцать первый век, а в сегодняшних судах они прямо-таки дышат гуманизмом и человеколюбием. А все же, хоть и изредка, да прорежется вдруг в замашках прокурора родовая жилка заплечных дел мастеров.

На процессе по делу о покушении на Чубайса прокурор Каверин уже не раз демонстрировал искусство ведения допроса, когда и в жестокости его не упрекнешь, — допрашиваемый человек стоит перед судом как миленький, целый и невредимый, живой и здоровый, — но замучивают его так, что выползает он из зала суда в состоянии скотины, исхлестанной бичом с вплетенной в него свинчаткой.

На заседание прибыли свидетели алиби подсудимого Ивана Миронова — соседки по дому, мать и дочь, несколько лет кряду жившие с ним на одной лестничной площадке. Первой к допросу призвали Алевтину Михайловну Кузнецову, семидесятилетнюю женщину, которая, с трудом передвигаясь, еле добрела до трибуны. Ноги почти не держали ее, свидетельница ухватилась за край трибуны, словно за спасательный круг.

Адвокат Чепурная: «В каких взаимоотношениях Вы были с Иваном Мироновым?»

Кузнецова: «Соседи по лестничной клетке».

Чепурная: «Вы общались с Мироновым?»

Кузнецова: «Ну, как общались, что я ему подруга, что ли. Он, когда они собирались с молодежью, у меня иногда гусятницу брал».

Чепурная: «Когда последний раз Вы видели Ивана Миронова?»

Кузнецова: «17 марта 2005 года».

Чепурная: «Вы уверены в этом?»

Кузнецова кивает: «Да, и скажу почему. У меня у сына 14 марта день рождения, а он погиб в 1992 году, в двадцать шесть лет. В день его рождения каждый год моя дочь ходит в церковь. В тот раз она 14 марта пойти не смогла. По какой причине, я сейчас уже не помню. Она сказала, что пойдет в церковь 17 марта».

Чепурная: «Вы можете описать, при каких обстоятельствах Вы видели Ивана Миронова?»

Кузнецова начинает вспоминать: «Я заходила к нему в квартиру 17 марта 2005 года около 9 часов с просьбой разменять мне 500 рублей, чтобы рассчитаться за покупку. Накануне, 16 марта утром, часов в 9 — 10, я выгуливала собаку, сидела на лавочке возле дома, пока собака гуляла. Ко мне подошла женщина, похожая на цыганку, и предложила купить нитки для вязания. Она мне показала нитки красного цвета. Я сказала, что мне красные не нужны, сказала, что возьму любого цвета, кроме красного и оранжевого. Женщина сказала, что нитки стоят по восемьдесят рублей за сто грамм. Она мне сказала, что принесет нитки других цветов утром следующего дня, то есть 17 марта. Я сказала ей номер своей квартиры. Она пришла ко мне 17 марта примерно около 9 часов утра. Она позвонила, сказала, что принесла нитки. Я ей открыла, она вошла. Я взяла у нее два килограмма ниток синего и голубого цвета. У меня была тысяча рублей одной купюрой и две купюры по пятьсот рублей. У нее не оказалось сдачи с пятисот рублей. А у меня больше мелких денег не было. У дочери я не могла взять, ее в тот момент дома не было. Она ушла с утра, часов с восьми, в храм Казанской Божьей матери в Коломенском. Она вернулась только в десятом часу, сказав, что не стала до конца стоять службу, после чего пошла гулять с собакой. Поняв, что сама не смогу разменять деньги, я тут же позвонила в дверь квартиры Вани, чтобы попросить его разменять деньги. Некоторое время мне не открывали. Потом Иван открыл. Он стоял сонный, в халате, босиком. Ну, он и разменял мне деньги».

Чепурная: «А когда Ваша дочь возвратилась?»

Кузнецова: «Около десяти часов. Она не всю службу отстояла. Она пришла, а собака просилась гулять, ну, она пошла с собакой».

Чепурная: «Ваша дочь Ивана Миронова в этот день видела?»

Кузнецова: «По-моему, видела. Она говорила, что встретила Ивана с ведром, когда возвращалась с собакой».

Прокурор Каверин: «В связи с чем Вы и Ваша дочь поминаете вашего сына и брата в день его рождения, а не в день смерти?»

Кузнецова растерялась: «Мы его поминаем и в день рождения, и в день смерти».

Прокурор: «Почему Вы запомнили, что это было именно 17 марта?»

Кузнецова: «Потому что мы с ней поссорились из-за этого. Она сказала: какая тебе разница — 14-го я пойду в церковь или 17-го?»

Прокурор: «Кто и в какой день ходил поминать Вашего сына в 2007 году?»

Вопрос показался жестоким даже судье, и она сняла его, как не относящийся к делу, но все последующие вопросы прокурора звучали с не меньшей изощренностью наследника заплечных дел мастеров.

Прокурор испытывает на прочность психическую стойкость свидетельницы: «Почему Вы сами не ходили поминать сына?»

Кузнецова беспомощно оглядывается: «Я никуда не хожу, я не могу ходить».

Прокурор: «14 марта что Вам лично помешало дойти до храма?»

Кузнецова повторяет: «Я не могу ходить, у меня артроз».

Каверин напирает: «Могли бы воспользоваться общественным транспортом».

Кузнецова оправдывается: «Я общественным транспортом не могу пользоваться, я туда не влезу».

Прокурор глумливо хмыкает: «А на такси почему не поехали?»

Кузнецова жалобно: «Я в храм по ступенькам не взберусь».

Прокурор, откровенно радуясь, что свидетельница попалась: «А как же Вы сюда добрались?»

Кузнецова спохватывается, наконец, что не подсудимая она, а свидетельница, поднимает голову и с достоинством глядит прямо в глаза мучителю: «Меня привезли, да под руки вели. И перед отъездом я сделала себе два обезболивающих укола».

Прокурор отводит взгляд: «До 17 марта Вы заходили к Миронову в квартиру?»

Кузнецова тяжко вздыхает, стоять ей уже невмоготу: «Я к нему иногда заходила деньги менять, а он ко мне заходил за гусятницей».

Прокурор приказным тоном: «Так вспомните, когда Вы заходили к нему до 17 марта и с какой целью?»

Кузнецова: «Я не помню, может, за полгода до этого. Вот Вы помните, что было год назад».

Прокурор как кнутом хлещет: «А у кого Вы меняли деньги до того, как Миронов въехал в эту квартиру?»

Кузнецова терпит: «Когда он не жил, то у его бабушки Любови Васильевны».

Прокурор снова замахивается: «А у кого Вы меняли деньги в то время, как Любовь Васильевна выехала, а Иван еще не въехал?»

Кузнецова смотрит на прокурора с изумлением: «Я что их каждый день меняю?!»

Чтобы вконец измотать слишком памятливую женщину, прокурор требует оглашения ее допроса на следствии и неторопливо оглашает абсолютно ничем не отличающиеся от нынешних ее показания. Снова начинает тяжкий невыносимый для свидетельницы допрос, как по заколдованному чертовому кругу по одним и тем же вопросам: почему запомнила 17 марта, почему сама не пошла в церковь поминать сына, сколько раз меняла у Ивана деньги, для чего, почем и зачем покупала нитки, сколько раз гуляла с собакой, сколько комнат в ее собственной квартире, слышала ли, как хлопала дверь в квартире Ивана, когда у дочери был выходной… Лишенные всякого смысла и малейшей логики обильные вопросы жестокосердого прокурора преследовали одну лишь все ту же цель — измотать и без того замученную свидетельницу, заставить ее ошибиться, оговориться, споткнуться хоть в чем-нибудь. Но бедная женщина держалась мученически стойко. Ноги болели невыносимо, руки тряслись от напряжения, лоб покрыла болезненная испарина, но она вновь и вновь повторяла то, что утверждала с самого начала еще на следствии: в утро покушения на Чубайса видела Ивана Миронова дома только что проснувшимся.

Венцом этого заплечного дознания стал в который раз заданный кнутобойцем вопрос: «А как Вы запомнили год, в котором это все случилось?»

Превозмогая боль, Алевтина Михайловна Кузнецова принялась обстоятельно объяснять давно севшим голосом: «Я сначала не помнила год, но однажды ко мне домой ночью, часов в двенадцать явился человек, представился участковым, спросил: «Где Вы были 17 марта 2005 года?» Вот тогда я и вспомнила, и на всю жизнь запомнила, что это было именно, точно в 2005-м году».

Каждый, слышавший это, вживе примерил на себя подобную историю, убеждаясь: да, такое ночное впечатление точно никогда не сотрется из памяти. Даже прокурор не мог против этого поспорить. В полуобморочном состоянии Алевтину Михайловну вывели из зала.

Судья позвала для допроса вторую свидетельницу алиби Миронова — дочь Алевтины Михайловны — Елену Борисовну Тараканникову, миловидную женщину лет тридцати пяти.

Чепурная: «Вы помните события 17 марта 2005 года?»

Тараканникова: «Да, 17 марта я встретила Ивана утром в подъезде. С утра я ходила в церковь, пришла из церкви, попила чай, позавтракала и пошла гулять с собакой. Это было около десяти».

Чепурная: «Вы в этот день работали?»

Тараканникова: «У меня выходной был по графику».

Адвокат Михалкина: «Дата 14 марта у Вас с чем связана?»

Тараканникова: «Это день рождения моего брата. Он умер в 1992 году. Мы его в день рождения всегда поминаем. Раньше, когда мама могла ходить, то она в церковь ходила. Теперь я хожу».

Михалкина: «А 14-го почему Вы не пошли в церковь?»

Тараканникова: «Не помню сейчас. Либо работала, либо у детей тренировка».

Прокурор Каверин: «Можете назвать причину, по которой Вы запомнили, что посетили храм именно 17 марта?»

Тараканникова объясняет: «Я запомнила 17 марта, потому что у нас с мамой ссора была. Сильно поругались мы с мамой из-за того, что я не 14-го, а 17-го в храм пошла».

Прокурор подлавливает: «В последние годы Вы всегда посещали храм 14-го?»

Тараканникова: «Как правило, да».

Прокурор: «А что Ивана встретили 17-го, Вы как запомнили?»

Тараканникова терпеливо: «Когда по телевизору стали говорить, что Иван обвиняется в покушении, то мы с мамой стали это обсуждать».

Прокурор: «Вы Миронова видели поднимающимся по лестнице?»

Тараканникова подтверждает: «Да, Иван поднимался, с ведром он был».

Прокурор цепко: «Какое у него было ведро?»

Тараканникова пожимает плечами: «Я не помню таких подробностей».

Прокурор вгоняет еще один клинышек: «Вам мама рассказала, что в квартиру к ней заходил Иван?»

Адвокат Першин ловит нечистого на руку Каверина: «Прокурор передергивает факты, Ваша честь».

Судейское кресло в ответ добродушно ворчит: «Ошибиться может каждый». И вновь мельтешит карусель вопросов, чтоб закружить свидетельницу, замутить ей память, спровоцировать неточности в показаниях: как часто Ваша мама гуляла с собакой в 2005 году, в какую смену учились Ваши дети, где Вы работали в 2005 году в марте, читали ли вы книги Бориса Миронова, почему 15 и 16 марта у Вас не было выходных, помните ли Вы, когда был подрыв «Невского экспресса»… Ни один вопрос не сняла судья, как будто они и в самом деле касались обстоятельств покушения на Чубайса. Судья с прокурором в очередной раз откровенно, ярко, броско демонстрировали перед присяжными, что свидетели алиби подсудимых не заслуживают у них ни малейшего доверия, То ли дело — потерпевшие! Чубайс сказал, что был на месте покушения, и хотя никто его, кроме любимого водителя и преданного охранника даже сидящим в БМВ не видел, суд ему безгранично и безоглядно поверил, и над свидетелями его присутствия в броневике на месте взрыва издеваться не дерзнул. Зато практику изощренного, мягко говоря, сомнения в свидетельствах со стороны защиты на этом судебном процессе прокурор Каверин и судья Пантелеева продолжали с упорством, достойным лучшего применения.

Свидетель Сергей Александрович Фильков являлся непосредственным очевидцем взрыва на обочине Митькинского шоссе. Но приглашения от обвинителей все эти пять лет так и не дождался. Его позвала свидетельствовать защита.

Тридцатипятилетний грузчик 17 марта 2005 года ехал в машине «Газель», перевозившей стеклопакеты. Из-за толкучки автомобилей, возникшей после взрыва на дороге, в «Газель» ударился «Нисан», водители и пассажиры попавших в аварию машин вынуждены были ждать приезда гаишников и потому видели все. Фильков, вспоминая, улыбался: «Я был вместе с водителем на автомобиле «Газель». Метров за 200 услышал хлопок. Перед нами маршрутка ехала, она сразу развернулась, а иномарка ударила по тормозам, и мы с ней столкнулись. Вышли, осмотрели машины, залезли обратно. Долго сидели и все видели, делать все равно было нечего. Справа на обочине стояла иномарка, открывается справа дверь у иномарки, выбегает оттуда мужчина, Он выбежал, побежал в лес, забежал в него, а секунд через пять — вспышка там, куда он убежал. Я еще говорю: «Он что, со страху в трансформатор залез?» А из водительской двери выполз мужчина, сложил ручки вот так и минут десять так просидел».

Котеночкина: «Вы почувствовали взрывную волну?»

Фильков: «Ну, нет. Только грязный снег полетел и елки закачались. А там, где был сам взрыв, оттуда после взрыва выехали лесники на «уазике».

Котеночкина: «Вы слышали стрельбу?»

Фильков: «Ни щелчков, ни стрельбы».

Котеночкина: «Какая была воронка?»

Фильков махнул рукой: «Метра два в диаметре, а глубина с полметра, не больше».

Котеночкина: «Вы сказали, что окна везли. Они разбились от взрыва?»

Фильков даже прыснул, так его разбирал смех при воспоминаниях: «Даже царапинки не было ни на стеклах, ни на «Газели».

Подсудимый Миронов: «Как Вы считаете — это боевой взрыв или имитация?»

Фильков задумывается на секунду: «Боевой я не слышал, а вот взрывпакет — один к одному».

Миронов: «А на иномарке были повреждения?»

Фильков переспрашивает: «Сзади? То, что я видел — ничего не было».

Миронов: «А на дороге валялось что-нибудь, — болты, гайки?»

Фильков убежденно: «Ничего».

Адвокат Квачкова Першин продолжает уточнять: «А вспышка была когда?»

Фильков: «Человек забежал в лес. Секунд через пять там была вспышка».

Першин: «А через сколько минут после взрыва была вспышка?»

Фильков: «Минут через пять-семь».

Першин: «А людей в маскировочных халатах Вы видели?»

Фильков качает головой: «Нет».

Першин: «Говоря о глубине воронки, вы имеете ввиду воронку в снегу или в грунте?»

Фильков уточняет: «В снегу, на полметра снег раскидало».

Подсудимый Найденов: «Потерпевший, сидевший у иномарки, сказал, что он находился за машиной, которую в тот момент интенсивно обстреливали».

Фильков таращит глаза и снова радушно улыбается: «Я не слышал ни одного выстрела. Если б я слышал выстрелы, меня бы через полсекунды там не было!»

Сторону обвинения явно нервирует улыбка свидетеля. Шугаев не выдерживает: «Почему Вы с таким пренебрежением говорите о людях, которые находились на месте преступления?»

Фильков недоумевает, улыбка сбегает с его лица, оправдывается: «Ну, я не знал, что они находились на месте преступления. А тогда это было очень смешно смотреть: как сидят, как бегают».

Нежелательные сторонние свидетели, как же они портят кровь обвинению! Они почему-то не слышат выстрелов, в упор не видят разбросанных по дороге болтов и гаек от взрывного устройства, они настырно уменьшают диаметр шестиметровой воронки до двух метров, а глубину ее сдвигают с полутора метров до полуметра, и то в снегу, они не замечают в лесу людей в маскхалатах и с автоматами в руках, у них не звенит в ушах от взрывной волны, и все случившееся они простодушно обсмеивают, потому что «смотреть на это смешно».

Свидетель Сергей Анатольевич Батчиков был приглашен защитой в святилище Фемиды без предварительного оповещения о том судьи и прокурора. Есть такое уложение в Уголовно-процессуальном кодексе: если свидетель сам пришел в суд и желает дать показания, то суд его обязан выслушать. Но Закон процессу по делу о покушении на Чубайса не в урок. Судья Пантелеева, весьма недовольная появлением нежданного свидетеля, осведомилась, что думает на сей счет прокурор. Каверин, разумеется, был категорически против. Рьяно протестовал адвокат Чубайса Шугаев, мол, Батчиков — слишком известная в широких политических кругах фигура, и потому своим появлением способен оказать давление на присяжных заседателей. И все же судья Пантелеева не решилась на этот раз нарушать закон так грубо, как того требовала сторона обвинения. Сергей Анатольевич Батчиков предстал перед присяжными. И первый вопрос к нему от адвоката Оксаны Михалкиной: «Когда Вы познакомились с подсудимым Иваном Мироновым?»

Батчиков: «Миронова Ивана Борисовича я знаю с 1999 года. Тогда проводился Всероссийский конкурс студенческих и аспирантских научных работ «Пути России в XXI веке». Из нескольких тысяч человек, подавших работы на конкурс, Иван Миронов был отобран в числе 50 финалистов…».

Батчиков не успевает закончить, его жестко обрывает судья: «Присяжным заседателям я разъясняю, что они должны оставить без внимания сведения о личности подсудимого Миронова, которые запрещено представлять в суде с участием присяжных».

Встает адвокат Чепурная: «Ваша честь, Вы искажаете закон».

Судья столь же резко пресекает и ее возражения: «Разъяснения закона в судебном заседании дает судья!»

Ее слова избавляют зал от напрасных сомнений, кто в этом доме хозяин — закон или судья. Разумеется, судья!

Адвокат Михалкина продолжает: «Вы общались с Мироновым в 2004–2005 годах?»

Батчиков успевает ответить лишь: «Да», как судья вслед ему уже снимает и сам вопрос, и ответ на него.

Свидетель удивлен: «Ваша честь, но я не даю здесь характеристику личности Миронова».

Дама в мантии снова напоминает присутствующим кто в доме хозяин: «Свидетель Батчиков! Вы предупреждаетесь о некорректном поведении в суде!»

Михалкина: «Сергей Анатольевич, Вам известно, чем занимался Миронов в 2004–2005 годах?»

Судья пресекает вопрос возмущенным клокотаньем: «Вопрос снимается!»

Михалкина: «Вам известно, чем занимался Миронов на дату январь 2005 года?»

Судья на тон выше: «Вопрос снимается!»

Михалкина: «Вам известно, чем занимался Миронов на дату февраль 2005 года?»

Голос судьи взмывает еще на один тон: «Вопрос снят!»

Михалкина: «Вам известно, чем занимался Миронов на дату март 2005 года?»

Батчиков умудряется вставить: «Да. Прекрасно известно», как в уши свидетеля сиреной ввинчивается дискант судебной власти: «Вопрос снят, свидетель! Вы что, не слышите?!»

Михалкина добирается до вопроса, который на этом процессе снять невозможно: «Вам известно, чем занимался Миронов на дату 17 марта 2005 года?»

Но Пантелееву уже не остановить. Она пресекает и этот вопрос, и срочно выводит присяжных из зала. А уж после удаления народных судей с оставшимися в зале подавно можно не церемониться. Судья и не церемонится: «Адвокат Михалкина предупреждается судом о недопустимости затрагивания обстоятельств, не относящихся к событиям преступления и причастности к ним подсудимых. Ряд вопросов, заданных Михалкиной, не направлен на изучение фактических обстоятельств дела».

Получается со слов судьи Пантелеевой, если свидетель доказывает причастность подсудимых к преступлению, то это относится к фактическим обстоятельствам дела, а когда он отстаивает непричастность подсудимых к преступлению, то это к фактическим обстоятельствам дела не имеет никакого отношения. Изыски судейской софистики нам, простым смертным, еще постигать и постигать.

Миронов встает и миролюбиво пытается объясниться с повелительницей законов: «У меня возражения, Ваша честь. Мне вменяется подготовка покушения на Чубайса в период с 2004 по март 2005 года. Мне вменяются мотивы покушения экстремистского характера. И мы хотим показать, чем я все-таки занимался в это время. Ваша честь, вы не даете мне исследовать обстоятельства, связанные с вменяемой мне в вину подготовкой покушения на Чубайса. Все вопросы, заданные адвокатом Михалкиной, были направлены на выяснение этих обстоятельств. Кроме того, часть 8 статьи 135 УПК гласит, что данные о личности исследуются в суде с присяжными заседателями, если они направлены на выяснение обстоятельств преступления».

Судье как с гуся, вернее, как с гусыни вода: «Возражения я нахожу не обоснованными». Но дозволяет-таки после этого присяжным войти и возобновить допрос свидетеля.

Михалкина: «Сергей Анатольевич, Вы с Мироновым в 2004–2005 годах общались?»

Батчиков: «Да, довольно плотно. У нас были деловые отношения. Мы общались когда раз в неделю, когда и пять раз в неделю».

Михалкина: «По каким вопросам вы общались?»

Батчиков: «В 2004 году Миронов был доверенным лицом С. Ю. Глазьева в его президентской кампании. Мы также работали с Мироновым в исполкоме Конгресса русских общин, членом которого он являлся».

Михалкина: «В каких общественных организациях состоит Миронов?»

Батчиков: «В Конгрессе русских общин. Я знаю также, что он член Союза писателей России».

Михалкина: «Конгресс русских общин — это экстремистская организация?»

Батчиков: «Конгресс русских общин был организован Скоковым, секретарем Совета безопасности России. Конгресс создан именно как антиэкстремистская организация для сдерживания экстремистских настроений в обществе».

Михалкина: «Вы с Мироновым встречались после 17 марта 2005 года?»

Батчиков: «Да, думаю, 20-го или 21-го числа. 19 марта в субботу я был вместе с Чубайсом на одном банкете. Дело о покушении на него было громкое, и я в течение пяти часов наблюдал его поведение. Оно было веселым и безмятежным. А потом я встречался с Мироновым и ему это рассказывал».

Михалкина: «Вам известно, чем занимался Миронов в марте 2005 года?»

Батчиков: «Весь характер его деятельности, включая мотивацию и его взгляды, мне были известны».

Михалкина: «При Вас он допускал высказывания экстремистской направленности?»

Батчиков: «Я повторяю, он был одним из руководителей Конгресса русских общин, организации, которая была направлена на сдерживание экстремистских эксцессов в стране».

Михалкина: «Как Вы можете охарактеризовать личность подсудимого Ивана Миронова?»

Батчиков: «Иван Миронов — человек с обостренным чувством справедливости, патриот, государственник, любит свою Родину».

Михалкина: «Чем он занимался в Конгрессе русских общин?»

Батчиков: «Он занимался оказанием помощи русским переселенцам и беженцам».

Адвокат Чепурная: «В адрес Чубайса Миронов высказывал какие-либо отрицательные характеристики?»

Батчиков: «При мне никогда. Более того, когда я 19 марта наблюдал веселого Чубайса, я потом спросил у Вани, как он расценивает это происшествие. Он ответил: я думаю, что это поджог рейхстага, чтобы начать войну против внутренних врагов».

Прокурор Каверин: «До 17 марта общались ли Вы с Мироновым по телефону?»

Батчиков: «Да».

Прокурор: «Назовите, пожалуйста, номер телефона».

Батчиков не оправдывает надежд государственного обвинителя: «Я его не знаю. У меня для этого есть секретариат».

Адвокат Чубайса Шугаев, которому так не нравилась политическая известность свидетеля: «Вы знали, чем занимался Миронов в период между встречами с Вами?»

Батчиков: «О чем-то знал, о чем-то нет. Ведь Вы же не знаете, чем занимается Ваша жена в период между встречами с Вами».

Шугаев неожиданно жалобно: «Не надо про жену», но свидетель и не собирался уделять много внимания шугаевской жене, он продолжал: «Миронов общался с Ивашовым, общался с Кара-Мурзой, общался с Клишиным. Он ездил по Центральному округу. Был, к примеру, в Ивановской области. Я просил его туда съездить…».

Шугаеву почему-то не нравится рассказ о занятиях Миронова и он перебивает свидетеля: «А говорил ли Вам Иван Миронов о своем знакомстве с Квачковым, Яшиным, Найденовым?»

Батчиков вспоминает: «Про Квачкова, наверное, говорил, когда я рассказывал ему про так удивившую меня реакцию Чубайса на покушение».

Шугаев и тут перебивает, не хочет слушать про веселого Чубайса: «Не говорил ли Вам Иван Миронов о роде занятий Квачкова?»

Батчиков равнодушно: «Нет, меня вообще не интересует Квачков».

Судья, понимая, что свидетель слишком много может рассказать о подсудимом Миронове хорошего, что никак не вписывается в рамки обвинительного заключения, подводит итог допросу: «Сергей Анатольевич, защитой выяснялся вопрос, когда Вы встречались с Мироновым, Вы назвали числа 20 или 21 марта. Имели ли место последующие встречи с Мироновым?»

Батчиков подтверждает: «Имели. Мы встречались и в Госдуме, и в Исполкоме Конгресса русских общин…».

Госдума и Миронов — это уж слишком! Пора немедленно закрывать заседание. И судья его по-хозяйски закрыла, как закрывают лавочку до следующего подвоза более выгодного товара.

Едкий осадок оставило в душе это судебное заседание. Смесь оскорбления и раздражения, которые непременно возникают от зрелища намеренного унижения и бессовестного издевательства над людьми, пришедшими свидетелями в суд, чтобы добиться справедливого рассмотрения дела, и вроде бы достойными всяческого уважения за то, что выполняют свой гражданский долг. Так нет же! их старательно, даже с каким-то наслаждением втаптывают в грязь, пытаются доказать, что они бессовестные лжецы, силятся опровергнуть ими сказанное любой ценой, даже путем извращения их слов. Все это творится под чутким руководством человека, которого в Российском правосудии положено почтительно именовать — Ваша честь! Это высокое обращение удержалось из всех, когда-то бытовавших в нашей истории. Ниспровергнуты и «Ваше величество», и «Ваше сиятельство», истлели и «Ваше превосходительство», и «Ваше высокоблагородие», осталась лишь одна — «Ваша честь». Да и та, по всей видимости, стремительно теряет свойства, достойные почитания.

СПЕЦИАЛИСТЫ УБЕЖДЕНЫ В ИМИТАЦИИ ПОКУШЕНИЯ (заседание сорок четвертое)

В следовательском ремесле есть свои поэты. Стремясь хоть как-то украсить трудную жизнь сыскаря, то и дело роющегося в мусоре и грязном исподнем, они ухитрились ввести в терминологию своей профессии музыкально-поэтическое слово «мотив», употребляя его весьма романтически в выражении «мотивы преступления». В деле о покушении на Чубайса мотив звучал как «Патетическая соната» Бетховена, революционно и бунтарски: подсудимым вменялось покушение на Чубайса «на базе экстремистских взглядов». Поэтому суду, хочешь не хочешь, приходится заниматься взглядами подсудимых, выяснять, экстремистские они или нет. Именно для этого защита пригласила свидетеля генерал-полковника Л. Г. Ивашова.

Как ни странно, прокурору Каверину, тому самому, который рьяно настаивал на экстремистских взглядах подсудимых, вовсе не глянулось обсуждать их в судебном заседании: «Никакими сведениями, относящимися к фактическим обстоятельствам дела, свидетель Ивашов не располагает». Адвокаты Чубайса так энергично дружно поддержали прокурора в неосведомленности генерала Ивашова, как будто эти достойные всяческих похвал юристы спешно окончили еще и краткосрочные курсы ясновидения и телепатии. Зал не ждал сюрпризов от судьи и несколько приуныл, уже не надеясь увидеть именитого генерала, не сходящего с газетных полос и телеэкранов блестящего аналитика вот так вживую выступающим перед публикой. Но чудо — оно ведь на то и чудо, что может быть сотворено даже в преисподней. Пантелеева постановила: «Допросить свидетеля Л. Г. Ивашова, так как суд не вправе отказать в допросе свидетелю, явившемуся в суд по инициативе стороны».

Когда Леонид Григорьевич Ивашов встал к трибуне перед присяжными заседателями, судья скороговоркой зачитала ему наставление о том, что обязан делать и что ни в коем разе не может делать свидетель. На судейскую преамбулу генерал Ивашов откликнулся неожиданно: «Я давал показания в Гаагском суде, так что некоторый опыт у меня есть». Обвинители несколько скукожились: если сравнение Московского областного суда с Гаагой окажется в пользу Гааги, выйдет большой международный скандал, который будет на руку врагам России. Поэтому Гаагский трибунал, Страсбургский суд и суд Московский областной должны были в данном заседании по делу о покушении на Чубайса ноздря в ноздрю маршировать в гордых шеренгах демократии и законности.

Адвокат Першин: «При каких обстоятельствах Вы познакомились с Владимиром Васильевичем Квачковым?»

Ивашов: «С Владимиром Васильевичем Квачковым мы познакомились накануне агрессии НАТО в Югославии. У меня по просьбе посла Югославии Милошевича проводилось совещание с российскими специалистами по спецоперациям. Это было весной 1999 года. Потом Квачков был приглашен в Военно-Державный союз России в качестве эксперта».

Першин: «Имел ли Квачков ненависть к Чубайсу?»

Ивашов: «Мы в Военно-Державном союзе занимались исследованием геополитики России. Персоналий мы не касались. Ни Гитлера, ни Чубайса не разбирали. Поэтому знать отношение Квачкова к Чубайсу я не могу».

Першин: «Имел ли Квачков какие-либо экстремистские взгляды?»

Ивашов удивляется: «Мы обсуждали с ним аналитику. Я назову состав Военно-Державного союза. Это мощная организация, в которую входили Российская организация сотрудников правоохранительных органов, военные, общественные движения, политические партии, ассоциации ветеранов контртеррористических организаций «Альфа», «Вымпел»… Это не заговорщеская организация».

Першин: «Состоял ли Квачков в каких-либо экстремистских военных организациях?»

Ивашов: «Я знаю, что он состоял в Центре военно-стратегических исследований Генерального Штаба. Других организаций, в которых он состоял, я не знаю».

Адвокат Михалкина: «Когда Вы познакомились с Мироновым Иваном Борисовичем?»

Ивашов: «Мы познакомились с ним в 2002 году на региональной студенческой конференции в Костроме. Вместе со мной были тогда Борислав Милошевич и Сергей Кара-Мурза. Иван Миронов вел часть конференции и мы с ним там познакомились. Он запомнился мне тогда своими патриотическими взглядами».

Михалкина: «После 2002 года Вы с Иваном Мироновым общались?»

Ивашов: «Общались. Он просил меня быть научным руководителем его диссертации о продаже Аляски. И мы дискутировали с ним, так как взгляды наши на эту проблему отчасти расходились. И еще мы встречались, когда он был помощником С. Ю. Глазьева, а я участвовал в конференции, которую они проводили».

Михалкина: «А после 17 марта 2005 года Вы с Иваном Мироновым общались?»

Ивашов: «Общался по тем же вопросам».

Михалкина: «При Вас Иван Миронов какие-либо экстремистские взгляды по отношению к Чубайсу высказывал?»

Ивашов: «Иван Миронов — исследователь и тема его исследования — продажа Аляски Россией Соединенным Штатам. Чубайс в этой продаже не участвовал. Во-вторых, Чубайс — это категория, равная Гитлеру, и у нас эта фамилия не в ходу».

Подсудимый Миронов: «Леонид Григорьевич, Вы меня после объявления в розыск отца предупреждали о возможных провокациях в отношении…».

Судья Пантелеева моментально стряхивает с себя лоск Гаагской демократии, без всяких объяснений снимая не до конца прозвучавший вопрос. Миронов пытается возражать, но слышит в ответ горделиво барственное: «Все жалобы на меня в письменном виде подавайте в Верховный суд Российской Федерации!»

Миронов никуда не хочет жаловаться, он хочет лишь задать вопрос: «О каких провокациях против меня и моей семьи Вы предупреждали меня в конце 2004 года?»

Но судья предпочитает подобным вопросам жалобы подсудимых в Верховный суд. Вопрос снова снят.

Прокурор Каверин: «Вам известна последняя занимаемая должность Квачкова?»

Ивашов: «Я знаю, что он был командиром бригады спецназа ГРУ, потом офицером Генерального штаба. Ко мне его направлял Генштаб, когда мы обсуждали вопросы спецоперации на территории Югославии».

Прокурор: «Вам известно, что Квачков работал над диссертацией?»

Ивашов: «Да, он просил меня быть его оппонентом. Я отказался. Потому что не являюсь специалистом в этой сфере».

Прокурор: «Вам известны какие-либо статьи Квачкова?»

Ивашов: «Известны. Это были интересные научные публикации. Этими работами он участвовал в формировании облика Вооруженных сил России».

Прокурор: «Вы знакомились с какими-либо монографиями Квачкова?»

Ивашов: «Знакомился. Последняя — «Силы специальных операций» 2008 года издания».

Прокурор: «Известно ли Вам, что Квачков баллотировался в депутаты Государственной Думы?»

Ивашов: «Да, и когда посадили его, я считал, что все это провокация, потому что слишком непрофессионально все было сделано. И когда он баллотировался, я хотел помочь своему брату-офицеру и стал его доверенным лицом. В любом случае Госдума получила бы хорошего депутата, защищающего интересы избирателей и Российской армии. Когда его арестовали, мы анализировали данную ситуацию, и поняли, что это провокация».

Прокурор: «Почему Вы решили, что это провокация?»

Ивашов неторопливо рассуждает: «Пошел вал публикаций, что дача Квачкова рядом с дачей Чубайса. Я еще подумал, что там за дворец такой? Потом описывали вот этот прием — крутить кабель — прием подрывников сорок третьего года. Я военный человек и понимал, что тут явно след просыпан».

Судья насторожилась: «Какой след просыпан?»

Ивашов благодушно: «Мы анализировали в Военно-Державном союзе данную ситуацию, и входящие в Военно-Державный союз сотрудники правоохранительных органов говорили, что-де «след просыпан» — это когда дознание целенаправленно выводят на назначенных виновными людей».

Прокурор: «А про кабель сорок третьего года… Вы что имели в виду?»

Ивашов: «Я имел в виду, что это не современный уровень диверсионных операций».

Прокурор: «Квачков готовился как диверсант?»

Ивашов: «Квачков готовился как офицер спецназа, он воевал в Афганистане…».

«Остановитесь!» — рявкает судья, напрочь забыв про все гуманистические идеалы Страсбурга. Военный дипломат Ивашов вопросительно стал разглядывать руководящее кресло, столь недипломатично прервавшее его. А кресло продолжало топтать дипломатию: «Вот Вы — генерал-полковник! и…»

Свидетель Ивашов возвысил голос до командного: «Не стыдите меня этим!»

Кресло стушевалось до мягкого, извиняющегося голоска: «Леонид Григорьевич, Вы — уважаемый человек, безупречное лицо нашего общества, но тем не менее, м-м-м, несоблюдение закона все равно Вами производится…».

Прокурор: «Осведомлены ли Вы об уровне профессиональной подготовки Квачкова?»

Ивашов: «Да, по долгу службы я занимался трагедией в Таджикистане и знаю о роли Квачкова в прекращении там кровопролития».

На авансцену выдвигается специалист по провокационным вопросам адвокат Чубайса Шугаев: «А каков современный уровень диверсионных спецопераций?»

Ивашов объясняет: «Сегодня средства для спецопераций другие. Высокоточные. Робототехника. Когда проводится спецоперация, выставляется поле наблюдения, задействуются спутники».

Шугаев доволен: «Отлично. И так запросто можно это все достать простым гражданам?»

Ивашов соглашается: «Безусловно, нет. Но даже когда я служил в молодости в разведке, мы знали: один человек — один гранатомет и больше для такого дела ничего не нужно».

Шугаев недоволен ответом, но в нем еще теплится надежда срезать генерала: «Почему Вы считаете, что покушение на Чубайса — это инсценировка?»

Ивашов объясняет: «Применяемые сегодня средства есть и более простые, и более эффективные, и более надежные. На Кавказе вон из гранатометов то и дело лупят по этим постам, а здесь, видите ли, их достать невозможно. Да и когда идет бой, то хоть какую-то царапину кто-то да получает».

Штатский Шугаев с апломбом любителя детективных сериалов пытается оспорить генерал-полковника: «В уголовном деле во взрывотехнической экспертизе сказано, что разлет осколков составил 100 метров, а баротравма поражала в диаметре 60–80 метров».

Ивашов: «Ну что ж, имитация была проведена специалистами достаточно высокого уровня, так чтоб никто не пострадал, но с явными просчетами».

Шугаев не желает сдаваться и в ход пускает ложь: «Но вот пострадала же машина Вербицкого! Вот задело, задело же Игоря Вербицкого!»

Иван Миронов смеется над неловкой подделкой Шугаева. Судья немедленно струнит защиту: «Подсудимый Миронов предупреждается о недопустимости нарушения порядка в судебном заседании и смехе. Ваш смех изо дня в день вызывает… м-м-м. Нет, не скажу, что он вызывает». Однако вопрос Шугаева все-таки снимает, выразившись очень аккуратненько: «Адвокат допустил отступление от содержания исследования доказательств».

Шугаев меняет сферу своих интересов: «Вы читали книгу Бориса Миронова «Иго иудейское»?

Ивашов: «Обязательно пролистывал. Так же, как и другую его работу — про Чубайса. Вы поймите: мне важны факты, а выводы я делаю сам. А когда приводятся факты того, как наносится ущерб стране, и это связано с именем Чубайса, я не нахожу ни одного его шага, ни одного мероприятия, которое он проводил, и оно было бы на пользу всему обществу».

Шугаев топорщится из последних сил: «Вы сказали, что Иван Миронов — патриот. В чем это выражается?»

Ивашов: «Я видел на конференции, как он отвечал мордовским студентам, которые говорили, что если бы вот немцы нас оккупировали в сорок первом, мы бы жили сейчас, как в Германии. Он очень резко выступил тогда против них, что это наша Родина, и мы должны любить свою Родину. И в своей диссертации и книге он доказывает, что продажа Аляски — непатриотический шаг, зря мы ее продали, можно было ее удержать».

Подсудимый Найденов: «Гибель Чубайса могла бы повлиять на общеполитический курс страны в целом?»

Судья спешит снять вопрос о Чубайсе, как постоянном раздражителе публики, хотя свидетель и просит ее: «Можно я скажу в пользу Чубайса!» Но судья уже приготовила собственные вопросы: «Леонид Григорьевич, как Вы считаете, возможно ли сделать достоверные выводы о событии на основании газетных статей и иных сообщений в средствах массовой информации?»

Ивашов объясняет просто и доступно: «Да, можно. Есть такой метод, и у нас, военных, он применяется — метод моделирования. Собираются все факты, изучается степень их достоверности. Все сопоставляешь, и модель все может сказать. На основании всего этого я и делаю вывод, что это была имитация. До деталей».

Судья: «Что Вы понимаете под словом «имитация»?

Ивашов: «Имитация — это проведение ложной операции, которая скрывает истинные цели».

Судья: «Моделирование событий позволило сделать Вам вывод о том, каковы цели имитации?»

Ивашов: «Это может быть столкновение чьих-либо интересов, возможно, это делали, чтобы протолкнуть какую-то букву закона, ужесточающую положение, иногда это делается, чтобы вывести из игры какую-либо политическую силу или просто личность».

Прокурор Каверин с последней надеждой: «Исключаете ли Вы, что происшествие 17 марта 2005 года является неудавшейся специальной операцией?»

Ивашов не оставляет от прокурорской надежды даже песчинки: «Когда моделируешь эту ситуацию, то вылезает столько глупостей, что вывод один: это может быть только провокация».

«Это — профанация, а не спецоперация», — уверены военные (Заседание сорок пятое)

Слово «свидетель», происходящее от глагола «видеть», — очень емкая категория в юриспруденции. Свидетель — это не обязательно только очевидец события. В отношении к человеку, обвиняемому в преступлении, это также лицо, знающее о нем факты, которые доказывают возможность или невозможность совершения им преступления, свидетель — это и лицо, которое может подтвердить непричастность обвиняемого к преступлению, это даже лицо, которое слышало от кого-то о готовящемся преступлении, словом, любой человек из окружения обвиняемого может в той или иной степени являться свидетелем по его делу, рассматриваемому в суде.

Разумеется, следователи, ведущие дело, не больно-то утруждают себя бременем объективного рассмотрения всех свидетельских показаний, как в пользу, так и в урон обвиняемых. Они группируют свидетельства лишь тех, кто вписывается в канву начертанного следователем «как это было» и может подтвердить вину назначенного им в преступники человека. Так что о свидетелях невиновности обвиняемого должна озаботиться защита. Она и заботится по мере своих сил. Но что греха таить, силы эти по сравнению с возможностями, предоставляемыми судом обвинению, весьма не равные.

Вот и на этот раз, когда защита привела своих свидетелей и адвокат подсудимого Квачкова Першин заявил ходатайство об их допросе, судья Пантелеева вновь продекларировала о неравенстве, как деле, само собой разумеющемся: «Суд предупреждает сторону защиты, что свидетель может быть допрошен только по фактическим обстоятельствам дела. Если будут поставлены вопросы, не относящиеся к фактическим обстоятельствам дела, суд прервет свидетеля и удалит его из зала», — и звука подобного не произносила она, когда своих свидетелей выставляло обвинение.

Свидетель Паньков Вадим Иванович, полковник спецназа, сорокалетний, плотный, налитой спокойствием, силой и уверенностью. Звезда Героя России, поблескивавшая на его груди, судью и прокурора явно не обрадовала. О, если бы можно было потребовать у свидетеля снять ее с офицерского мундира, а заодно и мундир стянуть с его могучих плеч вместе с рядами орденских колодок, но таких полномочий суду наши законы пока еще не предоставили.

«Знаете ли Вы подсудимых?», — начал допрос адвокат Першин.

Паньков знал Квачкова, Яшина и Найденова, с подсудимым Мироновым никогда прежде не встречался.

Першин: «Когда и при каких обстоятельствах Вы познакомились с Квачковым?»

Паньков говорит с усилием, мешают шрамы тяжелого ранения, заметно прочертившие лицо: «С Квачковым я познакомился в 2003 году на сборах частей спецназа в Краснодаре».

Адвокат Котеночкина: «Когда Вы познакомились с Найденовым?»

Паньков: «Мы служили в одной части в Кубинке».

Адвокат Михалкина: «Где и когда Вы познакомились с Яшиным?»

Паньков: «Служили вместе после Афганистана в 1992 году».

Першин: «В дальнейшем Вы встречались с Квачковым?»

Паньков: «Да, он к нам в часть приезжал».

Першин: «Когда и с какой целью Квачков приезжал к Вам в часть?»

Паньков: «В 2005 году зимой. Он проводил занятия с личным составом и офицерами, а я ему показывал современные средства борьбы с боевиками».

Першин: «В чем состояли занятия, которые проводил Квачков?»

Паньков: «Он читал лекции личному составу об истории партизанского движения. А потом в учебном классе мы показывали ему трофеи из того вооружения, которое применяют боевики».

Судья недослышит последнюю фразу и резко, с капризом в голосе требует у свидетеля: «Говорите четче!»

Паньков пристально смотрит на нее: «У меня ранение в лицо, я не могу четко и долго говорить».

Судья спохватывается, понимая, что присяжные могут расценить ее слова как изощренное издевательство над заслуженным человеком: «Извините».

Першин продолжает: «В других воинских частях Квачков бывал?»

Паньков: «Да. Насколько я знаю, в Солнечногорске, в Ростове».

Михалкина: «Роберт Яшин бывал в Чечне?»

Паньков: «Да, я там был как раз вместе с ним в 2001 или 2002 году».

Адвокат Котеночкина: «В вашей воинской части Квачков контактировал с какими-либо взрывчатыми веществами при исполнении своих служебных обязанностей?»

Паньков: «Когда у нас на занятиях демонстрировались изделия, естественно эти образцы брали в руки, крутили их, вертели».

Прокурор Каверин: «С лекциями о какой именно партизанской войне приезжал Квачков в вашу воинскую часть?»

Паньков: «С лекцией об истории спецназа со времен 1812 года».

Каверин усмехается: «Какое отношение имеют образцы, которые используют боевики, к войне 1812 года?»

Паньков в ответ пытается улыбнуться: «Да это мы сами Квачкову показывали эти изделия, когда рассказывали о своих командировках».

Прокурор уточняет: «А что это за изделия?»

Паньков долго молчит, потом вежливо уклоняется: «Это изделия, чтобы людей убивать. Изделия… в виде фугасов».

Прокурор намекает на возможность похищения опасных изделий из части: «Ну, а фугасы у вас должны быть в боевом состоянии?»

Полковник Паньков смотрит на прокурора, который хоть и в голубом мундире, но по армейскому разряду с погонами подполковника, как на пятиклассника, не знающего таблицы умножения: «Как они могут быть в боевом состоянии, если в них взрывчатого вещества нет. Остаточное количество на поверхности и все».

Голубой подполковник продолжает допытываться: «А самодельные взрывные устройства вы рассматривали?»

Полковник спецназа Паньков, поняв, что подполковник прокуратуры Каверин в военном деле даже не пятиклассник, отвечает ему как неразумному дитяти: «Так это и есть фугас».

Прокурор, не поняв ответа, требует: «Назовите, что это такое».

Паньков вздыхает: «Я не могу Вам назвать. Мы говорим на разных языках. Вы не поймете, о чем я говорю: железные трубки, картонные коробки, гильзы от снаряда, все это применялось боевиками. Потом из этого были извлечены взрывчатые вещества…».

Допрос перехватил Шугаев, адвокат Чубайса: «Как часто Квачков приезжал в расположение вашей части в 2004–2005 году?»

Паньков: «В 2005-м приезжал раза два».

Шугаев: «Квачков участвовал у вас в каких-либо стрельбах?»

Паньков: «Я не помню».

Шугаев: «Брал ли Квачков в руки образцы взрывных устройств?»

Паньков: «Брал, их все трогали. Он в Афганистане служил и показывал: вот подобное было там-то».

Судья: «Как часто Вы общались и встречались с Яшиным в 2004–2005 году?»

Паньков: «Периодически встречались. Он в гости ко мне приезжал».

Судья: «Имел ли Яшин какое-либо отношение к средствам массовой информации?»

Паньков: «Был у него документ. Я сейчас не помню, когда он в Чечню ко мне приезжал — в 2001 или в 2002 году. Он приезжал с журналистами, привозил гуманитарную помощь, палатки эмчээсовские нам привозил, которых у нас в армии нет и никогда не будет. С отцом Софронием храм у нас строил месяца два…».

Судья: «Что за журналистское удостоверение имел Яшин?»

Паньков: «Я видел издалека. Я же не из милиции, чтобы его проверять».

Судья: «Была ли необходимость Яшину представляться в Чечне вымышленным именем?»

Паньков: «В расположении нашей части по периметру стоял воздушно-десантный полк. Там был КПП, куда приходили местные жители. Мы все им уже примелькались, а Яшин был человек новый и мог получать от них информацию…».

Адвокат Першин: «Как поражается бронированный движущийся объект?»

Паньков: «Фугасом либо гранатометом. Фугас кладется под гусеницу, либо под колесо, потому что сбоку, с обочины, броневик не поразить».

Першин уточняет: «Фугас устанавливается непосредственно на дорогу?»

Паньков: «Именно на дорогу, под колею ставится, либо под гусеницу, либо под колесо, если поставить на обочине, никакого эффекта не будет».

Прокурор: «В Вашей практике встречались случаи, когда объекты были установлены на обочине?»

Паньков: «Но это если фугас ставится на личный состав, который едет на броне».

Все припоминают, что на броне чубайсовского БМВ личного состава точно не присутствовало. Тогда зачем устанавливать взрывное устройство на обочине?

Второй свидетель этого дня, полковник спецназа Александр Валентинович Мусиенко, также подтвердил свое знакомство с Квачковым, Яшиным, Найденовым. С подсудимым Мироновым оказался не знаком.

Адвокат Першин: «Когда и где Вы познакомились с Квачковым?»

Мусиенко: «Я знаком с Квачковым с 1992 года, когда проходил службу в войсковой части Туркестанского военного округа».

Першин: «Вы встречались с Квачковым в начале 2005 года?»

Мусиенко: «Встречались по ряду проектов Министерства обороны».

Першин: «Где и когда Вы последний раз видели Квачкова?»

Мусиенко: «На полигоне войсковой части Солнечногорска».

Першин: «Какими проектами занимался Квачков?»

Мусиенко: «На тот момент я был ведущим специалистом по спецоперациям Генерального штаба. Мы занимались вместе исследованиями огневой мощи боеприпасов при нападении на противника из засады. Я тогда подрывал, а он записывал результаты. При взрыве боеприпаса часть его не детонируется, частицы оседают на одежде, на руках, на обуви».

Першин: «Квачков участвовал в стрельбах и занятиях по подрыву?»

Мусиенко: «Да».

Першин: «В какой одежде он был?»

Мусиенко: «В гражданской, если было грязно, подменку одевал».

Першин: «Был ли замечен Квачков в хищении боеприпасов?»

Мусиенко улыбается: «Нет, такого не было».

Першин: «На каком транспорте Квачков прибывал на полигон?»

Мусиенко: «На личной автомашине СААБ зеленого цвета».

Першин: «На каком расстоянии от полигона находится стоянка автомашин?»

Мусиенко: «Метрах в пятидесяти».

Першин: «Какова была эффективность засады по методике Квачкова?»

Мусиенко: «Ну, в Афганистане была стопроцентная эффективность».

Першин: «Как поразить из засады бронированный объект?»

Мусиенко: «Бронированный объект надо сначала остановить путем организации завала».

Першин: «Устанавливается ли при этом заряд на обочине дороги?»

Мусиенко категорично: «Нет, не устанавливается».

Адвокат Першин: «Подрыв заряда мощностью до одного килограмма в тротиловом эквиваленте и расстрел бронированной автомашины из автомата — это плохая организация спецоперации?»

Мусиенко презрительно: «Никакая!»

Но вопрос и оценка ведущего специалиста Министерства обороны по спецоперациям тонут в жестком резюме судьи: «Вопрос снимается».

Как Иван Миронов попал в подсудимые (Заседание сорок шестое)

Еще пять лет назад, едва только загадочное событие на Митькинском шоссе аукнулось на страницах газет и промелькнуло на экранах телевизоров, журналисты и политики сломали головы, как сошлись в одной команде обвиняемых столь разные люди — бывшие офицеры-спецназовцы Владимир Квачков. Роберт Яшин, Александр Найденов и аспирант-историк Иван Миронов. Когда же ныне судебные заседания раз от разу доказывают, что покушение на Чубайса было вовсе не покушением, а инсценировкой, имитацией, среди наблюдателей за процессом вопрос стал ставиться иначе: почему на роль обвиняемых назначены именно эти столь разные люди, каковы мотивы отбора кандидатов в террористы, которыми руководствовались имитаторы покушения? К примеру, знаменитая провокация с коробкой из-под ксерокса, в которой подручные Чубайса Лисовский и Евстафьев выносили 750 тысяч долларов из Дома Правительства, просчитывается легко: те, кто схватил воров за руку, поймал и допросил их, — тогдашние ельцинские оруженосцы Коржаков и Барсуков, — были тут же с подачи Чубайса назначены опасными заговорщиками, готовившими государственный переворот, их безжалостно сняли со всех постов. Чубайс сполна пожал плоды им же задуманной провокации: его личные враги навсегда были удалены от тела Президента. Как и в предыдущей провокации, история на Митькинском шоссе была выпущена гулять по экранам и газетам в интерпретации Чубайса, он давал пространные комментарии, как и зачем его хотели убить, следствие делало громкие утечки в прессу, тщательно отредактированные Службой безопасности РАО «ЕЭС», когда экс-энергетик с первых минут происшествия клятвенно заверял, что его люди будут активно помогать следствию и даже выделил для Генеральной прокуратуры частный вертолет. Но сборная солянка из подсудимых, которую сварганили под это дело следователи, продолжала вызывать недоумение. Ясность, наконец, внес допрос свидетеля, представшего на нынешнем заседании перед судом.

Адвокат Чепурная ходатайствовала допросить Бориса Сергеевича Миронова, отца подсудимого Ивана Миронова. Свидетель явился в суд по просьбе защиты, и по закону отказать в его допросе судья не имела права. Да и фактических обстоятельств, связанных с Мироновым-старшим, в уголовном деле набралось предостаточно: прокурор уже называл прежде и его охотничье ружье, изъятое из квартиры В. В. Квачкова, и его книгу «Приговор убивающим Россию», найденную в большом количестве в квартире Александра Квачкова, и журналистские удостоверения, выписанные председателем Всеславянского союза журналистов Мироновым Яшину и Найденову… Всему этому присяжные могли получить объяснения из первых уст.

Миронов-старший, с короткой стрижкой, седой, лет пятидесяти пяти, вошел в зал, перекрестился. Никто бы и внимания не обратил на это мгновенное движение, если бы не бдительное око судьи Пантелеевой, которая вместо «здрасьте» встретила вошедшего раскатистым: «Свидетель предупреждается о нарушении порядка в судебном заседании, выраженного в исполнении религиозного обряда при входе в зал заседания!»

Свидетель Миронов встречно: «Ваша честь, в Московском областном суде отменена Конституция?»

Судья подтвердила ограниченный порядок действия Конституции в стенах Мособлсуда: «Свидетель Миронов, Вы будете удалены из зала в случае повторного отправления религиозного обряда!», доказав тем самым, что Конституция, как сотовая связь, в полном объеме действует не на всей территории России, в судах уж точно подвергается правке.

Допрос начала адвокат Чепурная: «В марте 2005 года Вы общались с сыном?»

Миронов: «Да, общался».

Чепурная: «17 марта 2005 года Вы видели своего сына?»

Миронов: «Да. 17 марта я позвонил Ивану, он был дома, попросил его срочно приехать ко мне. Я в это время находился в федеральном розыске и жил на съемной квартире».

Тут же вмешивается судья: «Я Вас останавливаю, свидетель, Ваш федеральный розыск не имеет к делу никакого отношения!»

В зале оживленно зашептались. Те, кто был в курсе федерального розыска Миронова-старшего, успел поведать тем, кто был не в курсе, что пять лет назад бывшего министра печати России обвинили в разжигании межнациональной вражды за предвыборные материалы, которые он публиковал, когда баллотировался в губернаторы Новосибирской области. Переизбранный на новый срок губернатор Толоконский не простил сопернику обвинений в создании мафиозной преступной группировке по этническому принципу в администрации Новосибирской области. Мафия стала охотиться на Миронова в Москве, но вовремя предупрежденный экс-министр скрылся. Два года пробыв в федеральном розыске, он был арестован в 2007 году одновременно с сыном Иваном и этапирован в Новосибирск, где через год тюремных, судебных мытарств оправдан по истечении срока давности. А два месяца назад в Новосибирске арестована та самая мафиозная группировка, с которой воевал Миронов на страницах предвыборных газет. Ее глава, советник губернатора Солодкин, охотившийся на Миронова-старшего, обвиняется в восьми убийствах, в числе которых два вице-мэра Новосибирска. Так что Борис Миронов в этом списке реально мог оказаться девятым.

Адвокат Чепурная: «При каких обстоятельствах Вы видели Ивана Миронова?»

Миронов: «Я просил его срочно приехать для встречи с литовцами…».

Судья прерывает: «Вопрос, с кем подсудимый собирался встречаться, не ставился».

Чепурная: «В какое время Вы видели Ивана?»

Миронов: «Я просил Ивана приехать ко мне 17 марта после обеда, но то, ради чего он приехал — встреча с литовцами — откладывалась, посидели, поговорили. На встречу он поехал ближе к девяти вечера, после девяти позвонил, сказал, что арестован Квачков».

Чепурная: «Видели ли Вы Ивана Миронова 16 марта 2005 года?»

Миронов: «Не видел. Но разговаривал по телефону. Он позвонил мне, сказал, что все в порядке, он уже дома, это было около двенадцати ночи или чуть позже».

Чепурная: «Чем занимался в эти дни Иван?»

Миронов: «Работал над диссертацией. Как раз в это время он вышел на очень интересные архивные материалы восемнадцатого века…».

Судья прерывает свидетеля, архивные материалы ее тоже не интересуют.

Чепурная: «Были ли у Ивана Миронова какие-либо взаимоотношения с Владимиром Васильевичем Квачковым?»

Миронов: «Когда я оказался в федеральном розыске, Владимир Васильевич стал опекать Ивана…».

Судья перечит: «Суд не интересует Ваш федеральный розыск».

Миронов недоумевает: «Тогда как объяснять фактические обстоятельства дела?»

Чепурная: «В течение какого периода времени у Ивана были взаимоотношения с Владимиром Васильевичем Квачковым?»

Миронов: «Да когда оказался в розыске, где-то с конца 2004-го, ну и, соответственно, по март 2005 года».

Чепурная: «На чем были основаны эти отношения?»

Миронов: «Меня предупредили: чтобы отомстить мне, провокации могут быть против моих детей. Владимир Васильевич позаботился о Иване».

Чепурная: «С подсудимым Яшиным Иван Миронов был знаком?»

Миронов: «Знаком был, но особых отношений между ними не было».

Чепурная: «С подсудимым Найденовым Иван Миронов был знаком?»

Миронов: «Нет, не был. Они познакомились после выхода Ивана из тюрьмы».

Чепурная: «Был ли Иван Миронов знаком с Александром Квачковым?»

Миронов: «Да, был знаком».

Чепурная: «Какие у них были отношения?»

Миронов: «Насколько я знаю, они редко общались, слишком разные люди».

Чепурная: «Когда узнали, что Иван подозревается в причастности к покушению?»

Миронов: «Когда его мать вызвали для допроса в Генеральную прокуратуру».

Чепурная: «Был ли у Вас разговор с Иваном, что его подозревают?»

Миронов: «Мне стало понятно, что сыну начали мстить за меня. Я уговаривал его скрыться. Иван категорически отказался. Но у меня были серьезные основания опасаться за его жизнь. После того, как расстреляли дочь моего друга полковника Наумова…».

В зале возобновился шепот. Громкое нераскрытое убийство полковника ГРУ казачьего идеолога атамана Владимира Наумова и его восемнадцатилетней дочери помнят многие. Параллели весьма очевидны.

Судья взрывается нетерпением: «Свидетель Миронов! При допущении еще одного нарушения Вы будете удалены и допрос будет прекращен!»

Чепурная пытается сохранить свидетеля для допроса: «Так был ли у Вас разговор с сыном о том, что его подозревают в причастности к покушению?»

Миронов: «Все его объяснения сводились к одному — бред это!»

Чепурная: «С какой целью Иван бывал на даче у Квачкова?»

Миронов: «Владимир Васильевич просил помочь с машиной, но обычно просто приглашал в баньку».

Чепурная: «В марте 2005 года бывал ли Иван на даче Квачкова и для чего?»

Миронов: «Иван говорил, что Владимир Васильевич озабочен выходом монографии и тем, как это событие обмыть с сослуживцами на даче».

Чепурная: «Как Ваша книга «Приговор убивающим Россию» оказалась у Александра Квачкова в таком большом количестве — несколько пачек?»

Миронов: «Я просил Ивана передать книги для Военно-Державного союза через Владимира Васильевича. Ваня решил сделать это через Сашу. Ему было так удобнее».

Чепурная: «Как Ваше ружье оказалось на квартире у Квачкова?»

Миронов: «Я ждал обыска, не хотелось терять ружье. Но если бы Квачков что-то замышлял, разве стал бы он брать ружье у человека, который находится в розыске?»

Чепурная: «Вы оформляли журналистское удостоверение на имя Степанова?»

Миронов: «Да».

Чепурная: «Вы оформляли журналистское удостоверение на имя Ветрова?»

Миронов: «Да, оформлял».

Чепурная: «Кто просил Вас об этом?»

Миронов: «Владимир Васильевич Квачков».

Чепурная: «Оформляли ли Вы журналистские удостоверения на псевдоним?»

Миронов: «Да, это обычная практика для журналистов и писателей».

Чепурная: «Квачков объяснял, для чего это ему нужно?»

Миронов: «Я не спрашивал. Ничего необычного в его просьбе я не находил».

Адвокат Михалкина: «К настоящему уголовному делу приобщена Ваша книга «Приговор убивающим Россию». Когда она была написана?»

Миронов: «Закончил я ее осенью 2004-го. В начале 2005-го она вышла».

Михалкина: «При каких обстоятельствах была издана данная книга?»

Вопрос судьей снят, как сняты и все последующие вопросы адвоката Михалкиной, касающиеся роковой книги. Кажется, судья ее прочитала и пуще сглаза боялась малейшей утечки информации из вольнодумной работы экс-министра печати России.

Михалкина меняет направление допроса: «Квачков высказывал неприязнь к Чубайсу, Вы с ним об этом разговаривали?»

Миронов: «Были более важные вопросы и проблемы».

Михалкина настаивает: «По свидетельству генерала Ивашова, Вы написали книгу «Чубайс — враг народа».

Миронов: «После 17 марта 2005 года средства массовой информации стали преподносить Чубайса как самого эффективного и предприимчивого менеджера, стало понятно, что провокация на Митькинском шоссе имеет далеко идущие планы».

Михалкина возвращается к опасной теме: «В лингвистической экспертизе утверждается, что в Вашей книге «Приговор убивающим Россию» приводятся высказывания, направленные против высших должностных лиц Российской Федерации, порочащие честь и достоинство этих лиц. Вы согласны с такой оценкой?»

Миронов-старший стоит на своем: «Книга — сплошь факты и документы. Если бы я ошибся хоть в одной цифре, меня давно бы уже привлекли к уголовной ответственности. Но, не имея возможности опровергнуть очевидное, мстят семье…».

Судья вспыхивает, как лучина, и потрескивает, разбрызгивая угольки: «Остановитесь! Вопрос привлечения Вас судебное заседание не интересует!»

Прокурор Каверин: «С какого периода Ваш сын начал посещать дачу Квачкова?»

Дача Квачкова в устах прокурора звучит как притон или ночной игорный клуб.

Миронов-старший: «После октября 2004 года. Было очень важно, чтобы Иван был на людях, чтобы в случае провокации всегда могли быть свидетели».

Прокурор: «Посещал ли Ваш сын дачу Квачкова в отсутствии ее хозяина?»

Миронов-старший успевает сказать лишь: «Я как-то с трудом себе представляю…», а прокурор уже влезает в его ответ с заранее приготовленной репликой: «Говорите как есть, не надо придумывать».

Отточенный приемчик прокурора, использованный им в ходе суда уже не раз: унизить свидетеля, заронить сомнение у присяжных в его искренности, неожиданно наткнулся на мощную контратаку. Миронов жестко: «Я ничего не придумываю! Когда я дал Вам повод так говорить о моих показаниях? Вы что творите, господин прокурор?!»

Пойманный на хитром подленьком способе давления на присяжных, прокурор Каверин кисло морщится. Потрепанное достоинство голубого мундира защитила судья: «Свидетель Миронов предупреждается о недопустимости нарушения порядка!»

Миронов: «Ваша честь, я не понимаю, почему Вы защищаете нечистоплотность прокурора, а не мои законные права? Где Ваша судейская объективность!»

«Прокурор лишь неудачно выразился», — огрызнулось судейское кресло.

Реабилитированный прокурор взорлил с новым вопросом: «А после 17 марта миновала ли угроза этих, ну, провокаций, против Вашего сына?»

Миронов: «Эта угроза, наверное, будет существовать до конца моих дней. После трех покушений на меня я уже ничего не исключаю».

Прокурор скоренько соскользнул с неожиданно всплывшей и очень неудобной темы покушений на Миронова-старшего: «С какого телефона Иван звонил Вам?»

Миронов: «С телефона, который у него был специально для меня и для матери».

Прокурор быстро, словно боясь не поспеть: «Назовите номер!»

Миронов: «Я и нынешний свой всякий раз проверяю, когда деньги на него кладу, а уж тот помнить… Я — писатель, а не математик».

Прокурор: «Согласно детализации телефонных переговоров Вашего сына в ночь с 16 на 17 марта, его пребывание зафиксировано базовой станцией в поселке Крекшино?»

Миронов: «Я ответил, что ответил. Иван позвонил и сказал, что он уже дома».

Прокурор: «Вам известно, где находился и чем занимался Ваш сын 16 марта?»

Миронов: «16 марта он мне звонил».

Прокурор заходит на новый круг: «Где находился и чем занимался Иван в ночь с 16 на 17 марта 2005 года?»

Миронов терпеливо: «Если он мне прозвонился в 12 часов ночи и сказал, что он дома, я надеюсь, что он лег спать».

Прокурор: «Что он лег спать — это Ваше убеждение?»

Миронов: «Быть убежденным — это быть рядом. Но и по телефонному мне звонку, и по показаниям на следствии его соседки Аллы Михайловны, — он был дома».

Прокурор: «Ваш сын связывался по телефону с Александром Квачковым?»

Миронов: «Да, например, когда передавал мои книги для Военно-Державного союза».

Прокурор: «Имелись ли у Вашего сына интересы в поселке Жаворонки?»

Миронов: «Иван хотел сделать небольшой косметический ремонт бабушкиной квартиры, говорил, что, может, попробует договориться с рабочими Роберта».

Прокурор усмехается: «Ближе эту проблему нельзя было решить?»

Миронов: «Невозможно пустить к себе в дом абсолютно незнакомых людей».

Прокурор: «Проявлял ли Ваш сын какой-либо интерес к уголовному делу Квачкова, Яшина, Найденова?»

Миронов: «С самого начала я говорил ему, что это провокация с далеко идущими последствиями. Так что внимание было заостренным».

Прокурор с неспадающим жаром: «Откуда у Вашего сына компакт-диск с уголовным делом Квачкова, Яшина, Найденова?»

Миронов-старший остужает его пыл: «Это мой компакт-диск, переданный мною ему как доказательство провокации с далеко идущими последствиями. Там ведь с первых строк обвинительного заключения видно, как это грубо и нагло состряпано».

Адвокат Чепурная: «Ваш сын рассказывал, где был утром 17 марта 2005 года?»

Миронов-старший: «Дома он был, и тому есть авторитетные свидетели, которые это доказывали и суду, и следствию. И то, что Иван, несмотря на подтвержденное алиби, тем не менее два года отсидел в тюрьме и продолжает оставаться на скамье подсудимых, я воспринимаю не иначе как месть за меня».

Зловещим облаком слово «месть» зависло в судебном зале. Расплачиваться отцу за свою честную жизнь судьбой сына — что может быть горше.

Допрос исчерпан.

«У меня ходатайство, Ваша честь», — заявляет Миронов-старший. Негодования или изумления, чего там больше выплеснулось на лице судьи в тот миг, — трудно сказать.

«Какое еще ходатайство?! — взрывом громыхнуло в суде. — Вы — свидетель!»

Миронов спокойно пережидает бомбардировку: «Ну, а как же мои права свидетеля. Статья 56-я УПК Российской Федерации».

Судья, поупиравшись, сдается, выводит присяжных заседателей.

Миронов: «Прошу признать недопустимым доказательством лингвистическое заключение на мою книгу «Приговор убивающим Россию» …

Судья нетерпеливо втискивается между слов Миронова: «Право дачи оценки обвинению свидетелю не предоставляется. Иные ходатайства у Вас есть?»

Миронов надеется заставить судью хотя бы еще раз соблюсти закон: «Ваша честь, закон не ограничивает…».

Судья ледяным тоном: «Суд принял решение. Иные ходатайства у Вас есть?»

Миронов-старший: «Прошу ознакомить присяжных заседателей с содержанием книги «Приговор убивающим Россию», так как лингвистическая экспертиза искажает и извращает ее содержание, что неудивительно, когда лингвистическое исследование проводит специалист по северо-американским индейцам».

Пантелеева повторяет полюбившуюся ей формулировку отказа: «Право дачи оценки обвинению свидетелю не предоставляется!»

Спор судьи со свидетелем, вернее восстание свидетеля против беззакония судьи — какая уникальная для наших судов коллизия, где свидетель — практически уравненная в правах с подсудимым категория. Фыркнет, зыркнет на него судья, — и он уже затихорился, бедняга. А тут свидетель смеет выступать с ходатайством?! Крамола! Бунт! Крушение устоев! Погруженная в думу о непостоянстве общественного бытия, судья закрыла заседание, повелев народу освободить помещение. Народ покорно потек к выходу. Это привычное глазу овечье послушание сохранило в судье малую кроху уверенности в завтрашнем дне.

Ноу-хау судьи Пантелеевой: цензура показаний подсудимых (Заседание сорок седьмое)

В судебном процессе все, как в театральном действе, есть завязка — оглашение обвинительного заключения, дальнейшее развитие — это предъявление вещественных доказательств, экспертиз, потерпевших, свидетелей, и, наконец, кульминация — показания подсудимых, после чего наступает развязка в виде приговора суда. Но только в судах с присяжными заседателями показания подсудимых становятся по-настоящему кульминационным событием процесса, когда народные судьи, пристально вглядываясь в лица обвиняемых, вслушиваясь в интонации их речи, вдумываясь в смысл, анализируя сказанное ими, решают по совести — виновен или не виновен человек в предъявляемом ему преступлении. И это отличает их от судей профессиональных, для которых показания подсудимых — тяжкое скучное бремя, пустой звук, ведь оправданий в «профессиональных» судах практически не бывает.

Первым стал давать показания Александр Найденов. Статный, рослый, в строгом отутюженном костюме, он подошел к микрофону, тихо кашлянул, единственное, что выдало его волнение, и предупредил: «У меня приготовлены показания в письменном виде, Ваша честь. Прошу приложить их к протоколу. Уважаемый суд, уважаемые присяжные заседатели…». Судья Пантелеева вдруг: «Прошу присяжных заседателей покинуть зал суда» и дальше в полной тишине зал долго внимает молчаливому сосредоточенному чтению судьи. Пантелеева читает вдумчиво, что-то перечитывает, что-то выписывает себе на бумажку. Новое в отечественном судопроизводстве — цензура!

«Судом изучен письменный текст Ваших показаний, — величественно извещает Пантелеева. — Абзац, где Вы пишете «я был женат», заканчивающийся словами «дело развалилось», не относится к фактическим обстоятельствам дела. Лист 10, абзац третий — также не относятся к делу… Подсудимый, Вы отмечаете, что необходимо исключить?»…

Адвокат Котеночкина пытается спорить: «Возражения на Ваши действия, Ваша честь! Давая согласие на дачу показаний, Найденов в письменном виде представил их суду, но был тут же лишен права оглашать свои показания. Председательствующая удалила присяжных из зала, чтобы лично ознакомиться с показаниями моего подзащитного, чтобы лично дать оценку его показаниям, лишая тем самым присяжных заседателей самим делать выводы о виновности и невинности моего подзащитного».

Сам Александр Найденов, за пять лет непрерывного тяжкого изматывающего суда привыкший не удивляться уже никаким судейским коленцам, дождавшись, когда присяжные вновь рассядутся на свои места, приступает к показаниям: «Уважаемый суд, уважаемые присяжные заседатели, уважаемые участники процесса! Я буду давать показания, которые, надеюсь, позволят вам принять решение о моей невиновности и непричастности к событиям 17 марта 2005 года, произошедшим на Митькинском шоссе.

До того, как мы с Квачковым встретились во время предварительного следствия, я видел Владимира Васильевича Квачкова два раза на его даче в кооперативе «Зеленая роща» 14 и 16 марта 2005 года. До этого времени с полковником Квачковым я знаком не был. С Мироновым Иваном Борисовичем я познакомился в данном судебном процессе.

Обнаружив, что подсудимый нарушил запрет ее цензуры и зачитал вычеркнутый абзац, судья Пантелеева режет уши слушателей пронзительным: «Я Вас останавливаю!» и снова выпроваживает присяжных из зала.

Судья: «Вы предупреждаетесь о недопустимости нарушения закона!»

Найденов твердо с нажимом: «Закон обязаны соблюдать все».

Судья: «Оставьте это свое мнение при себе! Вы желаете давать показания?»

Найденов спокойно: «Я их даю, Ваша честь».

Судья снова возвышает голос: «Тогда подчиняйтесь! Иначе я Вас удалю!»

Найденов, кивнув, продолжает, дождавшись возвращения присяжных: «С Яшиным я знаком примерно с середины 90-х годов. Стараемся помогать и поддерживать друг друга. Теперь непосредственно о событиях, из которых «выросло» обвинение». Найденов долго и подробно говорит о своих звонках Роберту Яшину 2, 3 и 4 марта, рассказывает, как 6 марта по просьбе друга заехал на дачу его знакомого, чтобы прикинуть фронт работ по электропроводке, пообещав сделать ее во второй половине марта. Доходит до роковых дат: «14 марта 2005 года во второй половине дня мы встретились с моим знакомым Игорем Карватко в районе станции метро «ВДНХ». Обстоятельства и причины нашей встречи достаточно подробно описывал свидетель Карватко. Так как я не запомнил в прошлый раз дорогу, ведущую к загородному дому, то постоянно созванивался с Робертом, уже находившимся на месте. Приехав на участок, я увидел Роберта и двух молодых людей. Я, Роберт и Игорь прошли в дом. Дом оказался холодным, нетопленным. Что-либо делать при таких обстоятельствах было невозможно. Необходимо было сначала протопить отсыревший дом, а уж потом производить замеры длины проводки, уточнять, где и сколько должно располагаться розеток, выключателей и прочей гарнитуры. Необходимо было также приобрести счетчик потребления электроэнергии. Электричество, как я понял, поступало посредством переносного временного провода с патроном и лампой. В виду того, что был уже вечер, условия для работы отсутствовали, было холодно, мы с Робертом решили согреться и выпили две бутылки коньяка. В дом постоянно заходил молодой человек и топил камин. Из разговора в процессе употребления спиртных напитков я узнал, что этот дом принадлежит куму Роберта, практически родственнику, с которым он ранее служил, а молодой человек, заходивший в дом — его сын Александр. Очевидно, от количества выпитого алкоголя я уснул возле камина в кресле. Проснулся оттого, что в дом зашел ранее незнакомый мне мужчина. Роберт представил его как Владимира Васильевича, хозяина участка. Разговор между Робертом и Владимиром Васильевичем шел о предстоящем ремонте в его доме. Я же с ним в тот день ни о чем не разговаривал. Далее Роберт сказал, что в другой раз он мне вместе с Александром разъяснит, где должны будут располагаться светильники и розетки, а сейчас нам пора уезжать, так как и хозяин тоже уже собрался к отъезду.

Выходя из дома, я поскользнулся и упал на крыльце, в результате чего болезненно повредил правую руку в локте. Мы сели в машину Игоря, и он нас с Робертом отвез в Москву.

16 марта 2005 года я поехал из Москвы на электричке до Голицыно, далее на частнике приехал на дачу Квачкова В. В. в «Зеленую рощу». Там уже находились Роберт, тот молодой парень по имени Александр — сын Квачкова и Игорь Карватко. В отличие от 14 марта 2005 года в доме было тепло, во дворе стоял мангал. Роберт предложил немного выпить и закусить, я не отказался, потому что приехал уже немного под градусом, так как по дороге употреблял слабоалкогольные коктейли. После этого Роберт, Игорь Карватко и я на автомобиле Игоря поехали по магазинам закупать необходимые материалы. У Роберта был список. Согласно этого списка, Роберт приобретал хозяйственные товары и материалы для ремонта в различных магазинах, которые мы проезжали по дороге. Выпив с Робертом купленную по дороге водку, я решил, что ее количество недостаточно и сходил в магазин, расположенный на территории поселка, после чего мы выпили еще. И я уснул. Разбудил меня Роберт и сказал, что надо разъезжаться, поскольку внезапно приехал хозяин дома Владимир Васильевич, и возникла неловкая скандальная ситуация. В виду того, что у Игоря возникли неполадки с автомобилем, и из-за того, что я с ним поссорился, Игорь отказался меня везти. Я, ни с кем не простившись, уехал из поселка, дойдя пешком до Минского шоссе, где на повороте в единственном освещенном месте, проголосовал попутную машину, которая отвезла меня в Москву до Казанского вокзала. На Казанском вокзале я сел на электричку и поехал на свою дачу в Гжель.

16 марта 2005 года, поздно вечером, когда я приехал в Гжель, дома находилась только моя мама Найденова А. С. 17 марта 2005 года утром около 9 — 10 часов к нам заходила соседка Валентина Михайловна Зырянова. Примерно в это же время я заходил в сторожевой домик поселка, где находился сторож Николай и комендант участка Валентин Иванович Жуков, у которых я взял номер телефона тракториста, занимавшегося расчисткой дороги от снега. Вечером мы с женой должны были возвращаться на машине, и нечищеная дорога могла вызвать затруднения с подъездом к участку. Примерно на тринадцатичасовой электричке я уехал в Москву со станции Гжель…».

Рассказ Александра Найденова был насыщен множеством деталей, документов и свидетелей: история со сломанной 14 марта 2005 года рукой подтверждалась официальным медицинским заключением; купленный им в магазине в Голицыно рулон поролона, который, по утверждению следствия, предназначался для изготовления ковриков-лежаков и на них, якобы, затаились на Митькинском шоссе стрелки, был, оказывается, в тот же вечер увезен им в Гжель, где в целости-сохранности и нашли его оперативники, проводившие обыск… Правда, многих деталей неудавшейся попытки провести электропроводку на даче Квачкова Найденов попросту не помнил по причине… — не без смущения признался присяжным заседателям Найденов, — навалившегося на него затяжного запоя, чему опять же есть немало свидетелей, часть из которых уже выступила в суде…

Найденов закончил, в зале на минуту повисла раздумчивая тишина, которую порушила адвокат Котеночкина: «Желаете ли Вы отвечать на вопросы сторон?»

Найденов покачал головой: «Нет, не желаю. Я на них уже пять лет отвечаю. Все мои ответы в деле есть».

Прокурору ничего не оставалось, как огласить перед присяжными показания Найденова на предварительном следствии и долгие допросы Найденова в прошлых судах были зачитаны целиком, но они ничуть не разнились с тем, что говорил Найденов ныне, что только усилило недоумение: как изощрились следователи притянуть к этому делу Александра Найденова, если по нему не собрано ни одного доказательства?..

Присяжные заседатели сами допросили подсудимого (Заседание сорок восьмое)

Присяжные заседатели — фигуры величественного молчания и тщательного умолчания в суде. Их почтительно приветствуют вставанием, даже судья и прокурор стараются вести себя прилично и не впадают в буйную вседозволенность именно благодаря пребыванию этих людей на предназначенном им пьедестале — двух длинных рядах массивных стульев, располагающихся чуть на возвышении, что символизирует особый статус присяжного заседателя: вершить судьбы людей. Никто из участников процесса не смеет встретиться с ними, перекинуться словом, даже кивнуть никто не решится, ибо это тотчас будет расценено как попытка договориться. Весь процесс присяжные заседатели сокровенно молчат, предоставляя судье, прокурору, адвокатам, обвиняемым выдвигать свои аргументы за и против обвинения. Присяжные вправе задавать вопросы, написав их на бумажке и передав судье, которая обязана таковые оглашать, но в процессе по делу о покушении на Чубайса это как-то не привилось. Каково же было изумление зала, когда свое молчание присяжные нарушили … по просьбе подсудимого. На вопрос судьи вызванному в зал Роберту Яшину, еще в январе удаленному из процесса до окончания прений, фактически — до конца суда, желает ли он давать показания, подсудимый твердо пробасил: «Я согласен давать показания из уважения к присяжным заседателям и отвечать буду только на их вопросы». Пантелеева, пытаясь отговорить Яшина от его законного, но такого неудобного для обвинения намерения, пригрозила: «Вопросы присяжных заседателей будет задавать председательствующий судья». Яшин: «Я это знаю. Разрешите приступить? Первый пункт. Мое появление в Жаворонках. Я снимал с семьей квартиру на Теплом Стане, потом дочка родилась, расходов стало больше, а хозяин с января квартплату поднял с шестисот до девятисот долларов. Я решил поселиться пока у Владимира Васильевича Квачкова на даче. Но там ни света, ни отопления, — ничего. Решили так: снять квартиру рядом с дачей, за это время дачу утеплить и оборудовать, чтобы туда к лету с семьей переселиться. Сначала я поехал в Голицыно, но снять там квартиру невозможно, рядом пограничное училище, офицеры бесквартирные на постое. Мне тетушка одна говорит: «В Жаворонках квартиру можно снять. У меня там племянник снимает». Жаворонки — это следом за Голицыно. Вот я и приехал в Жаворонки, никого ведь здесь не знаю. Иду, смотрю, во дворе на детской площадке ребятишки играют, рядом мамаши сидят. Подхожу, разговорились, объясняю так и так, ребенок маленький, квартиру надо снять. Девушка с коляской и говорит, а Вы вот туда-то поднимитесь, и называет адрес проходившей здесь свидетельницы Филипповой. Поднялся к ней, она еще попытала меня, кто к ней направил. Сама-то она квартиру не сдает, а вот у ее подружки недавно муж умер. Сама-то подружка в Москве живет и квартира эта вроде как ей и ни к чему, может сдать. Мы по телефону с ее подружкой договорились, я квартиру посмотрел, квартирка, конечно, убитая, но и цену старушка назначила смешную — триста долларов. Это ж не девятьсот! Конечно, в такую квартирку маленького ребенка не привезешь, надо ее хоть чуть-чуть в божий вид привести, косметический ремонт сделать. Опять же на что делать? Самый маленький ремонт все равно денег требует. Их еще найти надо. Но если ремонт сделаю, покажу хозяйке, что я жилец порядочный, можно будет с ней потом о прописке жены поговорить. У меня жена — беженка из Узбекистана, ее прописать надо было. Сразу вот такие планы. Еще одна коммерческая тема была — бизнесмен из Вологды просил меня наладить охрану его леспромхоза. А то сторожа из местных пьют и лес целыми машинами за ящик водки спускают. Вот и решено было за хорошую плату наладить охрану вахтовым методом из иногородних. В конце февраля надо было людей уже отправлять, но хозяин звонит, просит их задержать, а у меня же не все москвичи, куда их теперь денешь? Вот я и подумал: поживут здесь, квартирой займутся. Главное теперь быстрее деньги на ремонт найти.

У Владимира Васильевича Квачкова на 18-е марта мероприятие к защите диссертации намечалось, предстояло обмыть монографию, надо было срочно дачу готовить к приему гостей. Он меня к этому делу подключил. Первым делом освещением заняться. Обратились к электрику, тот такую цену заломил, что мне на полгода жизни хватит. Тогда я своего друга Сашу Найденова попросил помочь, он, как моя дочка говорит: рукодельник и чинильник, — все может. Первый раз мы с Сашей Найденовым на дачу 6 марта приехали. Снега много было. У гаражных ворот — практически по замок. А у меня на квартире трое без дела сидят, решили их задействовать снег чистить. В другой раз через неделю собрались, но натопить дачу заранее у Саши Квачкова не получилось, холодно, не поработаешь. Правда, посидели, погрелись за столом, может даже чуть излишне, Саша Найденов поскользнулся на крыльце и сильно повредил тогда руку. Так что 16-го она у него даже не сгибалась. Я настаивал, чтобы он к врачу обратился, да у него одно домашнее лечение… 16-го мы с Карватко и Найденовым проехали по магазинам, закупили все, что надо для ремонта. Правда, Саша снова расслабился и в кресле заснул, а тут Васильич неожиданно приехал, видит такую картину: «Все, — говорит, — праздник жизни закончился, все по домам. Два дня осталось. Завтра надо все сделать!» Но я домой не поехал, жена не любит, когда я в таком состоянии. Поехал к Ефремову, он ветеран ВДВ, главный редактор журнала «Радонеж». Мы с ним еще продолжили, часов до пяти… Встали поздно, пообедали, то да се… По радио только и говорят о покушении на Чубайса. Вдруг выскакивает фамилия Квачкова. Я, естественно, к Васильичу домой. Куда там! ОМОН в три кольца вокруг дома, весь двор телевизионщиками забит. Со всего мира журналисты! Уже тогда понятно стало, что это грандиозная провокация. Предстояло выяснить — какая. Собрать информацию, проконсультироваться, подумать. Но довершить расследование нам не дали. 20 апреля нас арестовали. Вот в принципе и все».

Судья со вздохом обращается к заветному пьедесталу: «Уважаемые присяжные заседатели, есть ли у вас вопросы?»

Присяжные передают судье лист с вопросами, та внимательно вчитывается в список: «Назовите, пожалуйста, руководителя организации, которая сделала заявку о наборе охранников?»

Яшин: «Борцов. Фирма «Борцов и компания». Представителя фирмы в Москве зовут Виктор. Его телефон зафиксирован у меня в билинге».

«Под каким номером он значится в Вашем телефоне?», — судья ловко входит в роль присяжных, не могли присяжные предвидеть, что Яшин упомянет про телефон и билинг. Да что поделаешь, судье перечить — себе дороже: «Виктор. Вологда».

Судья: «Кто на кого вышел — он на Вас или Вы на него?»

Яшин: «На праздновании Дня войск специального назначения пошел разговор, кто чем занимается, кто чем может помочь. У меня ситуация — сам готов ехать на заработки».

Судья возвращается к поданному ей списку: «Когда и при каких обстоятельствах Вы познакомились с Мироновым Иваном и какие у Вас были взаимоотношения?»

Яшин: «Познакомились через его отца. Владимир Васильевич общался с Борисом Сергеевичем, и я с ним познакомился. Иван помогал мне, у него машина была. Но он плотно занимался наукой, писал диссертацию, готовился к защите. Мне импонировала его целеустремленность, но я от всего этого далек. Ни в какие свои дела, ни в коммерческие, ни в ветеранские, я его не вмешивал».

Пантелеева: «16 марта Вы во сколько уехали с дачи Квачкова?»

Яшин: «Я уехал с Владимиром Васильевичем и Сашей Квачковым на СААБе около девяти часов вечера. Они меня добросили до Москвы».

Судья от имени присяжных: «Можете ли Вы восстановить в хронологическом порядке картину своих действий 16 и 17 марта 2005 года?»

Яшин: «16 числа ближе к обеду выехали в Жаворонки. Мне Алексей, парень, который на квартире жил, дал список необходимых вещей для ремонта. Что-то купили, часть на квартиру отвезли, часть — на дачу. Как камень с души: работа началась, ребята и снег уже расчистили. Купили мясо для шашлыка, ну и под шашлык… Поехали, сразу же шашлыки затеяли. Александр Найденов определил объем работы. Пока шашлыками занимались — уже темно стало. Ремонтом по-настоящему не успели заняться, только Квачков Саша что-то там делал. Потом приехал Вадим на своей машине с Мироновым, они о чем-то с Сашей Квачковым договаривались. Мы не планировали, что они приедут».

Пантелеева поинтересовалась, разумеется, от лица присяжных: «Что это еще за новое действующее лицо — Вадим?»

Яшин поясняет: «Вадим Редькин. Он за рулем тогда был, у Ивана Миронова машина сломалась. Ну, Редькин за рулем, Миронов не пьет, вот мы втроем — я, Саша Квачков и Найденов посидели. Еще Карватко был, но Карватко уехал раньше. Саша Найденов ему чуть машину не сломал. Он обиделся, уехал, а Саша пешком ушел. Когда мы уезжали с Квачковыми, я Ивана Миронова не видел, но так как они вместе приехали, я решил, что Иван там еще оставался. Потом я приехал к Ефремову, и мы с ним общались часиков до пяти. На следующий день услышали про Чубайса. Потом я поехал к Квачкову. Там ОМОН в три ряда, все радиостанции мира на Бережковской набережной. Поехал домой. Там Найденов. Решили посидеть-подумать, определить порядок действий. Вечером поехали к Найденову на дачу в Гжель. Вот и все — по хронологии».

Следующий вопрос: «Когда и при каких обстоятельствах познакомились с Владимиром Васильевичем Квачковым?»

Яшин: «Слышал о нем давно. А встретились где-то в году 94-м, когда он в Москву приехал, потом вместе держались — и быт, и работа. Когда дочка моя родилась, его жена Надежда стала ее крестной матерью».

Судья оглашает: «На каком основании Вы решили, что Квачков разрешит Вам жить на своей даче?»

Яшин изумлен вопросом: «Ведь меня на улицу выгоняют».

Судья занимается явно отсебятиной: «А где бы он сам со своей семьей проживал?»

Яшин еще не остыл от изумления: «У него квартира в Москве. Как это? Друга с семьей на улице оставить, а самому балдеть на даче? У нас так не бывает».

Судья опускает нос в свод вопросов присяжных: «Известно ли Вам, когда молодые люди, которые жили на квартире в Жаворонках, покинули эту квартиру?»

Яшин: «Когда покинули — мне неизвестно. Я в Москве крутился, приезжаю — дверь заперта. С одним из них, Алексеем, я встречался, когда вышел из тюрьмы. Спросил его: придешь в суд, дашь показания? Он говорит: извини, не могу, нас, как вас, посадят на три года и будут плющить, как Карватко».

Адвокат Чубайса Шугаев немедленно вступается за честь следственных органов: «Я протестую! Что значит — «плющить»?!.

Яшин суровеет: «Прижигать сигаретой руки — это как называется?»

Судья вздымается горой возмущения, как будто напрочь забыла показания на суде Карватко: «Подсудимый Яшин предупреждается о недопустимости нарушения закона!» Чуть помолчав: «В каком состоянии здоровья находился Найденов 14 марта 2005 года?»

Яшин: «Четырнадцатое число он начал здоровым. Но на даче поскользнулся, упал, рука у него повредилась. Я это шестнадцатого числа заметил. Подошел, обнял его, и, видно, локоть задел. «Не могу, — говорит, — ни согнуть, ни разогнуть». Я говорю: иди в травмпункт. «Нет, — говорит, — сейчас лекарство примем и все будет хорошо».

Судья: «Почему же Найденов приехал 16-го числа с больной рукой?»

Яшин: «Он нам был нужен как специалист. Чтобы показать, что и как делать. А гвозди я и сам сумею забить».

По окончании допроса прокурор зачитал показания Роберта Яшина на суде 2008 года, которые ничем не отличались от его нынешних.

Заседание закончилось на удивление мирно: вернули Яшина в зал суда, откуда его изгнали пять месяцев назад. Процесс у него, как бывает образование, — очно-заочный.

Квачкова загнали в трясину запретов (Заседание сорок девятое)

Есть в нашей скорбной судебной системе одно вселяющее надежду слово, внушающее оптимизм понятие — защита. Каждый подсудимый знает, что как бы ни были тяжки предъявленные ему в суде обвинения, непременно наступит миг, когда он сможет хотя бы попытаться отстоять свою правду — ему предоставится право на защиту. Манящее и мерцающее впереди милосердие правосудия подобно маяку для терпящего бедствие корабля. И вот он наступает, этот миг, когда все аргументы обвинения исчерпывающе изложены на суде, и защита вступает в свои права, чтобы оборонить подсудимого от напасти. Но… не тут-то было!

На суде настал черед Владимира Квачкова объяснить, как все обстояло на самом деле. Аж с февраля (пять месяцев судят заочно!) его не пускали в зал. Судья Пантелеева заметно встревожена людским наплывом, нервно требует убрать выложенные микрофоны и напускает судебного пристава проверить, выключил ли микрофон репортер «Эха Москвы»?.. Столь вопиющее попирание законного права вести аудиозапись в открытом процессе настолько ошеломило журналистов, что ни один из них даже не пискнул в защиту своих прав.

Допрос Квачкова начал адвокат Алексей Першин: «Принадлежит ли Вам гараж, в котором обнаружены боеприпасы и пистолет ПСМ?»

Квачков: «Вообще-то это незаконное строение. Никто не является его юридическим владельцем. До 2005 года мы сдавали и квартиру, и гараж в наем. В 2004 году гаражом пользовались таджики, которые ремонтировали нашу квартиру».

Першин: «Допускали ли Вы хранение таджиками боеприпасов?»

Квачков: «Я предполагал возможность использования гаража для хранения таджиками наркотиков. Предупреждал, чтоб ничего подобного не было. В отношении оружия не догадался предупредить».

Першин: «Кому принадлежит пистолет ПСМ, найденный в гараже?»

Квачков: «Мне он точно не принадлежит, согласно документам, имеющимся в деле, том 20-й, лист дела 72-й, принадлежит какому-то гражданину Таджикистана».

Ни с того, ни с сего судья Пантелеева вдруг забеспокоилась: «Я разъясняю Вам, подсудимый Квачков, что Вы допрашиваетесь о фактических обстоятельствах дела, при этом ссылка на материалы дела не допускается. Говорите только то, что знаете лично».

Требование говорить о деле без ссылки на материалы дела, все равно, что требовать ходить на руках без рук, озадачивает всех, но судью ни мало не смущает.

Першин: «Что Вы можете сказать о патронах, найденных в канистре в гараже?»

Квачков: «Там есть партии по два, по три, даже по одному патрону для совершенно разных типов оружия, в том числе иностранного. Явно собирал человек, не имеющий отношения к военному делу. Как командир бригады спецназа в прошлом, могу лишь…».

Судья вновь барабанит тревогу: «Подсудимый Квачков предупреждается о недопустимости нарушения порядка в судебном заседании и затрагивания вопросов, не допустимых в присутствии присяжных заседателей».

Квачков недоуменно смотрит на судью: «Прошу суд разъяснить, в чем выразилось нарушение мною порядка?»

Судья немедленно очищает зал от присяжных, в их отсутствии с подсудимым обращаться ей вольнее: «Не допускается задавать вопросы подобным тоном! Подсудимый Квачков предупреждается, что в соответствии со статьей 275-ой Уголовно-процессуального кодекса подсудимый имеет право разъяснять только вопросы, касающиеся существа дела. Я Вам уже давала такие разъяснения!»

За пять лет бесконечных тюремно-судебных мытарств кандидат наук Квачков, конечно же, не на один раз проштудировал Уголовно-процессуальный кодекс и уж точно помнит все пять пунктов небольшой 275-ой статьи «Допрос подсудимого», он понимает, что ничего подобного тому, что только что возвестила судья, в этой статье нет, но не спорит, пожимает плечами: «Я знаю один УПК, а здесь, похоже, какой-то другой…».

Судья тут же пресекает недоумение короткой и хлесткой, как автоматная очередь, фразой: «Суд предупреждает подсудимого Квачкова о некорректном поведении в суде!»

Поднимается Роберт Яшин, только что допущенный в зал суда после многомесячной отлучки и уже изрядно отвыкший от судейской манеры вести заседания, пытается возразить, но Пантелеева и от него отстреливается короткой очередью: «Суд предупреждает Яшина о некорректном поведении в суде!»

Предупредив всех недовольных, судья впускает присяжных заседателей в зал.

Квачков: «Прошу предъявить присяжным заседателям таблицу маркировки и классификации патронов…». Расправляет лист бумаги.

Судья цепко сторожит каждое его движение и спешно объявляет перерыв.

После десятиминутной паузы Квачков: «Прошу предъявить присяжным заседателям два документа, которые я буду использовать при даче своих показаний».

Судья, едва глянув в бумаги, небрежно роняет: «Стороны, посмотрите».

Адвокат Першин: «В таблицах отражены сравнительные характеристики патронов, чтобы присяжные могли представить, какие именно патроны обнаружены в гараже».

Найденов: «Информация не противоречит закону, она есть в уголовном деле».

Но у судьи верный союзник — прокурор: «У подсудимого есть право пользоваться записями, но это не означает, что подсудимый вправе демонстрировать схемы и графики».

А ведь и эти стены, и эти люди в зале прекрасно помнят, как совсем недавно по просьбе самого Каверина здесь рисовали схемы, графики и потерпевший Вербицкий, и свидетель Карватко, и эти графики, и эти схемы не возбранялось демонстрировать присяжным. Но тогда доказательства представляло обвинение, а ныне — защита, что для судьи Пантелеевой две большие разницы. Судья отказывает Квачкову.

Подсудимый продолжает нервно оборванную судьей речь: «Итак, сорок вменяемых мне в вину патронов, найденных в канистре, принадлежат семнадцати партиям, в том числе иностранного производства: первая партия маркировки… — 4 штуки, вторая … — 3… пятая … — один патрон… Воровать по два-три патрона из партии, когда я их расстреливаю сотнями и тысячами? Эти патроны собирали люди, которые никакого отношения ни к оружию, ни к боеприпасам не имеют».

Першин: «Кому принадлежит подрывная машинка ПМ-4?»

Квачков: «Подрывная машинка принадлежит мне. Название звучит страшно, на деле — обычный индуктор. Я, как всякий специалист, имел свои специальные материалы. Это моя личная подрывная машинка, она не относится к боеприпасам».

Першин: «Кому принадлежит макет автомата, найденный в гараже?»

Квачков: «Правильно он называется — массогабаритный макет автомата Калашникова, не приспособленный для стрельбы. Им разве что ночью можно человека напугать в темном переулке. Я к нему отношения не имею».

Першин: «Откуда охотничье ружье, обнаруженное в Вашей квартире?»

Квачков: «Ружье имеет документы. Оно принадлежит Борису Сергеевичу Миронову. Когда против него начались гонения и объявление его в розыск…».

Судья не дремлет: «Это не относится к материалам уголовного дела!»

Першин: «Обнаруженный у Вас телефон «Сименс» … — Ваш телефон?»

Квачков: «Мой и зарегистрирован он на мое имя с апреля 1999 года».

Першин: «С какого времени Вы перестали пользоваться этим телефоном?»

Квачков: «Примерно с 13–14 часов 17 марта, когда меня арестовали…».

Судья как кошка у мышкиной норки: «Вы предупреждаетесь за нарушение порядка в судебном заседании!..»

Квачков редактирует ответ: «Примерно с 13–14 часов, когда произошли события, о которых мне говорить нельзя…».

Судья грозит: «Я предупреждаю Вас о некорректном поведении! Иначе допрос будет прерван!»

Угроза не шуточная, реальная опасность лишиться права давать показания.

Адвокат Першин старается удержать допрос в проложенной колее: «Когда, кому и с какой целью Вы сделали последний звонок с этого телефона?»

Квачков: «17 марта в 11.07 я позвонил в Академию на Юго-Западе. Больше звонков у меня не было, но телефона я не отключал, так как должен постоянно находиться на связи с моим начальством. В 20.50 был звонок от старшего сына. Я уже был арестован, телефон находился в руках сотрудников департамента. Что они сказали моему сыну, я не знаю, но именно после этого мой старший сын пропал».

Напуганный мыслью Квачкова о похищении сына сотрудниками департамента востопорщился голубой прокурорский мундир: «Это не соответствует действительности, Ваша честь! Адрес, по которому произведен звонок — Бережковская набережная, там квартира Квачкова. Это значит, что телефон тогда был в руках хозяина!»

Ложь очевидна всем знакомым с делом, но у Квачкова хватает сил сдержать эмоции: «Как раз в это время в квартире шел обыск. Посмотрите протокол».

Алексей Першин, опасаясь изгнания подсудимого за запретное слово «обыск», торопится переключить внимание судьи на новый вопрос: «Когда и при каких обстоятельствах Вы были лишены возможности пользоваться данным телефоном?»

Судья Пантелеева: «Я Вас останавливаю, Першин. Вопрос не направлен на выяснение фактических обстоятельств дела».

У Першина прекрасная реакция: «Где Вы находились 17 марта в 20.57?»

Квачков: «В Московской городской прокуратуре у заместителя прокурора…».

Судья яростно палит: «Я Вас останавливаю, Квачков!»

Першин пытается вытащить подзащитного из трясины тотального запрета: «После ареста Вы получили информацию о Вашем сыне Александре?»

Квачков едва успевает: «Да, получил», как судья переносит огонь на защитника: «Адвокат Першин! Я Вас предупреждаю, что эти факты не относятся к фактическим обстоятельствам дела».

Квачков не выдерживает: «Ваша честь, мой старший сын находится в розыске по этому делу. Как же это не относится к фактическим обстоятельствам дела?!»

Но Пантелеева резко обрывает возмущение Квачкова. Першин меняет тему: «Кому принадлежат осветительная ракета и сигнальный патрон?»

Квачков: «Ракета и патрон мои, но они не являются боеприпасами. Осветительная ракета менее опасна, чем китайская петарда».

Першин: «Кому принадлежит взрывпакет, и с какой целью он попал к Вам?»

Квачков: «Взрывпакет является военной петардой, которая имитирует разрыв гранаты. Когда эксперты говорили о поражающем действии взрывпакета, то это они, наверное, у поручика Ржевского спросили…».

Но и анекдот досказать подсудимому не удается: «Подсудимый предупреждается о недопустимости некорректного тона!»

Квачков серьезно: «Для профессионального военного взрывпакет, как и сигнальный патрон, как и осветительная ракета, то же, что для врача шприц, а для медсестры — бинты, это расходный материал».

Першин: «На Вашей автомашине СААБ перевозились оружие, боеприпасы, взрывчатые вещества?»

Квачков: «Оружие и боеприпасы попадали в машину. Возил на полигонах, чтобы не таскать на себе. Взрывчатые вещества никогда не перевозил».

Першин: «Как Вы объясните, что в смывах с автомашины СААБ обнаружены взрывчатые вещества?»

Квачков: «Вся машина имеет уровень загрязнения взрывчатыми веществами 10 в минус 11–10 в минус 13 степени. Следовые остатки взрывов на полигонах. Вся машина фонит. Даже контрольный смыв внутри приборной доски».

Нервно вскакивает прокурор: «Ваша честь, попросите присяжных заседателей не учитывать эту информацию, ее нет в уголовном деле, это личное мнение Квачкова».

Квачков повышает голос: «Эти цифры из материалов уголовного дела. Вы лжете, господин прокурор!»

Судья спроваживает присяжных. Прокурор тут же меняет подоплеку своего нервного срыва: «Подсудимый не вправе заявлять сведения, в которых он не является специалистом! Он не эксперт».

Пантелеева: «Суд предупреждает подсудимого Квачкова о недопустимости оскорбления участников процесса! Это последнее предупреждение!»

Адвокат Чубайса Шугаев, устав сидеть молча: «Подсудимый Квачков допустил высказывание по отношению к государственному обвинителю, заявив, что он лжет. Этим было оказано давление на присяжных. Прошу занести мое заявление в протокол».

Адвокат Квачова Першин: «Возражаю! Заявление Квачкова, что прокурор лжет, — это его мнение, а не оскорбление. Если бы Квачков сказал, что прокурор лжец, это было бы оскорбление. Квачков просто назвал действие прокурора. А вот заявление прокурора, что Квачков не является специалистом во взрывном деле, не соответствует действительности. Квачков является специалистом во взрывном деле».

Судья наливается гневом: «Першин! Вы требуете на себя слишком много времени!»

Першин, желая умирить судейскую ярость христианской кротостью, осеняет себя крестом: «Да избави меня Бог!»

Но судья ярится пуще прежнего: «Адвокат Першин предупреждается о недопустимости отправления религиозного обряда, выразившегося в соблюдении религиозного обряда!»

Тогда Першин идет грозой на грозу, как пожар в тайге давят встречным палом: «Возражаю! Ваши действия незаконны и антиконституционны. Вы сидите под государственным гербом с Георгием Победоносцем, а он — Святой! Своими действиями Вы уничижаете Государственный Гимн, где сказано «Хранимая Богом родная земля», а Вы запрещаете мне креститься!»

Судья, то ли зайдя в тупик в споре об обрядах, то ли остерегаясь рассердить святого Георгия, действительно опасно нацелившего остроконечное копье в ее голову, объявляет перерыв.

Через полчаса двинулся дальше рваный и нервный допрос Квачкова.

Першин: «Тротил, тэн, гексоген — какие из этих веществ входят в состав инженерных боеприпасов?»

Квачков: «Тротил, тэн входят в состав штатных боеприпасов спецназа».

Першин: «Тогда откуда на Вашем носовом платке следы гексогена?»

Квачков: «Клетчатый носовой платок, согласно протоколу, изъят из кармана водительской дверцы СААБа, но в экспертном заключении говорится, что вскрыт пакет, в котором находится носовой платок — белый с голубой каймой…».

Судья не хочет слышать ничего о носовом платке: «Вы ссылаетесь на доказательства дела, а не на лично известные Вам факты!»

Квачков, понимая, что, постоянно прерывая его, судья не дает ему возможности довести до присяжных ни один довод защиты, пытается завершить свою мысль: «На экспертизу поступил другой платок, надушенный гексогеном. Белый носовой платок, который подбросили экспертизе, мне не принадлежит».

Судья срывается в крик, как в штопор: «Я Вас останавливаю, Квачков!»

Першин старается сбить напряжение: «Кому принадлежит кепка, найденная в автомашине СААБ?»

Квачков: «Кепки носим и я, и мой старший сын. Скорее всего, это его старая кепка. Но вам, уважаемые присяжные заседатели, не дали осмотреть СААБ, чтобы вы убедились, что кепку под сиденье сзади невозможно засунуть чисто физически».

Судья как грудью на амбразуру: «СААБ был осмотрен 17 марта 2005 года. Суд не находит весомых причин осматривать СААБ спустя пять лет».

Квачков резюмирует: «Мой СААБ пять лет стоит в Генеральной прокуратуре как вещдок, а БМВ Чубайса и Мицубиси охранников срочно проданы, так как на них о многом говорящие следы и взрыва, и обстрела».

Судья как заезженная пластинка: «Подобные разговоры не допускаются!»

Першин стремится вести допрос: «Бывали ли в СААБе Яшин и Найденов?»

Квачков: «Яшин бывал часто. А вот Найденов ни в кепке, ни без кепки в машине не бывал никогда».

Першин: «Почему же тогда на кепке обнаружены волосы, которые могли произойти от Найденова?»

Квачков: «Мы просили следователя провести генетическую экспертизу, нам отказали».

Судья неожиданно: «Впечатление, что Вы, Квачков, принимаете все меры, чтобы я удалила Вас из зала. Так вот, я Вас не удалю!»

Першин: «Каков род трудовой деятельности Вашего старшего сына Александра?»

Квачков: «Мой сын работал охранником в частном охранном предприятии. То, что до этого мой сын служил рядовым в спецназе, имело огромное значение для его работы».

Судья как заведенная: «Это не имеет значения для данного дела!»

Квачков уточняет: «Рейдерство тогда не считалось уголовным преступлением. И к бывшим десантникам обращались для решения подобных задач».

Першин: «Где жил Александр?»

Квачков: «Сначала с нами. Потом моя дочь, инвалид первой группы, поступила в техникум-интернат, переехала в общежитие, а Саша — в ее квартиру на Беловежскую».

Судья прерывает Квачкова и ставит вопрос об удалении его из зала.

Защита дружно протестует. Першин: «Решение будет незаконным!»

Адвокат Чепурная: «Оснований его удалять не имеется…».

Подсудимый Миронов: «Удаление Квачкова на столь ключевом моменте, как его показания, превращает суд в профанацию».

Диагноз Миронова потрясает судью Пантелееву: «Суд предупреждает подсудимого Миронова о недопустимости оскорбления суда и стороны обвинения! При повторном проявлении неуважения к суду подсудимый Миронов будет удален из зала! Выбирайте слова, которые Вы произносите. Здесь производится судебное действие, государственное действие! Здесь слова, которые Вы используете в своей речи, употреблению не подлежат и не могут подлежать!»

Миронов: «Ваша честь, не могли бы Вы уточнить, какие именно мои слова не подлежат употреблению?»

Судья аж дар речи теряет от возмущения: «Ваши слова, которые Вы произносили, я повторить не могу потому что, во-первых, Ваша просьба носит некорректный характер и оскорбляет суд, а, во-вторых, те слова, которые Вы произносите, я, как человек, физически произнести не могу. Не только процессуальным, но и непроцессуальным образом, м-м-м, путем, в непроцессуальной ситуации я таких слов не произношу!»

Мироновский диагноз незаконному судейскому произволу у Роберта Яшина, выступившего следом, вырастает в окончательный приговор: «То, что здесь творится, это не судебное заседание, это — разборка. Она хуже, чем на блатном сходняке, там и о справедливости больше думают, и о равноправии сторон больше думают, и человеку высказаться дают перед тем, как принять решение, а здесь Ваши придирки к интонациям, взглядам и так далее — смешно смотреть. И это судебное заседание?! Еще удалить хотите?! У человека судьба решается, а Вы ему рот затыкаете!»

Переполненный напряжением, накаленный зал не выдерживает, взрывается криками: «Правильно!», «Позор!», «Это не суд, это — судилище!»

Судья жандармским взором отыскивает на зрительских скамейках бунтовщиков: «Назовите свои фамилии! Пристав, удалите тех, кто кричал!» и с притворным спокойствием обращается к подсудимому Яшину: «Яшин желает выступить или практически все сказал?»

Яшин сказал не все: «Я категорически против удаления Квачкова. Это делается с целью не дать ему говорить. Он логично выстроил линию защиты, которую Вы мешаете осуществлять под надуманными предлогами нарушений порядка подсудимым».

Последнюю точку в позиции защиты ставит Александр Найденов: «Законных оснований удаления нет. Удаление Квачкова будет иметь характер беззакония и вседозволенности».

Судья ожидает привычной солидарности от прокурора, но — о чудо! — прокурор против: «Прошу не удалять Квачкова, это лишит сторону обвинения возможности задать ему вопросы».

Судейское кресло приняло соломоново решение, где милосердие и кровожадность упокоились в зыбком равновесии: «Суд постановил продолжить допрос подсудимого Квачкова. Суд удаляет подсудимого Яшина до окончания прений сторон».

За пребывание Квачкова в судебном зале заплачено дорогой ценой удаления Яшина, вступившегося за честь и авторитет Суда. Но даже не эта циничная рокировка подсудимых иезуитским решением судьи Пантелеевой возмутила умы и души сидящих в зале журналистов. Заветное слово ЗАЩИТА, на которую наивно уповают сотни тысяч неправедно обвиняемых, стараниями судьи Пантелеевой, как и сотен подобных ей российских судей, постепенно теряет всякий смысл. Как оправдаться, как оборониться от обвинений в преступлении, которого ты не совершал, если суд никакие доводы не принимает, всякую оборону пресекает, факты, оправдывающие подсудимого, объявляет не относящимися к фактическим обстоятельствам дела, даже ссылки на материалы уголовного дела объявляет незаконными? Как защищаться, если защищающемуся и его защитнику просто-напросто затыкают рот, а то и вовсе выкидывают из зала суда за нарушение порядка в судебном заседании?! Ох, не хотела бы я быть на месте подсудимых, господа! А вы?… Но в том-то и состоит горькое лукавство современной российской действительности, что на их месте может оказаться КАЖДЫЙ ИЗ НАС!

Сеансы судебной магии (Заседание пятидесятое)

Противостояние сторон обвинения и защиты в судебном процессе предусмотрено законом и самой логикой жизни: обвинители предъявляют суду доказательства виновности подсудимых, адвокаты вскрывают фальсификацию, подтасовку, неубедительность, недоказанность аргументов обвинения. Положенный законом в основу судопроизводства принцип состязательности сторон реализуется в увлекательном зрелище поединка — кто кого переможет. Принцип состязательности в обыденной жизни воплощается в самых причудливых формах — от благородных, честных рыцарских турниров и дуэлей до кровавого мордобоя и кухонных перебранок. Все зависит от моральных качеств поединщиков, от высоты их нравственного духа, от способности или неспособности ударить в спину, подсыпать мышьяка или полония в чай соперника. Судебное состязание сторон не исключение. Здесь сходятся высокие и низкие человеческие страсти, здесь крепость духа сражается с прокисшим гнилым нутром, здесь правда и ложь крушат друг друга врукопашную.

Адвокат Першин продолжил допрос подсудимого Квачкова: «Зачем Вы использовали для освещения бани автомобильную аккумуляторную батарею?»

Квачков: «За два дня надежную безопасную проводку в баню было уже не сделать. Провод-времянка не даст дверь в парилку закрыть, а тонкий телефонный провод от аккумулятора для лампочки в 12 вольт в самый раз».

Першин: «Что это был за аккумулятор?»

Квачков: «70-ти амперный аккумулятор, а не 55-ти амперный, найденный на месте преступления. Это был так называемый «волговский» аккумулятор. До СААБа у меня была «Волга», и на «СААБе», и на «Волге» используется именно 70-ти амперный аккумулятор. 55-ти амперный аккумулятор, так называемый «жигулевский», у меня никак не мог быть».

Першин: «Вы бы смогли опознать свой аккумулятор?»

Квачков: «И я бы смог его опознать, и Карватко смог бы, поэтому ему и не предъявили аккумулятор из гаража для опознания…».

Судья резво кидается наперерез: «Я Вас предупреждаю, Квачков, о недопустимости затрагивания вопросов, относящихся к производству предварительного следствия! Я надеюсь, присяжные заседатели, что в связи с заявлением Квачкова, что аккумулятор для опознания Карватко не предъявлялся, я надеюсь, что Вы помните (она говорит с нажимом на слово помните — Л. К.) видеозапись, которая воспроизводилась в вашем присутствии с участием свидетеля Карватко, помните (снова нажим), что он заходил в гараж, помните (очередное ударение на слове), что он видел аккумулятор, и помните (так и вдавливает судья в сознание присяжных!) его пояснения о том, что это не тот аккумулятор, который он видел на даче!..».

Можно аплодировать судье: так мастерски провести сеанс программирования сознания присяжных заседателей не смог бы даже Кашпировский. «Вы помните», — многократно внушает она присяжным, и сознание внушаемого начинает фиксировать то, о чем он прежде знать не знал. Распознав магический сеанс внушения, не предусмотренный ни одной процедурой судебных слушаний, Квачков иронично интересуется: «Ваша честь, у нас в суде наступили прения? Я не могу понять…».

Судья, разозлившись за порушенные чары, резко обрывает его: «Квачков! Я предупреждаю Вас о недопустимости неуважения к суду!»

Квачков просит чародейку: «Ваша честь, тогда объясните, пожалуйста, что Вы сейчас делали?»

Судья, не удостоив Квачкова и мимолетным взглядом, как ни в чем не бывало обращается к Першину: «У Вас еще есть вопросы к подзащитному?»

Першин: «Поясните, где, когда и с какой целью Вы приобрели лист полимерного материала, который указан в протоколе обыска на даче 18 марта?»

Квачков: «Подобного листа у меня на даче не было. Ключи от дачи и гаража отданы сотрудникам правоохранительных органов 17 марта 2005 года где-то в 16 часов. А обыск на даче был проведен в два часа ночи».

При слове «обыск» судья привычно ощетинивается: «Я Вас останавливаю, Квачков!» и спешно выводит присяжных из зала.

«Прошу занести в протокол заявление о о фальсификации доказательств, — продолжает Квачков. — Неустановленными преступниками из правоохранительных органов подменены коврики-лежаки, найденные на месте происшествия. Длина ковриков на месте имитации покушения составляла 140, 145, 146, 147, 148, 160 см, а все шесть кусков поролона, представленных на экспертизу, имеют длину 150 см. Разницу в один, два сантиметра можно объяснить погрешностью в измерениях, но как можно ответить на вопрос о разнице в 10 сантиметров!..».

Судья болезненно переживает даже за анонимных преступников из правоохранительных органов и ритуально вступается за них: «Суд предупреждает подсудимого Квачкова о недопустимости некорректных высказываний!»

Першин: «Кому принадлежит запал УДЗ к ручным гранатам и электродетонатор, обнаруженные в стеклянной банке?»

Квачков: «Надо еще разобраться, что там в действительности «находили». Один следователь пишет, что обнаружены два запала и электродетонатор. Том 4, лист дела 107. При этом обнаружены они в ходе второго обыска после того, как ключи от дачи были отданы моей женой следователю. В ходатайстве перед судом о третьем обыске другим следователем указывается, что 19 марта 2005 года в ходе осмотра дачи были обнаружены и изъяты два запала УДЗ к гранатам и одна граната! Том 4, лист дела 47. Об электродетонаторе — ни слова. Третьим следователем в «Акте о применении розыскной собаки» указано, что «в ходе обследования обнаружена граната (предположительно РГД-5) с чекой и взрывателем». Том 4, лист дела 118. Так кто и что нашел на даче на самом деле?»

Прокурор Каверин сбивчиво, но уверенно: «Ваша честь, у меня заявление. В ходе второго обыска 18 марта применили собаку, была обнаружена стеклянная банка с закрытой крышкой. Специалисты-взрывотехники обнаружили, что это не гранаты, а два запала УДЗ. Так что никаких гранат в материалах уголовного дела не содержится. Подсудимый Квачков сознательно исказил материалы дела».

Судья безгранично верит другу-прокурору и сходу вламывает предупреждение Квачкову: «Суд предупреждает подсудимого Квачкова о недопустимости искажения доказательств дела!»

Но Квачков непреклонен, еще бы! перед ним лежат материалы дела: «Я бы хотел разъяснить, что прокурор намеренно вводит суд в заблуждение. Цитирую акт о применении розыскной собаки: «Обнаружена граната с чекой и взрывателем». Таким образом, прокурор лжет суду, Ваша честь».

Судья спроваживает присяжных от позора обвинения подальше, на перерыв, и требует от секретаря представить ей злополучный четвертый том, на который ссылается Квачков. Том приносят, судья вчитывается в него и, дойдя до строк «обнаружена граната (предположительно РГД-5) с чекой и взрывателем», сквозь зубы тихо цедит прокурору: «Идите, читайте».

Стыд-то какой! В судебном зале, переполненном прессой, государственного (государственного!) обвинителя в мундире и при погонах в два просвета, не юнца какого, ловят с поличным, ловят за руку прилюдно на мошенничестве, как наперсточника на базаре! Самое время, кажется, покаяться перед присяжными, извиниться перед подсудимым, однако в нравах нынешнего судопроизводства врать, но не извиняться. Читаем судейское резюме, списанное с диктофона: «Квачков! Суд повторно предупреждает Вас о недопустимости ссылки на материалы дела и доведение до присяжных заседателей сведений, не исследованных в ходе судебных заседаний!»

Судья разрешает войти присяжным и растолковывает им грехи … Квачкова: «Суд предупреждает присяжных заседателей о том, что они должны оставить без внимания заявление Квачкова об искажении государственным обвинителем доказательств. Акт об использовании служебной собаки, на который ссылается Квачков, не является доказательством, потому что собаку нельзя спросить, почему она села именно возле этого места».

Откровенное издевательство над Квачковым, над всей защитой и здравым смыслом! Послушать судью Пантелееву, так акт об использовании служебной собаки, где значится исчезнувшая потом из дела граната с чекой и взрывателем, писала сама собака. И спросить ее, почему она написала про гранату (предположительно РГД-5) с чекой и взрывателем, и куда потом делась эта мифическая граната, а заодно и откуда взялся на даче мифический поролон, никак не получится. Но что для судьи Пантелеевой и стыд, и здравый смысл, и люди в зале, для нее главное — обелить прокурора, и она своим вывертом осталась вполне довольна. С шумом дух перевела.

«Такое ощущение, — завершает Квачков свой ответ о банке с запалами, — что при обысках на даче следователи действовали по принципу «что сам с собою приношу, то сам потом и нахожу». В ходе первого обыска стеклянная банка обнаружена не была. В ходе второго обыска банку обнаружили прямо на проходе. Представляете, там свободного места у меня на первом этаже между камином и лестницей на второй этаж, — вот с этот стол, не больше, как можно было при первом обыске не увидеть — уму непостижимо! И что сделали с банкой, которую нашли? Разбили! Стекло прекрасно сохраняет следы, они и уничтожили свои собственные следы, следы тех, кто притащил на дачу эти «финтифлюшки».

Надо ли говорить, что и эти слова Квачкова судья Пантелеева потребовала от присяжных оставить без внимания…

Тяжкое впечатление. Ни одного аргумента в свою защиту Квачкову не удалось высказать без помех и препятствий. И чинил эти препятствия не столько прокурор, адвокаты Чубайса и вовсе скромно помалкивали, застрельщицей попирания законных прав подсудимого Квачкова была именно судья, объективность и беспристрастность которой оказались лишь дымом напрасных надежд. Как мы помним из классики, место, где, по уверению Данте, оставляет надежду всяк туда входящий, именуется адом. Суды, которые сегодня вершатся в России, впору называть судами адовыми. То, что в них творится, — поистине адский кошмар.

Прокурору Каверину остается лишь идти в психическую атаку (Заседание пятьдесят первое)

Последние сто лет русской истории жестоко обошлись с добропорядочным и уважаемым званием прокурора. Почтенные, седовласые прокуроры судебных палат Российской Империи, стоявшие на страже Его Величества Закона, были сметены вихрем революции, и, разумеется, расстреляны. На смену им пришли жестоковыйные, со сталью в голосе и пламенем во взоре питомцы Троцкого, позже — Вышинского, обвинявшие всех и вся во имя идеалов пролетарской революции. Но и они попали на жертвенник вскормленного ими же молоха. Новая поросль хрущевско-брежневских прокуроров, вступивших стеречь социалистическую законность, скучных, серых правоведов, беспрекословно повинующихся линии партии, обвиняла не желавших в ногу маршировать. И хотя то были годы наименьшего уровня преступности в стране, память о них прахом развеялась. Калейдоскоп генеральных прокуроров «демократических» ельцинских лет — Казанник, Илюшенко, Скуратов — возвел в прокурорские должности романтиков и взяточников. Немедленно разгоревшаяся между ними борьба за существование привела прокурорскую породу к окончательному вырождению. Где стать имперских юристов, где революционный пламень во имя светлого будущего, где твердый напор социалистических законников, где романтический порыв гласностью победить преступность?.. Все истлело, все порушилось, и на гнилье замшелых останков Российского правосудия грудами бледных поганок расплодилась ядовитая плесень государственных обвинителей периода модернизации. Ни стати в плечах, ни пламени в очах, ни педантичного следования букве и духу Закона, — одна лишь алчность да лакейское подобострастие к начальству со всегдашней проститутской готовностью обслужить любой заказ. Вышло так, что модернизация прокуроров состоялась прежде модернизации всего остального в обществе, — в этом мы убедились на процессе по делу о покушении на Чубайса.

Наступил звездный час прокурора Каверина — допрос Квачкова: «Посещали ли Вы в 2004–2005 году войсковые полигоны?»

Квачков: «Да. На Кубинке, на Сенеже, в Мулино Краснодарского края».

Прокурор: «С какой целью?»

Квачков: «Для совершенствования навыков применения техники, оружия, отработки инструкций по спецоперациям».

Прокурор: «Проводились ли там мероприятия со взрывчатыми веществами?»

Квачков: «Проводились. Например, с применением подствольных гранатометов».

Прокурор: «На полигонах Вы держали взрывчатые вещества в руках?»

Квачков: «Сами вещества не держал. А вот мишени после стрельбы из подствольных гранатометов осматривал. Они все были в следовых остатках».

Прокурор резко, как ловушку захлопнул: «Тогда почему следовые количества взрывчатых веществ оказались только там, где Вы касались руками Вашей автомашины?»

Квачков на западню реагирует мгновенно: «Вы лжете! Всего было взято три смыва в машине, в том числе контрольный смыв из-под панели, куда руками точно никто не лазит. И все они, все три смыва! дали один и тот же результат. Это значит вся машина, вся! фонила одинаково. И это были не следы взрывчатых веществ, как Вы изволили неверно выразиться, а фон».

Прокурор ядовито: «Тогда почему в багажнике взрывчатых веществ не обнаружено?»

Квачков: «Так в багажнике смыва не было!»

Каверин, нимало не смутившись: «Назовите, когда, где и при каких обстоятельствах Вы использовали личный автомобиль при перевозке боеприпасов?»

Квачков: «На полигонах. Например, на Сенеже в 2004 году».

Прокурор: «Какая необходимость перевозки боеприпасов в Вашей машине?»

Квачков: «Если есть возможность не на себе тащить, а подвезти, почему нет».

Прокурор: «Что это были за боеприпасы и оружие?»

Квачков: «В зависимости от отрабатываемой темы. Последний раз это были образцы вооружения, захваченного в Чечне. Иногда просто автомат, гранатомет».

Прокурор: «А Вам-то для чего автомат, ведь Вы — сугубо штатский человек?»

Издевается голубой мундир, расчетливо куражится, видя перед собой полковника в военной форме. Квачков с трудом сдерживаясь: «Стрелять!»

Каверин, ухмыляясь, по-пацански откровенно издеваясь, не хватает ему только цикнуть сквозь передние гнилые зубы: «В кого?»

Квачков справился с собой, низким рычащим голосом вламывается в прокурорский кураж: «Во врагов!»

Прокурор продолжает изгаляться: «Зачем? Ведь Вы же сугубо гражданский человек!»

Квачкову надоело кривлянье прокурора: «Кто Вам это сказал? У Вас, прокурор, ложная информация. Я — ведущий сотрудник Центра военно-стратегических исследований Генерального штаба, занимаюсь вопросами развития войск специального назначения».

Прокурор завершает психическую атаку: «Как командованием полигона проверялось, что Вы израсходовали именно все боеприпасы, которые Вам выдали?»

Квачков поначалу опешил, он даже решил, что ослышался, потому как глупость непозволительную для рядового, хоть единожды в своей жизни побывавшего на стрельбище, говорит пусть и в голубых погонах, но все-таки подполковник: «Командование полигоном этим вообще не занимается! Учетом расхода боеприпасов занимается лейтенант или прапорщик, который находится на рубеже открытия огня. Отстегивается магазин, проверяется оружие, сдаются неизрасходованные боеприпасы».

Раз за разом голубого подполковника Каверина ловят на незнании элементарных вопросов, но он продолжает сыпать ими, пустыми, ничего для дела не значащими, близко не относящимися к тому, что судья Пантелеева любит называть «фактическими обстоятельствами дела». Пустой, но обильной трескотней вопросов прокурор пытается скрыть главное — нечего обвинению предъявить Квачкову!

Прокурор скачет по вопросам как неуемная блошка: «Действительно ли у Яшина к марту 2005 года сложилась неблагоприятная ситуация с жильем?», «На каких условиях Вы предлагали Яшину пожить у Вас на даче?», «Почему Вы не предложили Яшину пожить у Вас дома на Бережковской набережной?»… Пустые, ничего не значащие, к делу не относящиеся вопросы.

Прокурор: «Вы можете назвать место своей работы?»

Квачков: «Знаменка, 19».

Прокурор вдруг воображает себя начальником Квачкова и вопрошает строго: «Почему 16 марта после 16 часов Вы не возвратились на рабочее место? Почему Вы оказались дома в рабочее время?»

Квачков рапортует: «Отпросился у начальства, чтобы дома завершить работу!»

Прокурор: «Когда 16 марта Вы уехали с дачи?»

Услышав впервые дельный вопрос, Квачков заглядывает в бумаги: «Если я дома был в 22 часа, судя по распечатке телефонных звонков, значит, с дачи уехал в 21 час».

Прокурор: «Вы уехали на своей машине?»

Квачков радуется второму здравому вопросу: «Да. Со мной ехал Яшин, мой старший сын сидел сзади».

Ненадолго хватило прокурора удержаться в рамках здравого смысла: «Во что были одеты Вы и Ваши пассажиры 16 марта 2005 года?», «Из какого материала была куртка? Это же Ваша куртка, не чья-то. Чью куртку Вы носили в пятом году?»…

Квачков пресекает психические игры: «Плохи Ваши дела, господин прокурор, куртка-то при чем? Куртка-то нигде ведь не фигурирует!»

Но прокурор не так прост, как кажется, все наперед рассчитал: довел подсудимого до каления штанами с куртками и теперь выдает в загашнике хранимый вопрос-ловушку: «Скажите, подсудимый, свидетель Кувшинова на предварительном следствии, показания которой мы оглашали здесь, в суде, правильно описала Вашу верхнюю одежду?»

Мы-то в зале прекрасно помним, что свидетель Кувшинова, продавщица салона сотовой связи, у которой некто в коричневой дубленке (!) покупал 16 марта 2005 года сотовые телефоны, обнаруженные при обыске на даче Квачкова, не опознала в Квачкове своего покупателя. Допрос Кувшиновой был столь незначителен для дела, что мы даже не удосужились его описать, чтобы не отвлекать внимание читателей от более существенных событий процесса. Прокурор же им воспользовался, как мошенник фальшивой купюрой. Но тут же был пойман за руку.

Квачков: «Вы лжете!»

Прокурор с невинным видом опытного наперсточника: «Я вопрос задал».

Вдруг очнулась судья: «Вопрос задан!»

Квачков: «Вы лжете, прокурор! Свидетель Кувшинова показала, что я не был тем человеком, которого она видела в магазине!»

Судья торопливо выпроваживает присяжных заседателей и привычно вступается за друга: «Не искажайте заданный прокурором вопрос!» Зовут присяжных заседателей.

Прокурор: «Каким образом Ваша машина 17 марта пятого года, будучи в 7 часов 20 минут зафиксирована системой «Поток» Голицынского поста ДПС, в 7 часов 55 минут оказалась на Бережковской набережной?»

Квачков хмыкает: «Каким образом? На четырех колесах, проехав 30 километров».

Прокурор не скрывает торжества неудачливого кота, наконец-то поймавшего мышь: «А как она могла ехать в утренние часы со скоростью 90 километров в час?»

Квачков: «Ну, хорошо, прокурор, Вы не разбираетесь в оружии, не отличаете пулю от патрона, не имеете представления, как проходят стрельбы на полигоне, не отличаете войсковые учения от командно-штабных, но Вы можете понять, что если машина за полчаса проезжает 30 километров, то ее скорость не 90 километров в час, как Вы только что изволили торжествующе утверждать, а всего-навсего 60 километров в час? Ну, хоть это-то за пять лет может прокуратура понять и запомнить. 60 километров в час, километр в минуту, 30 километров — 30 минут».

Каверин бросается в новую издевательскую психическую атаку: «Как я понимаю, предстоящая 18 марта встреча не была ординарной. Как Вы готовились к приему гостей?», «В каком количестве 10 марта 2005 года были приобретены лопаты?», «Каковы функции армейского одеяла в багажнике Вашей автомашины?»…

Пожалуй, пора опустить занавес над этим — уже третьим днем допроса подсудимого Квачкова, а то ведь так и самим можно ненароком сойти с ума. Какое отношение одеяла, куртки, лопаты, шашлыки, Генштаб на Знаменке в Москве имеют к делу, почему прокурора и мало не интересует причастность или непричастность подсудимого к покушению? Ведь ни одного вопроса по существу предъявленного Квачкову обвинения! Одни лишь психические атаки да нервические психозы.

Следы покушения на Чубайса прокуратура ищет на Аляске (Заседание пятьдесят второе)

В уголовном законодательстве человек, пострадавший от преступления, именуется старинным словом потерпевший. В процессе по делу о покушении на Чубайса в таком статусе пребывают не получивший ни ссадины, ни царапины, ни ушиба, вообще ничего! сам главный экс-энергетик страны, и такие же целые-невредимые его водители с охранниками. У потерпевшего масса прав и привилегий, главная — можно не ходить в суд, не просиживать там дни, месяцы, годы, теряя драгоценное время. Потерпевший может и вовсе нанять себе стряпчих, которые станут представлять его интересы. Зовутся они представителями потерпевших, у богатеньких обиженных, таких, как Чубайс, этими халдеями забиты суды. Представителей потерпевшего Чубайса в процессе четверо: адвокат Шугаев, мрачный толстяк, вечно бурчащий себе под нос неразборчивые мантры, адвокат Коток, округлый здоровяк, безвредно молчаливый и, несмотря на цветущее здоровье, почему-то грустно взирающий на несовершенство жизни, адвокат Сысоев, длинный и тощий, со скрипучим голосом, навязчиво похожий на Дуремара. Четвертый представитель Чубайса — его соратник по приватизации, электрификации и нанонизации страны Гозман, превративший свою навязчивую идею стать обаятельным и привлекательным в профессию и смысл жизни. С пугающей косиной скользящего увертливого взгляда, с модной трехдневной щетиной на асимметричном лице, психолог и психоаналитик, как он сам себя представляет, Гозман присутствует в процессе, чтобы вызывать только ему известными способами симпатии и расположение к своему патрону, и, похоже, пастушить работу остальных представителей обвинения, да, пожалуй, и самой судьи.

Этот пестрый коллектив уже девятый месяц возражает, протестует, заявляет, фыркает, оскорбляет сторону защиты, свято блюдя чубайсовские интересы. Настала, наконец, и для них минута славы — право допроса Квачкова, где партию первой скрипки повел адвокат Андрей Шугаев. Шугаев, давно поняв, что выдвинутое обвинение против подсудимых — порожняк, доказательств нет, недаром солидные адвокаты, типа Кучерены, привлеченные запахом больших денег, активно было включившись в процесс по зову Чубайса, тотчас выскочили из него, оценив, что «85 процентов доказательств — фуфло, остальные весьма и весьма хлипкие», поэтому Шугаев не стал, подобно прокурору на предыдущих заседаниях, греметь совковыми лопатами да выбивать пыль из старого армейского одеяла из машины Квачкова, а, не мешкая, ринулся в политику: «До момента покушения на Чубайса Вы какие-либо угрозы в отношении Чубайса высказывали?»

Квачков: «Никаких угроз. У меня было к нему среднестатистическое отношение граждан России — омерзительно-презрительное. За три года в тюрьме у меня была возможность осознать зловещую роль этого человека в русской истории, и мои оценки его деятельности стали более резкими».

Шугаев прилипчив, как большой банный лист: «В каких-либо брошюрах Вы заявляли, что Чубайс — враг народа и что Чубайса надо уничтожить?»

Квачков: «Никогда не говорил, что это надо».

Шугаев: «Мы все смотрели фильмы про спецназ. Входит ли в подготовку спецназовцев ГРУ умение вскочить в автомобиль на ходу?»

Квачков осматривает Шугаева, оценивает его физические возможности: «Вскакивание в машины на ходу — опасное, бесполезное дело. Вы машину СААБ видели, разве в нее на ходу вскочишь? Если получится, я Вам ее подарю».

Всем очевидно, что Квачков машиной не рискует. Дородному Шугаеву не вскочить даже в стоящий на остановке трамвай. Адвокат начинает злиться: «Квачков, скажите честно, Вы пытались убить Чубайса 17 марта 2005 года?»

Квачков отвечает симметрично: «Шугаев, скажите, зачем Вы с Гозманом это сделали? Все убежали, а Вас на снегоходе увезли, в прицепе».

Шугаев ярится: «Считаете, что 500 граммов тротила — это инсценировка?»

Квачков успокаивает: «500 граммов тротила между колен — это не инсценировка, 500 граммов тротила в канаве ниже уровня дороги — это инсценировка».

Шугаев: «Почему Вы считаете это инсценировкой? Как бы Вы сами организовали покушение?»

Квачков: «Ключевым понятием здесь является тротиловый эквивалент. Он составляет не более 500 граммов. Расположение взрывного устройства ниже полотна дороги — еще один аргумент инсценировки. Следующий аргумент в пользу инсценировки — Чубайс приехал в РАО на другой машине, но два суда это скрывал. Сама машина БМВ Чубайса срочно продана. Зачем? Чтобы скрыть следы некачественно исполненной имитации, а именно: машина была расстреляна не на ходу. Вам мало доказательств имитации? А ведь перечисленное мною далеко еще не все. Вопрос о том, как бы я организовал покушение, считаю провокационным».

С обиженным видом Карлсона, которому отказали в банке варенья, Шугаев удаляется на место.

Допросить подсудимого под занавес дозволяют девушке-прокурору Колосковой, за субтильную фигурку и невысокий росток ласково прозванной в зрительских рядах «прокуренком». У прокурора Каверина она в подхватных, все время выглядывает с любопытством из его подмышки, вопросы задает по-ученически старательно, ощущение, что для нее важнее не суть вопросов, а наработка металла в голосе да беспощадности во взоре: «Подсудимый, почему Вы оспариваете массу взрывчатого вещества, если экспертиза учитывает то расстояние, которое указываете Вы?»

Квачков начинает методично, по кирпичику разбирать бастион сомнений прокуренка: «В экспертизе сказано, что если расстояние от места взрыва до «девятки» Вербицкого было десять метров, то масса взрывчатого вещества может составлять 3,5 кг тротила, а если расстояние было 15 метров, то мощность взрыва была 11 кг. Я исхожу из реального местонахождения машины — не больше четырех метров от эпицентра взрыва. Пользуясь теми же формулами расчета, что и экспертиза, легко находим искомое — максимум 500 грамм тротила против бронированной машины Чубайса, которой нипочем и 15 килограммов тротила».

Колоскова: «Подсудимый, почему Вы так часто общались с Иваном Мироновым?»

Квачков: «У меня была идея использовать в своей диссертации наработки Ивана по продаже Аляски, что являлось темой его диссертации».

Колоскова: «Еще на какие темы Вы разговаривали с Иваном Мироновым?»

Квачков: «Вопросы касались его отца».

Колоскова: «Сколько телефонов было у Ивана Миронова?»

Квачков: «Я думаю, два или три. По крайней мере, один для своих, один общий».

Колоскова: «Назовите номер, по которому Вы с ним связывались».

Квачков: «Вы это серьезно? С Вами все нормально?»

Судья прерывает блиц-опрос требованием к Квачкову: «Ответьте: помните или не помните. Что устраивать представление».

Но представление как раз устраивает прокуренок Колоскова. Причем очень захватывающее: «Какие объекты Вы посещали на улице Василия Петушкова?»

Квачков изумленно: «Я даже не знаю, где находится эта улица».

Знает Колоскова: «Рядом с Походным проездом».

Но если Колоскова знает такое, то Квачков справедливо решил, что тогда она знает все и резонно интересуется: «А что я там делал?»

Колоскова поясняет: «Там Ваш телефон засечен базовыми станциями».

Квачков: «Засечка базовых станций не означает, что я там был. Мог ехать мимо».

Колоскова диктует: «2 октября 2004 года 12:10, 13 октября 10:03, 19 декабря 13:16… В эти дни ваш телефон был зафиксирован базовой станцией на улице Василия Петушкова в данном районе Москвы. Что Вы там делали в эти дни и часы?»

Ну, какое отношение имеет к покушению на Чубайса передвижение Квачкова по Москве, да еще в октябре, когда дело имеет строго ограниченные временные рамки: ноябрь 2004 года — 17 марта 2005 года?! Но Колоскова продолжает шпарить по распечатке телефонных соединений: «Какие объекты Вы могли посещать на улице «проспект Вернадского»?»

Квачков: «Ведомство «Альфы» там расположено, Военная Академия Генштаба…».

Колоскова: «О чем Вы разговаривали с Иваном Мироновым 18 октября в 23:45 либо 21 октября в 22:24?»

Квачков: «Вопрос за рамками здравого смысла».

Колоскова в отместку с издевкой: «Могли обсуждать его научную работу?»

Квачков: «Думаю, в это время мы обсуждали с ним другие вопросы».

Кажется, Колоскова вышла на ключевой вопрос: «Если Вам была интересна научная работа Миронова, можете сказать, подсудимый, когда была продана Аляска?»

Зал суда охватило предвкушение сенсации. Покушение на Чубайса, оказывается, связано с продажей Аляски. Иначе бы прокурор таких вопросов не задавала.

Квачков охотно соглашается посвятить прокуренка Колоскову в тайны международной дипломатии Российской Империи времен Александра II: «Где-то с 61-го года XIX века этот процесс начался, но Аляску не сразу продали, лет через шесть-семь. Сначала умышленно обанкротили Российско-Американскую кампанию…».

Колоскова кивает: «Достаточно».

Иван Миронов с азартом студента, вытащившего счастливый билет: «Можно мне ответить, если это так сильно интересует прокуратуру?»

Но судья Пантелеева дискуссию о продаже Аляски пресекает на корню, не дав прокуратуре обнажить связь покушения на Чубайса с продажей Аляски (но ведь есть же связь!), коли прокуратура этим так живо интересуется.

Блиц-допрос завершен, прокуренок привычно нырнула под мышку Каверина, но подсудимого не отпускают. Вопрос от присяжных: «Куда делись лопаты?»

Квачков: «Одна — в прихожей, другая — в гараже, третья — в хозблоке…».

Второй вопрос: «Оспариваете ли Вы или не оспариваете причинение повреждений автомашинам в событиях, имевших место 17 марта 2005 года?»

Квачков, похоже, обрадовался первому дельному вопросу по существу за целый день его маяты за трибуной: «Я не оспариваю то, что машины были повреждены. Я оспариваю сам факт, что это было действительно покушение на Чубайса. Если бы это действительно было покушение, то «девятку» Вербицкого разметало бы по дороге, а так у него только уши заложило».

Последнюю, трагическую ноту внесла в допрос адвокат Михалкина: «После 17 марта Вам что-либо о судьбе Вашего сына Александра известно?»

Квачков глухо: «Известно. Вот заметка в газете «Московский комсомолец» от 19 марта 2005 года: «Вчера был задержан старший сын полковника Квачкова Александр Квачков. Милиционеры взломали дверь его квартиры». Утром 20 марта 2005 года меня подняли из камеры, показали эту заметку и сказали: «Ваш сын задержан, спрашивает, что делать?» Я просил ему передать: пусть говорит правду. После этого мой сын исчез».

Судья привычно пресекает нежелательные сведения: «Уважаемые присяжные заседатели, оставьте без внимания слова подсудимого о том, что сын Квачкова Александр исчез»…

Обвинение утверждает, что у подсудимых были сверхзвуковые машины (Заседание пятьдесят третье)

Допрос историка и писателя Ивана Миронова до последней минуты сохранял интригу неизвестности. Показания Квачкова, Яшина, Найденова прокуратура знала по прежним трем судебным процессам. Миронов же оставался загадочным белым пятном, так как не давал показаний на следствии и не участвовал в первых трех процессах.

Допрос начался с вопроса адвоката Ирины Чепурной: «При каких обстоятельствах Вы познакомились с Квачковым Владимиром Васильевичем?»

Миронов: «Мои родители дружили с Квачковыми».

Чепурная: «Пересекались ли Вы в общественной деятельности с Квачковым?»

Миронов: «Не пересекались, поскольку Владимир Васильевич входил в Военно-Державный союз под руководством Ивашова, а я — в исполком Конгресса Русских общин под председательством Глазьева».

Чепурная: «Какие взаимоотношения были у Вас с Александром Квачковым?»

Миронов: «Общались редко. Саша жил своеобразной жизнью. Работал охранником, книг не читал, интересовался только футболом, большой любитель пива. Владимир Васильевич хотел, чтобы я немного подтянул Александра, убедил его получить заочное образование. Саша использовал заинтересованность отца в нашей дружбе в своих интересах, иногда прикрывался мной, когда надо было оправдаться перед отцом за пикники на даче. С кем там гулял Саша, не знаю. С его друзьями и подругами не знаком».

Чепурная: «Как Вы познакомились с Робертом Петровичем Яшиным?»

Миронов: «Однажды заехал к нему по пути, выполняя просьбу Квачкова. Где-то в 2004 году. Приятельскими наши отношения не назовешь в силу различия интересов и возраста».

Чепурная: «Были ли Вы знакомы с Александром Найденовым?»

Миронов: «Мы познакомились с ним 16 марта 2005 года, хотя эту встречу трудно назвать знакомством».

Чепурная: «В связи с чем Вы стали чаще общаться с Квачковым и Яшиным после октября 2004-го года?»

Миронов: «В это время мой отец подвергся репрессиям за разоблачение коррупции в Новосибирской области. Он баллотировался в губернаторы Новосибирской области и в рамках выборной кампании выпускал газету с анализом документов о преступной деятельности руководства области. Сохранивший за собой пост губернатора Толоконский начал борьбу против отца вплоть до его физического захвата. Забегая вперед, скажу, что совсем недавно подтвердилась правота отца. Ряд руководителей Администрации Новосибирской области, включая ближайшего советника губернатора Солодкина, о котором писал отец, арестованы, им предъявлены в том числе восемь похищений и убийств людей, в числе которых два вице-мэра Новосибирска. Отец мог оказаться в этом списке, так что у него были реальные основания скрываться. Отца объявили в федеральный розыск. Друзья отца предупредили, что против меня, моей сестры и мамы могут быть провокации с наркотиками или оружием. Вот почему Владимир Васильевич взял тогда на хранение отцовское ружье».

Чепурная: «Кто предупредил Вашего отца о возможных провокациях?»

Миронов: «Не знаю. Круг знакомств отца слишком широк. Достаточно сказать, что бывший его заместитель Черненко стал первым заместителем Министра внутренних дел Российской Федерации».

Чепурная: «Какого характера были эти предупреждения?»

Миронов: «Что наши телефоны поставлены на прослушку, что за машиной ведется наблюдение. Нам с сестрой рекомендовано было как можно чаще быть на людях. Квачковы, сочувствуя нашему положению, приглашали меня на дачу, попариться, подышать свежим воздухом».

Чепурная: «Что Вас связывало с Яшиным?»

Миронов: «Роберт Петрович пытался наладить свой бизнес, что-то связанное с лесом и срубами. Даже привез своих гастарбайтеров, по-моему, с Украины. Машины у Роберта Петровича не было, а мотаться приходилось много, и если у меня было свободное время, то я старался выручать Роберта Петровича».

Чепурная: «На какой машине Вы ездили в 2004–2005 годах?»

Миронов: «Хонда-Аккорд» 1998 года выпуска. Я купил ее по генеральной доверенности у моей однокурсницы по аспирантуре Екатерины Пажетных. Чтобы не возиться с переоформлением, Катя оформила на меня генеральную доверенность, что явилось потом основанием обвинить ее в причастности к покушению на Чубайса и объявить в федеральный розыск».

Чепурная: «Расскажите о событиях 10 марта 2005 года».

Миронов: «Яшин просил забрать его пораньше с Профсоюзной улицы, чтобы поехать на дачу Квачкова. С Владимиром Васильевичем Яшин договорился встретиться на рынке возле Жаворонков, чтобы купить продукты и что-то еще по хозяйству. На круг возле станции мы подъехали около девяти часов утра. Оттуда следом за машиной Квачкова — на дачу. Весь участок был завален снегом. Расчистили проход к дому, перекусили и в полдвенадцатого мы с Яшиным уехали, у него была деловая встреча, где? — я уже точно не помню, судя по распечатке, это Солнечногорский район. Около четырех мы уже были у метро «Теплый стан», там Роберт и вышел».

Чепурная: «Расскажите о событиях 12 марта 2005 года».

Миронов: «12 марта в субботу, часов в одиннадцать мы с Яшиным должны были забрать гастарбайтеров, чтобы отвезти их на дачу. Когда я подъехал к дому в Жаворонках и развернулся, машина неожиданно заглохла. Вскоре подъехал Владимир Васильевич. Мы с ним поехали на круг искать буксировочную машину. Машина самого Квачкова для этой цели не годилась, потому что у нее автоматическая коробка передач. Договорились с водителем «Волги». Приехали, прицепились, поехали. По дороге к Минскому шоссе машина завелась. Чтобы не ехать дальше на буксире, но и не рисковать снова где-то встать, я сделал контрольный круг по Митькинскому шоссе до Минки и обратно до круга возле железнодорожной станции. Я доехал до Яшина с «Волгой» возле перекрестка Минского и Митькинского шоссе. Тут нас нагнал Квачков. Решили не рисковать машиной, а вернуться в Москву».

Чепурная: «Как Вы можете объяснить, что в то время, когда Вы находились поблизости от Яшина, в детализации телефонных соединений Яшина, озвученных на суде, один звонок фиксируется станцией в Краснознаменске, следующий звонок — станцией в поселке Жаворонки, находящемся в 9 км от Краснознаменска, а следующий за ним звонок — станцией в Ликино на расстоянии 8 км от Жаворонков? И все это в течение нескольких минут».

Миронов: «Существуют два объяснения. Или Яшин мог перемещаться со скоростью 600 и даже 900 км в час, или детализация телефонных соединений не позволяет точно определить местонахождение звонившего. Погрешность может составлять десять — пятнадцать километров. Вот доказательство тому. В 12:47 звонок Яшина из Краснознаменска. В 12:53, через шесть минут! Яшин уже в Жаворонках, на улице 30 лет Октября. Еще через две минуты, в 12:55, Яшин в деревне Ликино, и в ту же минуту, в 12:55, звонит уже из Жаворонков! Потом в течение одной-единственной минуты, сначала в 13:03 раздается его звонок из Крекшино, а в 13:04 уже из Жаворонков. А теперь глянем на карту. Расстояние от Жаворонков до Краснознаменска — девять километров. Расстояние от Жаворонков до Ликино — восемь километров. Расстояние от Жаворонков до Крекшино — десять километров. Чтобы Яшину переместиться из Крекшино в Жаворонки за одну минуту, ему нужно двигаться со скоростью 600 километров в час. Еще более показательно его перемещение из Ликино в Жаворонки в течение одной минуты, восемь километров за 30 секунд! Следовательно, скорость передвижения должна составлять 960 километров в час! Поскольку подобные почти сверхзвуковые скорости на автомашине невозможны, то определение местоположения звонившего при помощи базовых станций весьма приблизительное и не может служить основанием для определения местоположения человека по его телефонным соединениям».

Ух, как взволновалась сторона обвинения! Еще бы! Анализ детализации телефонных звонков, приведенный Мироновым, крушил все доводы обвинения, выстроенные на фундаменте того, что базовые станции свидетельствуют о присутствии подсудимых в конкретных точках — в Жаворонках, где по несчастному стечению обстоятельств оказалась дача Чубайса, в Петелино, где совсем рядом находилась дача Квачкова. А теперь документально подтверждается, что зафиксированный базовой станцией звонок вовсе не означает присутствие человека в конкретной точке, — звонивший может находиться в десяти, а то и в пятнадцати километрах от базовой станции по делам, совершенно не связанным с Чубайсом!

Чепурная: «16 марта 2005 года Вы были на даче Квачкова?»

Миронов: «Да».

Чепурная: «Вы приехали на своей машине?»

Миронов: «Нет. Накануне моя машина сломалась. 15 марта я с трудом дотянул до автосервиса. Двигатель разобрали, сказали, что необходимо менять прокладку головки цилиндра двигателя. С того момента и до 9 апреля машина стояла в автосервисе с разобранным двигателем».

Чепурная: «В связи с чем Вы оказались над даче Квачкова 16 марта 2005 года?»

Миронов: «Примерно за неделю до 17 марта 2005 года Саша Квачков собирался организовать пикничок на даче и попросил меня прикрыть его перед отцом, что, дескать, я тоже там буду. Когда я сообщил ему, что подъехать не смогу, сломалась машина, Саша здорово расстроился, а затем попросил приехать на дачу с его знакомым Вадимом, пообещав, что, как только отец уедет, он отвезет меня в Москву. Саше важно было, чтоб я появился на даче перед его отцом, которому он уже успел сказать про меня. Я согласился, понимая, чтоСаша будет некрасиво выглядеть перед отцом. На даче я увидел Яшина, Квачкова-старшего и пьяного вдрызг мужчину, который представился Александром, протянув левую руку, пояснив, что правая у него «не але». Саша Квачков сказал, что он уже договорился с какими-то подругами. Сейчас отвезет отца, заберет девушек и вернется. Я сказал, что мы так не договаривались, что мне надо в Москву. Тогда Саша попросил подождать, когда они уедут, все решить с Вадимом. Тот вывез меня на трассу и даже несколько километров провез до Москвы. Перед каким-то разворотом высадил меня, я поймал машину и доехал до метро «Арбатская», а уже оттуда на метро домой».

Чепурная: «Что Вы можете сказать о событиях 17 марта 2005 года?»

Миронов: «Утром следующего дня меня разбудил звонок в дверь. Это была соседка, жившая в квартире наискосок от меня — Алла Михайловна. Она просила разменять деньги. Я разменял. Времени было где-то в районе девяти часов. Я окончательно проснулся, пошел умываться, позавтракал. Потом вынес мусорное ведро. В нем что-то сильно провоняло. Возвращаясь с мусорки, на лестнице встретился с дочкой Аллы Михайловны — Еленой, она шла выгуливать собаку. Перекинулись парой фраз. Я поехал в Кунцево к маме. Поехал на метро. У мамы пробыл минут тридцать. К этому времени по всем новостным каналам уже говорили о покушении на Чубайса. Но мы это даже особо не обсуждали. Сразу как-то это происшествие вписалось в ряд покушений на Березовского, Шеварнадзе, понятно, или добро делят, или пиаром занимаются. Но вот вечером, часов в девять, когда я возвращался после встречи с отцом, мне позвонил Саша Квачков, сказал, что арестовали Владимира Васильевича, что у него дома милиция, просил помочь деньгами. Я тут же назначил ему встречу на Беговой. Саша Квачков подъехал, я ему отдал две тысячи рублей, все, что у меня было. На том и расстались. Больше я Сашу не видел».

Адвокат Михалкина: «Где и когда Вы познакомились с Екатериной Пажетных?»

Вмешивается судья Пантелеева: «Вопрос снимаю, как не относящийся к делу».

Миронов удивленно: «Как это Пажетных не имеет отношения к делу?! Это девочка, которую шантажировали свободой, чтобы она оговорила меня, но она не согласилась на клевету. Она в федеральном розыске только за то, что продала мне по доверенности машину».

Судья Пантелеева неумолима: «Пажетных не имеет отношения к делу!»

Адвокату Михалкиной остается лишь спросить: «Владеете ли Вы навыками взрывного дела и стрельбы из огнестрельного оружия?» и услышать от Миронова категорическое «Нет».

Право задавать вопросы судья представляет стороне обвинения. Обвинение долго молчит. Прокурор Каверин явно растерян. Подсчетами сверхскоростных передвижений Миронов разбомбил все его приготовленные козыри на базе телефонных соединений. Поерзав и повздыхав, перебрав ставшие никчемными бумажки, прокурор, наконец, изрек: «Какими документами Вы можете подтвердить ремонт Вашей машины?»

Миронов: «У меня заказ-наряд и сервисная книжка, где зафиксированы ремонтные работы и сроки пребывания машины в автосервисе. Прошу предъявить эти документы для обозрения присяжным».

Прокурор, никак не ожидавший предъявления суду неопровержимых документов, обмяк в нокдауне, но отнекивается энергично: «Потом, это потом» и торопится к другому вопросу: «Но если машина стояла в ремонте, как объясните, что 21 марта 2005 года она была остановлена в Химках за административное правонарушение?»

Миронов: «Вот это очень важно! Протокол за административное правонарушение составлен на имя Потапова, это значит, что существовала машина-двойник, на которой передвигался некто Потапов, кстати, почти мой ровесник, 1982 года рождения. Его мы так и не смогли вызвать в суд повесткой, а доставлять его приводом судья отказалась. Возможны две версии. Или на машине с поддельными номерами передвигался человек с фальшивыми документами на имя Потапова, или это был сам Потапов, который потом отказался признать, что ездил на машине-двойнике».

Прокурор Каверин: «Откуда Вы располагаете такой информацией?»

Миронов: «Из материалов уголовного дела, где есть показания Потапова».

Прокурор: «Есть такие показания. Ну и что? Откуда у Вас информация, что была машина-двойник?»

Миронову было бы логично спросить: откуда у прокурора информация, что машина Хонда участвовала в подготовке покушения, ведь об этом нет никаких свидетельств, но подсудимый не вправе задавать вопросы прокурору. Это у прокурора при подруге-судье полная волюшка спрашивать все, что ему в голову взбредет: «Подсудимый Миронов, что Вам, члену Общественного совета ГИБДД, помощнику двух депутатов Государственной Думы мешало изготовить фальшивые документы на имя Потапова и ездить потом по ним?»

Миронов задает встречный вопрос стражу закона с очень странными взглядами на законность: «Господин прокурор, Вы путаете удостоверение помощника депутата Государственной Думы со справкой об окончании курсов фальшивомонетчиков и документоподдельщиков. Давайте представим картину: машина объявлена в розыск…».

Прокурор резко перебивает: «Ваша машина никогда не была в розыске!»

Судья вмешивается: «Вы тут много говорите, Миронов. Проявляете знания по всем вопросам. Но надо указывать первоисточник. Документов о том, что машина была в розыске, защита не предоставила».

Прекрасное требование судьи! Абсолютно справедливое! Только бы судье адресовать его обвинителям, потребовать от них предоставить суду хотя бы один малюсенький, пусть самый дохленький, совсем неказистый, но хоть какой-то первоисточник, что именно эти подсудимые стреляли в Чубайса, что действительно они взрывали его, или хотя бы малейшее подтверждение, что именно они загорали в лесу, в сугробах на тех самых ковриках-лежаках. Но ведь за пять лет, за четыре суда ничего подобного ни разу не прозвучало. Лишь догадки, предположения, фантазии и откровенная ложь прокуратуры!

Миронов уточняет у прокурора: «Я правильно понял Ваш вопрос: не составляет ли мне труда сделать фальшивое водительское удостоверение? Вы меня судите за подделку водительского удостоверения?»

Прокурор от позора подальше съезжает в привычную, наезженную им колею: «Чем объясните Ваши частые телефонные контакты с Яшиным?»

Миронов: «Во-первых, он просил меня помочь в переездах, потому что у него нет машины. Во-вторых, у него жена — русская беженка из Узбекистана, и он надеялся, что я помогу оформить жене российское гражданство. В-третьих, Роберт Петрович — человек общительный, и любит поговорить вплоть до анекдотов по телефону».

Прокурор: «С какой целью Вы созванивались с Яшиным 6 марта 2005 года?»

Миронов: «Смогу ответить, если назовете базовые станции».

Прокурор уточняет. Миронов объясняет: «Садовники и Кленовый бульвар — это рядом с проспектом Андропова, где я жил. Профсоюзная улица — это рядом с метро «Теплый стан», где жил Яшин».

Прокурор: «5 марта 2005 года Вы с Найденовым и Александром Квачковым встречались?»

Миронов улыбается грубой уловке прокурора: «Повторяю, Найденова я первый раз видел 16 марта. Что касается Александра Квачкова, то мне судья запретила говорить о Пажетных. Если я заговорю об Александре Квачкове, который находится в том же статусе, что и Екатерина Пажетных, то есть в розыске, то суд может мне это запретить. Почему я не могу говорить о Пажетных, а должен говорить об Александре Квачкове?»

Судья высочайше разрешает говорить о Квачкове, уверяя, что и о Пажетных она упоминать не запрещала.

Далее все вопросы прокурора начинаются со слов: «С какой целью?»: «С какой целью Вы приехали на дачу 10 марта?.. С какой целью Вы были в Жаворонках 12 марта?.. С какой целью Вы посетили дачу 14 марта?..». Были и излюбленные обвинителем вопросы про лопаты и шашлыки…

Иван Миронов столь же последовательно, как и прокурор, возвращался к своим исходным показаниям и слово в слово их повторял. Наконец, не выдержав игры прокурора в маразм и невменяемость, спросил напрямик: «Вы меня изматываете, чтобы какую-то хитрость спросить?»

Прокурор сердито воззрился на подсудимого и спросил: «Ну и такой вопрос. Когда произошла авария на Саяно-Шушенской ГЭС?»

Миронов изумленно обращается к судье: «Ваша честь, мы уже начали судить Чубайса за то, что 75 человек на Саяно-Шушенской погибли по его вине?»

Прокурор оправдывается перед нахмурившейся было судьей: «Подсудимый оперировал Саяно-Шушенской ГЭС при допросе Чубайса, вот я и пытаюсь выяснить отношение одного к другому. Подсудимый говорил про Саяно-Шушенскую, про Скуратова, который был освобожден от должности Генпрокурора по инициативе Чубайса, вот я и пытаюсь выяснить, может, это тоже имеет отношение к уголовному делу».

Адвокат Михалкина: «Мы не можем понять, что здесь происходит и что мы пытаемся выяснить?»

Судья как верный и преданный страж интересов обвинения: «Мы выясняем правомочность вопросов подсудимого Миронова к потерпевшему Чубайсу».

Михалкина: «А мы должны рассматривать фактические обстоятельства дела!»

Судья нетерпимо: «Госпожа Михалкина, суд предупреждает Вас о недопустимости некорректного отношения. Когда подсудимый задавал потерпевшему вопросы о Саяно-Шушенской ГЭС…».

Михалкина: «…эти вопросы снимались».

Судья согласно кивает: «Они снимались».

Михалкина: «Когда же эти вопросы задает прокурор, мы почему-то начинаем их обсуждать».

Но у судьи для ответа универсальное, как стиральный порошок, средство: «Я в очередной раз предупреждаю Вас о недопустимости некорректного поведения! Сторона обвинения еще имеет к подсудимому вопросы?»

Гозман: «Когда Вы перестали быть помощником депутата Глазьева?»

Миронов: «Помощником Глазьева я стал, будучи его доверенным лицом на выборах губернатора Красноярского края в 2002 году. После победы «Родины» на выборах в 2003 году я стал помощником Елены Юрьевны Мухиной. При этом фактически продолжал заниматься вопросами Конгресса русских общин и партии «Родина».

Гозман обнажает верхние резцы, не то улыбаясь, не то готовясь укусить: «Вы можете прокомментировать слова руководителей блока «Родина», что они должны были отказаться от Ваших услуг как человека одиозного и фашиствующего?»

Миронов вспыхивает: «Это Ваша провокационная ложь! Вот в этом Вы весь, Гозман!»

Судья умиротворяюще: «Миронов, остановитесь. Я снимаю этот вопрос».

Гозман: «Скажите, пожалуйста, Вы вместе с Вашим отцом устраивали сожжение в парке Кузьминки?»

Миронов с полным сочувствием: «Леонид Яковлевич, у меня есть хороший знакомый в институте Сербского. Классный специалист! Он Вас посмотрит».

Судья пресекает неуместное сочувствие: «Миронов предупреждается о недопустимости оскорбления представителя потерпевшего!»

Но и у Гозмана никакой взаимной благодарности к Миронову: «Правильно ли я понял, что кем-то была изготовлена, как Вы выразились, машина-двойник? Правильно?»

Миронов: «По поводу машины-двойника. Когда те, кто все это делал, узнали из наших заявлений в прессе, что моя реальная машина находится в автосервисе, но при этом не знали, с какого числа, они вычистили мою машину вообще из системы «Поток» на протяжении всего марта. Моей машины в системе «Поток» нет, хотя это невозможно, ведь в марте, как мы здесь говорили, я перемещался по этой дороге не один раз».

Гозман закатывает глаза и придушенно голосит: «Кошмар! Скажите, пожалуйста, а кто организовал этот заговор?»

Миронов: «Как я понимаю, Ваши коллеги, возможно, в силу Вашей неадекватности Вас в курс дела не поставили, чтобы Вы никому не разболтали. С подобным вопросом обратитесь, пожалуйста, к своему шефу».

Под занавес заседания Гозмана сменяет адвокат Коток с единственным вопросом: «Зачем Чубайсу было организовывать столь сложное преследование Вас?»

Миронов: «Я объясню, в чем цель имитации. Это произошло накануне расчленения и распродажи Единой энергосистемы страны. У этой энергореформы Чубайса была масса серьезных противников из губернаторов, ученых, депутатов, специалистов, и вот этой имитацией Чубайс всех ударил по рукам, любой, кто поднимет голос против его реформы — тут же окажется в заказчиках «покушения». После этого никто из противников Чубайса рта не открыл, — все испугались. И что в итоге «чубайсовской реформы»? Советник Президента Андрей Илларионов говорит о том, что государство не получило тридцать два миллиарда долларов, которые должно было выручить после расчленения и распродажи энергетики. Куда они ушли? Вот ради чего это все было затеяно. Почему мы, подсудимые, оказались в центре имитации, в центре этого заговора? Скажем, назначение полковника ГРУ Квачкова в организаторы — одновременно удар по все еще дееспособному Главному разведуправлению. Моя роль? Оговорить Квачкова, получить от меня нужные следствию показания. Аспирант, историк, — им казалось, погрози мне тюрьмой, и я подпишу все, что угодно. Показания планировалось получить и на Рогозина, и на Глазьева, о чем мне прямо говорили, то есть, через меня составить видимость террористического заговора народно-патриотических сил России. Когда мое участие в «покушении» оказалось фактически сорванным, потому что моя машина неожиданно попала в автосервис, всплыла машина-двойник и мою машину уже невозможно было пришить к делу 17 марта, а Катя Пажетных даже под угрозой тюрьмы отказалась оговаривать меня, от меня решено было отстать, однако вспомнили обо мне, когда дело против Квачкова начало рушиться в суде, понадобилось его чем-то спешно укреплять, и тогда меня «принимают»: ломают ребра, пробивают голову, бросают в тюрьму и говорят: подпишешь нужные показания, выйдешь как свидетель, а не то билет в один конец, на остров «Огненный», где сидят осужденные на пожизненное».

Судья Пантелеева тщательно просеивает информацию: «Присяжные заседатели, вы должны оставить без внимания заявление подсудимого Миронова о применении к нему физического насилия. Ни в одном из своих показаний, которые Миронов давал раньше, ни в одном из своих заявлений, которые Миронов неоднократно писал в ходе предварительного следствия, нет упоминания о том…».

Миронов протестует: «Ваша честь, мои показания не оглашались в суде. Их нет! Вы не можете на них ссылаться. Это не соответствует действительности».

Судья, не принимая апелляций, продолжает речитативом: «Ни в одном его заявлении, ни в одних его показаниях нет…».

Адвокат Михалкина врывается в судейский монолог: «Миронов не давал показаний! Не вводите присяжных в заблуждение! Миронов отказывался давать показания!»

Судья, не снижая взятой ноты, выводит дальше: «Я довожу до сведения присяжных, что сообщенная Мироновым информация не соответствует материалам дела. Ни в одних своих показаниях, которые он имел право давать…».

Миронов безуспешно взывает: «Ваша честь! Вы вводите присяжных в заблуждение!»

Но судья упорно доезжает свою речь до конца: «…нет ни одного упоминания о том, что к нему применялась физическая сила. Поэтому данное выступление Миронова вы обязаны оставить без внимания и не учитывать при вынесении вердикта».

Так первый день допроса подсудимого Ивана Миронова завершился надсадным призывом судьи Пантелеевой к присяжным заседателям не слушать показания Миронова. Еще бы! Одна захватывающая история с машиной-двойником молотом разносит приличный кусок обвинительного заключения. Или вот эти расчеты детализации телефонных соединений — убедительное доказательство того, что фиксация звонка базовой станцией не дает реального представления, в какой точке в этот момент находился звонивший человек. Но если прокуратура продолжает утверждать, что подсудимые были именно в тех точках, где расположены базовые телефонные станции, тогда она обязана представить суду те сверхзвуковые машины, которыми пользовались подсудимые.

За неимением аргументов судья с прокурором перешли к угрозам (Заседание пятьдесят четвертое)

Чтобы выжить в условиях постоянно ухудшающейся российской действительности, требуются специальные знания и навыки, наподобие школьного предмета «Основы безопасности жизни». Однако школьный курс, наставляя, как пользоваться спичками, переходить дорогу, как не утонуть в реке, абсолютно игнорирует главную отечественную опасность сегодняшнего дня: как выстоять в суде и не сесть в тюрьму. Плачевный результат вопиющей беспечности образования: около миллиона жителей России пребывают сейчас в местах лишения свободы, четверть мужского населения государства Российского много или мало лет, но там провела. Уцелевшие же от «гребенки» правосудия действовали ведомые больше природным умом, нежели какими-либо правилами борьбы с прокурорами и судьями. Чтобы не совершать ошибок при опасной для жизни встрече с нынешними российскими судами, надо учиться загодя, и лучше всего на живых примерах, таких как процесс по делу о покушении на Чубайса.

Второй день допроса подсудимого Ивана Миронова сольно повела молодая поросль российской прокуратуры Елена Колоскова, которую присутствующие в зале по-прежнему благодушно зовут «прокуренком». Малюсенькая, с узким строгим личиком, она, видимо, подает в прокуратуре большие надежды, раз ее включили в этот громкий процесс. Пришел ее час оправдывать надежды и Колоскова без страха ринулась в дебри … истории: «Когда Квачков заинтересовался Вашей работой по продаже Аляски?»

Миронов: «Когда стали выходить мои статьи на эту тему».

Колоскова: «Можете назвать время и год?»

Миронов: «Осень 2004 года».

Колоскова: «Когда он пришел к выводу, что не сможет использовать Ваши научные разработки?»

Миронов: «Интересоваться научной деятельностью — это не землю копать отсюда до обеда. Интерес вспыхивает, угасает».

Колоскова пытливо: «Может, поясните взаимосвязь спецназа и продажи Аляски?»

Миронов терпеливо: «Научные работы Квачкова по спецназу не о том, в какую часть тела сунуть нож, чтоб обезвредить противника. Продажа Аляски — пример тактики и стратегии коррумпированных государственных чиновников, когда сначала идет искусственное банкротство Российско-Американской компании…».

Колоскова нетерпеливо: «В двух словах объясните, пожалуйста».

Миронов: «Спросили бы, как пройти до буфета, объяснил бы в двух словах».

Судья Пантелеева обижается за свою будущую смену и требует «корректности» от подсудимого.

Миронов повинуется: «Это невоенная, несиловая потеря России — крупнейшая за всю ее историю. Отторжение гигантской Российской территории проведено врагами России без применения оружия. По сути это крупномасштабная спецоперация. Насколько я понимаю, Владимир Васильевич в своей докторской касается вопросов геополитики, в том числе проблем безопасности российских земель, которые сейчас находятся под угрозой утраты».

Колоскова охотно переметнулась к более близким для себя темам: «В Ваших показаниях противоречия относительно Александра Квачкова. Вы говорили, что у Александра не было денег, а он при этом устраивал встречи с девочками».

Миронов: «Я не говорил, что он устраивал «встречи с девочками». Формат его пикничков мне не известен. Что касается материального положения, это все равно, что Вы подойдете к бомжу и спросите его: если у тебя нет денег, то откуда у тебя деньги на водку, или: если ты бедный, то почему такой пьяный?»

Колоскова, как неутомимый рыбачок, энергично закидывает удочку, правда неясно пока, кого или что она хочет поймать на такую наживку: «Подсудимый, интересовались ли Вы у Найденова, при каких обстоятельствах он повредил руку?»

Миронов: «Да если бы я его фамилией в тот вечер поинтересовался, он бы и то не сказал. Это не представлялось возможным в связи с физическим состоянием Найденова».

Колоскова настойчиво поддергивает поплавок: «Вы сами видели повреждение руки Найденова?»

Миронов: «С Найденовым мы поздоровались на участке. Там было темно и холодно».

Колоскова подсекает, даже голосок в азарте дрогнул: «Вы говорили прежде, что видели Найденова спящим в кресле!»

К досаде добытчицы Миронов помнит свои показания: «Ну, это ж неправда!»

Мошенничество Колосковой заставляет подняться адвоката Чепурную: «Ваша честь, государственный обвинитель искажает показания Миронова!»

Судья давно уже перестала играть в «объективность» суда, жестко и открыто заняв сторону обвинения: «Уважаемые присяжные заседатели, вы должны оставить без внимания высказывание адвоката Чепурной. Вопросы прокурора основаны на тех показаниях, которые давал подсудимый».

Миронов напоминает занедужившей старческим склерозом Фемиде: «Ваша честь, я не давал показаний о том, что познакомился с Найденовым в доме. Вот что я говорил в своих показаниях». Зачитывает: «Когда прибыли на дачу, я увидел Яшина, Квачкова-старшего и пьяного вдрызг мужчину, который представился Александром, протянув левую руку, пояснив, что правая у него «не але».

Судье — как об стенку горох: «Вы цитируете не представленные суду записи!»

Прокурор Каверин не оставляет в трудную минуту ни судью, ни своего прокуренка: «Прошу предупредить подсудимого Миронова о недопустимости искажения материалов уголовного дела! Прошу предупредить сторону защиты, чтобы она не прерывала допрос подсудимого!»

Миронов не без восхищения от виртуозного прокурорского выверта, построенного на бессмертном принципе «сам дурак!»: «Ох, хитер Сергей Владимирович! Хитер!»

Судья зорко бдит честь и достоинство прокурора: «Подсудимый Миронов предупреждается о некорректном отношении к государственному обвинителю!»

Встает адвокат Михалкина: «Заявление, которое только что сделал прокурор Каверин, грубо нарушает принцип презумпции невиновности. То, что сейчас происходит, — это оказание давления на присяжных заседателей и на подсудимых!»

Уж если взялась судья хранить прокурорскую неприкосновенность, то до конца: «Судом обеспечивается принцип равенства сторон. Принцип през… презумп… презумпции невиновности не нарушен». С третьей попытки судье удалось выговорить «презумпцию невиновности». Еще бы! Атавизм, можно сказать, редкое, практически не знакомое российскому правосудию слово.

Колоскова: «Встречались ли Вы с Яшиным 9-го марта? Если да, то зачем?»

Миронов: «Посмотрите по билингу. Если там есть звонки, то может и встречался».

Судья аж задохнулась от возмущения, она искренне потрясена нахальством подсудимого: «Это прокурор должен смотреть по билингу?!»

Неподдельное ее возмущение доказывает, что «презумпция невиновности» для судьи Пантелеевой все-таки непривычное понятие.

Колоскова: «Подсудимый, по детализации телефонных звонков Вы трижды звонили Яшину 9-го марта: 10:01 — проспект Андропова, 10:08 — улица Серафимовича, 11:09 — улица Профсоюзная. При этом разговоре телефон Яшина фиксируется той же базовой станцией».

Миронов устало, не понимая, какое отношение все это имеет к делу: «Скорее всего, мы встречались, и я куда-нибудь его повез. Через пять лет вспомнить точнее не могу».

Колоскова резко, испытывающее глядя: «Вам знаком мужчина по имени Марат?»

Миронов с интересом: «Знаком. Марата зарезали в собственной ванне».

В зале воцаряется тишина. Прокуроры оторопело смотрят друг на друга, младшая по званию спрашивает шепотом старшего: «К-к-как зарезали?! К-когда?!» Колоскова чуть не подавилась вопросами, скопом готовыми сорваться с ее языка: «Фамилию Марата можете сказать?»

Миронов спокойно: «Это его фамилия».

Колоскова скороговоркой, дабы не спугнуть удачу: «Имя назовите!»

Миронов виновато: «Я не помню его имени».

Прокуроры Каверин и Колоскова впились глазами друг в друга, бешено соображая, как заставить подсудимого развязать язык. Ох, как нужен им этот Марат! Но судья соображает быстрее. Она свирепо взглядывает на подсудимого, потом с плохо скрываемым торжеством сверху вниз глядит на незадачливых обвинителей и цедит: «Марат — это герой французской революции». На этом судебное следствие по факту убийства французского революционера XVIII века Марата в собственной ванне, так заинтересовавшее было прокуратуру, оказалось исчерпанным. Но не так просто укоротить в Колосковой азарт охотничьей тяги: «Подсудимый, пользовались ли Вы другим оружием, кроме того, что было подарено Вашему отцу?»

Миронов: «Хоть бы один вопрос без передерга! Я никогда не пользовался оружием, которое было подарено моему отцу. Вы какое оружие имеете в виду — холодное, нехолодное, травматическое, огнестрельное? У меня был зарегистрированный бесствольный пистолет «Оса», который периодически находился при мне. В Чубайса стреляли резиновыми пулями, из «Осы»?»

Судья своих привычек не меняет: «Подсудимый Миронов предупреждается о некорректном поведении…».

Колоскова: «Подсудимый, почему Вы не указали Редькина в связи с подтверждением Вашего алиби?»

Миронов: «Ссылаться на человека, фамилии которого я тогда даже не знал, ни фамилии, ни телефона… Я вообще о нем тогда не вспомнил».

Колоскова: «Какие объекты Вы посещали на проспекте Вернадского?»

Миронов: «На проспекте Вернадского находится метро «Университет», здесь я мог бывать. Потом — метро «Проспект Вернадского» и там я мог бывать, мог бывать в кинотеатре «Звездном», за ним есть еще неплохой «Кофе-хауз», а за ним переплетная мастерская — и там я бывал, переплетал свой диплом. Кроме того, я мог бывать на остановке 688-го автобуса, в «Макдональдсе», в Академии народного хозяйства, где училась моя невеста, в Медицинском университете имени Пирогова, где училась моя сестра, в Научном центре акушерства, гинекологии и перинатологии, где я неоднократно встречался с другом нашей семьи академиком Владимиром Ивановичем Кулаковым. Так же я мог бывать в Московском педагогическом государственном университете, где провел пять студенческих лет, а потом учился в аспирантуре».

Право же, вменять в улики причастности к событиям на Митькинском шоссе пребывание на проспекте Вернадского, потому что там имело несчастье находиться РАО «ЕЭС», — очень круто! Миллион подозреваемых может выстроиться в очередь на зону, все как на подбор молодые, красивые, образованные, ведь проспект Вернадского — это студенческая Мекка Москвы. Но для Колосковой телефонные звонки в окрестностях проспекта — серьезная улика: «Что Вы делали на проспекте Вернадского 3 марта в 9:05?»

Миронов: «Я там мог находиться на учебе, возможно, отвозил Наташу в академию, возможно, сестру подвозил».

Колоскова вполне серьезно: «О чем Вы разговаривали 12 марта 2005 года в 9:12?»

Миронов тоже серьезно: «Стыдно признаться, не помню. Есть таблетки, от которых память обостряется. Если дадите, может вспомню».

Прокурор Каверин, внезапно озлясь: «Тараканникову этими таблетками пичкали?»

Миронов: «Господин прокурор, держите марку, чего Вы срываетесь?»

Колоскова возвращается к подозрительным телефонным разговорам: «О чем Вы разговаривали с Квачковым-старшим по телефону 16 октября 2004 года в 23:15?»

Миронов: «В октябре 2004 года объявили в розыск моего отца, неизвестные вооруженные люди пытались штурмом взять квартиру. Шел созвон в том числе с Квачковым, как получить информацию, чей это заказ».

Прокурор Каверин, разочарованный Колосковой, решил показать ей мастер-класс: «При осмотре автомобиля «Мерседес», которым Вы управляли по доверенности, в багажнике был обнаружен зимний камуфлированный костюм, мы здесь его исследовали. Откуда он там появился и какова цель его нахождения?»

Миронов недоумевает: «Если я не ошибаюсь, у меня был зимний костюм — НЕкамуфлированный. Это зеленый костюм, теплый, мне потом мама такой же костюм передала в тюрьму…».

Прокурор Каверин как будто не слышит: «Вы ответьте. При осмотре Вашего автомобиля изъят теплый камуфлированный костюм…».

Миронов: «НЕкамуфлированный».

Каверин его снова не слышит: «Здесь мы его исследовали…».

Миронов протестует: «Да не исследовали мы его. Вы путаете. Он зеленого цвета».

Прокурор Каверин с радостью: «Вы не желаете отвечать на вопрос?»

Адвокат Михалкина: «Господин прокурор, не вводите присяжных в заблуждение!»

Миронов же взывает к здравому смыслу: «И какое отношение этот НЕкамуфлированный костюм имел к делу спустя полтора года после события?»

Адвокат Чепурная: «Я прошу председательствующего объяснить присяжным заседателям оставить без внимания вопросы относительно камуфлированного костюма, который, согласно протокола обыска, не является камуфлированным».

Судья миротворчески: «Я проверю, исследовался или не исследовался» и тут же «забывает» о своем обещании.

Адвокат Михалкина возвращает допрос подсудимого к фактическим обстоятельствам дела: «По состоянию на март 2005 года что Вам было известно о политической и общественной деятельности Чубайса Анатолия Борисовича?»

Миронов с готовностью отвечает на этот ключевой вопрос, ведь ему вменяется статья 277-ая — «покушение на общественного и государственного деятеля»: «Никакой общественной деятельности на тот момент у Чубайса не было, да и вообще общественной деятельности у него никогда не было. Политическая деятельность Чубайса завершилась в 2003 году сокрушительным поражением «Союза правых сил» на выборах. Кому могла помешать партия, которая окончательно потеряла свой политический ресурс, а тем более кто будет мстить обанкротившемуся политическому трупу — остается загадкой. Государственная деятельность Чубайса закончилась в 1998 году с уходом из Правительства. Есть знаменитая фотография, на которой глава Всемирного банка Джеймс Вулфенсон треплет по щеке Анатолия Борисовича, как треплют собак, добрых и своих. Говорить, что Чубайс — самостоятельная фигура, принимающая ключевые решения, не приходится».

Михалкина: «По состоянию на март 2005 года Вам было известно место жительства Чубайса?»

Миронов: «Оно мне и сейчас неизвестно».

Михалкина: «Было ли Вам известно, каким автотранспортом пользовался Чубайс, маршруты его передвижения?»

Миронов: «Подобная информация всегда является секретной, поэтому Чубайс два года скрывал от суда, что 17 марта пересаживался с БМВ на другой автомобиль. По его словам в целях безопасности. Поэтому ни маршрутов передвижения Чубайса, ни на чем он передвигался, я знать не мог».

Михалкина: «Как Вы можете объяснить тот факт, что согласно информации, снятой с системы «Поток», где зафиксировано движение всего автотранспорта с 1 по 17 марта 2005 года, Ваш автомобиль «Хонда» ни разу не пересекал Голицынский пост, где установлена система «Поток»?

Миронов: «Информация с системы «Поток» не соответствует действительности, потому что, я передвигался по данному шоссе и должен был быть зафиксирован системой «Поток».

Как ужаленный вскидывается прокурор Каверин: «Вопрос соответствует ли действительности информация системы «Поток» — это прерогатива присяжных».

Миронов не спорит: «Я тогда продолжу».

Судья, понимая всю опасность сказанного Мироновым, пытается его слова заболтать: «Может быть, Вы предоставите суду право, как говорится в законе, что суд руководит заседанием. Подсудимому разъясняется, что в судебном заседании он допрашивается о фактических обстоятельствах помимо материалов уголовного дела. Что известно из материалов дела — то оглашалось или исследовалось. И стороны вправе ссылаться на них в прениях. Ваше собственное знание можете изложить?»

Миронов излагает: «Когда имитаторы покушения прокололись на машине-двойнике и узнали, что моя машина в ремонте, и не могла находиться 17 марта на месте происшествия, но не знали, с какого числа она в сервисе, то на всякий случай зачистили от моей машины всю систему «Поток» за март».

Судья продолжает забалтывать крайне нежелательную информацию: «Присяжные заседатели должны оставить без внимания заявление подсудимого Миронова о том, что записи системы «Поток» сфальсифицированы. Как вы помните, мы осматривали видеозапись. Это было четыре диска — открылось два. Что касается фальсификации: если бы у защиты были бы какие-то основания, то этот вопрос подлежал рассмотрению в отсутствии присяжных заседателей. Вопрос о допустимости доказательств, то есть правильности соблюдения закона при получении данного доказательства, рассматривается в отсутствии присяжных заседателей».

Какой изящный аргумент изобрела судья Пантелеева! Вы поняли, в чем убеждала она присяжных: если и было нарушение закона, то вы, уважаемые присяжные заседатели, все равно бы никогда об этом не узнали!

Михалкина: «Как Вы можете прокомментировать утверждение эксперта-специалиста, что файл изменен после того, как система «Поток» была снята с Голицынского поста и до осмотра в Генеральной прокуратуре?»

Миронов: «Это подтверждает сказанное мной…».

Судья громко, стараясь заглушить ответ Миронова, не замечая, насколько бессмысленна и бессвязна ее речь: «Вопрос снят. Вопрос снят! В судебном заседании специалист наоборот говорил, что содержание файла, содержание записи изменить, как Иванов допрашивался об изменении данных — никаких нет. Пожалуйста, госпожа адвокат, задавайте вопросы».

Михалкина: «Как Вы можете прокомментировать оглашенную в судебном заседании детализацию телефонных соединений подсудимого Яшина от 12 марта 2005 года в период с 12:47 до 13:04?»

Миронов разъясняет: «В 12:47 звонок Яшина фиксирует базовая станция Краснознаменск, через шесть минут — Жаворонки, через две минуты — деревня Ликино, в ту же минуту — снова Жаворонки, потом в течение одной-единственной минуты сначала раздается звонок из Крекшино и тут же из Жаворонков. Расстояние между этими населенными пунктами — от шести до пятнадцати километров …».

Прокурор не дает Миронову продолжить: «Ваша честь, я прошу прервать подсудимого и дать мне возможность сделать следующее заявление!»

Судья Миронова не прерывает, но Каверин продолжает говорить без малейшей паузы: «Название базовой станции и название населенного пункта — это не всегда одно и то же. В данном случае я имею в виду населенный пункт Крекшино. Таким образом, расстояние, о котором идет речь, гораздо меньше».

Миронов взывает: «Откройте карту, господин прокурор!»

Прокурор с досады: «Не забывайтесь, подсудимый!»

То, что прокурор Каверин сорвался на угрозы подсудимому — это понятно, нервы не выдерживают, обвинение рассыпается на глазах присяжных, как трухлявый пень, но никто в зале не ожидал, что и судья Пантелеева сорвется на прямые угрозы: «Суд предупреждает подсудимого Миронова о некорректном поведении. Не забывайтесь, где Вы находитесь!»

Прокурор продолжает: «Если говорить о возможной погрешности, с которой базовая станция фиксирует нахождение абонента, то говорить тоже самое о десяти или двенадцати километрах просто некорректно. Я прошу указать присяжным заседателям не принимать во внимание информацию, изложенную подсудимым Мироновым».

Странное пожелание: не принимать во внимание детализацию телефонных переговоров, которую следствие вшило в уголовное дело, чтобы обвинить подсудимых, и которую Миронов проанализировал с точки зрения здравого смысла и логики. Получается, что Каверин просит не принимать во внимание аргументы обвинения!

Судья, поняв, видимо, что прокурор впал в нервную горячку: «Суд предупреждает адвоката Михалкину о недопустимости постановки перед подсудимым вопросов, требующих специальных знаний».

Миронов: «Нам в школе математику преподавали. Четыре вполне доступных действия для данного вопроса».

Чтобы спасти рухнувшую на глазах присяжных прокурорскую привязку человека к месту по его телефонным звонкам, судья Пантелеева решается на открытое беззаконие: «Я снимаю все последние вопросы относительно зоны обслуживания телефонных базовых станций. Разъясняю присяжным заседателям, что они должны оставить без внимания снятые судом вопросы, а, соответственно, и ответы на них».

Вот так-то: ни вопросов, ни ответов и все велено забыть!

Михалкина: «Вы называете события 17 марта на Митькинском шоссе имитацией, тогда поясните, с какой целью она была проведена?»

Миронов: «Сам Чубайс говорит об этом в книге «Крест Чубайса», что к 2005 году…».

Судья Пантелеева реагирует на фамилию Чубайса как любимцы академика Павлова — срабатывает рефлекс: «Недопустимо ссылаться на материалы, не исследованные в данном судебном заседании!»

Миронов пытается объяснить без ссылки на источник: «Чубайс говорил, что для уничтожения последнего оплота советской империи — единой энергосистемы страны…».

Судья немедля вступается за Чубайса, как рьяный его адвокат: «Я Вас останавливаю, Миронов, и предупреждаю о недопустимости искажения показаний Чубайса, данных им в судебном заседании. Если вы, уважаемые присяжные заседатели, помните, то вопрос об уничтожении в интерпретации подсудимого Миронова, вопрос о разделе энергосистемы вызвал у Чубайса негодование, и он сказал, что никаких мер по расчленению энергосистемы произведено не было».

Понимая, что судья окончательно вжилась в роль чубайсовского защитника, Миронов: «Тогда что же это была за реформа РАО «ЕЭС»?

Пантелеева раздваивается, выступая сразу в ликах судьи и фанатки Чубайса: «Поэтому приписывать Чубайсу те слова, на которые ссылается подсудимый Миронов… Я нахожу, что он искажает показания Чубайса».

Миронов заботливо пытается вывести судью из раздвоения философским призывом: «Ну, давайте сейчас будем переписывать новейшую историю России».

И вместо благодарности слышит привычный судейский напевчик: «Миронов предупреждается о проявлении неуважения к суду».

Михалкина: «Если это была имитация, то кому она была выгодна и почему?»

Миронов: «Реформа РАО «ЕЭС» вызвала волну критики, как говорит сам Чубайс, надо было думать о неожиданных ходах, чтобы сломить это сопротивление…».

Судья: «Таких слов, на которые ссылается Миронов, потерпевший Чубайс не произносил, показаний такого содержания потерпевший Чубайс не давал…».

Прервем на секунду монолог судьи, чтоб восхититься ее блестящим ходом: сначала судья Пантелеева снимала все вопросы к потерпевшему Чубайсу и о приватизации, и о реформе РАО «ЕЭС», а теперь, ссылаясь на обрезанный ею же допрос, говорит, что Чубайс этого не произносил, таких показаний не давал, как будто Чубайс помимо допроса на суде не проводил пресс-конференций, не распространял заявлений, не давал интервью.

Анатомия допроса в суде — к чему она нам? В бесправовой современной России это знание как основа безопасности жизни. Видите, как просто оказаться сегодня в подсудимых да еще по самым тяжким статьям. И при этом попробуйте без должной подготовки защищаться в суде, где гособвинитель и судья — словно брат с сестрой и дружно слаженно дуют в одну дуду, где подтасовка фактов, искажение обстоятельств дела — рутинная прокурорская работа, где подсудимого то и дело перебивают, адвокатов защиты грубо затыкают, а председательствующая судья не может с первого раза выговорить «презумпция невиновности».

Прокурор Каверин: врать — мое ремесло (Заседание пятьдесят пятое)

Нет предела совершенству — мудро молвит поговорка. И современное российское судопроизводство находится в постоянном движении к лучшему, о чем не устают возвещать главы Конституционного, Верховного и Арбитражного судов. На днях они встретились с Президентом, и тот попенял им, что-де многовато обвинительного уклона, и оправдательных приговоров всего два с небольшим процента, в то время как повсюду в мире оправдательные приговоры составляют стойкие десять процентов. Что это мы позади планеты всей? И еще одно замечательное пожелание высказал Президент: вести аудио— и даже видео— трансляции судебных процессов, чтобы народ собственными глазами лицезрел «отправление правосудия». Последнее особенно обласкало наш слух, потому что мы уже десятый месяц прилежно исполняем этот наказ власти — ведем прямую стенографическую трансляцию процесса, во-вторых, мы как раз и добиваемся, чтобы народ увидел скорбную долю нашего правосудия, которое на каждом заседании «отправляют» — то к чертям собачьим, а то и вовсе на избранные буквы алфавита.

Судебное заседание в этот день началось с ходатайства Ивана Миронова: «Государственные обвинители С. В. Каверин и Е. А. Колоскова постоянно допускали фальсификацию материалов уголовного дела и моих показаний в суде от 12 июля 2010 года. Прокурор С. В. Каверин утверждал, что 11 декабря 2006 года при обыске автомашины «Мерседес» был найден «зимний камуфлированный костюм», хотя в протоколе осмотра места происшествия значится «утепленная куртка и штаны цвета «хаки» (т. 30, л.д. 155–159).

Государственный обвинитель Е. А. Колоскова заявила о том, что я пользовался ружьем, подаренным отцу, в то время как подобной информации нет ни в материалах уголовного дела, ни в моих показаниях, и они не соответствуют действительности.

Перечисленные факты искажения моих показаний направлены на создание у присяжных заседателей впечатления, что мои показания противоречивы, что я пытаюсь скрыть от них правду. Оглашая лживую информацию о, якобы, найденном у меня камуфлированном костюме и некоем оружии, которым я пользовался, государственные обвинители С. В. Каверин и Е. А. Колоскова стремятся представить меня в глазах присяжных заседателей в роли боевика.

Прошу председательствующего судью предупредить государственных обвинителей С. В. Каверина и Е. А. Колоскову о недопустимости фальсификации моих показаний и материалов уголовного дела; просить присяжных заседателей оставить без внимания перечисленные выше фальсифицированные факты, не основанные на материалах уголовного дела и моих показаниях».

Взгляды всех обратились на обвиненных в мошенничестве прокуроров. Было видно, как нервно заподергивал плечом старший по званию Каверин и как сжались губки, смяв носик, младшенькой Колосковой. Каверин на правах батьки с некоторой потерянностью первым полез в пекло: «Ни о какой фальсификации в показаниях подсудимых речь, конечно, не шла… М-м-м… По поводу костюма утепленного зимнего подсудимый утверждает, что он цвета хаки, а у меня сложилось мнение, что это был камуфлированный костюм. И о какой фальсификации здесь может идти речь?»

Миронов удивляется не по зрелым годам щенячьему нахальству обвинителя: «Ваша честь, что значит «сложилось мнение»? Как оно может «сложиться», если в протоколе записано черным по белому: «костюм цвета хаки?»

Прокурор огрызается по-взрослому: «Я Вам не мешал!»

Судья того же мнения: «Миронов, мы Вас выслушали. Вы не имеете права препятствовать другому участнику процесса высказывать свое мнение».

Прокурор переводит свою речь в режим невнятного бормотания: «Что касается вопросов, которые задавала моя коллега, то тоже самое: ни о какой фальсификации речь идти не может… Что касается снятия или не снятия вопросов, ходатайство о снятии вопроса заявляется непосредственно после того, как вопрос задан. С подобной ситуацией я сталкиваюсь впервые, когда постфактум заявляется ходатайство, чтобы вопросы снять».

Бедный прокурор Каверин! Его воспаленный катастрофическим летним жаром мозг вконец отказывается ему служить. Только что, на предыдущем заседании, именно под давлением перепуганного прокурора Каверина судья Пантелеева «постфактум» сняла все вопросы Миронова, касавшиеся детализации телефонных соединений подсудимых.

Юный обвинитель Колоскова действовала по примеру батьки нахаленком, задорно отбрив одним махом все претензии подсудимого: «Защита не просила суд снять эти вопросы, следовательно, защита не усматривала искажений показаний подсудимого Миронова. Считаю, что ходатайство удовлетворению не подлежит!»

Судья Пантелеева, выслушав старого и малого, подвела известный всем заранее итог: «Отказать в удовлетворении ходатайства как не основанного на законе».

Вторым ходатайством Иван Миронов просил приобщить к материалам дела отрывки из книги «Чубайс. Биография» и фундаментального документально-биографического труда «Крест Чубайса», где Чубайс красочно описывал, какое мощнейшее сопротивление губернаторов, ученых, специалистов-энергетиков ему пришлось сломить. Еще Миронов просил приобщить официальные статистические данные о повышении тарифов за электроэнергию в десять раз. Ходатайство по запросу судьи Пантелеевой, которая накануне потребовала представить суду документальную основу заявлений Миронова. Прокурор Каверин резко запротестовал: «То, во что подсудимый хочет нас посвятить, не относится к делу! Миронов совершил свои деяния из мести за предыдущую государственную деятельность Чубайса, а не за будущую».

Миронов принимает логику обвинителя: «Да, представленные мною документы не свидетельствуют о наличии мотива у нас, подсудимых, они свидетельствуют о наличии мотива у организаторов имитации».

Судья, еще вчера жаждавшая видеть первоисточники, долго подбирает причину для отказа. Находит завалящее, но хоть как-то подходящее: «Суд не находит оснований для приобщения к материалам дела художественных произведений, изданий печати».

В зал вошли присяжные заседатели, пошел третий день допроса Миронова.

Но сначала об интриге, которая предварила это заседание. Кулуары суда, как известно, место распространения околосудебных новостей. Журналисты, родственники, друзья, единомышленники подсудимых, просто любопытствующие зрители — все это хаотично вращается в просторных холлах суда. Среди пестрой публики заметны двое, кого сам судебный процесс, что бросается в глаза, ни капельки не интересует. Это парапсихологи — худая моложавая дама с испорченным многократными подтяжками лицом и грузный мужчина средних лет, сплошь изъеденный паршой. Экстрасенсы наняты представителем Чубайса Гозманом обеспечивать необходимый обвинению психологический климат. Получается это у парапсихологов или нет, — не нам судить, мы в их инфернальные мантры не верим, но, видимо, не все идет гладко, поскольку как раз накануне этого дня Гозман в тех же судебных кулуарах раздраженно уверял кого-то по телефону: «Не надо Юру использовать, я сам буду оказывать психическое воздействие».

Когда Иван Миронов подошел к трибуне, Гозман, сидевший в метре от подсудимого спиной к нему, резко развернулся и вперил в лицо допрашиваемого разбегающиеся в разные стороны очи. Из зрительского зала хорошо был виден этот мертвый взгляд. Стало муторно на душе.

Прокурор вновь начал перетрясать алиби подсудимого: «Вы в своих показаниях на следствии указываете время, когда 17 марта 2005 года заходила соседка: с 8.00 до 9.30? Почему такой большой промежуток времени?»

Миронов: «Меня допрашивали в день ареста, избитого, с двумя сломанными ребрами и разбитой головой».

Прокурор усмехается: «Означает ли это, что соседка провела у Вас полтора часа?»

Миронов: «Здесь, на суде, я сказал — в районе девяти часов. На следствии говорил — с 8.00 до 9.30. В чем противоречие? Если Вы спросите, когда я зашел сегодня в суд, я скажу — в районе десяти часов, точнее не смогу сказать… Леонид Яковлевич, ну, что Вы меня гипнотизируете, — неожиданно обращается Миронов к Гозману. — Я все равно гипнозу не поддаюсь».

Гозман молчит и смотрит. Взгляд его жутковат. Лицом Гозман обращен к подсудимому, но глаза при этом на него не смотрят, они живут на лице своей инфернальной жизнью, причем каждый глаз отдельно.

Прокурор задает следующий вопрос, сеющий сомнения в алиби подсудимого: «Почему на следствии Вы не говорили, с какой целью зашла к Вам соседка?»

Миронов с трудом отвлекается от Гозмана: «Меня никто об этом не спрашивал. Ведь алиби — это подтверждение нахождения человека в данном месте в данное время. И все. Я вообще был уверен, что после проверки моего алиби буду выпущен из тюрьмы. Я тогда еще надеялся на справедливость».

И снова — к Гозману, слегка раздраженно, но вежливо: «Леонид Яковлевич, Вы же мешаете».

Гозман пучит на подсудимого блуждающие глаза и молчит, как упырь, насыщающийся кровью жертвы и не желающий отвлекаться от этого упоительного процесса.

Прокурор: «И, все-таки, чем объяснить, что на следствии Вы давали полуторачасовой промежуток времени, а на суде сузили до часа?»

Миронов, сознавая, что его гоняют по кругу повторных вопросов, как лошадь в цирке: «В день ареста находился в состоянии глубокого стресса, избитый, внутри все болит, но ведь нет расхождений с показаниями Аллы Михайловны».

Видит перед собой напряженное, в состоянии зловещей медитации, с расширенными ноздрями, остекленелыми глазами лицо Гозмана и не выдерживает: «Ваша честь, попросите Гозмана сесть нормально!»

Гозман, как Вий, молча пытается парализовать жертву взглядом. Судья на новое явление гоголевской чертовщины не обращает ни малейшего внимания: «Уважаемые присяжные заседатели, подсудимый Миронов неоднократно говорил о применении к нему мер физического воздействия. Вы должны оставить это без внимания. В материалах уголовного дела таких сведений не содержится».

Прокурор пользуется подсказкой судьи: «Почему в жалобе Генеральному прокурору, где описываете свое алиби, не указываете на меры физического воздействия?»

Миронов: «Мне сокамерники сразу сказали: будешь жаловаться на ментов, они тебе мигом свет вырубят…» Прерывается, в упор смотрит на впавшего в гипнотический транс Гозмана и, через силу улыбаясь, обращается к судье: «Ваша честь, ну что он глядит на меня, как собака, которой есть не дают! Покормите Гозмана!»

Смех — лучшее средство от гипнотического воздействия. Зал прыснул от образа изголодавшегося, по-собачьи клянчащего подаяние миллионера Гозмана. Гипноз улетучился, судья взмолилась: «Леонид Яковлевич, ну отвернитесь Вы от него, смотрите на меня».

Зрители оценили жертвенность судьи Пантелеевой, готовой испытать на себе гипнотическое оружие парапсихолога, но Гозман смотреть на нее не захотел, а, отвернувшись от Миронова, уткнулся в стол.

Так закончился допрос и суд вступил в новую стадию — дополнений, когда каждая сторона выставляет факты прежде пропущенные, а то и вовсе притаенные по принципу «запоминается последнее». Прокурор выбрал для дополнений почему-то описание куртки Квачкова, изъятой у него 18 марта 2005 года: «Куртка утепленная, зимняя… имеет подстежку… застегивается на три кнопки, к нижнему краю пришиты хлястики… В правом кармане — деньги, всего 9 рублей 65 копеек, монеты достоинством 5 рублей, 2 рубля, 1 рубль, 10 копеек, 5 копеек…». Подробности, детали как у Льва Толстого. Слушателей реализм не захватывает, они изнывают от долгого нудного зачтения непонятно для чего вдруг понадобившейся прокурору куртки, тем более что ни на одной из принадлежавших Квачкову вещей следов взрывчатых веществ и оружейной смазки, не обнаружено. Даже если бы спустя пять с половиной лет выяснилось вдруг, что подобными застежками и кнопками засыпан лес у Митькинского шоссе, то самого Квачкова на месте происшествия все равно не было, он, согласно версии следствия, ожидал товарищей в машине СААБ.

После дополнений прокурора черед защиты. Адвокат Чепурная просит предъявить присяжным заседателям главного героя событий — бронированный чубайсовский БМВ. Прокурор Каверин при предъявлении присяжным вещественных доказательств на вопрос судьи, будет ли обвинение представлять БМВ, ответил: «Мы сделаем это позже». Позже некуда — пора предъявлять. Отражать неудобное ходатайство защиты сходу ринулся, нет, не прокурор, кинулась судья Пантелеева, да впопыхах, неуклюже, суетливо, первыми неудачно пришедшими ей в голову соображениями, оказавшимися там совершенно случайно: «Суд предупреждает адвоката Чепурную о недопустимости искажения действий и решений суда! В соответствии со ст. 243 УПК РФ суд не вправе ставить вопросы, задавать вопросы участникам процесса, сторонам, в том числе и государственному обвинителю, и запись в поданном ей ходатайстве о том, что суд задавал государственному обвинителю вопрос и существо якобы данного государственным обвинителем ответа не соответствуют действиям и решениям суда!» Но, хочешь — не хочешь, а обсуждать ходатайство надо.

Прокурор опасливо и осторожно: «Что касается автомашины БМВ, я знаю, где она находится, но я не знаю, откуда информация у адвоката Чепурной о том, что Вербицкий говорил, что он не видел повреждений на автомашине БМВ, насколько мне помнится, свидетель Вербицкий указывал, что после взрыва и обстрела он все свое внимание обратил на свою машину и машину брата. Да, он видел, как мимо проехала машина БМВ, но он сказал, что «я ее не рассматривал». А такого, что он видел по телевидению, такого, по моим данным, Вербицкий не говорил».

Миронов возмущенно: «Ваша честь, прокурор искажает материалы дела!»

Каверин поспешает закончить: «Наконец, когда Тупицын говорил, где он увидел повреждения на машине БМВ, если правильно изложена информация, не в гараже, в гараже он машину не рассматривал, он рассматривал ее во дворе. В отношении того, что я где-то кому-то что-то говорил про БМВ, то это откровенная дезинформация, поскольку такой информации от меня не исходило и не могло исходить. К тому же адвокат Чепурная не указала место, где мы должны осмотреть этот автомобиль».

Все помнит прокурор Каверин, все знает, но признаться в том не желает, а чтоб за вранье не отвечать, на всякий случай под всякую ложь соломку подстилает: «насколько мне помнится… по моим данным… если правильно изложена информация…». Врать — его привычное прокурорское ремесло.

Адвокат Першин пытается восстановить истину: «Прокурор Каверин искажает материалы дела! Свидетель Вербицкий дал показания в суде, что он обратил внимание на БМВ, который проехал мимо него, и на БМВ тогда повреждений не было, а вечером, в теленовостях, в «Вестях», он увидел другую машину, — такие показания он давал».

Судья тихим-тихим голоском, как бы между прочим: «Оснований к осмотру машины БМВ А 566 АВ по истечении пяти лет и ремонта автомашины, естественно, ремонта автомашины, суд не находит».

Миронов: «Ваша честь, у меня возражения на действия прокурора, который только что исказил материалы суда. Я привожу цитату из показаний Владимира Вербицкого на суде дословно: «Когда БМВ Чубайса после взрыва проезжал мимо нас, тогда я не видел на БМВ никаких повреждений, а вечером в «Вестях» показали БМВ с повреждениями», — это из стенограммы судебного заседания, у нас есть диктофонная запись в подтверждение».

Прошмыгнуть мышкой мимо убийственного для обвинения факта утайки главного вещественного доказательства — бронированного автомобиля Чубайса — у громоздкой судьи Пантелеевой не получилось, в роли разъяренной носорожицы она выглядит естественней. Взбешенная Пантелеева стучит по столу, на аудиозаписи этот стук как колотушкой по большому барабану: «Суд предупреждает подсудимого Миронова о недопустимости ссылки на документы, не исследованные в судебном заседании!»

Миронов ошарашенно: «Как же не исследованные?! Вербицкий выступал в суде!»

Судья — в рык, невыносимо терзая уши зала: «Напоминаю, что суд стенограммы судебного заседания и аудиозаписи не ведет! Стенограммы судебного заседания нет, аудиозапись судебного заседания не ведется, поэтому ссылаться нет оснований!»

Миронов не отступает: «Нам кто-то может прояснить, где находится автомашина БМВ и почему ее прячут от присяжных? Прокурор знает, где она находится, пусть пояснит в чем секретность ее местоположения. Интересный момент: Чубайс сказал, что машина восстановлению не подлежала, сейчас выясняется, что она отремонтирована».

Судья: «Кто это сказал? Миронов сказал?»

Миронов: «Что восстановлению не подлежит? Чубайс заявил».

Судья отмахивается: «Что она отремонтирована, кто Вам сказал?»

Чепурная изумленно: «Так Вы же, Ваша честь, об этом и сказали только что».

Першин вторит потрясенным эхом: «Только что!»

Судья в отказ: «Я сказала, что после пяти лет смотреть ее нет оснований…».

Чепурная не сдается: «И ремонте…».

Судья торопливо, осевшим голосом: «Хорошо, приношу извинения. Слова о ремонте я снимаю, как сказанные ошибочно».

Миронов с еще не погибшей надеждой: «Можно прояснить, где она? Тем более, прокурор знает».

Судья отрешенно и уморено: «Вот и узнавайте у него! Все, закончили!»

Нет, все-таки хорошо быть хозяином слова — сама сказала, сама из протокола изъяла. Пускай подсудимые, их защитники с пеной у рта доказывают, что слышали своими ушами. Не было ничего и баста! А на всякое возражение грозный рык: «Суд предупреждает о недопустимости нарушения порядка в судебном заседании!» А что этот пантелеевский порядок беззаконием, произволом зовется, — кому пойдешь-докажешь? Сама себе владыка, сама себя судом именует, сама от себя отводы отводит. И уже как о венце демократизма брезжит в обществе мечта о сталинских тройках, — тройки ведь! а не сегодняшнее самодурство одного, вернее, одной.

Вот возмечтал Президент Медведев на только что прошедшем совещании судей в Санкт-Петербурге завести в судах, страшно сказать, аудио— и даже видео— трансляции. Опасные, пахнущие крамолой мечтания! Это что же будет? Анархия будет! Подсудимые и их защитники себя людьми вообразят, о правах человека вспомнят, чего доброго Конституцией начнут суд шантажировать!.. То ли дело сегодня, когда наши отечественные суды, пантелеевы и каверины, привычно и проверенно «отправляют правосудие» по одному им известному адресу с обвинительным уклоном.

И только я, печальный летописец судебного процесса по делу о покушении на Чубайса, пытаюсь донести до мира эти скрытые от него скорбные стенограммы без вранья и изъятий. И наивно надеюсь на торжество справедливости.

Судороги обвинения (Заседание пятьдесят шестое)

Что есть судебный процесс? Это состязание сторон: обвинение и защита представляют перед честным и независимым судом свои доказательства, кто кого пересилит в отстаивании вины или невиновности подсудимых. Но это в идеале. Живая жизнь, как известно, есть постоянное отклонение от идеала, прежде всего я имею в виду отклонение самого суда как от честности, так и от независимости. Очередной красноречивый пример тому. Подсудимый Миронов вновь поставил перед судьей столь неприятный ей вопрос о загадочном исчезновении из дела пострадавшей чубайсовской машины: «Ваша честь, в прошлом судебном заседании возникли очень серьезные противоречия в информации о том, какова судьба главного вещественного доказательства, а именно бронированного автомобиля марки БМВ номер А 566 АВ, который, якобы, был взорван и обстрелян на Митькинском шоссе. Одни свидетели говорят, что машина продана, другие — восстановлена и продана, Чубайс заявляет, что она вообще восстановлению не подлежала, господин прокурор заявил, что он знает, какова судьба машины и где она находится. В этой связи прошу суд выяснить: что случилось с БМВ, почему машина выведена из разряда вещдоков, где она сейчас находится? Если такой информации нет, она засекречена или скрывается, то прошу выяснить это».

Судья Пантелеева долго раздраженно молчит. Она, разумеется, понимает правоту подсудимого и провал обвинения с сокрытием БМВ, который, согласно Закону о вещественных доказательствах (ст. 81 УПК) является стопроцентным вещественным доказательством, потому что на Митькинском шоссе именно на него были направлены преступные действия. Но судья Пантелеева на то и федеральный судья в современной России, чтобы покрывать провалы и просчеты обвинения. Она, как в омут, бросается обвинителям на выручку, пуская пузыри из ссылок не к месту помянутых, да еще и перепутанных ею статей Уголовно-процессуального кодекса: «Миронов, Ваше высказывание по правилам статьи 271 УПК РФ не может быть расценено как ходатайство, то есть, просьба, обращенная к суду, направленная на исследование доказательств или ходатайство о продвижении дела. Разъясняю, что в соответствии со статьей 243 УПК РФ суд не в праве делать замечания кому-либо из участников процесса, а так же не в праве и не несет обязанности давать какие-либо разъяснения участникам процесса».

Миронов сел, погруженный в логические головоломки сооруженные судьей. Судья утверждает, что не может делать замечания участникам процесса, хотя занимается этим постоянно. Заявляет, что не вправе давать разъяснения участникам процесса, хотя она только что это сделала. Тогда что же может судья Пантелеева? Только то, что ей разрешает прокуратура?.. Защита еще раз опытным путем проверяет полномочия судьи. Адвокат Чепурная: «Прошу огласить в томе первом, лист дела шесть, постановление о возбуждении уголовного дела. Оно относится к фактическим обстоятельствам дела и необходимо для осуществления защиты».

Опасность адвокатского ходатайства мгновенно доходит до прокурора Каверина, и он начинает фонтанировать словами, издалека похожими на аргументы, но только издалека: «Адвокат Чепурная в своем ходатайстве не указала, каким образом она будет данное постановление излагать в качестве защиты своего подзащитного. Поскольку к исследованию присяжными заседателями допускаются только доказательства, а доказательством является только то, что перечислено Уголовно-процессуальным кодексом. Это постановление о возбуждении уголовного дела является процессуальным документом и никакого доказательного момента оно в себе не несет, а вопрос о допустимости решается опять же в отсутствии присяжных заседателей».

Ради чего такой напор энергии, такая жажда просветить зал? Всего лишь ради того, чтобы не допустить зачтения присяжным заседателям странички первичного документа настоящего уголовного дела? Не поленились, заглянули в дело. Посмотрели, что так претит прокурору Каверину в документе, подписанном исполняющим обязанности прокурора Московской области С. П. Мироновым: «17 марта 2005 года, примерно в 9 часов 20 минут, на 650 метре Митькинского шоссе Одинцовского района Московской области, на левой обочине дороги неизвестными лицами произведен взрыв неустановленного взрывного устройства, в результате чего получили механические повреждения следовавшие по шоссе в этот момент автомобиль марки БМВ-765 госномер А 566 АВ, в котором предположительно находился глава РАО «ЕЭС России» Чубайс А. Б., а также автомашина «Мицубиси-Ланцер» госномер М 679 РК 97 рус под управлением Хлебникова Д. В., в которой помимо водителя находились сотрудники ЧОП «Вымпел ТН» Клочков Ю. А. и Моргунов С. Н.».

Без сомнения, вот это «предположительно находился Чубайс» и вызвало столь яростное противление прокурора Каверина. Действительно, никто, кроме самого Чубайса, его водителя и помощника, людей от Чубайса чрезвычайно зависимых, не засвидетельствовал, что глава РАО «ЕЭС» был на месте происшествия. А если вспомнить, как Чубайс три года врал следствию и суду, что приехал в РАО «ЕЭС» на своем поврежденном БМВ, то формулировка «предположительно находился» легко перерастает в уверенное «не находился».

Надо ли говорить, что прокурорские речи нашли отклик у судьи Пантелеевой, запретившей знакомить присяжных с первичным документом уголовного дела.

Стадия дополнений стала явно затягиваться. На место только что получившей жесткий отказ во всех своих ходатайствах защиты вступил прокурор Каверин. Для начала он вынул из папки две бумажки: «У меня имеется запрос мировому судье судебного участка № 2 города Конаково Тверской области Насейкину. Это судья, который рассмотрел два дела об административных правонарушениях, допущенных свидетелем Карватко в 2005 году. Сообщение о вручении свидетелю Карватко копий вышеупомянутых судебных решений. Если помните, Карватко сказал, что никаких судебных решений он не получал. Прошу предоставить мне возможность эти документы огласить».

Адвокат Першин внимательно рассматривает расписки: «Если наложить расписки Карватко одну на другую и посмотреть на просвет, вы увидите, что расписки эти копируют одна другую в мельчайших деталях. Я нисколько не подозреваю уважаемого государственного обвинителя, тогда получается, что мировой судья сфальсифицировал данные доказательства, потому что одна и та же расписка скопирована два раза. В связи с чем прошу прокурору Каверину в данном ходатайстве отказать».

Но судья Пантелеева делает вид, что не слышит возражений Першина и разрешает предъявить расписки присяжным.

Прокурор начинает знакомить их с документами, которые, по его замыслу, должны дискредитировать свидетеля Карватко, что арестовали его вовсе не для получения показаний на подсудимых, а за хулиганство: «Копия постановления о наложении на него административного штрафа в размере 500 рублей ему выдавалась и копия постановления о применении к нему административного ареста на 10 суток — выдавалась». Махнув издалека для убедительности бумагами, прокурор Каверин с неприсущей ему суетливостью поспешил переправить их на судейский стол, но его тормознула адвокат Михалкина: «А на обозрение присяжным расписки представлены будут?»

Судья Пантелеева, понимая, что после обличения подделки адвокатом Першиным, нельзя допустить обозрения расписок: «Решение было принято, госпожа Михалкина! Вы находились в зале судебного заседания и сейчас в присутствии присяжных заседателей поднимаете тот вопрос, который никак не подлежит исследованию!»

Михалкина: «То есть…».

Судья Пантелеева с заискивающей улыбкой поворачивается к присяжным и громко, чтобы заглушить Михалкину: «Самое удивительное, что мы целый час обсуждали этот вопрос…».

Адвокат Михалкина договаривает: «То есть, мы сейчас будем скрывать от присяжных заседателей эти документы, которые были получены прокурором…».

Судья Пантелеева как глушилка: «Уважаемые присяжные заседатели! Оставьте, пожалуйста, без внимания заявление адвоката Михалкиной о том, что от вас что-либо скрывается!»

Оксану Михалкину родители голосом тоже не обидели: «Потому что там, в этих расписках…».

Судья в ужасе от того, что Михалкина сейчас договорит, что прокурор представил суду явную подделку, которую она, судья Пантелеева, несмотря на очевидную фальсификацию расписок и резонные возражения защиты, разрешила включить в число допустимых документов. Фемида начинает орать так, что дребезжит диктофон от воспроизведения ее истошного крика: «Остановитесь, Михалкина! Остановитесь, я сказала!»

В поддержку Михалкиной, как в атаку, в полный рост поднимается Першин: «Представьте документы на обозрение присяжным, пусть увидят, что там представил прокурор!»

Судья Пантелеева в отчаянии торопливо выпроваживает вон народных судей: «Пройдите, пожалуйста, в совещательную комнату!»

Пока присяжные покидают зал, Першин упрекает судью: «Зачем Вы вводите их в заблуждение!»

Судья Пантелеева, и угрожая, и моля одновременно: «Остановитесь, пожалуйста, не разговаривайте. Не разговаривайте, Першин. Остановитесь!»

Как только дверь за присяжными закрылась, Першин выступает с ходатайством: «Ваша честь, прошу представить на обозрение присяжным заседателям документы, которые Вы разрешили по ходатайству прокурора приобщить к материалам дела, в первую очередь копии расписок, которые представляют идентичные копии одного и того же документа».

В ответ прокурор Каверин обиженно без прежнего напора: «Требование, которое изложил господин Першин, не основано на Законе, поскольку осматривать по Закону присяжные заседатели могут только вещественные доказательства. (То, что к вещественным доказательствам уголовно-процессуальный кодекс относит документы, и что присяжные просмотрели уже десятки бумаг, прокурор вроде как и забыл. — Л.К.). Сомнения адвокатов, что данные сообщения сфальсифицированы, хочу отнести к их личному мнению и прошу эти претензии предъявить к мировому судье второго участка города Конаково, откуда получены данные сообщения»…

Эксперт обвинения подтвердил правоту защиты (Заседание пятьдесят седьмое)

Вчера в теленовостях господин премьер-министр, посетивший археологические раскопки в Великом Новгороде, восхитился судебной системой древнего города. Там, среди останков судебного здания XII века, нашли берестяную грамоту с «исковым заявлением», излагающим суть тяжбы восьмисотлетней давности. А спустя пять лет на том же месте откопали грамотку с судебным решением по той самой тяжбе. Пока премьер, с детской наивностью принявший временной интервал между находками за сроки рассмотрения дела в древнерусском суде, растекался от умиления схожестью судебной волокиты древности и современности, слушатели судебного процесса по делу о покушении на Чубайса перешагнули пятилетний рубеж бесконечного разбирательства, домучиваемые аномальной июльской жарой и прокурором Кавериным, представляющим в дополнениях все новые и новые аргументы обвинения.

В качестве первого аргумента явился свидетель Громаков Валерий Алексеевич, начальник отдела анализа качества работы телесетей в АО «Мобильные телесистемы». Среднего роста, темноволосый, с сединой, с явными следами высшего технического образования на лице, которые обычно именуются интеллектом, вооруженный заранее заготовленными бумагами.

Прокурор Каверин: «Сообщите суду, какие базовые станции располагаются в районе населенного пункта Жаворонки?»

Громаков с готовностью читает по бумаге: «55/64, 64/76, 55/55, 671, 44/26, 539».

Прокурор: «Базовые станции имеют не только номера, но и географические координаты. Адреса соответствуют действительному расположению станций?»

Громаков: «Да, это адреса базовых станций».

Прокурор: «Каков радиус действия базовых станций?»

Громаков: «Зона обслуживания довольно условна, зависит от высоты подъема антенны, от наличия препятствий, леса, например…». Он выуживает из вороха своих бумаг листы, расцвеченные радужными диаграммами, цвета на них — синий, зеленый, желтый — представляют, как поясняет специалист, «больший или меньший уровень сигнала».

Прокурор: «Каким образом получены эти данные?»

Громаков: «При помощи программного обеспечения затухания радиоволн в зданиях, в лесу, в автомашинах. Но в реальности, конечно, могут быть другие данные».

Прокурор, как скалолаз по отвесной стене, где зацепиться не за что, упорно карабкается к желанному для него ответу: «На каком удалении осуществляется уверенный прием от этих базовых станций?»

Громаков, наконец, догадывается, что от него требуют: «Три-четыре километра». Потом на секунду задумывается, вздыхает, как бы извиняется за правду, и выдает: «Но хочу оговориться. Эти расчетные данные сделаны как бы при отсутствии других базовых станций. В сети станций зоны их действия будут несколько иные».

Прокурор явно огорчен и даже не пытается скрыть своего настроения: «Мы в суде исследовали детализацию телефонных соединений подсудимого, речь идет о 12 марта. Я оглашу ее целиком: 10.58 — базовая станция 539, первый сектор… 12.47 — базовая станция 55/64, третий сектор… Можно высказаться определенно о месте нахождения абонента?»

Громаков тычет пальцем в распечатку карты: «Наиболее вероятно, абонент находится вот в этом районе, к юго-западу от Жаворонков».

Прокурор вкрадчиво уточняет: «На Митькинском шоссе?»

Громаков смущенно, словно оправдываясь перед прокурором за истину: «Нет, где-то между железной дорогой, Минским и Митькинским шоссе».

Прокурор поспешно его прерывает: «Понял. Теперь по 10 марта …» и хлопотливо перечисляет время звонков, номера базовых станций: «Определенно можно сказать, где находится абонент?»

Громаков вновь по-сократовски морщит нос: «Определенно нельзя».

Тогда прокурор задает вопрос в более либеральной формулировке: «По данным сведениям Вы можете ОРИЕНТИРОВОЧНО указать местонахождение абонента?»

Громаков улавливает мольбу и, понимая, что «ориентировочно» снимает с него всякую ответственность, выдает на-гора давно ожидаемое обвинением: «Ориентировочно — это перекресток Минского и Митькинского шоссе».

Прокурор с заново родившейся надеждой на смышленость свидетеля: «То, что абонент обслуживался различными базовыми станциями, означает ли, что абонент находился в движении?»

Громаков незадачливо крушит надежду: «Однозначно сказать сложно. Находясь в одной и той же точке, просто поворачиваясь, или выходя из машины, или перекладывая аппарат из руки в руку, при понижении уровня сигнала, сигнал автоматически подхватывает другой сектор — лучший для обслуживания. Абонент мог двигаться, мог не двигаться. Сложно сказать».

Погасший, словно свечка, прокурор садится на свое место.

Адвокат Першин: «Когда Вы начали использовать данную модель расчетов фиксации звонков базовыми станциями?»

Громаков с гордостью за фирму: «Более восьми лет».

Першин: «А реально, на местности, проверял ли кто-нибудь точность данной детализации телефонных соединений?»

Громаков растерянно: «На местности? Нет».

Першин: «Ваши объяснения основываются только на теоретических расчетах?»

Громаков: «Ну да, на теоретических».

Першин задает главный вопрос: «По детализации телефонных соединений можете указать точное местонахождение абонента?»

Громаков: «Точное? Нет».

Першин: «Вы можете представить суду изменение радиуса действия базовых станций на 2004–2005 годы?»

Громаков виновато, чувствует, что очень огорчает прокурора: «Нет».

Наступает черед подсудимого Миронова проверить свои расчеты мнением специалиста: «Чем Вы можете объяснить, что 12 марта базовые станции фиксируют звонки одного и того же абонента сначала из Крекшино, а через минуту за десять километров из Жаворонков?»

Громаков честно: «Не могу ответить».

Миронов завершает: «Вы используете определения «наиболее вероятно», «скорее всего», «ориентировочно», «приблизительно», так можно ли точно установить местонахождение абонента?»

Громаков: «Только район. Точного местоположения назвать невозможно».

Специалист Громаков, облегченно выдохнув, покидает зал. Прокурор Каверин, вытирая пот со лба, принялся энергично и любовно перетряхивать коврики-лежаки с Митькинского шоссе, явно подражая при этом проныре-торговцу персидскими коврами с восточного базара. Не важно, что коврики не переливали волшебной игрой сказочных красок, наоборот, были очень грязны, на что обратил внимание адвокат Алексей Першин, но судья Пантелеева тут же поспешила заверить присяжных заседателей, что это специальный порошок для выявления папиллярных узоров пальцев, которые могли остаться на ковриках. Но если пройдоха с восточного базара трясет энергично ковром перед носом покупателя, желая его поразить красотой товара и поиметь на том барыш, что за барыш был у прокурора Каверина, точно так же трясущего грязными ковриками перед носом изнывающих от жары присяжных заседателей? О, всемогущая жара! ни мало ни много прокурор Каверин решил опровергнуть разом всех, и следователей, составивших протокол на месте происшествия, и экспертов, трудившихся над ковриками в криминалистическом центре ФСБ, и Квачкова, убедительно доказавшего на суде, что коврики с Митькинского шоссе никакого отношения к подсудимым не имеют. Каверин решил прямо тут же на глазах изумленных присяжных все коврики перемерить и пересчитать. Для чего он это делал, где и на каком законном основании сможет он потом сослаться «Как показали мои измерения…» — разумному объяснению не поддается, разве что жара! Да, пожалуй, жара — единственно здравое объяснение поведения прокурора Каверина в этом судебном заседании, ведь он не только перемеривал, как старательный портняжка, но еще и сыпал многочисленными цифрами в абсолютно новых понятиях измерения. Вместо привычных единиц измерения, пригодных для ковриков — длина, ширина, толщина, прокурор Каверин надиктовывал своему добровольному ассистенту адвокату Котоку три новых параметра измерения: «в свободном положении» (это когда коврик просто лежал на столе), «в расправленном положении» (это когда коврик распрямляли и растягивали Каверин с Котоком в три руки, четвертой Каверин мерил), «в прижатом положении» (это когда на коврик всей недюжинной массой наваливался Коток). При каждом новом измерении каждый коврик к великому удовольствию Каверина подрастал на один — три сантиметра.

Как на все это пиршество прокурорского интеллекта взирала судья Пантелеева? Спокойно. Как взирает старая мудрая сова с вершины столетнего дуба на безобидную возню глупых, забавных мышат.

Так, одним махом побивахом и следствие, и экспертов, и подсудимых, удовлетворенный своим могуществом прокурор Каверин принялся оглашать уже оглашенную прежде другую экспертизу — о невозможности определить продукты выстрела в смывах рук и срезах ногтей подсудимого Квачкова. При этом особый нажим прокурор сделал на замечании экспертов, что «следы продуктов выстрела сохраняются лишь в течение двух-трех часов после выстрела, и то если человек руки не мыл». Выходило, по уже прославленной нами прокурорской логике, что экспертиза оказалась неудачной только потому, что Квачков сразу же после покушения тщательно вымыл руки. Словом, если Вас заподозрят вдруг в причастности к стрельбе, а следов «продуктов выстрела» на руках не обнаружат, то, по прокурорской логике Каверина, Вы можете подозреваться в умышленном мытье рук для сокрытия следов «продуктов выстрела»…

Похоже, что в дополнениях прокурор собирается повторно представить присяжным заседателям все доводы обвинения, но перемерив и перевесив их. Тогда мы перещеголяем в судебной волоките Древнюю Русь, и какой-нибудь археолог лет через пятьсот, обнаружив и расшифровав мои бренные записи, утешит какого-нибудь очередного премьера Путина Тринадцатого, что при Путине Первом судопроизводство тоже было не на высоте.

Анатолий Чубайс обитает на свалке (Заседание пятьдесят восьмое)

Суд с участием присяжных — конструкция хрупкая, часто рассыпается, не дожив до вердикта. Но не потому, что не просто долгие месяцы сохранять коллектив из двенадцати членов коллегии и нескольких запасных, при том, что люди эти обременены и работой, и семьей. Жизнь показывает, что присяжные, давшие согласие вершить судьбы других, как правило, понимают, какой груз ответственности берут на свою совесть, а из процесса уходят не по своей воле. К примеру, дело о покушении на Чубайса до нынешнего процесса слушалось тремя коллегиями присяжных, первые две были развалены тандемом обвинения с судьей. В первой коллегии, когда в ней не оставалось уже запасных, вдруг обнаружилось, что одна из заседателей — пациентка наркологического диспансера, что категорически запрещено законом. Присяжная сама была ошарашена новостью и отрицала в суде данный факт, но прокурор предъявил невесть откуда взявшуюся справку, и вся коллегия пошла «под нож» вместе с уже полгода слушавшимся процессом. Вторая коллегия прекратила свое существование, перевалив за половину судебных слушаний. Старшину тех заседателей обвинили в недоплате налогов, о которых он сном-духом не ведал, и по формальным причинам распустили коллегию, заподозренную в симпатиях к обвиняемым. Однако, прокуратура — контора творческая и помимо фантастов-следователей там есть неплохие сценаристы-постановщики, которые понимают, что разгонять самим коллегию за коллегией не только бездарное лобовое решение проблемы, но и чревато брожением у граждан страны подозрений в недемократичности судебной системы вопреки утверждениям Президента-юриста. Поэтому изящнее будет, если неугодная обвинению коллегия присяжных рассыпется вроде как сама по себе, по собственной инициативе. В чем суть технологии? Присяжным обещано, что к маю им закончат предъявлять доказательства и в начале июня присяжные смогут вынести вердикт. Но проходит уже июль, а прокурор предъявляет все новые и новые «дополнения по делу», и не важно, что не новые вовсе, и не дополнения, а по второму и третьему кругу все те же уже набившие оскомину «доказательства» обвинения. Но конца края этой муке не видно, а дома — дети, работа, рухнувшие планы на отдых… Вот, кажется, все, закончило обвинение волокиту дополнений, ан нет, новая затяжка, зачитывается целое досье оформления российского гражданства женой Роберта Яшина Натальей Савенко в … 2007 году. Какое это имеет отношение к событиям 17 марта 2005 года?! Цель прокуратуры одна, чтоб, не выдержав измора, издевательства над здравым смыслом и людьми, дружно встали возмущенные присяжные и ушли. И обвинение сохранит явно потерянное в процессе свое лицо, и потрясающий удар будет нанесен по институту присяжных, единственной на сегодня оставшейся форме участия народа во власти.

Очередное заседание началось с того, что прокурор Каверин потребовал (Каверин давно уже ничего не просит у суда, он с самого начала дополнений надиктовывает судье Пантелеевой, что ей надо «удовлетворять» по требованию обвинения), так вот Каверин потребовал по новой зачитать детализацию телефонных соединений подсудимого Найденова, присланную компанией «Вымпелком» по его запросу.

«Данная детализация имеет теперь в себе названия базовых станций, — уточнил прокурор, — и она оказалась более полной по сравнению с детализацией, представленной следствию и зачитанной ранее».

Изумленный Найденов тут же отыскивает в деле запрос судьи Козлова, который еще в 2006 году официально от имени суда просил у «Вымпелкома» эту детализацию с базовыми станциями и ему, федеральному судье! «Вымпелком» официально ответил, что запрашиваемые судом данные на период 2004–2005 годов не сохранились. Изумленная не меньше Найденова его адвокат Котеночкина попросила предъявить присяжным запрос судьи Козлова, имеющийся в деле, и ответ «Вымпелкома» на его запрос, против чего, естественно, категорически восстал Каверин, как всегда явивший суду блестящий образец прокурорской софистики, густо замешанной на чувстве подавляющего превосходства: «Да, мною в кампанию «Вымпелком» был направлен запрос о представлении в суд детализации переговоров подсудимого Найденова, и то, что я получил, — это восстановленная детализация!»

Что же такое «восстановленная детализация»? Реставрированный памятник письменности, отысканный в архивах «Вымпелкома», или уточненный по показаниям Найденова, заново родившийся текст? Выяснить это в суде так и не удалось. Оглашать запрос судьи Козлова судья Пантелеева не позволила.

Следующим номером прокурорского представления стал удар по Ивану Миронову: «Подсудимый Миронов неоднократно допускал в судебном процессе разглашение информации, которая строжайше запрещена законом. По моему запросу из следственного изолятора получено личное дело и медицинская карта подсудимого. Я личное дело посмотрел: никаких документов, представляющих интерес для обвинения, не обнаружено. А медицинская карта представляет интерес, поскольку свидетельствует о том, что физическое насилие к Миронову не применялось».

Подсудимый Миронов: «Прокурор как всегда передергивает факты. Я никогда не говорил, что меня избивали в тюрьме. Меня избили при задержании, а не в тюрьме. Медицинского обследования сразу после задержания не было. Медицинские справки в карте не содержат ни томографии головного мозга, ни рентгеновского исследования. Но даже в этой карте имеются сведения о резком снижении зрения и головных болях как последствиях сотрясения головного мозга. Но само по себе оглашение медицинской карты — это разглашение личных данных человека, что не допустимо законом».

Михалкина: «Ходатайство прокурора Каверина меня уже не удивляет, потому что мы рассматриваем все, что угодно, кроме фактических обстоятельств дела. Сведения о группе крови подсудимого, о количестве флюорографий, о его давлении и пульсе за 2007–2008 годы — каким образом все это имеет отношение к фактическим обстоятельствам дела?»

Подсудимый Найденов напомнил прокурору о двойных стандартах в его медицинских экзерсисах: «На том основании, что суд раньше отказал в оглашении медицинской справки о побоях, проведенных в ходе моего задержания, а также медицинской справки о повреждении моей руки, прошу в оглашении такого же документа обвинения, если мы в равном положении находимся, отказать».

Судья надолго погружается в состояние здоровья Миронова, вчитываясь в анализы, листая описания его дыхания и сердцебиения. Идея равного положения сторон, высказанная Найденовым, ее всерьез зацепила. Теперь надо было эту идею грамотно применить к конкретному случаю. Судья величественно подняла голову и как подлинная защитница прав человека торжественно провозгласила: «Постановляю. Огласить в судебном заседании содержание медицинской карты Миронова. Суд исходит из необходимости соблюдения требований Конституции Российской Федерации о равноправии сторон. В предыдущих заседаниях подсудимый Миронов неоднократно заявлял о применении к нему физического воздействия. Суд не находит оснований для отказа стороне обвинения в предоставлении доказательств».

Вошли присяжные заседатели. Прокурор встал в позу античной статуи: «Оглашается медицинская карта подсудимого Миронова во время пребывания его в тюрьме…» При всем честном народе прокурор долго и нудно поведывал присяжным, что у Миронова хронический гастрит и боли в коленных суставах, что он жаловался на боли в сердце, что у него упало зрение, и регулярно болела голова, повышалось кровяное давление… Все это с мельчайшими подробностями, с диагнозами, с конкретными датами осмотра врача…

Ощущение неловкое, даже гадкое. Нет, мы не услышали ничего предосудительного о болезнях подсудимого, просто каждый из нас подумал о том унижении, которое переживает человек, когда прилюдно перетряхиваются детали его нездоровья типа «язык обметан серым налетом». А ведь у большинства болячки покруче мироновского тюремного гастрита. Пусть Пантелеева хоть на миг представит себе, как Каверин с выражением и в полный голос читает в зале ее медицинскую карту.

А ведь еще совсем недавно суд был более целомудрен и берег человеческие тайны. Вспомнить хотя бы допрос потерпевшего Чубайса. Главный энергетик ныне нанотехнолог утверждал тогда, что его контузило, был звон в ушах, но когда сторона защиты поинтересовалась, обращался ли потерпевший к врачу, Чубайс с чувством оскорбленного достоинства ответствовал: «Нет, ну что вы!» И ни судья, ни прокурор, ни даже въедливая защита, которая сильно сомневается в том, что Чубайс вообще был на месте происшествия, не потребовали медицинской карты Чубайса за последующие после событий два года его жизни, чтобы предъявить ее для обозрения присяжным заседателям.

Следующим номером в программе обвинения после любителя медицинских тайн солировал адвокат Чубайса Шугаев. По этому случаю он предусмотрительно принарядился в малиновую рубаху, в какой обыкновенно на свадьбах щеголяют сельские гармонисты, а цыгане выряжают дрессированных медведей, и желтые штаны, которые в сочетании с малиновой зарей делали его похожим на очень крупной величины певчего щегла.

Адвокат встал к трибуне, включил микрофон, откашлялся, как будто и в самом деле собирался солировать, и проникновенным голосом конферансье на концерте возвестил: «Справка о погоде!» и действительно вдохновенным голосом поведал о погоде, бывшей с десятого по восемнадцатое марта в районе аэропорта Внуково, метеорологическая служба которого и предоставила справку. Как всякий подлинный творец, наш адвокат допускал при этом вольное обращение с текстом справки: «По вашему запросу сообщаем сведения о погоде в том районе, где произошло покушение на убийство Чубайса…».

Адвокат Першин справедливо возразил, что метеорологическая служба аэропорта Внуково, во-первых, не могла быть заранее осведомлена о покушении на Чубайса, когда собирала данные о погоде, во-вторых, она вряд ли бы вписала эту душещипательную фразу в сухую погодную сводку, предназначенную для пилотов и авиадиспетчеров.

«Читайте по тексту», — потребовала судья.

Пойманный на творческой интерпретации документа Шугаев продолжил декламировать: «10 марта. Ночь. Количество осадков 4 мм, температура воздуха — 8 градусов, влажность воздуха — 89 %, ветер северо-западный 5 метров в секунду…».

Все тем же голосом влюбленного трубадура Шугаев зачитал еще два письма из Министерства юстиции России, в которых сообщалось о только что признанных экстремистскими двух изданиях. Это книга Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию», которая, как убеждало следствие, явилась идеологическим основанием ненависти к Чубайсу, и статья Владимира Квачкова «Национальное восстание — да!» Адвокат поделился с присяжными радостной вестью, подоспевшей аккурат к вынесению вердикта: судебные решения о признании этих изданий экстремистскими были приняты вот только что, в марте и в мае 2010 года, причем по книге «Приговор убивающим Россию» — на далекой Камчатке, где, как выразился подсудимый Иван Миронов, «это стоило Чубайсу дешевле всего».

Но все же в творческом состязании на артистизм и выразительность «дополнений по делу» по степени воздействия на зал победил не Шугаев, а представитель потерпевшего Чубайса Леонид Гозман. Он и освежил, и взбодрил, и просветил, если кто еще чего не понял.

Гозман не блистал нарядом, как Шугаев, не изображал из себя античный монумент, как Каверин, Гозман негромким голосом, скромно сказал: «Господа присяжные, я хочу огласить документы о том, что было раньше там, где находится сейчас дача Чубайса. Это я говорю для того, чтобы опровергнуть утверждения защиты, что прежде на этом месте был детский садик РАО «ЕЭС». Справка администрации сельского поселения «поселок Жаворонки». Земельный участок 2,58 га, расположенный по адресу: пос. Жаворонки, улица Победы, на момент выделения его собственнику был свободен от объектов социального строительства и детских учреждений».

Гозман обвел глазами присяжных, но, не увидев должного эффекта от своей речи, вполголоса, доверительно, как матерый психотерапевт, добавил: «Вообще-то там была мусорная свалка. Участок принадлежит Вишневской Марии Давидовне. Здесь еще одна справка о принадлежности Марии Давидовне Вишневской еще одного земельного участка, в размере 0,9 га, там же в Жаворонках. А вот это свидетельство о браке М. Д. Вишневской и А. Б. Чубайса». Гозман взмахнул заверенной копией чубайсовских уз Гименея, в подтверждение того, что владелица трех с половиной гектаров бывшей мусорной свалки в центре элитного поселка Жаворонки — законная супруга главного энергетика и владелица всего, что нажито им непосильным трудом, чтобы не отняли.

Вот тут-то и достиг Гозман желанного эффекта. До зрителей дошло, наконец, что Чубайс, оказывается, радетель и благодетель всего жаворонковского народа, взял три с половиной гектара пустыря в центре элитной дачной местности, куда жители сносили и свозили ненужный хлам, куда ссыпали строительный мусор, пищевые, а, может, украдкой и ядерные отходы, а он, Чубайс, превратил эти брошенные, никому не нужные, обезображенные земли в цветущий рай! За что мы его только прихватизатором клеймим? Человек нашу землю украшает! Спасибо Гозману, — просветил! Только какое это имеет отношение к фактическим обстоятельствам дела? Неужели на самом деле ради одного — чтобы вконец измотанные присяжные, не выдержав глумления и издевательства над собой, хлопнули дверью на радость Чубайсу и его присным во главе с судьей Пантелеевой?

У ног поруганной фемиды (Заседание пятьдесят девятое)

Прения сторон — событие в судебных слушаниях ключевое. Открывает их государственный обвинитель речью, в которой сухие формулировки статей Уголовного кодекса обрастают плотью и наливаются кровью представленных в суде фактов. Прокурор Каверин давно ждал этого часа — звездного часа государственного обвинителя в громком уголовном процессе, за которым пристально следит общество. О таком счастливом билетике судьбы мечтает всякий прокурор, понимая, что этот мощный трамплин — старт к высотам карьеры. Но подобный трамплин не отличим ничем от любого другого, и для стремящегося взлететь с него как можно дальше, таит опасность неожиданных кульбитов и кувырков. Задача перед прокурором стояла «троякая» — одним угодить, других посадить, и, разумеется, себе не навредить, не вызвать недовольство зорко наблюдающих за процессом заказчиков.

Каверин начал речь оригинально, этакий прокурорский ремейк «Иронии судьбы или с легким паром»: «Каждый год 23 февраля мы с друзьями ходим в лес на шашлыки. Тон задает наш бывший командир Сан Саныч. Накануне он собрал нас и поставил задачу: мне досталась самая почетная миссия — купить и замариновать мясо. Это потому что у меня есть свои секреты его приготовления. Нашлась работа и для самого молодого из нас — Илюши. Его задачей было найти в лесу поляну. Праздник удался, все были довольны, и мясо ели все. И те, кто организовал пикник, и те, кто жарил мясо, и те, кто ничего не делал, а только сдал деньги. Правда, нашему командиру мясо досталось недостаточно прожаренное. Он назвал его имитацией, и предложил сделать это еще раз»…

Прокурор, выдержав эффектную паузу, обвел глазами внимавший ему зал: «Я рассказал вам, что такое организованная группа, потому что нашим подсудимым предъявлено обвинение именно в составе организованной группы. Это обвинение в убийстве общеопасным способом, в покушении на жизнь государственного и общественного деятеля, в изготовлении, приобретении, хранении оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ, изготовлении взрывного устройства, повреждении чужого имущества».

Зал сосредоточенно переваривал прокурорскую притчу про 23 февраля, не очень понимая, что она означает: может быть, что всякая компания, отправляющаяся на шашлыки, сразу подпадает под ОПГ, а может, это просто такая аллегория, и поедание мяса группой друзей намекает на людоедские склонности подсудимых, намеревавшихся сожрать Чубайса, вытащив его из подбитого броневика?..

Довольный произведенным эффектом, прокурор вплотную подошел к делу: «Уважаемые присяжные заседатели! Вам представлены все доказательства, которые имеются в деле. Ваша задача — эти доказательства проанализировать. Я же постараюсь помочь вам в этом анализе. Главным здесь является вопрос события преступления, то есть факт совершения деяния. Вы должны ответить на вопросы: был или не был подрыв на Митькинском шоссе?; было или нет приобретено оружие, два взрывателя УДЗ и электродетонатор?; были ли приобретены взрывчатые вещества и изготовлено взрывное устройство?; были ли произведены выстрелы?; были ли машины БМВ и Мицубиси в результате подрыва и обстрела повреждены? Все это очевидно».

Сделав особый нажим на том, что положительные ответы на данные вопросы должны быть «очевидны» присяжным, прокурор вдруг повел себя совершенно не по-прокурорски¸ вместо перечисления сухих доказанных фактов он, размахивая руками и крутя головой, начал бередить воображение присутствующих: «Представим картину на Митькинском шоссе. Вот оно — ровное, как стрела, никаких поворотов, никаких препятствий, никаких затруднений движения. Вон там, — прокурор махнул рукой в сторону судейского кресла, — Минское шоссе. Вон там, — он ткнул пальцем в замерший зрительный зал, — поселок Жаворонки. Над вами, уважаемые присяжные, — прокурор провел рукой над головами членов коллегии, — линия электропередач. Представьте себе все это мысленно!»

Мы все во главе с судьей вслед за прокурором унеслись мыслями на Митькинское шоссе. «Какие доказательства подтверждают факт преступления? Что мы увидели на Митькинском шоссе? Это воронка. По протоколу установили ее размеры: глубина 60 сантиметров. Много это или мало, — значения не имеет, воронка подтверждает сам факт взрыва. На дороге разбросаны детали автомашин, гвозди, болты, гайки. Магазин, который был оставлен на месте преступления, он был заряжен бронебойно-зажигательными пулями, — предполагалось вести огонь по бронированной автомашине. Некоторые свидетели выражали недоумение: почему был оставлен магазин с патронами. Но там были оставлены и другие вещи: коврики, аккумулятор, провод. По всей видимости, когда подсудимые покидали место преступления, а я напомню, что процесс пошел не по запланированному сценарию, — то подсудимые понимали, что их обязательно вычислят и задержат. Поэтому они забрали с собой самое главное — автоматы».

Прокурор перевел дух, на миг возвратившись в судебный зал, обвел мечтательным взором коллегию, и снова отправился путешествовать во времени, увлекая за собой всех присутствующих: «Мы с вами прослушали показания потерпевших. Здесь можно долго рассказывать о том, почему потерпевший Хлебников не посмотрел двигатель, почему Моргунов не применил пистолет, почему Клочков полез в машину через заднюю дверь… Вы поймите, что подрыв и обстрел серьезно сказались на психике потерпевших, они вели себя неадекватно в результате потрясения».

Чтобы не рассеивать всеобщее внимание, прокурор ринулся в острую полемику с защитой: «Подсудимые говорят, что это была имитация покушения. Попробую это оспорить. Есть понятие — имитатор ядерного взрыва. Это облако в виде ядерного гриба без поражающих факторов — ударной волны, излучения и прочего. А что в нашем случае? Имела ли место ударная волна? Вспомните, что Чубайс, Дорожкин, Крыченко говорят, как многотонную их машину приподняло и бросило к центру дороги. Вспомните показания брата Вербицкого: машину раздуло, крыша встала домиком. Таким образом, подрыв был реальным, в действие было приведено реальное взрывное устройство».

Прокурор продолжал наращивать градус страха, наводя ужас на слушателей: «Эксперт Сапожников оценил мощность взрывного устройства от 3,4 до 11,5 кг тротила. Это достаточно большой по мощности взрыв. Люди, которые могли располагаться на расстоянии 20 метров, могли получить баротравмы, не совместимые с жизнью. А почему потерпевшие не получили таких повреждений? Они находились защищенными корпусами автомобилей».

Застращенные прокурором слушатели не сразу и сообразили, что помимо потерпевших, счастливо укрывшихся за корпусами автомобилей, в лесу у шоссе находились некие нападавшие, у которых ведь никакой защиты — маскхалаты одни. Почему же они не катались по лесу, стиснув кровоточащие уши? Ни одного трупа в лесу, ни одного кровавого следа. Но подумать об этом никто не успел, ибо речь прокурора стремниной несла всех дальше: «Еще один довод подсудимых в пользу имитации, что взрывное устройство располагалось ниже полотна дороги. Это блеф. Никакой траншеи, никакого рва у дороги нет. Высота снежного бруствера на обочине достигала 70 сантиметров и, по заключению экспертов, взрывное устройство не контактировало с почвой, оно было установлено в снегу».

Зрители, помаленьку возвращаясь с воображаемого Митькинского шоссе в зал суда, вспоминали обратное на представленных суду фотографиях, что полотно дороги было от места взрыва на возвышении, однако прокурор не давал сосредоточиться: «Но даже если предположить, что все происшедшее было имитацией, есть ряд вопросов, которые вызывают сомнения в этом. Первое. Для чего было комплектовать взрывное устройство поражающими элементами? Тогда было бы исключено поражение автомашин осколочными элементами. Второе. Для чего было придавать направленность взрыву в сторону шоссе? Сзади взрывного устройства было три сосны, они же не были повреждены. Третье. Если это была имитация, с какой целью на месте происшествия присутствовали автоматы? Ну, взорви! Громко хлопнуло и все! Для чего нападавшие были вооружены боевыми патронами? Ну и стреляли бы холостыми. Звук тот же. Четвертое. Если все это придумал и осуществил Чубайс и его Служба безопасности, то возникает вопрос: а не самоубийцы ли они? Вспомните, кто проходил военную службу, вас всех учили: не направляйте оружие в сторону человека, может выстрелить! Наконец, сторона защиты заронила сомнения, что автомобиль БМВ был обстрелян не на Митькинском шоссе. Ну, давайте предположим, что этот обстрел был в гараже. Тогда и подрыв был тоже в гараже. А этого быть не может!»

Победным взором обведя присяжных заседателей, прокурор, убежденный в неоспоримости этих доводов, чуть полюбовавшись собой, но ровно настолько, чтоб не возгордиться раньше времени, перешел к следующему этапу многоцелевой речи. Заранее предвкушая восторг зрителей от своей придумки, он начал издалека: «Мицубиси и БМВ были обстреляны идентичным образом. Чтобы полнее представить эту картину, у меня есть необходимое…».

Прокурор торжественно выставил на парапет, отделяющий присяжных заседателей от остальных участников процесса, несколько разноцветных новеньких автомобильчиков: «Вот это Вербицкий, это Мицубиси, а это Чубайс. Вот в этом месте находится засада, — тычет прокурор пальцем в парапет, — вот он угол в 60 градусов, обстрел прекращается, когда угол достигает 100 градусов».

Полюбовавшись живописной картинкой на парапете, прокурор приступил к самой важной части своей речи: «Уважаемые присяжные заседатели, вы должны будете ответить на вопрос о причастности подсудимых Квачкова, Яшина, Найденова, Миронова к этому преступлению. Каждое преступление имеет ряд стадий — подготовка, совершение преступления, сокрытие деяния. Зачастую вопрос о вине лица можно решить, даже не будучи очевидцем преступления. Достаточно проанализировать представленные факты. Поскольку признательных показаний у нас нет, очевидцев, что Квачков, Яшин, Найденов, Миронов совершили преступление, тоже нет, давайте анализировать другие факты. Никто из подсудимых не отрицает, что между ними были прочные связи. Кажется, что в том плохого? Но дело в том, что все эти люди имели единую платформу, и эта платформа имеется в книге Б. С. Миронова «Приговор убивающим Россию», которую нашли и в машине Квачкова, и в квартире его сына. Конечно, лозунг «Бей жидов — спасай Россию!»…

Подсудимый Иван Миронов протестует: «Ваша честь, лозунг «Бей жидов — спасай Россию!» ни в книге Б. С. Миронова «Приговор убивающим Россию», ни в уголовном деле не содержится, пусть прокурор не искажает материалы дела».

Судья лениво и бездумно отмахивается от подсудимого: «Суд не находит оснований к прерыванию прокурора. Он не ссылался на конкретные факты. Он высказывает свое мнение».

«А, так это был собственный призыв прокурора, его мнение о том, как надо спасать Россию», — доходит до Миронова.

Прокурор вовсе не желает, чтобы ему вменяли подобные призывы: «Лозунг, который я привел, действительно не относится к книге Б. С. Миронова. Я просто привел его как исторический факт».

Он заглядывает в бумаги, нехотя расставаясь с целым абзацем, посвященным «жидам» и России: «Цель этой группы — ликвидация Чубайса, об этом свидетельствует прекращение общения между подсудимыми сразу после 17 марта. Кстати, и в Жаворонках подсудимые прекратили появляться, и на даче Квачкова тоже с тех пор не были».

Прокурор не скрывает гордости от своей блестящей дедукции вкупе с индукцией, он просто лучится от бесспорной логики своих умозаключений, хотя, кажется, он единственный в зале, кто не понимает, с кем и как поддерживать общение, если один арестован, другой пропал, и как можно посещать дачу Квачкова, если ее хозяин арестован, и что им делать на рынке в Жаворонках, где продукты и лопаты покупались именно для дачных нужд…

Прокурор продолжает выкладывать доказательства, как каменщик кирпичную кладку: «Чем еще подтверждается факт подготовки подсудимыми самого преступления? Фактом фиксации их телефонных переговоров из Жаворонков. Кроме того, то, что подсудимые вели наблюдение за машиной Чубайса, подтверждается записями, обнаруженными на квартире Александра Квачкова. Наблюдение вели 2 декабря 2004 года, 17 января 2005 года. Тут возник вопрос, почему другие машины попали в этот список? Потому что подсудимые не знали, на чем передвигался Чубайс».

Но в зале прекрасно помнят, какие именно другие машины значились в том многочисленном списке: старые «Жигули», ветхая Ауди, изрядно потрепанный красный БМВ… Предположить, что на этих машинах «передвигается Чубайс», мог только прокурор с его богатым воображением.

«Еще одним доказательством подготовки подсудимых к преступлению, — клал прокурор кирпич на кирпич, — являются показания Моргунова, Клочкова, Хлебникова о том, что они 10 марта видели в Жаворонках группу молодых людей, среди которых был один мужчина около пятидесяти лет, который что-то энергично говорил остальным. По показаниям потерпевшего Клочкова, этот мужчина сильно напоминал подсудимого Квачкова, правда, Клочков его не опознал. Но Квачков и сам не отрицает того, что находился в Жаворонках. Наравне с Квачковым там находились Миронов, Яшин и Александр Квачков. Это означает, что подсудимые выехали на рекогносцировку. Подсудимые пытались объяснить, что они покупали мясо, лопаты. В конце весны — лопаты! Спрашивается — зачем? Снег вокруг лежек был отброшен. Вручную или с помощью лопат? А когда закладывали взрывное устройство, вручную снег разгребали или с помощью лопат?»

Риторические вопросы, сыпавшиеся из Каверина, должны были наводить на мысль, что лопаты подсудимым нужны были для одного — закапывать взрывное устройство и расчищать себе лежки для комфортного пребывания в утреннем мартовском лесу, отнюдь не в конце, а в самом начале весны. Кто-то в зале не выдержал и прыснул, представив спецназовцев, машущих в ночи дворницкими лопатами на обочине Митькинского шоссе, разгребая снег для установки бомбы. Но прокурор продолжал строить вавилонскую башню доказательств: «Примечательно и обнаружение в машине трех кассовых чеков с бензоколонки. На одном из них схема. В ней очень легко угадывается место пересечения Минского и Митькинского шоссе и кружок — место подрыва. И слова на чеке — «5 чел» — это пять человек. Ковриков было шесть, один на месте преступления свернут в рулон, то есть один человек не пришел, — вот и «5 чел».

Башня у прокурора получалась стоящей на голове: кассовый чек с планом битвы, оказывается, был начертан после военной компании. Ибо лежаков было шесть, один человек не пришел, и, проводя разбор полетов, кто-то из злоумышленников изобразил все, что было, в виде отчета следственным органам.

Прокурор снова потянул слушателей за собой на Митькинское шоссе: «А теперь давайте попробуем восстановить обстановку утром 17 марта 2005 года. Потерпевшие Клочков и Моргунов сказали, что когда они вышли из Мицубиси к месту подрыва, то заметили двух человек, одетых в камуфляжную форму черного-серого-белого цвета, ну, милицейский окрас. Один из них присел на одну ногу и произвел несколько выстрелов. Что в это время происходит на Минском шоссе? Там стоит автомобиль СААБ, в нем находится Квачков. Когда к нему подбежали эти двое и сообщили, что не получилось, что в это время видит Квачков? Милицейский автомобиль с мигалкой, это едет майор Иванов. Квачков, естественно, понимает, что этот автомобиль едет за ним. Этим объясняется его нервозность, с какой он трогается с места. А пассажиры в это время запрыгивают в автомобиль. Эти показания согласуются с временем прохождения автомашины СААБ по системе «Поток». Таким образом, делаю вывод: лица, которых Квачков поджидал в своей автомашине, были Саша Квачков, а другой был Найденов, поскольку в автомашине СААБ была найдена кепка с волосами Найденова».

Зал замер. Стало не до смеха. Подсудимого Найденова только что обвинили в покушении на Чубайса только за то, что в машине Квачкова была обнаружена «кепка с волосами Найденова». Но ведь все не так! Вывод той экспертизы, что эти волосы «могли происходить от Найденова». И за это «могли» человеку корячится пожизненное?! А прокурор, как вольный каменщик, строил то, что ему в голову взбредет, для него ни ГОСТов, ни ОСТов, ни Законов: «Что подсудимые противопоставили доказательствам обвинения? Они пытались опорочить доказательства, что незаконно. Они пытались посеять ненависть к потерпевшим. Подсудимые Яшин, Найденов и Миронов заявили о своем алиби».

Алиби подсудимых возмутило прокурора Каверина до глубины души. Все так красиво выстроено, а тут являются какие-то люди, и говорят, что видели подсудимых не на Митькинском шоссе, где их никто не видел, а совсем в другом месте. Возмущение настолько захлестнуло душу прокурора, что не выдержала прокурорская душа переполнивших ее сомнений в правдивости свидетелей защиты: «И вообще, когда я прослушал показания свидетелей защиты, вспомнилось мне…». И тут душа прокурора прорвалась наружу, заполнив судебный зал хоть и жидковатым тенорком и пусть не вполне мелодичными звуками, но таким щемящим сердце искренним куплетом: «Я сегодня до зари встану, по широкому пройду полю…». И без того обомлевшие и обалдевшие от жары судья и потерпевшие, да и весь зрительный зал сочли все это за температурный мираж, и только защита разразилась дружными аплодисментами. Прокурор, напрягая без того уже натянутые до предела голосовые связки, перекрыл овации и допел то, ради чего затеял весь концерт, дабы силой искусства опорочить всех свидетелей сразу: «Все, что было не со мной, помню».

«Когда свидетелей спросили, — продолжал воспаривший на воздухах прокурор, — как вы запомнили 17 марта, они в ответ: в этот день было покушение на Чубайса! Уважаемые присяжные заседатели, вот если вас спросить, что вы делали 17 марта 2005 года, вспомните — пять баллов! Ну, как это можно вспомнить?! А тут свидетели приходят и говорят: прекрасно помню, это же Чубайс!»

Тут прокурор подошел к распределению ролей между подсудимыми, о чем прежде за все десять месяцев суда никто никогда не говорил: «Я не принимал участия в расследовании данного дела, но я убежден, что преступление совершили именно эти подсудимые. При описании преступления конкретно не указано, кто какую роль выполнял при его совершении. Это, в общем-то, при организованной группе особого значения не имеет — юридического значения. Хотя из материалов дела понятно, в чем виноват Квачков — в том, что подготовил это преступление. Кнопку привода в действие взрывного устройства нажимал Найденов, автоматами были вооружены те два человека, которые имеют опыт огневой подготовки — это Яшин и Саша Квачков, правда, Саша Квачков — стрелок никудышный, Саша Квачков все зачеты по огневой подготовке сдавал всегда за деньги, потому и не попал. Я уверен, что 17 марта и для Миронова нашлась работа. В том, что он закладывал взрывное устройство, у меня лично сомнений нет, поскольку его телефон единственный из всех работал на месте подрыва именно в нижней части Митькинского шоссе и зафиксирован базовыми станциями. Но и 17 марта для него работа нашлась. Пара рук, тем более не самых нежных, достаточно крепких рук — она пригодилась. Припомните, сколько имущества пришлось перенести подсудимым на место подрыва: это оружие, два автомата, это коврики, это аккумулятор, взрывное устройство, ну и так далее. Понятно, все это надо перенести и лишняя пара рук, повторяю, не помешает».

Прокурор прекратил постройку пирамиды или расстрельной стенки, трудно сейчас сказать, что он планировал построить. Слово перешло к его младшей коллеге. Прокурор Колоскова вышла к трибуне, разложила бумаги: обвинение Колоскова строила на детализации телефонных звонков. Юная обвинительница начала с философского: «Коллеги! Время не стоит на месте, и технический прогресс тоже движется вперед. Сотовая связь сегодня позволяет установить то, о чем молчат подсудимые. Цифры — вещь упрямая. Вот Квачков говорит, что его дача была необжитой, но и в октябре, и в ноябре его телефон фиксируется в Петелино рядом с дачей. Вот Квачков говорит, что приехал на дачу 12 февраля. Тогда возникает вопрос: что делал Яшин в Петелино 11 февраля? Квачков на этот вопрос ответить либо не может, либо не хочет. Пусть выбирает, что для него хуже. Вообще о телефонных переговорах Яшина и Квачкова можно сказать стихами «Он с именем этим ложится, он с именем этим встает». Удивительно, что эти люди могут обсуждать в течение одной или полутора минут? И становится очевидным, что их связывают не только родственные отношения!»

Юная прокурорша порылась в бумажках: «Вспомните, Квачкову был задан вопрос об улице Василия Петушкова и Походном проезде. Из детализации следует, что Яшин начинал и заканчивал свои дни в зоне базовой станции на улице Василия Петушкова. Какое это имеет значение? А вот какое: Яшин с женой около восьми месяцев вместе не жили! Это подтверждает детализация телефонных переговоров». Колоскова успешно продвигалась все дальше в лес, ближе к Чубайсу, к Жаворонкам, к Митькинскому шоссе: «Что касается телефонных переговоров Миронова, то память подсудимого-историка обладает избирательностью. Он категорически не помнит содержание своих разговоров с Яшиным и Александром Квачковым. Миронов утверждает, что с Александром вел разговоры за жизнь, только из детализации их звонков, которые очень коротки, ясно, что они решали конкретные вопросы и за машиной Чубайса они следили. Например, Александр Квачков 24 февраля находился более часа на проспекте Вернадского и созванивался со своим отцом! А где находится подсудимый Миронов 3 марта? Подсудимый Миронов в 9 часов находится на проспекте Вернадского. И случайно ли Яшин в этот день созванивался с Мироновым? Исходя из детализации, возникает вопрос: а что делал Миронов до обеда в Жаворонках 6 марта? Несмотря на то, что гастарбайтеры сидели и ждали отправки на работу, Миронов решил 10 марта договориться с ними о поклейке обоев. Спрашивается, а почему Миронов не договорился о поклейке обоев 6 марта? И зачем 10 марта в Жаворонки приехал Яшин, если Миронов там уже был, он сам мог отвезти гастарбайтеров на дачу чистить снег. Зачем все это подсудимым? Затем, чтобы найти хоть какое-то объяснение своим звонкам…».

Милейшая девушка, поблескивая стеклышками, до боли напоминавшими бериевские очечки, ловко, как карты пасьянса, раскладывала детализацию телефонных звонков подсудимых, за них решая, что они делали в то или иное время в тех или иных местах, о чем разговаривали друг с другом, какие «решали вопросы». Казалось, что она вездесущей тенью проскользила за ними во все закоулки их жизни, и теперь выворачивала жизнь подсудимых наизнанку, комментируя в пользу покушения на Чубайса любое передвижение, зафиксированное телефонными базовыми станциями. Хотелось выбраться из этого затхлого воздуха, немедленно отключить и выбросить собственный телефон, который, оказывается, способен порождать столь ужасные фантасмагории, чреватые пожизненными сроками.

О, эти речи обвинителей! Сколько в них пафоса, обличения и грозы. И как ничтожны доказательства виновности подсудимых. Но, несмотря ни на что, обвинительница Колоскова воззвала, завершая свои премудрые гадания, к присяжным заседателям: «Я с уважением отнесусь к любому решению, которое вы примете. Но это может быть только решение о виновности. Я прошу вас ответить ДА о виновности подсудимых».

Опустим над этим тяжелым зрелищем занавес, ибо наблюдать прокурорское бесчестие нет ни сил, ни даже гнева. Остается лишь жалеть поруганную Фемиду.

Адвокат чУбайса заявил, что вина подсудимых доказательств не требует (Заседание шестидесятое)

Интереснейшее зрелище — прения сторон! не даром созвучных понятиям «переть», «напирать». Как упорно и наступательно прет обвинение на подсудимых, как яростно напирает оно на сторону защиты, и о, искусство словословия! не имея ни малейших доказательств вины подсудимых, обвинение прет на защиту, как перли немецкие псы-рыцари с пиками и копьями в конном строю на пешее крестьянское войско с дубинами.

Очередной день прений начал своей речью адвокат Чубайса Андрей Шугаев, крупногабаритный толстяк, вышедший к трибуне с большой бутылкой запотевшего «пепси-лайта», чем напомнил присутствующим лакомку Карлсона, но только огромных размеров и непривычно сердитого: «Сегодня в нашу жизнь входит такое понятие как экстремизм. Особенно опасны пропаганда расового превосходства, насилия, организации беспорядков. Этот экстремизм сходен с экстремизмом, который был в Германии. Экстремисты отводят себе роль судей, прокуроров и исполнителей приговоров одновременно. За этим стоят реальные кровь, смерть, физические и нравственные страдания». Адвокат шумно вздохнул, посчитав экстремизм подсудимых доказанным, и двинулся обвинять дальше: «Кто же те преступники, которые готовили покушение на Чубайса? Я понимаю ваше разочарование: вы ждали, что обвинение представит реальных очевидцев, которые видели подсудимых на месте преступления. Увы, таких свидетелей не оказалось. Но остались улики, они косвенно указывают на Квачкова, Яшина, Найденова, Миронова. То, что очевидцев не оказалось, свидетельствует о том, что преступление было очень тщательно подготовлено и реализовано. Ведь мы с вами имеем дело со специалистами очень высокого класса. Давайте освежим в памяти автомобиль БМВ. Некоторые следы от пуль пришлись как раз в зазоры между корпусом и стойкой автомашины. Помните, потерпевший Крыченко сказал: стойка задержала бронебойную пулю в одном миллиметре от его виска! Наверное, мы с большой точностью не ответим на вопрос: кто лежал в засаде, кто привел в действие взрывное устройство, кто нажимал на спусковой крючок. Зато мы с уверенностью можем ответить на другой вопрос: все это совершила экстремистская группа Квачкова, Яшина, Найденова, и Ивана Миронова. Если эта группа собралась, совершенно не важно, кто в ней в каком качестве будет участвовать».

Полагая, что вина подсудимых благодаря этим его словам бесспорна, Шугаев вознамерился обсудить мотивы и цели преступления: «Чубайс не единственный их враг. В данном ряду В. В. Путин и огромное количество российских бизнесменов, среди которых есть и русские — Потанин, Батурина, Мордашов. Остается догадываться, кто в этом списке после Чубайса будет дальше, ведь все эти бизнесмены составляют, с их точки зрения, преступный режим. Подобные преступные планы возникли не сразу и не случайно. Квачков избрал себе идеолога. Это Борис Миронов, которого можно сравнить с Розенбергом. Он не скрывает своей ненависти и к коммунистам, и к демократам, и к людям русской национальности…».

Не выдерживает Иван Миронов: «Ваша честь, книга Б. С. Миронова в суде не оглашалась. Адвокат Шугаев здесь может говорить о ней все, что ему угодно, и присяжные не будут знать, что все это ложь».

Судья Пантелеева: «Суд предупреждает подсудимого Миронова о некорректном поведении в суде».

Шугаев: «Хочу напомнить, кому одновременно не нравились евреи, коммунисты и славяне, — это национал-социалисты. Именно под влиянием Бориса Миронова Квачков пошел на создание экстремистской организации, чтобы посеять смуту в стране. Соучастников искать долго не пришлось. Не пожалел Квачков и своего сына, и привлек сына Миронова. Одни родители хотят, чтобы дети приносили пользу государству, а другие отправляют их на плаху. Квачков-младший шестой год в бегах, а Иван Миронов два года провел в тюрьме!»

Возникло ощущение, что тяжелая крокодилова слеза скатилась по щеке толстяка. А Шугаев все шире разворачивал панораму преступления: «Материалы дела доказывают, что Квачков использовал дачу, квартиру и личный гараж как базу экстремистов. На его даче собиралась адская машинка, там были сосредоточены основные силы экстремистов. Накануне 17 марта преступники заложили бомбу…».

Адвокат Чубайса жадно глотнул «пепси»: «Вот, уважаемые присяжные заседатели, доказательства того, что Квачков, Яшин, Найденов и Миронов совершили покушение на Чубайса и должны понести заслуженное наказание. Я очень надеюсь, что некие социально-правовые данные о личности Чубайса, в общем абсолютно правомерные, они не перевесят в вас, не затмят в вас те доказательства, которые представлены стороной обвинения. Сегодня вы решите не только судьбу Квачкова, Яшина, Найденова и Миронова, сегодня вы решите судьбу всей России, ибо экстремизму должен быть поставлен надежный правовой заслон».

Интересную тактику избрала сторона обвинения. Не от хорошей жизни прокурор Каверин, выступивший первым в прениях, ударился в притчи, сольное пение и фокусы с машинками, разве что только в пляс не пустился, дабы заполнить пустоту доказательной базы. Теперь же все его однополчане по чубайсовскому окопу со значительным видом ссылаются на выступление прокурора, мол, он так много всего сказал, что нет никакой необходимости это все повторять, и так, мол, перебор доказательств. Вот и потерпевшие, до которых дошел черед, особо утруждать себя не стали. А поскольку главный потерпевший Чубайс в связи с ужасающей московской жарой отбыл в командировку в прохладные заграничные кущи, первым к микрофону вышел охранник Чубайса Крыченко, ехавший 17 марта вместе с ним в броневике: «Я не буду повторять все аргументы обвинения, они очевидны. Мы пять с половиной лет сидим и ждем, когда свершится правосудие. Мы просим вас поддержать обвинение по всем пунктам. Мы надеемся, что рано или поздно это прекратится. И вы поможете нам в этом! Спасибо».

Крыченко сменил потерпевший Дорожкин, водитель БМВ, маленький и толстенький: «Шестой год я хожу в это здание. Я уже устал, я не могу уже больше, честно! Вина доказана обвиняемых, прошу принять самые строжайшие меры!»

Без лишних предисловий приступил к опровержению имитации покушения потерпевший Клочков, охранник из машины сопровождения: «Нас выставляют, как будто мы сами это придумали. Мы этому не обучались. Мы не знаем, как собирать взрывное устройство. Да, я испугался, мой ребенок мог остаться без отца. Считаю, что подсудимые должны быть наказаны».

И водитель Мицубиси Хлебников особо не мудрствовал: «Доказательств на всех хватает, в том числе бывшие схроны. Какой полковник допустит у себя в гараже схрон? Пусть пистолет не на нем, он у него в гараже. Нормальный человек не поверит, что такой боевой и бравый полковник допускает у себя такие схроны оружия. Мне кажется, все доказано, все очевидно. Прошу вас поддержать обвинение».

Последний из потерпевших — охранник Моргунов: «Много вопросов задавалось о том, почему я не открыл огонь. Я не обучен войне. Мы живем в мирное время. Мы не ожидали этого. Считаю, что вина подсудимых полностью доказана. Спасибо за внимание».

Удивляла в речах потерпевших даже не жестокость к подсудимым, которых ни один из них не видел на месте происшествия, где не пролилось ни одной капли крови и не пострадал ни один человек, но все они, как один, требовали от присяжных поддержать обвинение, то есть, впаять подсудимым от двенадцати лет до пожизненного. Поражала их одинаковая нервность и даже истерика, и это было весьма странно наблюдать у взрослых мужчин, профессиональных военных, офицеров ФСО и ФСБ через пять с лишним лет после так напугавших их событий. Будто кто-то отрепетировал их однообразные речи и велел вести себя именно так, чтобы создать убедительные образы пострадавших и доселе страдающих людей.

Лишь один Игорь Вербицкий, тоже потерпевший, но сторонний для Чубайса человек, оказавшийся ближе всех к эпицентру взрыва, единственный реально пострадавший, — под взрыв попала его личная машина, — не явился для произнесения обвинительных речей с требованием сурово наказать подсудимых. Наверное, потому, что ему никто не мог этого приказать, и он, в отличие от чубайсовской челяди, не был заинтересован в опровержении имитации покушения на Чубайса.

Сторона обвинения завершила свои речи. Слово — защите.

Театр Чубайса на подмостках Митькинского шоссе (Заседание шестьдесят первое)

Подсудимый Александр Найденов подошел к трибуне с объемистой пачкой бумаг. Готовился, похоже, тщательно. Еще бы, мы ведь уже слышали, что за перспективы нарисовала и ему, и остальным обвиняемым прокуратура с адвокатами Чубайса — вплоть до пожизненного заключения. Так что речи подсудимых — это борьба за жизнь в прямом, в буквальном смысле слова.

Рослый, сильный Найденов по-доброму приветливо улыбнулся: «Из показаний Хлебникова, Клочкова, Моргунова установлено, что 17 марта 2005 года они наблюдали двух нападавших с расстояния 20–25 метров, когда нападавшие открыли по ним огонь на «уничтожение». Я не являюсь очевидцем тех событий, я, как и вы, уважаемые присяжные заседатели, могу представить себе происходящие события, руководствуясь только материалами дела и показаниями свидетелей. Как человек военный, хотел бы в первую очередь обратить ваше внимание на те 20–25 метров, расстояние, с которого потерпевшие наблюдали нападавших. Промахнуться с подобного близкого расстояния сразу двум стрелкам из автоматов невозможно!

Теперь о том, где находились нападавшие. Согласно протоколу осмотра, по обочине Митькинского шоссе, вдоль проезжей части, снежные отвалы высотой 70 сантиметров, шириной полтора метра. Сама проезжая часть выше уровня прилегающей местности и лесного массива. Из-за этого нападавшие не могли видеть нижнюю часть корпуса автомобиля, а, возможно, и большую его часть, и уж точно человека видели лишь по пояс. В этой связи возникает вопрос: каким образом нападавшие визуально идентифицировали автомобиль «Мицубиси-Ланцер» как автомобиль сопровождения Чубайса, если номерной знак и нижняя часть корпуса Мицубиси не могли быть видны нападавшим? Ведь из показаний потерпевших видно, что Мицубиси никакими визуальными признаками не отличался от других автомобилей и ничем не выделялся среди автомобильного многообразия, которое двигалось в тот день по Митькинскому шоссе. Получается, или стрельбы не было вообще, что подтверждается показаниями очевидцев из «Газели» и «Ниссан», или стрельба все же была, но уже после того, как Мицубиси остановился на обочине.

Итак, утром 17 марта 2005 года примерно в 9 часов 16 минут БМВ едет по Митькинскому шоссе. В момент взрыва совершает обгон автомобиля ВАЗ и уезжает с места происшествия. Согласно документам, поступившим на экспертизу, машина Чубайса имела осколочные повреждения на лобовой, передней части и на заднем стекле. Но если корпус броневика иссечен осколками с противоположных сторон, то, или взрывных устройств должно быть как минимум два, или с экспертизой что-то не то».

Судья Пантелеева, все это время сидевшая довольно смирно, насторожилась при словах Найденова «что-то не то», как лиса, стерегущая курятник. Но сдержала свой охотничий порыв.

Найденов наступал на обвинение не торопясь, уверенно и обстоятельно: «Из показаний свидетеля Вербицкого БМВ, при той скорости движения, которую он имел при обгоне автомашины ВАЗ, на момент стрельбы должен был быть уже в районе Минского шоссе. Кроме того, по заключению экспертизы: пулевые повреждения автомобиля БМВ образовались от выстрелов под углом 60 — 100 градусов. Мало того, что такой угол наклона для стрелявших из лесного массива просто невозможен в силу имеющегося там природного рельефа, расположения дороги, густоты леса, но возникает еще один вопрос: как в таких обстоятельствах у автомашины ВАЗ, по сути, почти полностью закрывшей БМВ в момент обгона, нет ни одного осколочного, ни одного пулевого повреждения, только деформация корпуса от взрывной волны. Несравнимы так же повреждения автомашин в денежном эквиваленте. По показаниям потерпевшего Вербицкого ущерб «девятки» размере 55 тысяч рублей, затраты на ремонт автомобиля Чубайса — шесть миллионов сто двадцать семь тысяч двести семьдесят четыре рубля 44 копейки».

Найденов двигался дальше, как трактор по бездорожью: «Возвращаясь к знаменитому повреждению на капоте БМВ, я, как военный, которому преподавали баллистику, могу утверждать, что при движении автомобиля такой пулевой трассы, такого расположения пулевых отверстий на автомобиле быть не может! Следы пяти пуль расположены строго «по линейке». Расстояние между ними не превышает 20–30 см. Этих двух обстоятельств достаточно для утверждения, что по БМВ стреляли в другом месте и в другое время».

Прокурор беспокойно заворочался, как растревоженный барсук в норе. Судья уловила его недовольство: «Подсудимый Найденов, Вы искажаете материалы дела. Все эксперты утверждали, что данные повреждения не относятся к пулевым».

Судья, как бы мягче выразиться, глаголет неправду, ибо эксперт-баллистик Степанова ровную стежку из дырок на капоте оценила на суде именно как пулевые отверстия. Найденов вежливо выслушивает судейскую сказку и снова уверенно вперед: «Из материалов дела следует, что автомобиль БМВ двигался по Митькинскому шоссе со скоростью 60–70 км в час, т. е. 20 метров в секунду. Промежуток между выстрелами 0,1 сек. За это время машина проезжает 2 метра. Именно такое минимальное расстояние должно быть между следами от пуль, если стрельба велась по движущейся автомашине. Подчеркиваю: МИНИМАЛЬНОЕ расстояние между следами пуль должно составлять МЕТРЫ, а не сантиметры».

Судья вновь встраивает в мощный рокот Найденова свою пронзительную поперечину: «Найденов, Вы предупреждаетесь об искажении материалов дела!»

Сознавая свою правоту, Найденов невозмутимо прет, как танк на хлипкий сарай: «Свидетель Вербицкий утверждал, что видел, как из леса вышли люди и, сев в машину «Мицубиси Ланцер», уехали с места обстрела в сторону Минского шоссе, а вернулась автомашина «Мицубиси Лансер» обратно на место происшествия уже с одним водителем. То есть, выйдя из леса со стороны обстрела, люди сели в машину тех, кого обстреливали, и покинули место происшествия. Свидетель Иванов, гаишник, также указывал на то, что видел автомашину «Мицубиси Ланцер», за рулем которой находился, вероятно, Моргунов, а на пассажирском сиденье сидел кто-то. Обратно на место происшествия автомобиль «Мицубиси Ланцер» вернулся уже с одним Моргуновым».

Судья смотрит на прокурора, покрывающегося мертвецки бледными пятнами, кидается ему на выручку: «Свидетели Вербицкий и Иванов не давали показаний о том, что Моргунов кого-то вывозил с места происшествия!»

В зале немало тех, кто своими ушами слышал показания Вербицкого и Иванова о вывозе неизвестных людей Моргуновым, они начинают возмущенно шушукаться, но яростный рык судьи в сторону зрительских скамеек останавливает ропот.

Найденов не спорит, идет дальше: «В общей сложности автоматчики сделали 27 выстрелов. Это установлено следствием по количеству гильз. В наружном корпусе БМВ — 8 пулевых повреждений, в корпусе автомобиля «Мицубиси Ланцер» — 6. Итого: 14. Спрашивается, где еще 13 пуль, если, согласно протоколу осмотра места происшествия, в стволах деревьев, расположенных на траектории стрельбы, повреждений от пуль не обнаружено? Как усматривается из протокола осмотра, углы вхождения пуль в «Мицубиси Ланцер» тупые от практически перпендикулярно входящих пулевых трасс. По характеру повреждений ясно, что находившиеся в салоне в момент обстрела люди должны были пострадать с вероятностью в сто процентов. Возникает вопрос, где в момент так называемого обстрела действительно находился экипаж Мицубиси и чем он был занят?»

Экипаж «Мицубиси Ланцер» в этот момент в полном составе сидит прямо перед Найденовым, ерзает на стульях, ежится, вытирает пот, нервничает. Адвокат Шугаев пробует науськать их на возражения Найденову, но охранники только вжимают головы в плечи.

Найденов продолжает утюжить их прежние показания: «Но если стрельба действительно имела место, почему сотрудники ЧОП, имея при себе оружие, никак не оборонялись? Неясно, каким образом заглохшая автомашина «Мицубиси Ланцер» чудесным образом завелась и уехала, по словам Моргунова, якобы до поста ГАИ, но никакого поста ГАИ вблизи нет. К тому же у Моргунова был мобильный телефон, с которого он звонил своему начальнику Швецу, который приказал: «Огня не открывать». Клочков с Хлебниковым в это время вообще никуда не звонили, значит, были убеждены в отсутствии реальной опасности.

В ходе судебного следствия стало известно, что к РАО «ЕЭС» Чубайс приехал не на БМВ, а на «Тойоте Ленд Крузер». Водитель Тойоты Тупицын показал, что Чубайс и Крыченко пересели в его машину на Ленинском проспекте напротив поста ГАИ, при этом к сотрудникам ГАИ они не обращались. Состояние пассажиров Тупицын охарактеризовал как спокойное. Такое поведение людей, подвергшихся нападению, преодолевших путь от Митькинского шоссе до Ленинского проспекта на неисправной автомашине с пулевыми и осколочными повреждениями, не укладывается в рамки здравого смысла, особенно в сравнении с их темпераментным поведением в настоящем судебном заседании спустя пять лет. Помните, какие ужасы в истерике нам рассказывали на суде пострадавшие Дорожкин, Крыченко, Чубайс, и про переживания свои, и про семьи, и про бабушку, и про развалившиеся автомобили, и про размеры образовавшейся на дороге ямы от взрыва. Все эти свидетельства указывают на трюковую постановку имевшегося в действительности имитационного действия, попросту — спектакля».

Я намеренно привожу выступление Александра Найденова цельно, без регулярных судейских указаний присяжным заседателям «оставить без внимания», без ее постоянных угроз изгнать Найденова из зала. Как не буду описывать откровенное холуйство судьи Пантелеевой к прокурору Каверину, противное не только Закону и Совести, но и элементарной порядочности.

Вслед за Найденовым к микрофону вышла его адвокат Наталья Котеночкина, тоненькая, с короткой стрижкой темных волос: «Если верить Дорожкину, Крыченко и Чубайсу, а также пулевым повреждениям на автомобиле БМВ, то получается, что сотрудники ЧОП врут про то, что они выходили из автомашины «Мицубиси Ланцер», шли в сторону взрыва и только потом были обстреляны. Так как ни один нормальный человек, понятно, под пули даже из машины с заглохшим мотором не вылезет. Если верить сотрудникам ЧОП про то, что стрельба началась только после того, как они обнаружили нападавших в лесном массиве, тогда врут Дорожкин, Чубайс и Крыченко, а пулевые повреждения автомобиль БМВ мог получить где угодно, только не на Митькинском шоссе, так как ко времени остановки автомашины «Мицубиси Ланцер», и выхода из него охранников, автомобиль БМВ с вип-персоной или без нее был уже далеко от Митькинского шоссе».

Из логического повествования адвоката Котеночкиной складывалась четкая мозаика событий, обретающая очертания строго документальной картины имитации покушения на Чубайса. Это очень не нравилось обвинителям. Юная прокурорша даже сняла очки, быстро запотевавшие от испарины, и метала острые гневные взгляды на соперницу у микрофона, которая невозмутимо разъясняла присяжным: «Из показаний водителя «девятки» Вербицкого нам известно, что во время взрыва автомобиль БМВ совершал обгон его машины. То есть, фактически, отечественный шедевр АвтоВАЗа заслонил собой импортное бронированное чудо техники в самый опасный момент, при этом, не получив ни одного осколочного, ни одного пулевого повреждения, поимев только деформацию корпуса от взрывной волны и разбитые стекла».

Обрисовав противоречия в показаниях потерпевших, адвокат перешла к анализу документов: «Вы своими глазами видели на фотографиях место взрыва. В протоколе оно описано так: «На обочине имеется воронка 1 м 35 см от полотна дороги. Воронка представляет собой яму вытянутой формы вдоль полотна дороги. Размер воронки 60 см до уровня дорожного полотна. На дне воронки находятся сломанные сучья деревьев, комки льда и смерзшегося снега. Поверхность воронки имеет следы окопчения». При этом деревья над воронкой, как вы помните, не имеют повреждений. Неопровержимые фотодоказательства находятся в противоречиях с показаниями потерпевших сотрудников ЧОП, что глубина воронки более полутора метров, диаметр — метров шесть.

Мне кажется странным, что железячки, которые, по утверждению потерпевших, повредили их машины, не были замечены ни братьями Вербицкими, ни водителем, ни пассажиром Газели, ни водителем, ни пассажиркой Ниссана, ни водителем лесовоза, ни сотрудником ГАИ Ивановым, ни специалистом Мосэнерго. От этих предметов нет повреждений ни у автомашины Вербицкого, ни у автомашины Ниссан, ни у автомашины Газель, ни у стеклопакетов, которые эта Газель перевозила. В лесу ни на снегу, ни в стволах деревьев ничего подобного также не найдено. Таким образом, кроме сотрудников правоохранительных органов, которые приобщили к материалам дела весь этот вещественно-доказательный металлолом, этих предметов на дорожном покрытии Митькинского шоссе 17 марта 2005 года никто не видел».

Сомнения, похоже, затронули даже пару прокуроров-обвинителей, они сидели тихо-тихо, не пытаясь даже делать страшные и умоляющие глаза судье.

А Наталья Котеночкина сеяла в умах новые сомнения: «Внешние повреждения БМВ нам известны из экспертиз. Более никаких документов, кроме оглашенной справки из страховой компании с сомнительным названием, о том, что ущерб возмещен полностью на страшную сумму шесть миллионов сто двадцать семь тысяч двести семьдесят четыре рубля 44 копейки, нам о повреждениях автомобиля БМВ, о его регистрационных данных, о замененных деталях, количестве нормо-часов, потраченных на его ремонт, если таковой вообще производился, ничего не известно. Ни вы, уважаемые присяжные заседатели, ни мы, я имею в виду сторону защиты, включая адвокатов и наших подзащитных, этот автомобиль никогда не видели».

Атакует защита (Заседание шестьдесят второе)

Да простят меня читатели, что я нарушаю ставшую привычной для них форму подачи материалов, и предлагаю выступления защиты в прениях без показа атмосферы в зале, эдакого крикливого восточного базара прокурора с прокуренком, адвокатов Чубайса, а, главное, судьи Пантелеевой. Сделать это я не могу по той простой причине, что после каждого предложения надо все время вставлять ремарки: «Вскакивает прокурор…», бесконечные прокурорские выкрики «У меня заявление!..», всем опротивевшие, бессовестные и бесчетные судейские заклинания «Адвокат предупреждается… Прошу присяжных заседателей не принимать во внимание сказанное адвокатом…». Судья Пантелеева, не зная чем еще помочь обвинению, дошла до того, что, затыкая рот адвокатам, зачитывает в оправдание себе статьи Уголовно-процессуального кодекса и умышленно перевирает их! А малейшую попытку указать ей на искажение закона пресекает гневной истеричной угрозой удаления с процесса.

Вот почему я решила очистить выступления адвокатов от этой судейской грязи и прокурорского мусора, чтобы вы, дорогие читатели, имели возможность пить воду из незамутненного их криками и поперечинами источника и могли сами оценить доводы защиты.

Из выступления Оксаны Михалкиной, адвоката Р. П. Яшина

«Как только в поле зрения сыщиков попала машина Квачкова В. В., которая стояла на Минском шоссе, в полутора километрах от места взрыва, то следствие сделало все, чтобы притянуть к участию в деле еще, как минимум четырех человек. Почему четырех? По количеству найденных в лесу ковриков-лежаков. Следствие не смущало, что, по их же собственному утверждению, стрельбу осуществляли два человека, еще один приводил в действие взрывное устройство. Ковриков-лежаков было шесть. Что делали еще три человека? Только один коврик имеет следы примятия. Остальные коврики просто были положены на снег. Никаких окопов в лесу не обнаружено. Поэтому вывод обвинения о необходимости закупки лопат для того, чтобы копать окопы в снегу, не подтверждается. Один нажимал кнопку взрывателя, двое вели огонь, что делали еще двое неизвестно, но при этом эти люди так торопились покинуть место происшествия, что оставили после себя множество улик, а именно: коврики-лежаки, на которых не выявлено никаких следов их использования; автоматный магазин с патронами, который затем исчез из дела и был заменен на пластмассовый иного калибра, который и был показан вам, уважаемые присяжные заседатели, в качестве вещественного доказательства. Найдена нитка на дереве, но кому принадлежит не установлено. Нитку на дереве обнаружили, а следы от пуль, которые обязательно должны были задеть ветки и стволы деревьев, не нашли. Не обнаружены даже сбитые пулями ветки! Еще одна особенность стрельбы. 17 марта 2005 года гильзы от пуль калибра 5,45 не обнаружены. Их нашли 14 мая 2005 года. Должны ли мы рассматривать исключительно как совпадение тот факт, что в гараже Квачкова нашли канистру с патронами калибра именно 5,45. Тогда как быть с тем, что место обнаружения гильз 5,45 не совпадает с местом расположения стрелка, как его определили эксперты. Что, гильзы отскочили от места стрельбы на несколько десятков метров, дружно закопались в снег и стали ждать лета?..

Теперь об отходе двумя группами с места происшествия, о котором говорит обвинение. Одна группа побежала к Минскому шоссе, чтобы вскочить в СААБ, вторая направилась к улице 30 лет Октября в Жаворонках. Но нет никакой информации, что в Жаворонках видели вооруженных людей в зимней экипировке. Если стрелявшие спрятали все это, то почему следователи ничего не нашли? Фактом является лишь то, что в квартире в Жаворонках, которую снимал Яшин, не найдено не только само оружие и экипировка, но не обнаружено даже химических следов их пребывания. Однако мы хорошо знаем, что рядом с улицей 30 лет Октября находится дача Чубайса. А вот ее никто и никогда не осматривал. Есть основание предположить, что нападавшие, если они действительно уходили в этом направлении, могли спокойно спрятаться только на даче у Чубайса. А если еще учесть, что в этом районе следственная группа описывает следы снегохода, а Чубайс в декларации об имуществе указывает снегоход, то фактическая картина следующая: с места происшествия на снегоходе убывают два стрелка. Снегоход заезжает на дачу Чубайса, которую никто осматривать не планировал. Или, может быть, он заехал в другое место, но только не на 4-й этаж дома на улице 30 лет Октября, где Яшин снимал квартиру.

Обвинение не обладает доказательствами причастности подсудимых к преступлению, поэтому и выстраивает свою позицию исключительно на предположениях, опираясь прежде всего на детализацию телефонных соединений. Когда мы слушали трактовку телефонных соединений из уст гособвинителя Колосковой, мне стало понятно, что страна теряет автора фантастических романов. Используя детализацию телефонных соединений, в которой указаны лишь номера абонентов, длительность соединений и адреса базовых станций, гособвинитель уверенно называла не только точный адрес, где находились телефоны абонентов, но и то, о чем они, по ее мнению, говорили между собой, и даже чем занимались во время разговора. Что это, как не фантазии гособвинения!

Еще о достоверности имеющихся в деле доказательств. При осмотре автомобиля СААБ «в кармане левой водительской двери… изъят клетчатый носовой платок» (т. 21, л.д. 6). Через два месяца, 27 мая 2005 года, платком занялся Центр специальной техники института криминалистики ФСБ. В заключении эксперта № 4/50 от 14 июля 2005 читаем: «В распоряжение экспертов предоставлены материалы и предметы: в упакованном и опечатанном виде носовой платок… При вскрытии пакета в нем обнаружен носовой платок из ткани белого цвета с окантовкой сине-голубого цвета» (т. 12, л.д. 104). На самом деле, этот клетчатый платок до сих пор находится в машине СААБ! Тогда какой платочек исследовали на наличие следов взрывчатых веществ? И ведь обнаружили-таки на белом платочке с голубой каемочкой следы гексогена. Правда, не учли, еще не знали тогда, что гексоген не входил в состав самодельного взрывного устройства на Митькинском шоссе. Из заключения экспертов Института криминалистики ФСБ России за № 4/34 от 18 августа 2005 года: «На объектах с места происшествия обнаружены следы взрыва смесевого бризантного ВВ или комбинации нескольких ВВ, в состав которого (которых) входили тротил, аммиачная селитра и мелкодисперсный алюминий» (т. 13, л.д. 43). И НИКАКОГО ГЕКСОГЕНА!

Главный свидетель обвинения — Игорь Карватко. Он рассказал суду, как был задержан в Конаково Тверской области, как его подвергли аресту, как допрашивали в тюремном изоляторе, проще говоря, выбивали из него показания вплоть до ожогов на руках. Помните, как ему подбросили наркотики, а его жене — патроны, поэтому он был вынужден повторять за следователем то, что тот ему написал. Свидетель пояснил, что единственным его желанием в тот момент было дожить до суда. Обвинение путем манипуляций с первичными «показаниями» Карватко, отрапортовало, что заговор против Чубайса раскрыт «по горячим следам». Так проведение электромонтажных работ на даче Квачкова превратилось в «подготовку к убийству 2-х и более лиц», закупка лопат для уборки снега объяснена необходимостью «копать окопы в снегу». Встреча в Жаворонках рассматривалась как «рекогносцировка». Но если поверить в эту рекогносцировку 10 марта 2005 года на кругу в Жаворонках, тогда подсудимые, стоя рядом на расстоянии вытянутой руки, почему-то звонили друг другу по сотовой связи. Абсурд.

Уважаемые присяжные заседатели! Подсудимые обвиняются в совершении особо тяжких преступлений и предусмотренный им срок лишения свободы вплоть до пожизненного. В совещательной комнате, решая вопрос жизни подсудимых, я убедительно прошу вас еще раз вспомнить те доказательства, которые были исследованы в ходе судебного следствия. Отбросьте все вымыслы, домыслы и откровенные фантазии обвинения, которое пытается выдать желаемое за действительное. Полагаю, что вы все обладаете большим жизненным опытом и сумеете разобраться, где правда. Прошу вас руководствоваться законом, здравым смыслом и совестью!»

Из выступления Алексея Першина, адвоката В. В. Квачкова

«Мне очень понравилась речь прокурора Каверина, особенно его высказывания о серьезной конспирации подсудимых при подготовке покушения. Все подсудимые в этот период пользовались мобильными телефонами, оформленными на их собственные имена. Мой подзащитный пользовался весьма приметной автомашиной СААБ с подлинным номером, оформленным на собственную жену! Конечно, скрутить ночью номер с любой автомашины, приобрести автомашину на подставное лицо или попросту угнать машину для разовой акции — непосильная задача для спецназа! То, что он находился на данной автомашине на Минском шоссе, где открыто, не скрываясь, стоял на обочине, по сути, маячил, конечно же, говорит о невероятной конспирации. То, что на постах-пикетах, которые Квачков проезжал постоянно, следуя на дачу, установлены видеокамеры, конечно же, являлось государственной тайной, и об этом никто даже не догадывался! Канистра с патронами и пистолет ПСМ, обнаруженные в гараже моего подзащитного, тоже, безусловно, говорят о высокой степени конспирации и профессионализме. Ну да, действительно, где еще хранить патроны? Только в канистре, причем обязательно в своем гараже. Иначе, в ходе обыска — не найдут! Как об особо изощренной конспирации можно говорить об использовании автомашины Карватко, да и самого Карватко, как водителя. Конечно же, готовясь к диверсии, непременно пользуются первым попавшимся человеком с автомашиной. Высший пилотаж конспирации! Хорошо, что не такси по телефону заказывали!..

Меня потряс пассаж адвоката Шугаева. Оказывается, Саша Квачков промахнулся, стреляя в охранников из автомата, потому что плохо стрелял из пистолета! А почему не Роберт Яшин? Не Иван Миронов? Не адвокат Першин, например? Как мы помним, никто из охранников лиц нападавших не видел. И все-таки, кто бы мне объяснил, как такое возможно — нападавшие ухитрились, по мнению обвинения, из глубины лесной чащи, с ограниченным сектором обстрела, изрешетить мчавшийся БМВ, одна пуля попала даже в стойку рядом с головой Крыченко, но промахнулись в охранников с расстояния 20–25 метров? Нет, уважаемые присяжные, так не бывает! Уж что-то одно — или меткие стрелки-профессионалы или мазилы-дилетанты. Это не шампунь-кондиционер в одном флаконе.

Ну и, конечно, — коврики, как же диверсантам воевать без ковриков! А чтобы принести коврики, понадобились крепкие руки Ивана Миронова. Без него не дотащили бы! Странно, что не диваны принесли. Я вообще удивляюсь, что рядом с ковриками не обнаружены биотуалеты. Кстати, как вы помните, ковриков было много, но лишь у одного из них обнаружили 16 гильз. Остальные участники операции, были, видимо, болельщиками. Пришли, поглазели и ушли.

За время судебного процесса, мы, безусловно, узнали много интересного: кто и с кем ночевал на даче Квачкова, где в Жаворонках покупать лопаты, как готовиться к празднованию издания научной монографии. Десятки часов судебных заседаний потрачены стороной обвинения на уточнение детализации телефонных соединений. Ну и о чем это говорит? О том, что эти люди были знакомы между собой и общались? Что они были на даче Квачкова, а Яшин с Найденовым на ней даже выпивали? Что их телефонные переговоры фиксировались базовыми станциями, расположенными, как в населенных, так и вне населенных пунктов? Мы узнали, что может произойти, если взрывпакет поместить в закрытое пространство из металла и взорвать, а проводку на своей строящейся даче я, пожалуй, теперь смогу провести сам, даже без помощи Александра Найденова. Мы узнали, сколько стоили девушки легкого поведения в 2005 году у кинотеатра «Минск», сейчас цены, наверное, изменились. Ну, что же, «коли шансы на нуле, ищут злато и в золе»…

Узнали мы о том, что А. Б. Чубайс — руководитель крупнейшей госкорпорации РАО «ЕЭС», в прошлом вице-премьер, министр, руководитель Администрации Президента, несмотря на уже имевшие место покушения на него, упорно передвигался без охраны, что вызывает большое недоверие, выходит, что мелких рыночных коммерсантов охраняют серьезнее, чем государственного и общественного деятеля. Узнали, что охранники ЧОП «Вымпел-ТН» на самом деле не охранники, а наблюдатели за пробками на дорогах. Мы узнали, что два года Чубайс и его окружение скрывали, что 17 марта Чубайс приехал в РАО не на том автомобиле, который подвергся нападению на Митькинском шоссе.

Не знаю, как Вы, уважаемые присяжные заседатели, но я до сих пор так и не узнал, что же конкретно вменяется в вину моему подзащитному? Я так и не услышал доказательств, подчеркиваю — именно доказательств, а не догадок и выдумок, предположений и фантазий, которые красочно и с необычайным вдохновением излагала сторона обвинения. Детективная история про покушение на Чубайса, написанная в прокуратуре, достаточно занимательна и местами даже захватывающе интересна. Но закон совершенно точно излагает требования к обвинительному приговору, а в нашем случае — к обвинительному вердикту: «Обвинительный приговор не может быть основан на предположениях и постановляется лишь при условии, что в ходе судебного разбирательства виновность подсудимого в совершении преступления подтверждена совокупностью исследованных судом доказательств» (п. 4 ст. 302 УПК РФ).

Суду не предъявлено никаких доказательств, что конкретно преступного совершили Яшин, Найденов, а также не имеющий никаких военных навыков Миронов? Где доказательства их участия в том, в чем их обвиняют? Таких доказательств нет! Где доказательства пребывания подсудимых на месте происшествия? Таких доказательств нет! Или в этой роли выступает обычная поездка моего подзащитного по обычному маршруту к себе на дачу? Где, когда и кем приобреталось оружие, из которого обстреляли машину Чубайса? Это важнейшее обстоятельство не установлено ни следствием, ни судом. Оружие суду не представлено. Где доказательства изготовления обвиняемыми взрывного устройства? Таких доказательств нет!

Защита убеждена, что 17 марта на Митькинском шоссе имела место имитация покушения на Чубайса. Установление массы заряда в тротиловом эквиваленте позволит сделать вывод, была ли мощность заряда достаточной для покушения на Чубайса, находившегося в бронированном БМВ, или же заряд был рассчитан только на имитацию покушения. Расчет массы заряда производился по разрушениям автомашины ВАЗ-21093. В заключении экспертов зафиксировано: «Заднее стекло автомобиля отсутствует. Остекление преимущественно находится в салоне автомобиля. Стекло в задней правой вставке также отсутствует. Обшивка автомобиля деформирована. Обшивка правой стороны частично вогнута в сторону салона. Максимальный прогиб наблюдается в области правой задней двери в сторону салона на величину около одного сантиметра. Крыша автомобиля имеет деформации в виде выпуклости вверх из салона на величину около одного сантиметра. Левая задняя дверь (обшивка) имеет деформации в виде выпуклости наружу из салона на максимальную величину около одного миллиметра» (т. 13, л.д. 38). Ну, и скажите, пожалуйста, где здесь автомобиль, который по утверждению обвинения «сложился домиком»? Повреждения, полученные машиной, специалистами-экспертами отнесены к легким повреждениям автотранспорта (т. 13, л.д. 38). Не зная точного расстояния от автомобиля до взрыва в основу расчета эксперты положили 10 и 15 метров, совершенно не соответствующие реальной обстановке. При 10 метрах мощность заряда — 3,4 кг, при 15–11,5 кг. Защита попросила экспертов подсчитать тротиловый эквивалент при удалении машины от взрыва на 3, 4, 5 метров. Эксперт отказался: «Сами подсчитайте». Мы это и сделали по формуле, использованной сотрудниками Института криминалистики Центра специальной техники ФСБ при проведении взрывотехнической экспертизы (т. 13, л.д. 38). Что получилось? На удалении трех метров мощность заряда в тротиловом эквиваленте 92 грамма, на удалении четырех метров — 218 г, пяти — 426 г, шести — 740 г, семи метров — 1,2 кг. Мощность взрыва в 400 с лишним граммов подтверждается характером повреждений, полученных автомашинами, попавшими в область действия ударной волны. В «девятке» остались на месте не только лобовое стекло и все стекла с левой стороны, но даже стекла на правой, обращенной к взрыву стороне, за исключением задней стеклянной треугольной боковушки. Утверждение прокурора, что пассажиров в других машинах защитили и спасли от взрыва автомобильные стекла, — издевательство над здравым смыслом. Я ответственно заявляю: нельзя спрятаться от взрыва за автомобильными стеклами! Не спасут! Заряд, от подрыва которого снег в разные стороны разлетелся всего на три метра — это заряд для испуга, а не для реального покушения против бронированного автомобиля с седьмым (!) — наивысшим классом защиты! Это — безусловная имитация!

Чубайс сообщил суду, что регулярно пользовался личной небронированной машиной БМВ, передвигаясь без охраны. Почему не было нападения в этот момент, если придерживаться версии обвинения, что за Чубайсом долго следили.

Согласно показаниям водителя Чубайса Дорожкина после взрыва «машину отбросило влево». Вес БМВ четыре тонны. Получается, четырехтонную машину отбросило, а легкая «девятка» осталась на своей полосе. Где машина БМВ? Почему мсчезло важнейшее вещественное доказательство, несущее на себе следы поражения пулями и осколками, а, следовательно, и неопровержимые доказательства имитации или реального покушения? Да потому и исчезла, что осмотр БМВ процессуально закрепил бы фактические обстоятельства имитации покушения.

17 марта Моргунов оказался единственным вооруженным защитником Чубайса. Что же делает Моргунов, когда по нему и его сотрудникам открыли огонь на поражение? Звонит директору ЧОПа Швецу, цитирую слова Моргунова: «Швец сказал, чтобы мы лежали и не высовывались, ответный огонь по нападавшим не открывали!» Одной этой фразы руководителя ЧОП достаточно, чтобы сделать вывод о характере нападения — это имитация покушения! Моргунов сразу, как только закончилась стрельба, сел в машину и с не установленным лицом поехал на перекресток Минского шоссе сообщить о произошедшем на пост ГАИ. Но никакого поста на перекрестке нет! Как и остальные охранники, Моргунов допрашивался 17 марта 2005 года, однако из материалов дела протокол допроса исчез.

Свидетель Иванов, майор, а после показаний в суде — подполковник, настаивал на том, что, управляя машиной на скорости 100–120 км/час, на противоположной стороне дороги за 100 метров умудрился увидеть и запомнить фрагмент номера автомашины. Общеизвестно, что за 100 метров не видно лица человека, оно сливается. Номерной знак не виден тем более. Проверьте — убедитесь. Однако свидетель Иванов на гораздо меньшей скорости в упор совершенно точно видел, что в автомашине Мицубиси находились несколько человек. «Вопрос: Мицубиси, которая ехала Вам навстречу, сколько человек в ней было? Ответ Иванова: «Два человека я точно видел» (т. 50, л.д. 100). Что из этого следует? Что Моргунов уехал с места происшествия не один. Кто еще был в его машине, суду установить не удалось. Во-вторых, и это главное: когда Иванов подъехал к месту происшествия, нападавшие еще не стреляли, но ведь Иванов уже видел, как СААБ Квачкова уехал!

Сравнение лежаков на Митькинском шоссе и представленных на экспертизу говорит об их значительных различиях. В протоколе: «к западу, вглубь леса обнаружены 2 отрезка пористого материала светлого цвета толщиной 8 мм, шириной 65 см и длиной 148 см». Но в соответствующий пакет помещен только один из них. Судьба второго коврика осталась неизвестной. У защиты есть все основания полагать, что именно этот коврик стал образцом для изготовления недостоверных доказательств. Длина ковриков 140, 145, 146, 147 и 148 см. По прибытии на дактилоскопическую экспертизу произошло чудо: все коврики — размером ровно 150 см, один — 151 см. Все коврики изменили свои первоначальные размеры, один бесследно исчез. Цвет из просто светлого, светло-зеленого или светло-синего стал светло-желтым (т. 8, л.д. 96).

В трассологической экспертизе указано: «на фрагменте (коврике-лежаке) под № 5 из пакета 12 цифровое обозначение продублировано, на остальных пяти фрагментах нанесено по одному из обозначений… Цифровое обозначение на каждом фрагменте нанесено в одном из его углов, а в случае фрагмента № 5 — в двух диагонально противоположных углах с одной и той же стороны, при этом одно из обозначений выглядит более ярким, по сравнению со вторым» (т. 10, л.д. 8). А теперь попробуем догадаться, какой именно фрагмент совпал по размеру с куском поролона, якобы найденного на даче? Конечно, № 5! Это означает только одно: лицо, которое делало обозначение, еще до проведения экспертизы знало, какой фрагмент совпадет по линии разреза с куском поролона, обозначенным в протоколе обыска на даче 18 марта.

Обвинение пыталось доказать недоказуемое. В деле имеются протокол выемки видеозаписи системы «Поток» 19 марта 2005 года и протокол осмотра видеозаписи 18 мая 2005 года. Между этими датами никто не должен был беспокоить своим вниманием эти 4 компакт-диска. Однако, в вашем присутствии, уважаемые присяжные заседатели, выяснилось, что данный файл был изменен 30 марта 2005 года. Так кто, с какой целью и какие свойства файла поменял? Кто и по чьему указанию занимался корректировкой? Этого установить не удалось.

Пистолет ПСМ. Согласно ответу службы по надзору за оборотом оружия Главного ракетно-артиллерийского управления МО РФ: «Пистолет ПСМ серии РВ № 1748 1993 г. выпуска на учете в войсковых частях Минобороны не состоял. Для установления принадлежности указанного пистолета рекомендуем обратиться в адрес силовых структур Республики Таджикистан» (т. 20, л.д.173). Согласно послужному списку полковника Квачкова В. В. он с февраля 1989 по март 1994 года проходил службу командиром войсковой части, дислоцированной в Узбекской ССР (с 1991 г. — Республика Узбекистан). Узбекистан и Таджикистан — разные республики, а с 1991 года — полностью независимые государства. Кроме того, согласно оглашенному аттестату (т. 6, л.д. 135), при увольнении с военной службы полковник Квачков свое личное оружие сдал полностью. Вывод: доказательств причастности Квачкова В. В. к пистолету ПСМ нет!

Комплексная судебная экспертиза по идентификации куска скотча, обнаруженного и изъятого на Митькинском шоссе, с двумя рулонами ленты скотч, обнаруженными и изъятыми на даче Квачкова. Что же зафиксировано заключением эксперта? Свободные концы ленты и в том и в другом случае разделены в результате разрезания. Не разрывания, не разгрызания, не пережигания, не химическим способом растворения. То есть, согласно заключению экспертизы, сходство только по общим признакам — цвету, материалу, механизму разделения. Но на этом все сходство и заканчивается. Самое главное — общая линия разделения между данными объектами отсутствует. Вывод: кусок скотча с места происшествия не имеет отношения к рулонам скотча, обнаруженным на даче!

Так где же реальные доказательства, а не детективные фантазии о причастности Квачкова, Яшина, Найденова и Миронова к данному происшествию? Да, обвинением проделана титаническая работа, но она к обвиняемым никакого отношения не имеет. Все, что обвинение пыталось представить в качестве доказательств вины наших подзащитных — по существу доказательства их невиновности и непричастности!

Уважаемые присяжные! Народные судьи! Я такой же, как и вы, законопослушный гражданин страны. Я не хочу, чтобы совершались преступления и люди взрывали, стреляли друг друга. Но я не хочу также, чтобы невиновные сидели по необоснованным обвинениям. Может, вы больше никогда не будете присяжными, может, будете. Но с чувством справедливости и ответственности за этот ваш вердикт, будете жить не только вы, но и ваши дети, и ваши внуки. А потому не слушайте тех, кто говорит: «Не судите, да не судимы будете». Обязательно судите! Судите по совести! Так, как вы хотели бы, в жизни все может быть, чтобы судили ваших знакомых, близких, самих вас! И при этом помните: «Каким судом судите, таким и судимы будете. Какой мерой меряете, такой и вам отмерится!» Да поможет Вам в этом тот, кто по государственному Гимну России является хранителем нашей Земли — Бог!»

Из выступления Ирины Чепурной, адвоката И. Б. Миронова

«Уважаемые присяжные заседатели, мне не от чего защищать моего подзащитного. Ни по одному, я подчеркиваю — ни по одному из предъявленных ему обвинений, нет ни одного доказательства! Ни один свидетель не показал на Ивана Миронова, нигде не зафиксировано ни одного его отпечатка пальца, ни одна экспертиза не подтверждает участия моего подзащитного в инкриминируемых ему деяниях.

Что вообще предъявляет обвинение моему подзащитному? То, что он был знаком с Владимиром Квачковым, Робертом Яшиным, что встречался с ними, что разговаривал с ними по телефону. И это действительно так. И что в том преступного? Владимир Васильевич Квачков был давно и хорошо знаком с отцом Ивана — Борисом Сергеевичем Мироновым, и когда Борис Сергеевич оказался под преследованием преступной мафиозной группы, ныне арестованной в Новосибирске, Владимир Васильевич стал опекать его сына, стараясь держать его на глазах. У В. В. Квачкова при обыске изъяли ружье Б. С. Миронова. Если бы Квачков действительно задумывал то, в чем его обвиняют, стал бы он забирать ружье к себе? Нет, конечно!

Серьезность преследования в 2004–2005 годах отца моего подзащитного, доказывают проведенные в Новосибирске аресты руководителей администрации области, которым вменяется в вину похищение и убийство восьми человек. Сознавая всю серьезность угрозы отцу, Иван Миронов понимал, что на отца будут пытаться выходить через него, а потому за ним может быть установлен контроль, его телефон непременно поставят на прослушку, и уж конечно с его машины «Хонда» глаз не спустят. И что, понимая всю эту реальную угрозу, мой подзащитный разъезжал бы на этой машине, готовя покушение на Чубайса?! Но ведь реальность слежки за машиной Ивана Миронова сознавали и Владимир Квачков, и Роберт Яшин. Стали бы они пользоваться машиной Ивана, если бы действительно затевали покушение на Чубайса? Нет, конечно!

То же самое касается телефонов. Имея привычку пользоваться несколькими телефонами, мой подзащитный, как, кстати, и более опытные в таких делах, профессиональные разведчики Роберт Яшин и Владимир Квачков, стали бы пользоваться своими телефонами, зарегистрированными на их имена?

Попутно трудно не заметить, что если бы Роберт Яшин действительно собирался снимать квартиру для скрытого наблюдения за дачей Чубайса, неужели бы он сам снимал квартиру, а потом то и дело средь белого дня наведывался туда, да еще в компании Ивана Миронова, который в квартиру не поднимался, а торчал у подъезда на глазах всего дома, и приезжал при этом на своей машине? И обвинение называет это «тщательно спланированной и профессионально подготовленной операцией»! Но Вы же помните, что Яшин начал переговоры о квартире, еще не видев квартиры, представления не имея, что видно из окон квартиры, а значит, ему был безразличен вид из окна, ему нужна была просто квартира. И, действительно, как только информация о квартире досталась журналистам, они тут же наведались с телекамерой в эту квартиру, и убедились, что из окон квартиры не видно даже крыши дачи Чубайса, ни из квартиры, ни с лестничной площадки. И этот сюжет канала НТВ увидел весь мир.

Как показал в суде мой подзащитный, и это нашло подтверждение в представленных в деле материалах допроса и в обращении Ивана Миронова к Генеральному прокурору, сразу же после задержания 11 декабря 2006 года, он заявил о своем алиби. Алиби Ивана Миронова уже на следствии было подвергнуто самой тщательной проверке, вплоть до того, а действительно ли 17 марта 2005 года у свидетельницы Тараканниковой, подтвердившей алиби Миронова, выходной день. Отмечу попутно двойной стандарт оценки свидетельских показаний стороной обвинения, когда они изумленно вопрошают: «А почему это подсудимые, имея алиби, сразу о нем не заявили следствию?» Дескать, не было у них никакого алиби, иначе бы сразу заявили. Но вот Иван Миронов заявил о своем алиби в первый же день ареста и что толку?.. Мне претит, и как человеку, и как юристу, то оскорбительное уничижение, с каким государственный обвинитель, выступая в прениях, отзывался о свидетелях защиты, подтвердивших алиби моего подзащитного. Не имея никаких оснований сомневаться в их честности и порядочности, прокурор попытался выставить совестливых людей лжецами в издевательской форме «все, что было не со мной, помню». А потом еще удивляются, почему эти люди, зная о невиновности подсудимых, не приходят в прокуратуру. При этом сам государственный обвинитель не постеснялся тут же передернуть показания свидетельницы Кузнецовой, заявившей, якобы, что дочь пошла в церковь в свой первый выходной день после 14-го марта, и этот первый выходной день у нее, якобы, был 16-е, а не 17-е. Но вот протокол допроса Кузнецовой, озвученный в суде, здесь ясно говорится: «У моего умершего сына Андрея 14 марта день рождения. В день его рождения каждый год моя дочь ходит в церковь. В тот раз она 14 марта пойти не смогла. Она сказала, что пойдет в церковь 17 марта» (т. 14, л.д. 65–69).

Вообще меня поражает необъективный подход обвинения к свидетельским показаниям. Когда лыко в строку, то прокурор говорит о свидетеле Карватко — «достаточно неглупый свидетель». Когда показания того же Карватко не вписываются в схему прокурора, более того, не оставляют от умозаключений прокурора камня на камне, прокурор пренебрежительно бросает: «помните, как пел нам Карватко», хотя кроме самого прокурора здесь нам никто ничего не пел.

И вот его, государственного обвинителя, заключительный аккорд, — то, как он представил суду картину преступления, поразило меня, как юриста, новым словом в юриспруденции. Объясняя, почему в данном деле «при описании преступления конкретно не указано, кто какую роль выполнял при его совершении», прокурор уверял нас, что «это, в общем-то, при организованной группе особого значения не имеет — юридического значения», — подчеркнул он. «Хотя из материалов дела понятно, — рисовал нам картину преступления прокурор, — что кнопку привода в действие взрывного устройства нажимал Найденов, автоматами были вооружены те два человека, которые имеют опыт огневой подготовки — это Яшин и Саша Квачков, правда, Саша Квачков — стрелок никудышный», — тут же оговорился прокурор, вспомнив показания сослуживца Квачкова по работе в охране банка Зубкова, что Саша Квачков все зачеты по огневой подготовке сдавал всегда за деньги, если первый выстрел на экзамене сделал и промазал, дальше плати деньги и стреляй сколько пожелаешь, только плати. «Потому и не попал», — сделал вывод прокурор.

А вот далее прокурор говорит о моем подзащитном Иване Миронове. «Я уверен», — утверждал в суде прокурор, обратите внимание вот на эту форму доказательств «я уверен». Прокурор не говорит нам: «как показали свидетели», «как было доказано в суде», «как видно из представленных суду вещественных доказательств», или «как показала экспертиза», нет, ничего подобного! ничего этого в деле нет!: ни свидетелей, ни экспертиз, ни вещественных доказательств, подтверждающих вину подсудимого Миронова, — ничего! Есть только одно — прокурорское «я уверен». И в чем же уверен прокурор? «Я уверен, — говорит он, — что 17 марта и для Миронова нашлась работа. В том, что он закладывал взрывное устройство, у меня лично, — говорит прокурор, — сомнений нет, поскольку его телефон единственный из всех работал на месте подрыва именно в нижней части Митькинского шоссе и зафиксирован базовыми станциями. Но и 17 марта для него работа нашлась. Пара рук, тем более не самых нежных, достаточно крепких рук — она пригодилась. Припомните, сколько имущества пришлось перенести подсудимым на место подрыва: это оружие, два автомата, это коврики, это аккумулятор, взрывное устройство, ну и так далее. Понятно, все это надо перенести и лишняя пара рук, повторяю, не помешает». Так и напрашивается, из груди рвется вопрос: где логика, господин прокурор? Я уж не говорю про доказательства, их нет, ни одного нет, но хоть какая-то логика должна быть. Здесь же полный абсурд! Автомат, дескать, достался никудышному стрелку Саше Квачкову, и, дескать, именно по этой причине все остались живы и здоровы на Митькинском шоссе. Но опять же, где хоть тень логики, если рядом с никудышным стрелком Сашей Квачковым, по утверждению прокурора, стрелял высокопрофессиональный стрелок Яшин, который, согласно его показаниям, стопроцентно поражает цель на таком расстоянии. Тогда он почему не попал? И зачем нужно было давать стрелять никудышному стрелку Саше Квачкову, если рядом профессионал Александр Найденов? То есть, в представлении прокурора, Найденов кнопку нажал и дальше, как зритель, похохатывал над мазилой Квачковым? Бред. Но еще больше бреда в том, что Иван Миронов, ни дня не служивший в армии, не имеющий ни малейшей военной подготовки, глубокой ночью на шоссе закладывает взрывное устройство, — в чем у прокурора лично сомнений нет. А на следующий день мой подзащитный, как нарисовал здесь картину преступления прокурор, якобы несет за Яшиным с Квачковым их автоматы, лежаки для них и аккумулятор, который, как показала экспертиза, там вообще не нужен. Но ведь кроме автоматов, ковриков и никому не нужного аккумулятора, Миронов, по утверждению прокурора, нес 17 марта 2005 года еще и взрывное устройство, которое, по утверждению все того же прокурора, тот же самый Миронов установил накануне. Смешно? Смешно. Только срок за этот смех грозит совсем не смешной — от двенадцати до пожизненного.

И еще целый ряд нелогичностей из тех, что заполонили это странное уголовное дело. Поехал бы опытнейший диверсант Квачков на «дело» на своей личной машине, тем более зарегистрированной на жену, а, значит, заведомо подставляя ее под удар и уголовное преследование?.. Потащили бы опытные минеры, к которым следствие относит и Яшина, и Квачкова, и Найденова, с дачи собственный тяжеленный аккумулятор, если его спокойно заменяет батарейка «Крона» размером в половину спичечного коробка?.. Пошел бы опытный диверсант Квачков на «дело», оставив в гараже, на даче патронный арсенал, подрывные машинки?.. Все уголовное дело соткано из таких вот глупостей, которые обвинение величает доказательной базой.

Вся доказательная база обвинения состоит в том, что мой подзащитный 16 марта якобы не уехал домой, а оставался на даче Квачкова, чтобы, пробравшись на Митькинское шоссе, глубокой ночью в одиночку заложить взрывное устройство. Эта доказательная база строится только на том основании, что звонки его телефона зафиксированы в ночь с 16 на 17 марта 2005 года, якобы, в нижней части Митькинского шоссе. И не важно для обвинения, что специалист Громаков уточнил на суде, что правильнее пользоваться понятием не месторасположение и не местопребывание, а район нахождения абонента. Район, а не место! Получается по прокурору: заложил Иван Миронов взрывное устройство, и не сходя с места тут же и доложил по инстанции… Саше Квачкову. Только вот какая накладка. Телефон, как вы помните, Иван передал Редькину, который оставался на даче. У обвинения нет ни малейшей зацепки, чтобы это опровергнуть. А у прокуратуры было целых пять лет, чтобы найти этого Редькина и допросить его. Не нашли? Или не искали? Я думаю, что не искали. А зачем это обвинению? Ведь Редькин подтвердит правоту Миронова. Что тогда делать? Хотя понятно, что делает в таких случаях прокуратура. Она поет «Все, что было не со мной, помню», игнорируя любые неугодные ей свидетельские показания.

Свидетели прокуратуре только мешают. Без них как-то проще говорить подсудимому: а вот не верю и все тут. И выслушав здесь показания моего подсудимого и о событиях 16, и о событиях 17 марта 2005 года, подкрепленные свидетельскими показаниями, обвинение продолжает настаивать на своем, руководствуясь только одним «я уверен», не только ничем не доказывая это, но и, мягко говоря, лукавит фактами.

Как сказал 4 августа государственный обвинитель, у него лично нет сомнений, что Иван Миронов устанавливал взрывное устройство на Митькинском шоссе, потому что там был зафиксирован его телефон. Но что было зафиксировано? Три звонка. В 23:07 на телефон, зарегистрированный на имя Ивана Миронова, поступает звонок, зафиксированный базовой станцией, расположенной в поселке Жаворонки по улице 30 лет Октября, в час 20 ночи еще один звонок с того же телефона, но ловит его уже базовая станция из Крекшино в десяти километрах от Жаворонков, и та же самая станция через две минуты ловит еще один звонок, но уже исходящий — Саше Квачкову. При чем тут Митькинское шоссе, при чем тут установка взрывного устройства? И при чем тут Миронов, наконец? Это что, вся доказательная база обвинения, чтобы отправить человека на пожизненное заключение? Да, вся. Таковы душегубские фантазии обвинения.

Как вещественное доказательство была представлена книга Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию», по утверждению обвинения, явившаяся мотивом совершения покушения на Чубайса. Хотелось бы знать, а сами обвинители читали эту книгу, ведь первая же попытка прокурора сослаться на книгу, вспомнив пресловутое «Бей жидов — спасай Россию!», обернулось конфузом, ведь ничего подобного в книге нет, и государственный обвинитель был вынужден попятиться назад, заявив, что он вообще имел в виду историческую параллель. Как по мановению волшебной палочки, именно к завершению нашего процесса, и не где-нибудь, по месту издания книги, или по месту проживания автора, как того требует закон, а далеко-далеко от Москвы, на самом краешке земли, в Петропавловске-Камчатском, суд признает книгу «Приговор убивающим Россию» экстремистской. Кто инициировал процесс? Правильно, местная прокуратура. Как говорится, привет прокурору Каверину от коллег с Дальнего Востока.

Кроме фантазий на тему телефонных соединений у обвинения нет ни одного свидетеля, ни одной экспертизы, ни одного вещественного доказательства — ничего! что подтверждало бы участие моего подзащитного Ивана Миронова в тех преступлениях, в которых его обвиняют. А теперь, с учетом того, что обвинение не имеет ни малейшего доказательства вины моего подзащитного, я прошу вас выслушать, в чем его обвиняют.

Моего подзащитного Ивана Борисовича Миронова обвиняют в совершении преступления, предусмотренного ст. 105 Уголовного Кодекса Российской Федерации «Убийство» в ч. 2 п. «а» «Убийство двух и более лиц», п. «е» «Совершенное общеопасным способом», п. «ж» «Совершенное организованной группой» — наказывается лишением свободы на срок от восьми до двадцати лет либо пожизненным лишением свободы, либо смертной казнью».

Моего подзащитного Ивана Борисовича Миронова обвиняют в совершении преступления, предусмотренного ст. 277 Уголовного Кодекса Российской Федерации «Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля, совершенное в целях прекращения его государственной или иной политической деятельности либо из мести за такую деятельность, — наказывается лишением свободы на срок от двенадцати до двадцати лет, либо пожизненным лишением свободы, либо смертной казнью».

Такие вот перед вами весы, уважаемые присяжные заседатели: на одной чаше — наказание вплоть до пожизненного лишения свободы, на другой — доказательства вины подсудимых, за которую положено столь лютое наказание. И не важно, что чаша доказательств вины подсудимых пуста. Какая из них перевесит, определите только вы, — определят ваша совесть, ваша честь, ваше мужество».

Адвокаты Чубайса сдали Чубайса (Заседание шестьдесят третье)

Суть прений связана еще со словом «перечить» — прекословить, возражать, идти наперекор. Прения сторон — это столкновение, сшибка взглядов на преступление, на участие-неучастие в нем подсудимых. Впереди оставалось выступление подсудимого Ивана Миронова. Его речь завершала прения сторон.

«Уважаемые присяжные заседатели! — ровный, уверенный голос Миронова заполнил зал. — Надо признать, что обвинение поставило меня в очень сложное положение. По логике процесса я должен опровергать доказательства моей вины, которые представило следствие, но что мне делать, если таких доказательств нет, а есть исключительно пустые, необоснованные обвинения, абсолютно абсурдные по своей форме и сути? Как быть, если обвинение ставит мне в вину книги моего отца? Сказать, что не признаю достоверности документов, которые приводит автор, я не могу, потому что они подлинные и достоверные. Решение суда города Петропавловска-Камчатского, вынесенное специально под наш процесс о признании книги Бориса Миронова экстремистской, дела не меняет. Если у нас правда объявляется экстремизмом, она не перестает быть правдой. Как быть, если мне в вину ставится найденная в блокноте запись из интернета «За Квачкова голосуй, покажи Чубайсу…»? Сказать, что я не занимался предвыборной кампанией Квачкова в Госдуму, я не могу. Я ею занимался. Как быть, если мне в вину ставится обнаруженный у меня диск с обвинительным заключением Квачкова, Яшина и Найденова? Сказать, что я не интересовался, по каким основаниям меня в средствах массовой информации шельмуют злодеем и разбойником, совершившим такое-растакое кощунство, будет неправдой. Мне действительно это было интересно. Как быть, если мне в вину ставится наличие у меня служебного удостоверения, паспорта, связки ключей и травматического бесствольного пистолета «Оса» с разрешением на ношение последнего? Это действительно мои вещи и документы. Как быть, если мне в вину ставится знакомство с Квачковыми и Яшиным? Да, я был с ними знаком. Но они же не американские шпионы, а заслуженные офицеры. Как быть, если мне в вину ставится посещение дачи Квачкова и поселка Жаворонки по просьбе Яшина? Но я, честно, не знал, что, во-первых, на бывшей свалке, как нам пояснил Гозман, обитает Чубайс, и, во-вторых, я действительно не знал, что, находясь в радиусе 20 километров от нее, можно быть обвиненным в терроризме. Как быть, если Вадим Редькин пользовался моим мобильным телефоном в районе Минского шоссе ночью 16 марта, когда я спал у себя дома на проспекте Андропова? Отвечать за ночные похождения малознакомого мне человека? Как быть, если мне в вину ставится нахождение у меня в багажнике нового зимнего утепленного спортивного костюма ярко-зеленого цвета? Это моя одежда, и точно такой же костюм я до сих пор с удовольствием ношу зимой. Здесь следует отметить логику прокурора Каверина. Если костюм зеленый, значит он камуфлированный, а в камуфлированную форму одеваются диверсанты, отсюда вывод: Миронов — террорист. Хорошо еще, что не ваххабит, как ни крути, зеленый — цвет Ислама».

Судья с прокурором напряженно ловили каждое слово, выискивая повод оборвать, но поводов пока не представлялось, и Миронов беспрепятственно продолжал речь: «Государственный обвинитель всеми неправдами пытался поставить под сомнение данные мною показания и показания моих соседок Тараканниковой, Кузнецовой, которые полностью согласуются с детализацией телефонных соединений, а также с графиком работы Тараканниковой, у которой 17 марта был выходной. Только вспомните, с каким упорством господин Каверин выпытывал у Кузнецовой — пенсионерки с серьезным заболеванием ног, почему она не ездит в церковь на такси. Не знаю даже, как угодить обвинению? Кузнецова не ездит на такси — для прокуратуры это повод сомневаться в правдивости ее показаний, Яшин ездит на такси — для обвинения это опять же повод сомневаться в искренности его слов.

Кстати, относительно невозможности выписать журналистское удостоверение на псевдоним, на чем так настаивал прокурор, могу сказать, что Максим Горький, которого в жизни звали Алексей Пешков…».

Судья, наконец, нашла, к чему прицепиться в речи подсудимого, и повисла на последних словах, как безбилетник на трамвайной подножке: «Подсудимый Миронов предупреждается о недопустимости информации, не исследованной в судебном заседании. Какая фамилия была у Максима Горького, в суде не исследовалось». Привычно, тренированно и бездумно она принимается наставлять присяжных, не замечая абсурдности своего внушения: «Прошу вас оставить без внимания информацию о том, какая фамилия была у Максима Горького, потому что она не исследовалась в судебном следствии».

Подсудимый не спорит: «Госпожа Колоскова утверждала, что Иван Миронов следил за Чубайсом, поскольку его номер фиксировали базовые станции на проспекте Вернадского, например, проспект Вернадского, 88. Но проспект Вернадского, 88 — это не что иное, как адрес моего родного МПГУ — Московского государственного педагогического университета. И как бы мне доступно объяснить обвинителю, что данные базовые станции меня фиксировали в течение 7 лет обучения в институте и аспирантуре. И что с девяти часов утра я не на дежурство заступал следить за Чубайсом — вовремя или нет тот приезжает на работу, просто с девяти часов, на которые прокурор Колоскова делала ударения, в институтах начинаются лекции и семинары. Удивляюсь, как с таким подходом к доказательствам, прокурор не додумалась обвинить меня, что я специально поступил учиться именно в МПГУ, по соседству с РАО «ЕЭС», чтобы из окон университета следить за Чубайсом. Обвинение грубо и откровенно искажает факты. Каверин заявил, что «Миронов отключил телефон после покушения на Чубайса. Предприняли меры, чтобы их не поймали». Оглашенная в суде детализация номера, на меня зарегистрированного, была запрошена за период до 22 марта 2005 г. и до 22 марта, согласно полученной детализации, телефон не отключался! Не отключался он и позже, просто более поздней детализации следствием не запрашивалось. Как назвать следующее обвинение прокурора Колосковой: Миронов, мол, скрывает, делая вид, что забыл, о чем разговаривал с Квачковым и Яшиным. Какое иезуитское извращение моих показаний! И ведь не придерешься! Напомню, что я очень доходчиво изложил темы нашего общения с Яшиным и Квачковым, однако на вопросы Колосковой, о чем, согласно распечатке телефонных соединений, разговаривал с Квачковым такого-то декабря, в такой-то час, в такую-то минуту с секундами 2004 года, или с Яшиным 6 марта в такой-то час и минуту в течение 37 секунд в 2005 году! естественно, как человек искренний и с нормальной психикой, я сказал, что не могу этого помнить».

Подсудимый Миронов чуть помолчал: «Впервые за пять лет была озвучена моя предполагаемая роль в так называемом покушении на Чубайса: поскольку Миронов не умел ни стрелять, ни взрывать, но имел «пару крепких рук», то 17 марта 2005 года он был подряжен носильщиком, я, якобы, принес на место преступления шесть ковриков, аккумулятор и, судя по всему, совковые лопаты, которыми, как утверждал прокурор, злоумышленники окапывались. Саперную лопатку, которую обычно используют военные для этой цели, полковник Квачков мне, как человеку невоенному, конечно же, не доверил. А, может, пожадничал, хотя в машине она у него была. Поэтому пришлось тащить совковые лопаты. Господин Каверин, к сожалению, не указал, как я появился на Митькинском шоссе, поэтому сей вопрос окутан мраком неизвестности. Судя по расстеленным коврикам, всего нас собралось пятеро. Вот расклад прокурора: Миронов — носильщик, Яшин — автоматчик, Найденов — подрывник, Квачков-младший — автоматчик и некто Пятый. Кто, зачем и откуда этот Пятый — никто не знает: из автомата не стрелял, кнопку не нажимал, вещи не носил. Должен был быть еще и Шестой, такой же бесполезный, как и Пятый. Я даже, якобы, и коврик ему принес, а он не явился, поэтому коврик так и простоял свернутым».

Видно было, как наигранная бодрость тихо сползала с лица прокурора. Но Каверин крепился, лишь изредка нервно проверяя, на месте ли лысина. Ну, не рвать же в самом деле, обвинителю на себе волосы, которых и так не слишком много осталось. Что до подсудимого, то нет ничего проще демонстрировать абсурдность очевидно абсурдного, чем Миронов не без удовольствия и занимался: «Квачков, по версии следствия, окажется провидцем, когда на чеке АЗС, якобы, напишет количество злодеев — пять, хотя все до последнего момента думали, что их будет шесть. Возможно, пятый был радист, а шестой — санитар, или наоборот. Обратите внимание, какая путаница у обвинителей с передвижениями подсудимых, то есть, всех нас. Прокурор утверждает, что Найденов вместе с Александром Квачковым уехали на СААБе с Минского шоссе, на котором их ждал Квачков-старший, поскольку кепку с волосами, которые «могли произойти» с головы Найденова, найдут в машине. Кепку, судя по утверждению прокуратуры, Найденов носил под маскхалатом. Но при этом, как утверждают потерпевшие, два стрелка (прокурор говорит, что это Яшин и Квачков-младший) после обстрела потерпевших, прикрывая друг друга, убежали в сторону Минского шоссе. Однако, прокурор Каверин четко и громогласно объявил, что Яшин ушел вместе с Мироновым в поселок Жаворонки, т. е. в обратную от Минского шоссе сторону. Какому именно утверждению обвинителей верить, понять сложно, поскольку налицо раздвоение Яшина, а у обвинения явно наличествует раздвоение сознания».

В этот монолог Миронова прокурор Каверин все же встрял. Он вскочил и пытался сделать заявление, что ничего подобного не говорил, хотя все помнили, что говорил — недавно было. И судья, спасая прокурора от лишнего позора, тихо велела ему сесть, не забыв при этом предупредить подсудимого об «искажении материалов дела», а присяжных, как всегда, «оставить без внимания последние слова подсудимого Миронова».

«Итак, следуем дальше по сценарию прокуратуры, — продолжал Миронов. — К половине десятого отгремели бои, отсвистели пули. Поскольку лопаты на месте происшествия не обнаружили, а бдительный гаишник Иванов не видел их в руках мужчин, запрыгивающих в СААБ, то, получается, я до конца исполнял роль носильщика. Собрав совковые лопаты, я вместе с Яшиным двинулся через лес, по сугробам в поселок Жаворонки. Куда делся Пятый, никто нам не поведал. Приблизительное расстояние от места происшествия до поселка Жаворонки где-то три километра, которые по заснеженному лесу можно преодолеть не меньше, чем за час. Итак, представьте: 10.30, вся местная милиция на ушах, шерстят всех подозрительных и потенциально подозрительных, вдруг из леса выходят двое или трое, по пояс мокрые, уставшие, с рюкзаками, в которых прячут маскхалаты и с лопатами наперевес идут по дороге в сторону жилого дома рядом с дачей Чубайса. Но удача на их стороне. Злодеев никто не замечает. Они подходят к дому, поднимаются на четвертый этаж. Дальнейшая хронология: 10.40–10.45. Яшин и Миронов, по версии следствия, на конспиративной квартире в Жаворонках. Принять душ, переодеться, что-нибудь перекусить, переговорить с ребятами, выяснить, почему не пришел партизанить Шестой. Туда-сюда — минимум минут 40, а если еще успеть постирать трусы, которые найдет Гурина, то выходит час. То есть, по самому спешному варианту я мог выйти из дома в Жаворонках никак не раньше 11.20. Чтобы как можно раньше прибыть в Москву, я должен был поймать машину. Для этого надо было идти на круг — еще минут 20. Итого, я мог выехать из Жаворонков не раньше 11.40. Но как доехать в Москву из Жаворонков? Самая короткая дорога через Митькинское шоссе наверняка была перекрыта. Весь автомобильный поток должен был направиться через железнодорожный переезд и Одинцово. Таким образом, с учетом пробок, светофоров и приличного расстояния, в Москве я должен оказаться не раньше начала второго. Если бы я воспользовался электричкой, то по самым благоприятным раскладам, прибыл бы в Москву на двадцать минут раньше. Таким образом, если поверить, что я, как утверждает прокурор Каверин, участвовал в так называемом покушении на Чубайса, то в таком случае я не мог оказаться в Москве раньше 13.00–13.30. Однако, согласно оглашенной детализации телефонных соединений, мой телефон в 11.31 фиксирует базовая станция на улице Коцюбинского города Москвы, потому что в это время я приехал из своей квартиры на проспекте Андропова на родительскую квартиру в Кунцево. Я понимаю, что и здесь обвинение сошлется на самый излюбленный аргумент в этом процессе — на чудо. Но детализация моих телефонных соединений опровергает утверждение прокурора Каверина, что я участвовал в подрыве и обстреле потерпевших просто потому, что я не мог бы после этого так быстро оказаться в Москве».

Обеспокоенная состоянием прокурора судья объявила перерыв, чтобы проветрить и отпоить обмякшую сторону обвинения, дать время собраться с мыслями о мерах противодействия защите. Они действительно собрались с мыслями, и даже меры экстренные приняли. После перерыва адвокат Шугаев ябедливо, очень жалостливо поплакался судье, что в буфете мужчина приставил к его животу вилку и обещал заколоть.

«Оскорбления я еще терплю, — исповедовался представитель Чубайса, — но угрозы моей жизни переносить не могу».

Гражданин лет сорока, невысокий и жилистый, пружиной подскочил со скамьи публики и не менее возмущенно выкрикнул: «Да он мне сам угрожал, первый в спину толкнул, сказал, что нас всех перевешает. Вот судебный пристав все видела, она свидетель!» Судья глянула на судебного пристава, которая кивнула в подтверждение, и совершенно неожиданно велела всем успокоиться. Потрясенный Шугаев остолбенело сел. В зале живо зашушукались. Получается еще одна голимая имитация покушения прямо у всех на глазах! Даже судья это поняла.

Вдохновленный наглядным примером шугаевского провокаторства, подсудимый Миронов решительно перешел в наступление: «А теперь проанализируем имитацию покушения, доказательства которой после завершающегося ныне судебного процесса опровергнуть невозможно». Миронов запустил руку в пакет, что поставил прежде к трибуне, достал автомобильчики: «Прокурор уже демонстрировал расстановку машин на Митькинском шоссе, я хочу так же наглядно ему возразить». Судья, вмиг накалившись от одного вида игрушек в руках подсудимого, уже рот наполнила рыком, да напоминание о прокуроре заставило ее прикусить язык. Кляня в душе новаторские методы прокуратуры, столь оперативно перенимаемые подсудимыми, она принялась угрюмо наблюдать за манипуляциями Миронова.

А тот задался первым вопросом своего расследования: «Почему машина службы безопасности РАО «ЕЭС», в функции экипажа которой не входило сопровождение БМВ Чубайса, в момент взрыва оказалась четко сзади, отрезав БМВ от потока?»

Передвигая машинки по парапету, подсудимый комментировал: «Машина Чубайса с включенным маяком шустро, шашечками, обгоняет плотный поток, устремленный в Москву. До Минского шоссе чуть меньше километра. И вот чисто случайно (!) БМВ обгоняет родной Мицубиси, встает перед ним таким образом, что машина «наблюдения» отсекает лимузин от сзади идущего транспорта. БМВ начинает обгон «девятки» Игоря Вербицкого. Раздается «хлопок» — так называют взрыв очевидцы. В разные стороны летят комья снега. В считанные часы по «горячим» следам взят у себя дома полковник Владимир Квачков, спустя месяц арестованы офицеры Роберт Яшин и Александр Найденов. Через полтора года в результате спецоперации ФСБ задержат меня».

Миронов задает второй вопрос своего расследования: «Была ли обстреляна машина Чубайса на Митькинском шоссе? Вместо того, чтобы следовать за умчавшимся броневиком, ведь дальше могла поджидать вторая засада, Хлебников, Моргунов, Клочков остановились посмотреть «что случилось?» Бывшие офицеры ФСО и ФСБ почему-то не подумали, что взрыв, более мощный, может прогреметь вновь, ведь именно так поступают сегодня боевики на Кавказе. Не логично и то, что охранники Чубайса, когда их обстреляли, ответно не использовали оружие, якобы, опасаясь, что их за это могут убить. Моргунов во время обстрела звонит своему начальнику Швецу с вопросом, что им делать, и получает очень странный ответ: не высовываться и ответного огня не открывать. Клочков зачем-то запрыгивает в машину, по которой шел якобы шквальный огонь, а Моргунов, когда ему надоедает сидеть в укрытии, делает героический круг почета на Мицубиси по Митькинскому шоссе. Итак, показания чубайсовских охранников, которые за зарплату на протяжении трех лет процесса ходят в суд как на работу, опровергают версию расстрела БМВ. Да и была ли стрельба вообще? Ни одной сбитой веточки, ни одной пулевой зазубрины на деревьях, откуда, якобы, шла стрельба. Аккуратные кучки гильз в лесу «найдут» лишь спустя два месяца и явно не там, откуда, по свидетельствам охранников, палили диверсанты. Кроме того, не ангажированные Чубайсом очевидцы событий на Митькинском шоссе вообще отрицают факт стрельбы. Свидетель Сергей Фильков с Газели, перевозившей стеклопакеты, который, по его словам, со смехом наблюдал за нелепыми телодвижениями охранников Чубайса после хлопка, заявил: «Я не слышал ни одного выстрела. Если б я слышал выстрелы, меня бы через полсекунды там не было!»

Миронов разворачивает картину своего аналитического повествования, как историк — летописный свод: «Вопрос третий. Кого вывозил охранник Моргунов с места происшествия? Сам Моргунов утверждает, что во время обстрела он заскочил в Мицубиси и поехал в сторону Минского шоссе, чтобы вызвать гаишников, что само по себе абсурдно, поскольку никаких гаишников там не могло быть. По показаниям свидетеля майора ГИБДД Иванова, на перекрестке Минского и Митькинского шоссе давно уже нет поста ГАИ, из него сделали шиномонтаж, — и не знать этого охранники Чубайса, ездившие здесь каждый день, не могли, к тому же у них у всех были мобильные телефоны, а информацией об инциденте уже обладали местные сотрудники ГИБДД, если верить показаниям майора Иванова, который уже почти примчался на место имитации покушения. Моргунов утверждает, что отлучался в поисках гаишников в полном одиночестве. Однако свидетель Иванов опровергает показания Моргунова, утверждая, что, подъезжая к месту происшествия, он видел в Мицубиси как минимум двух человек. Его показания закрепляет и уточняет свидетель Владимир Вербицкий, утверждая, что когда Мицубиси уезжала с места происшествия, в ней находилось «порядка четырех человек». Так кого же вывозил Моргунов с места происшествия и почему он от этого открещивается? На этот вопрос, я надеюсь, когда-нибудь даст ответ расследование имитации покушения на Чубайса».

Надо признаться, что цельной речь подсудимого Миронова выглядит лишь в нашем повествовании. В реальности она на каждом шагу прерывалась металлическим скрежетом судейского шлагбаума. Всякий факт, всякую ссылку Миронова на свидетельские показания, судья обсекала неизменным «подсудимый предупреждается». Чтобы не повышать градус без того уже раскаленной в обществе неприязни к судейскому сообществу, я опускаю реплики судьи Пантелеевой, тем более что они не имели никакой другой цели, кроме как сбить подсудимого с мысли и стереть из памяти присяжных ход его рассуждений.

«Вопрос пятый. Что взорвалось на Митькинском шоссе? Так называемый взрыв — серьезный прокол имитаторов. В экспертизе заявлено, что его мощность составила от 3,4 до 11,5 кг тротила. При этом эксперт ФСБ Сапожников, дававший показания в суде, оправдывался за столь оригинальную приблизительность: «По выбитым стеклам мы могли бы рассчитать точно. Здесь, к сожалению, такой возможности не было». Хотя возможность-то была, да еще какая! Спустя месяц на суде будет задан вопрос свидетелю Филькову: «Вы сказали, что окна везли. Они разбились от взрыва?» Фильков: «Какое там разбились! Даже царапинки никакой не было, ни на стеклах, ни на Газели!»

Я уже предупреждала читателя, что опускаю нудные и постоянные прерывания Миронова судьей Пантелеевой. По времени она говорила больше подсудимого, попирая и нормы законов, и нормы морали, открыто позволяя себе комментировать сказанное Мироновым. А на попытки Миронова возражать тут же следовала угроза удаления его из зала. Судья не просто подсуживала обвинению, судья открыто перешла на сторону обвинения. И то, что невозможно представить на футбольном поле, чтобы судья, понимая неизбежный проигрыш своей команды, сам берется гнать мяч в ворота соперника, останавливая грозным свистком и угрозой удалить с поля малейшую попытку ему помешать, в 308-м зале Московского областного суда эта страшная явь издевательства над правосудием происходила с регулярностью трех дней в неделю на протяжении десяти месяцев. Судья Пантелеева раз за разом провоцировала Миронова на возмущение, чтобы тут же удалить и прервать, наконец, его речь, доводящую обвинение до белого каления. Миронов держался: «Почему ВАЗ-2109, прикрывший БМВ от взрыва, не имеет осколочных повреждений? Ключевым аргументом представителей Чубайса Шугаева и Гозмана, пытавшихся опровергнуть версию об имитации, является утверждение, что жизнь Чубайса, передвигавшегося на броневике за 700 тысяч долларов с максимальной степенью защиты, спас лишь случай. БМВ в момент взрыва пошел на обгон, вырвавшись из эпицентра взрыва. Только вот почему-то на этом весь пафос и обрывается. БМВ обгонял не бронепоезд и даже не танк, а обыкновенную жестяную родную «девятку», за рулем которой ехал Игорь Вербицкий, волею судеб оказавшийся в эпицентре взрыва, прикрыв своей машиной чубайсовский броневик. Но, о чудо! Если по последнему заявлению Чубайса, БМВ приподняло, а его самого контузило, и на кузове лимузина следователи насчитали десятки осколочных повреждений, то в «Жигулях» ни одной царапины, ни одного следа от осколка, гвоздя или гайки! И водителя Игоря Вербицкого не контузило. Что же получается? По «девятке» ударила маломощная пустая взрывная волна, которая затем металлическим смерчем обрушилась на БМВ? Возможно, на «девятке» испытывались секретные военные разработки, а именно — электромагнитный щит, который чудесно отвел воздушный поток смертельного металла, перекинув его на немецкую бронемашину. При этом за рулем «девятки» должен был сидеть непробиваемый и взрывоустойчивый терминатор в лице Вербицкого. Или же это была всего лишь имитация взрыва с использованием безосколочного маломощного заряда».

Подсудимый продолжает, преодолевая судейские препоны, как ходкая «Нива» рытвины и ухабы отечественного бездорожья: «Вопрос седьмой. Зачем злоумышленникам понадобился аккумулятор? Гвоздем прокурорской программы стал аккумулятор — альтернативный источник подрыва, найденный в лесу и вроде бы принесенный туда с дачи Квачкова, и, якобы, опознанный свидетелем Карватко, — о чем нам уверенно вещало обвинение. Прокурор Каверин слово в слово повторил обвинительное заключение: «Вероятно, что исполнитель взрыва опасался, что в холодную погоду источник тока «замерзнет», поэтому автомобильный аккумулятор был принесен на место установки взрывного устройства как резервный мощный источник тока». Представляете эту шизофреническую фантазию: если основной источник тока замерзнет, «не обеспечит нужных электрических параметров для срабатывания электрической цепи» в тот момент, когда Квачков или кто там, Найденов, Миронов, Яшин, вся эта ватага разом и дружно навалится на кнопку, а в ответ — тишина, и машины Чубайса с ветерком проносятся мимо, обдав горе-взрывателей снежной порошей, вот тогда-то и наступает звездный час мощного резерва, автомобильного аккумулятора, который почти совсем рядом, всего каких-то 72,5 метра от взрывника — так в протоколе осмотра. Бегут за аккумулятором по метровому мартовскому снегу, приволокли, подключили. Остается лишь догнать Чубайса и уговорить его сделать еще один заход на фугас!»

Миронов продолжает насчитывать вопросы, на которые у него есть ясные, убедительные ответы: «Вопрос восьмой. Где БМВ Чубайса были нанесены «осколочные» и «пулевые» повреждения? Повреждений БМВ никто на месте происшествия не видел. Искалеченный лимузин был представлен публике только в гараже РАО «ЕЭС». Владимир Вербицкий на суде показал: «Когда БМВ Чубайса после взрыва проезжал мимо нас, тогда я не видел на БМВ никаких повреждений. А вечером в «Вестях» показали БМВ с повреждениями». Тупицын, водитель джипа «Лэнд Крузер», в который на МКАДе пересели Чубайс и Крыченко, также утверждает, что никаких следов от пуль или осколков на БМВ не видел. Кроме того, он указывает на очень примечательную деталь. Когда Чубайс и Крыченко вышли из БМВ, они, как ни в чем не бывало, пересели в джип. Всякий автолюбитель меня поймет. Стоит только неудачно припарковаться, и ты уже выходишь из машины, чтобы подосадовать на возможную царапину. Здесь же коллективная демонстрация полного равнодушия и отсутствие всякого интереса к тому, что же случилось с машиной и насколько серьезны повреждения. Почему ни Чубайс, ни его охранник, ни его шофер не осмотрели броневик, ну, хотя бы для того, чтобы владеть первичной информацией, что с ними произошло. Нет же, Чубайс и Крыченко молча выходят из машины, не удостоив даже малейшим вниманием экстерьер БМВ. Водитель Дорожкин тоже особо не волновался, поскольку вообще не выходил из машины. Чубайс и его помощник Крыченко показывают, что после имитации покушения по пути в офис их мобильные телефоны разрывались от звонков. Как сказал Чубайс на суде, он получил сотни звонков. А водитель Тупицын утверждает, что Чубайс с Крыченко в РАО «ЕЭС» ехали молча, никому не звонили, звонков не получали, были спокойны и никаких происшествий не обсуждали. О факте «покушения» Тупицын узнал позже по телевизору!

Таким образом, повреждения бронированному БМВ могли быть нанесены только после того, как Чубайс и Крыченко пересели в джип Тупицына. Кстати, Тупицын утверждает, что БМВ доехал до РАО «ЕЭС» лишь спустя 30 минут, хотя на это требуется 5–7. При этом, как подтвердил эксперт в судебном заседании, тупые повреждения бронированного заднего стекла БМВ, якобы от осколков взрывного устройства, могли быть образованы от удара кувалдой».

Разумеется, и упоминание кувалды, и ссылки на неудобные показания свидетелей Вербицкого и Тупицына, и даже цитирование текста обвинительного заключения про злополучный аккумулятор, судья Пантелеева подвергла злобной цензуре, и то присяжным надо забыть, и это не принимать во внимание. Но, повторяю, нашей целью не является пропаганда ненависти к судьям и судебной системе, ведь именно ненависть и негодование возникают у слушателей подобных прений. И потому мы целомудренно опускаем описание того беспредела, который в очередной раз на глазах у всех творила судья, тем более, что подсудимый приближался к самому интересному для нас, а для обвинения самому опасному вопросу: «Почему главное вещественное доказательства не фигурирует в суде? Уважаемые присяжные заседатели! Ведь это парадокс: защита просит предъявить вам БМВ Чубайса, — главное вещественное доказательство преступления, а обвинение, казалось бы, самое заинтересованное лицо в демонстрации подорванного и обстрелянного броневика, как неопровержимого доказательства серьезности покушения, отказалось это сделать, и даже пытается убедить суд, что БМВ вещдоком не является. Но БМВ Чубайса является бесспорным вещдоком на том основании, что, согласно Уголовно-процессуальному кодексу, цитирую с точностью до запятой ст. 81 УПК Российской Федерации: «Вещественными доказательствами признаются любые предметы: 1) которые служили орудиями преступления или сохранили на себе следы преступления; 2) на которые были направлены преступные действия; 3) иные предметы и документы, которые могут служить средствами для обнаружения преступления и установления обстоятельств уголовного дела». Но если три из четырех перечисленных в статье характеристик вещественного доказательства прямо указывают на автомобиль БМВ, почему БМВ не только не признан вещественным доказательством, но и вовсе исчез. Нет его! Сторона обвинения даже заикнуться боится о нем. Самое потрясающее, что обвинение, которое в качестве вещдоков носило сюда горстями окурки, не только не попыталось выяснить, где же их самый главный и единственный подлинный вещдок, но и приложило все силы, чтобы вопрос этот не поднимался в суде. Почему? Да потому что обвинение, так же, как и мы с вами, давно уже поняло, что имеет дело с имитацией, и теперь делает все для того, чтобы сокрыть от суда доказательства этой имитации. Потому и поторопились убрать БМВ, как главное вещественное доказательство имитации покушения».

Судья завела привычные ей мантры «подсудимый предупреждается», как утопающий за соломинку схватившись за Уголовно-процессуальный кодекс и, лихорадочно пролистав, открыв статью про вещественные доказательства, взялась за цитирование, почему-то с изъятиями упомянутых Мироновым мест — трех пунктов из четырех данной статьи! Победоносно подняв глаза на подсудимого, она с досадой обнаружила в его руках точно такой же УПК. Миронов явно собирался повторить чтение статьи про вещдоки, восполнив пропуски, учиненные судьей. Пантелеева с надеждой глянула на прокурора. Тот немедленно пришел ей на помощь: «Предъявлять сам БМВ суду — это такой же абсурд, как требовать предъявлять суду труп, если дело касается убийства!»

Подсудимый Миронов с облегчением вздохнул, очевидно понимая, что главное высказать все же успел, и пока что не изгнан из зала суда, что само по себе несомненная благосклонность судьбы: «Вопрос десятый. Зачем обвинению понадобились игрушечный автомат, бутылки водки «на бруньках», грязная кепка и куча окурков? Никаких вещественных доказательств реального покушения на жизнь «государственного деятеля», в деле не содержится. Оружия не нашли. Не нашли на месте происшествия и отпечатков пальцев, слюны, крови и прочих выделений подсудимых, в том числе их «пахучих следов». Свидетельских показаний, даже под угрозой физической расправы и лишения свободы, не получили. Не нашли согласных на подлость и оговор. А главные вещдоки — машины БМВ и «Мицубиси Ланцер» в деле отсутствуют. Зато, чтобы хоть чем-то наполнить пустоту уголовного дела, придав ему видимость такового, обвинение с бомжеватой жадностью насобирало на даче Квачкова водочную тару, рюмки, окурки, сигаретные пачки. На водочных бутылках отпечатки пальцев Яшина, все остальные остатки дачного пикника следов подсудимых не имеют. Еще в машине Квачкова нашли грязные шапку и кепку. Присутствует в деле и лингвистическая экспертиза, сделанная почему-то историком, специалистом по северо-американским индейцам. Но даже специалист по индейцам не вычитал в книге Б. С. Миронова «Приговор убивающим Россию» ни призывов убить Чубайса, ни выражений ненависти в его адрес.

Зато показания на суде самого Чубайса были полны, мягко говоря, нескрываемой неприязни к подсудимым. Чубайс, не видев никого из нас на месте происшествия, напомню, что и его там никто не видел, заявил суду, что подсудимые, цитирую, «сидели в кустах». И за эти бездоказательные обвинения мы можем получить пожизненное?! А чего стоит тот незабываемый момент, когда Чубайс на суде похвастался, что если бы он заплатил прокуратуре, то я бы из тюрьмы не вышел. Вообще создается ощущение, что обвинители не сумели или сробели объяснить Чубайсу, что он должен говорить в своих показаниях перед присяжными, ибо именно его показания — самые противоречивые из всех, услышанных нами на суде. Чубайс говорит, что был в БМВ под обстрелом и взрывом, но почему-то не помнит ни обстрела, ни взрыва, ссылаясь на то, что не отводил глаз от телефона. Чубайс уверяет, что ездил без охраны по неперекрытым дорогам, но свидетельница Филиппова рассказала на суде, что дороги перекрывали и кортеж состоял из трех машин. Чубайс утверждает, что его четырехтонный броневик от взрыва подбросило, что пули, как заговоренные, попадали исключительно в его БМВ, старательно огибая попадавшиеся на пути другие машины. Чубайс долго скрывал, что после взрыва приехал в РАО «ЕЭС» на другой машине, а когда его поймали на лжи, стал настаивать, что его об этом никто не спрашивал. Чубайс насчитал на БМВ десятки пулевых пробоин, а эксперты установили по всей машине не больше двенадцати, а там, где, якобы, сидел Чубайс, и вовсе ни одной. Чубайс убеждает, что против него действовали профессионалы, хотя именно профессионалы не полезли бы никогда подрывать бронированную машину, когда есть возможность расстрелять личную небронированную, в которой, как признал Чубайс, он сам ездил за рулем и хорошо просматривался через лобовое стекло. Вот почему могу сказать, подобно прокурору, мы критически оцениваем показания Чубайса и полагаем, что они лживы».

Миронов решительно выпрямился, оторвав взгляд от бумаг. Его расследование близится к концу: «Для чего была запущена в дело машина-двойник? Наличие в деле двойника моей Хонды с головой выдает заранее спланированный сценарий имитации покушения. Удивительно, но доказательства существования машины-двойника и выбивания из Екатерины Пажетных показаний обнаружились в нашем же уголовном деле. Во-первых, это протокол об административном правонарушении от 21 марта 2005 года в отношении некоего гражданина Потапова, который, согласно документу, передвигался на идентичной моей Хонде машине с идентичным госномером. Примечательно, что впоследствии все попытки вызвать Потапова в суд для дачи показаний, оказались безуспешны. Во-вторых, в деле содержится заявление Екатерины Пажетных, где она заявляет, что под угрозой лишения свободы от нее требуют оговорить Ивана Миронова, на что она не пойдет ни при каких обстоятельствах. И, наконец, как показывает свидетель Игорь Карватко, один из руководителей Департамента по борьбе с организованной преступностью некто Корягин прямо заявил Карватко, что «было две Хонды, и одна уехала в сторону Питера». Кстати, тот же Корягин сообщил Карватко, что у них «имеются неоспоримые факты, что Служба безопасности РАО приняла в этом участие».

Надо ли говорить, что в самом захватывающем месте, когда Миронов предъявил доказательства существования машины-двойника из уголовного дела, его голос был заглушен визгом судьи. Какое-то время они говорили вдвоем. И каждый участник процесса выбирал, что ему интереснее слушать — историю Миронова про две Хонды и Службу безопасности РАО «ЕЭС» или надоевшую пластинку судьи Пантелеевой о том, что-де Миронов не имеет права все это оглашать при присяжных, а присяжные не имеют права все это слушать.

Понятно, что все привычно закончилось привычным до чертиков сольным исполнением судейской арии «присяжные должны оставить без внимания слова подсудимого Миронова» и подсудимый Миронов продолжил говорить уже один: «Почему система «Поток» не зафиксировала мою машину? Когда стало известно, что машина, на которой я «покушался», находится в сервисе, преступники, чтобы избавиться от следов машины-двойника, решили зачистить систему «Поток» и удалили все записи с Хондой, реальной и подставной. Несмотря на то, что я неоднократно проезжал по Минскому шоссе в другие дни, система «Поток» волшебным образом ее не зафиксировала. В результате удаления появились «дырки» в системе «Поток» за 16 марта, когда 40 минут по Минскому шоссе вообще ничто не ездило, хотя такого быть не может!»

Кажется, все доказательства имитации покушения на Чубайса были представлены Мироновым суду, оставалось только выявить мотив содеянного. Подсудимый говорил четко и быстро, ожидая всякий миг, что его остановят: «Зачем Чубайсу «покушение на Чубайса»? Имитация покушения и раздутая вокруг нее шумиха переводила всех критиков и противников чубайсовской реформы в возможных заказчиков покушения. Испугались и замолчали все, кто мог оказать серьезное сопротивление реформе электроэнергетики страны, хотя жизнь показала, что критики были правы: тарифы на электроэнергию выросли, уничтожена лучшая в мире энергосистема. По свидетельству советника президента Андрея Илларионова, в бюджет страны не поступило ни цента из 32 миллиардов долларов, полученных Чубайсом от распродажи энергосистемы».

Оглушительная цифра в 32 миллиарда украденных долларов утонула в крике судьи о том, что данный факт не исследовался в суде. Впрочем, все хорошо помнили, что когда данный факт Миронов пытался «исследовать в суде», требуя оглашения перед присяжными документов, судья настаивала, что 32 миллиарда не относятся к фактическим обстоятельствам дела.

«Таким образом, — голос Миронова нарастал в тишине внимательного зала, — прокуратура не только не смогла доказать недоказуемую виновность подсудимых, но, благодаря показаниям свидетелей братьев Вербицких, Тупицына, Иванова, Филькова, Гуриной, Ивашова, показаниям так называемых потерпевших Моргунова, Клочкова, Дорожкина, Хлебникова, Крыченко, Чубайса, а также системе «Поток», протоколам осмотра и экспертизам БМВ и «девятки» Игоря Вербицкого, в судебном процессе удалось установить, что 17 марта 2005 года на Митькинском шоссе была организована имитация покушения на А. Б. Чубайса.

Уважаемые присяжные заседатели! Я верю, что благодаря вашей объективности, вашей совести, вынесенному вами справедливому вердикту, мы вскоре поменяемся местами с так называемыми потерпевшими, которые ответят за преступление, совершенное ими 17 марта 2005 года, ответят за годы нашего преследования и тюрьмы, назовут непосредственного организатора и заказчика имитации, какой бы очередной трон тот не занимал и какую бы очередную корону не примерял».

Так закончились прения сторон.

Последнее слово подсудимых судья оставила за собой (Заседание шестьдесят четвертое)

Последнее слово подсудимого… Главное в нем высказать свою неугасающую надежду на справедливость. Ибо суд — это место, где, в понимании русского человека, ДОЛЖЕН храниться эталон справедливости. Не будет этого эталона, затеряют его, перекорежат, испачкают или затрут, — и общество скатится в беспредел гражданской войны, где эталон справедливости будет вновь добыт и установлен нерушимо, но только уже кровью и жертвами.

Последнее слово подсудимых Квачкова, Яшина, Найденова, Миронова, — именно в таком порядке они решили выступать, — собрало так много народу, что все не уместились в судебный зал, несмотря на дополнительно внесенные в него скамьи.

Первым вышел к трибуне подсудимый Квачков, которого только что, после полугодового перерыва, наконец-то впустили в судебное заседание: «Уважаемый суд! Перед началом своего последнего слова я бы хотел изложить требования статьи 293 Уголовно-процессуального кодекса: Пункт 1. После окончания прений сторон председательствующий предоставляет подсудимому последнее слово. Никакие вопросы к подсудимому во время его последнего слова не допускаются. Пункт 2. Суд не может ограничивать продолжительность последнего слова подсудимого определенным временем. При этом председательствующий вправе останавливать подсудимого в случаях, когда обстоятельства, излагаемые подсудимым, не имеют отношения к рассматриваемому уголовному делу. В дополнение к этому статья 294 УПК РФ: Если участники прений сторон или подсудимый в последнем слове сообщат о новых обстоятельствах, имеющих значение для уголовного дела, или заявят о необходимости предъявить суду для исследования новые доказательства, то суд вправе возобновить судебное следствие. По окончании возобновленного судебного следствия суд вновь открывает прения сторон и предоставляет подсудимому последнее слово».

«Для того, чтобы понять смысл события на Митькинском шоссе, надо ответить на два главных вопроса: какова была цель нападения и кто напал на проезжавшие машины. На наш взгляд, целью нападения была имитация покушения на Чубайса. Но в суде защиту лишили возможности исследовать имитацию покушения на Чубайса…».

Вклинивается судья: «Защиту никто не ограничивал…».

Квачков лишь улыбается при воспоминании о репрессивных методах ведения суда Пантелеевой: «Вот доказательства имитации покушения на Чубайса…».

То, что произошло дальше, описать вкратце довольно трудно — бесконечная череда реплик судьи. Пантелеевой не важно было, что факты, оглашаемые Квачковым, цитировались им со строгими и точными ссылками на тома уголовного дела, судье было наплевать, что свидетели, на чьи слова ссылался подсудимый, во всеуслышанье говорили это перед присяжными, главное для нее было — не допустить, чтобы присяжные заседатели еще раз убедились, что имитация покушения ДОКАЗАНА в судебном следствии. Судье Пантелеевой важно было постоянными вклиниваниями в последнее слово Квачкова разрушать целостную, емкую, убедительную картину имитации на Митькинсклом шоссе 17 марта 2005 года. Судья Пантелеева черной кошкой металась между доводами Квачкова, заметая хвостом «Оставьте без внимания!», «Не должны учитывать при вынесении вердикта!» — все, что тот говорил. Когда хвост уставал, судья показывала когти — грозила Квачкову удалением из зала, на что тот отвечал изумленным вопросом: «Ваша честь, Вы желаете лишить меня последнего слова!?»

Всем было прекрасно известно, что лишить подсудимого последнего слова НЕЛЬЗЯ. Но ведь попугать-то можно! И судья пугала, прямо-таки застращивала, почему-то ссылаясь при этом на закон, запрещающий это делать. Последний писк судебной казуистики Пантелеевой: «Подсудимый Квачков, согласно закону, председательствующий предоставляет подсудимому последнее слово, но ведь может это право и отнять, если Вы не будете подчиняться закону!»

Пантелеева настолько часто и надолго перебивала подсудимого, что Квачков совершенно искренне вопрошал: «Ваша честь, это чье последнее слово — мое или Ваше? Может быть, Вы закончите свое, а я потом продолжу свое?» Но юридическая фантасмагория продолжалась, и судья упорно перемалывала, кромсала, резала последнее слово подсудимого Квачкова, тщательно перемешивая его со своими долгими пустыми никчемными монологами. Ее задачей было забалтывать проговоренное Квачковым, не давать его словам закрепляться в сознании присяжных. Иногда она выдыхалась, и ей на помощь тотчас приходил … прокурор Каверин. Подобного беспредела вряд ли помнят стены суда! Прокурор Каверин вальяжно и по-хозяйски, да что я слова помягче выбираю! — нагло, по-хамски вставал Каверин и начинал «поправлять» последнее слово подсудимого! То, что закон не позволяет даже судье, делал Каверин при полном одобрении судьи. Пантелеева выслушивала прокурора не просто с одобрением, видно было, что она еще и благодарна ему за помощь, и, передохнув немного во время пассажей Каверина, привычно подхватывала монологи прокурора просьбой к присяжным «оставить сказанное подсудимым Квачковым без внимания».

Рассказывая о том, в каком порядке следовали машины Чубайса и его охранников по Митькинскому шоссе, Квачков достал для наглядности склеенную из картонок схему движения кортежа и развернул ее перед присяжными. Судья сработала пронзительно и моментально, как хороший датчик пожарной опасности: «Уважаемые присяжные заседатели, смотрите в мою сторону! В мою сторону смотрите! Подсудимый Квачков, уберите схему! Вы не имеете права пользоваться материалами, не исследованными в суде!» Надо ли помечать, что Пантелеева говорила неправду: очередность прохождения машин по Митькинскому шоссе во время взрыва в суде изучена вдоль и поперек, Квачков лишь для наглядности вычертил это на схеме, представив точное расстояние между машинами и длину самих машин. Картина не оставляла даже песчинки от утверждения прокуратуры, что машины были слишком далеки от места взрыва и потому, дескать, не пострадали. Но важнее того была демонстрация нечистоплотности следствия, не пожелавшего разыскать и расспросить ни водителя, ни пассажиров переполненной «маршрутки», на глазах которых, прямо у них перед носом разворачивалась вся картина «покушения»!

Квачков возразил: «Ваша честь, это новые обстоятельства, не известные суду. Я имею право их представить, а Вы, если найдете их важными, можете возобновить судебное следствие, согласно статье 294-й УПК».

Что в ответ заверещала судья, разобрать на диктофоне невозможно, настолько пронзителен и громок ее визг, зато хорошо слышно подсудимого Яшина: «Ваша честь, почему Вы препятствуете нашей защите? Вы все время скрывали от присяжных правду. Вы даже сейчас, в последнем слове, не даете нам говорить. Вы попираете даже наше право на последнее слово! Вы что творите заодно с прокурором и Чубайсом! Прекратите произвол!»

Миг тишины и вдруг тихое, отчетливое, но явно не яшинское «Позорище!»

Судья заголосила пуще прежнего, она взвыла как сирена: «Пристав! Заберите у Квачкова схему!» И взашей присяжных: «Присяжные заседатели, покиньте зал!»

Свирепо всматриваясь в зрителей, Пантелеева грозно вопросила: «Приставы, укажите, кто из присутствующих в зале допустил сейчас выкрик».

Приставы не успели сдвинуться с места, как с крайней скамьи степенно поднялся седовласый, рослый и прямой, несмотря на почтенный возраст, мужчина. Стать и спокойная уверенность его произвели впечатление на Пантелееву, та спросила, умерив пыл: «Это Вы кричали «позор»?.

«Не позор — позорище! — жестко поправил ее старик, устав сдерживать возмущение. — Я говорю, что это позорище! Даже в фашистском суде Димитрову давали слово, последнее слово, и не прерывали его так! А здесь Вы что творите?! То, что фашисты себе не позволяли! Это же страшнее фашистского суда!»

Судья Пантелеева, ничуть не смутившись: «Назовите Вашу фамилию?»

«Генерал-лейтенант Фомин Алексей Григорьевич».

Судья все мимо ушей: «Фомин Алексей Григорьевич удаляется за нарушение порядка в судебном заседании!»

Генерал твердо и уверенно: «Не выйду!»

Судья истерично: «Приставы! Удалите его!»

Служивые мешкают, в их взглядах растерянность и … боль. Они явно не хотят оскорбить старика.

Громовым голосом Яшин взывает к судье: «Вы намеренно провоцируете скандал!»

Генеральский голос Фомина перекрывает даже яшинский бас: «Что здесь творится?! Это — суд?! Мы за что воевали?!»

Обстановка накаляется, как железный лом в кузнечной печи. Таким ломом можно и суд разворотить до фундамента. Пантелеева это поняла: «Объявляется перерыв на десять минут!»

После перерыва и, вероятно, консультаций с вышестоящими, судья вдруг переменилась, теперь она позволяет говорить Квачкову практически без купюр «прошу оставить без внимания сказанное Квачковым» и самоличной цензуры «подсудимый Квачков предупреждается об искажении материалов дела».

Зал слушает Квачкова в полной тишине: «К сожалению, не все факты имитации покушения удалось довести до вашего сведения. Но мы надеемся, что математически доказанная максимальная мощность заряда в 450 граммов тротила, заложенного в кювете, сокрытие факта приезда Чубайса в РАО «ЕЭС» на другой машине, срочное избавление от автомобиля БМВ, запрет руководителя ЧОП Швеца на применение оружия охране, совершенно неадекватные действия охранника Моргунова на месте происшествия, наличие на месте происшествия неустановленных лиц, которых Моргунов отвез потом на перекресток Минского шоссе, отпугивающий охрану огонь нападавших, — все эти факты помогут вам принять правильное решение при ответе на вопрос: «была ли у нападавших цель уничтожения Чубайса и его охраны?» Если такой цели не было, значит, и не было посягательства на жизнь государственного и общественного деятеля Чубайса.

Уважаемые присяжные заседатели, в течение многих месяцев судебного процесса вы видели, как была «беспристрастна» судья, насколько соблюдались принципы равенства и состязательности сторон, презумпция невиновности, право обвиняемых защищать себя лично в суде, свобода оценки доказательств. В существующей политической и судебной системе нас уже никто не защитит. В государстве, в котором мы оказались, на нашем месте без вины виноватых может оказаться любой человек. Я обращаюсь к вам с просьбой оценить представленные доказательства по своему внутреннему убеждению, основанному на законе и совести. Я обращаюсь к вам, судьям из народа, защитить нас сегодня, тогда обязательно настанет время, когда мы сможем защитить вас. С Богом!»

В зал приглашается удаленный за протест против произвола и беззакония судьи Роберт Яшин со своими последними словами: «17 марта 2005 года, еще до того, как было осмотрено место происшествия, был задержан полковник Квачков. Сразу появились две версии: патриотические настроения Квачкова и коммерческий самострел Чубайса. В этот самый момент заложниками ситуации оказались руководители следственной бригады и сам Чубайс, которому срочно надо было отвести от себя обвинение. Эти факторы исключили два главных обстоятельства: возможность объективного независимого расследования и возможность в дальнейшем объективного независимого суда. Следствием именно этих причин стали и фальсификация доказательств, и противоправные действия по отношению к свидетелю Карватко и так далее. Следствием этих причин стало и применение порочных методик в наших судебных процессах. Все это происходило и происходит на ваших глазах. Вы здесь столкнулись с изнанкой правоохранительной системы, готовой любого человека закатать в асфальт в угоду власть и деньги имущим. Исходя из главного принципа определения мотивов преступления, который гласит «Ищи того, кому это выгодно», мне ясно только одно: выгодно это многим, но ни мне, ни Квачкову, ни Найденову, ни Миронову это точно не выгодно. Как показало время, колоссальные дивиденды от этого получил сам Чубайс, премии получила охрана, думаю, и исполнители на полученные денежки греются где-нибудь на Канарах. Поведение Чубайса, Дорожкина, Крыченко, Хлебникова, Клочкова, Моргунова убедило меня только в одном: они вели себя так, будто старались больше скрыть, чем рассказать. В ходе судебного процесса, уважаемые присяжные заседатели, ваше внимание умышленно отвлекалось стороной обвинения на несущественные детали, чтобы скрыть от вас важные моменты. Я очень надеюсь, что вы сумели представить себе общую картину и уловить важные обстоятельства дела. Хочу сказать, что ни я, ни мои товарищи к данным событиям не имеем никакого отношения. Но мы вынуждены бороться против ложных обвинений, против бесчеловечного отношения к нам, против того, кто считает, что, получив должность, деньги и власть, он может ломать судьбы и распоряжаться жизнью других людей любыми угодными ему способами. А если учесть, что на нашем месте может оказаться любой человек, не прикрытый должностями и погонами, мы, в конечном счете, боремся за нашу и вашу свободу. Прошу вас вынести оправдательный вердикт. Честь имею!»

Роберт Яшин закончил краткую речь и сел, допущенный в зал суда после семи месяцев вынужденного изгнанничества.

Место за трибуной занял Александр Найденов: «Уважаемые присяжные заседатели! Так как предположения и домыслы государственного обвинителя не могут являться основанием для вынесения обвинительного вердикта, а иные доказательства обвинением представлены не были, прошу вас признать меня невиновным и непричастным к событиям 17 марта 2005 года. Благодарю за внимание!»

Последним из подсудимых к трибуне вышел Иван Миронов: «Уважаемые присяжные заседатели! Главное, что в этом процессе нам удалось доказать имитацию покушения на Чубайса, которая развязала руки Чубайсу, и теперь мы видим страшные последствия расчленения РАО «ЕЭС»…

Судья бдительна: «Если бы сторона защиты желала доказать связь расчленения РАО «ЕЭС» с имитацией покушения на Чубайса, Вы могли бы предъявить доказательства. Доказательства представлены не были».

Миронов возражает: «Мы пытались это делать. Вы же нам воспрепятствовали».

Судья привычно парирует: «… оставить без внимания высказывание Миронова о расчленении РАО «ЕЭС» и не учитывать при вынесении вердикта его слова о воспрепятствовании представления доказательств».

Миронов: «Нам удалось установить круг людей, которые имели отношение к этой имитации, нам удалось определить промежуток времени, когда был произведен обстрел БМВ, нам удалось публично доказать и вам продемонстрировать все нестыковки и всю правду, которую скрывают от вас так называемые потерпевшие. Мы также установили мотив имитации. Доказательств же нашей вины в деле нет и быть не может. Мотивом, приписываемым нам обвинителями, является голословное утверждение о ненависти к Чубайсу — моей, Квачкова, хотя ни им, ни мной ничего подобного никогда не было сказано. Много говорилось на суде и о том, что Квачков называет этот режим оккупационным. Приводились цитаты из книг моего отца. Вы знаете, у нас в процессе стало модным цитировать всякие философские изречения. Особенно это практикует сторона обвинения. Я тоже процитирую: «Страна отворачивается от политического класса, который состоит из деградирующего отстоя. Фактически нынешняя власть лишает Россию лица, лишает места в мировой истории и культуре. Сегодня граждане лишены, по существу, и политических, и социальных прав. И вы говорите, что режим не оккупационный?!» Эти слова не Владимира Квачкова, эти слова не Бориса Миронова. Эти слова доктора философских наук Игоря Борисовича Чубайса, родного брата нашего потерпевшего, который задается риторическим вопросом: «И вы говорите, что режим не оккупационный?!» Так что вы хотите от нас, от населения страны, если собственный брат нашего потерпевшего имеет мотив на ненависть и, по логике прокуратуры, имеет мотив на уничтожение своего родного брата Чубайса. До какого же абсурда довела прокуратура народные настроения, градус общественного понимания сегодняшней ситуации и под каким соусом все это пытается преподнести! Здесь прозвучала пламенная речь представителя потерпевшего Л. Я. Гозмана. Он сравнил нашего потерпевшего с Александром Вторым. Хочется спросить: Анатолий Борисович, а корона не жмет? Если Вы хищнически сумели забрать власть и деньги в стране, уничтожив при этом все то, ради чего жил и работал Александр Второй, кто Вам дает право сравнивать себя с Императором. Кстати, у нас в России живые копии императоров находятся на стационарном психиатрическом лечении. Не случайно же рядом с Чубайсом его ближайший помощник матерый психиатр Гозман. Я думаю, наблюдение все-таки ведется. И мы дождемся того момента, когда Анатолий Борисович в связи с такими сравнениями будет обследован. И это те, кто сегодня здесь, с этой трибуны кричат: распните их! Те, кто вашими руками пытается совершить беззаконие. Здесь Гозман нам рассказывал, как началась гражданская война. Да она началась, когда Гозманы принялись орудовать в «чрезвычайках», когда по их приказам суровые товарищи в синих мундирах и лютые девочки в кожанках уничтожали русское офицерство и интеллигенцию, когда несогласных топили в баржах по обвинению в контрреволюции. Гражданская война началась тогда, когда в политической истерике товарищей Гозманов потонул голос Правды, который мы сегодня должны с вами отстоять. Ровно год назад, почти день в день, по вине Чубайса, который это не отрицает, семьдесят пять человек были утоплены в машинном зале Саяно-Шушенской ГЭС. Эта трагедия явилась…».

Судья встрепенулась, словно вспомнив свои обязательства перед Чубайсом: «Подсудимый Миронов, предупреждаю о недопустимости затрагивания вопросов, не относящихся к уголовному делу».

Но Миронов продолжает: «Как я понимаю, к этой кровавой годовщине Чубайс хочет подарить себе наш обвинительный вердикт, навсегда похоронив факт имитации…».

Судья на повышенной ноте продолжает внушать подсудимому лояльность к Чубайсу: «Я Вас останавливаю, подсудимый Миронов, предупреждаю о недопустимости затрагивания вопросов, не относящихся к уголовному делу. Хотя бы ради памяти погибших там людей».

Миронов: «Но это же прямой итог имитации покушения на Чубайса, Ваша честь! Сегодня на алтарь собственной безнаказанности в эту кровавую годовщину он хочет положить еще и наши жизни. В тюрьме я понял, что такое счастье. Это когда ты ни о чем не жалеешь, когда не поступаешься совестью и не попираешь правду, когда тебе потом не стыдно смотреть в глаза собственным детям… И когда не ждешь в спину проклятья или плевка от народа и общества, в котором живешь. Но, увы, бывают моменты, когда за порядочность приходится платить, и цену огромную. Передо мной был сделан выбор: свобода в обмен на оговор Квачкова».

Судья: «Я Вас останавливаю. Право на последнее слово — это не право на беспредел, на безнаказанность, это не право творить беззаконие в зале судебного заседания!»

Миронов эхом отзывается на ее слова: «Беспредел, уважаемые присяжные, — это когда свободу меняют на подлость. Это — беспредел! Ею торгуют, как куском хлеба, как куском колбасы. Вот что такое беспредел! Можно было сделать тогда другой выбор, но как дальше с этим жить. Я тогда не смог записаться в душевные инвалиды, но думал уже, что никогда не увижу небо без решеток. Прокурор вас призывал здесь не жалеть Миронова. И, правда, зачем меня жалеть. Я остался человеком, как и Катя Пажетных, перед которой готов встать на колени за принципиальность и честность, что не стала оговаривать меня. Школьная учительница, которую бросили под милицейский пресс!.. Прокурор призвал вас не жалеть Миронова. А я прошу вас пожалеть прокурора. Мне искренне жаль этого человека, который за пятаки разменял свою совесть. Пусть даже пятаки эти золотые.

Уважаемые присяжные! К этому дню я шел пять долгих лет, как и мои товарищи по несчастью, пройдя все круги ада наших тюрем. Очень сложно было не сломаться, очень сложно было остаться человеком. Спасала вера в Бога и в этот день! Я жил этим днем, в глубине души надеясь, что он наступит гораздо раньше. Я верю, что за эти десять месяцев слово правды услышано вами и исторической справедливостью отзовется в ваших сердцах. Нижайший вам поклон от нас и наших близких, что вы вместе с нами дошли до этого дня!»

Миронов вернулся на место. Судья закрыла заседание.

Последнее слово подсудимых, как и все в нашем процессе, вышло весьма символичным. Судья его прерывала, задавала вопросы подсудимым, решала за них, что относится к делу, а что не относится, устраивала перепалки по разным поводам, которые нет ни времени, ни места здесь отразить. И складывается впечатление, что судья накануне последнего слова подсудимых получила строгие инструкции от потерпевшего Чубайса, и в полном соответствии с его заветами распоряжалась последними словами подсудимых — бескомпромиссно, жестко, в решительном разногласии с законом. Каков Чубайс — таковы у него и холопы. Не нами сказано, да нами проверено.

Вердикт — оправдательный! (Заседание шестьдесят пятое)

Дым над Москвой развеялся. И присяжные оправдали подсудимых.

Как страшная фантазия десять месяцев длился этот судебный процесс в Московском областном суде, от фантасмагорий которого волосы вставали дыбом, лоб покрывала нервная испарина, зрачки расширялись от ужаса. И это лик нашего правосудия?! Какой уж там лик! Издевающееся, блудливое мурло, мерзкая харя, глумливая рожа, отвратительная морда — вот это более-менее подходящие названия для той системы, что демонстративно и нагло показывала юридические клыки и законотворческие когти возмущенному народу. И все же у страшной сказки оказался счастливый конец! Оправдательный приговор подсудимым по делу о покушении на Чубайса 20 августа 2010 года вошел в историю отечественного правосудия.

Утром здание Московского областного суда гудело встревоженным ульем. Человек до ста пятидесяти народу, скопившегося в холлах, множество журналистов, десятки телекамер, — все это сгрудилось у входа в зал и нетерпеливо ожидало завершающей стадии судебного процесса. Кто нервно бродил по широким просторам холлов, кто кучковался, обсуждая возможные решения суда, а кто тихо молился у громадных окон, что впускали с улицы непривычно студеный ветер. Все напряжены и взволнованы. Всех не оставляет чувство, что те двенадцать человек, что сейчас будут решать судьбу подсудимых, как делегаты от народа, призваны не только определить участь обвиняемых, но и проявить состояние самого народа, поручившего им эту миссию. Честь или бесчестие, совесть или бессовестность, неподкупность или продажность — что пересилит в народе здесь и сейчас, то останется как преобладающая доминанта на многие-многие годы. Именно это взвешивалось в тот момент на весах Фемиды в Московском областном суде.

Человек пятьдесят, в числе которых и мы, журналисты, наравне с родственниками были допущены в зал, остальные продолжали нервное недреманное дежурство в коридорах. Судья пригласила через секретаря присяжных заседателей и огласила им тридцать девять вопросов, на которые народные судьи должны дать ответы в своем вердикте. После этой длительной процедуры с многократно повторяющимися в вопросах формулировками из обвинительного заключения, судья Пантелеева приступила к напутственной речи, предупредив, что речь ее продлится не менее трех часов. Так оно и вышло. Правда, то была речь не судьи — объективного, беспристрастного, объемлющего доводы обвинения и защиты, то была речь то ли еще одного прокурора, всеми неправдами отстаивающего обвинительное заключение, то ли еще одного страстного, напористого и наглого личного посланника Чубайса, потому что многочасовое напутственное слово судьи Пантелеевой — один сплошной обвинительный пафос, густо замешанный на обвинительном заключении следствия, и на тех измышлениях и откровенной лжи, что десять месяцев представляла сторона Чубайса при полном уничижительном игнорировании всех основных бесспорных доводов и доказательств защиты. Судья Пантелеева час за часом освежала в памяти присяжных заседателей все основные узлы процесса, причем, доводы защиты представлялись в изрядно потрепанном, обкусанном и истерзанном виде, так, чтобы хилые, натянутые, как драный носок на грязную пятку, доводы обвинения на этом фоне выглядели весомее и солиднее.

Инструкцией, как заполнять вопросный лист, закончилась, наконец, напутственная речь судьи Пантелеевой. Посыпались возражения подсудимых, которые сравнивали судейский спич с готовым обвинительным вердиктом, особо возмущенные тем, что в многочасовой своей речи судья умудрилась опустить все доводы защиты. Но и у прокурора Каверина нашлись в огромном количестве возражения на речь судьи, судя по той увесистой стопке листков заранее напечатанного текста, что он держал в руке. То был длиннющий, начиная с ноября (!) 2009 года, перечень прегрешений подсудимых Яшина, Квачкова и Миронова, регулярно, по заявлению государственного обвинителя, оскорблявших Чубайса, его соратников-потерпевших, судью и, конечно же, самого прокурора. Весь этот многостраничный донос Каверин требовал внести в напутственную речь и обратить на это внимание присяжных. Создавалось впечатление, что предусмотрительный прокурор в случае неуспеха обвинения на процессе заранее готовит подсудимым новое дело по части оскорбления чести, достоинства и деловой репутации всей своей честной компании. Судья привычно и скоро отказала в возражениях всем подсудимым, потом столь же стремительно удовлетворила возражения прокурора. Она торопилась управиться с вердиктом в рамках текущего дня.

В напряженной тревожной тишине присяжные заседатели удалились в совещательную комнату для вынесения вердикта. На часах было 16:23. Публика повалила к выходу, где ее с нетерпеливыми расспросами ожидали не попавшие в зал.

Началось долгое и мучительное ожидание исхода. Надо ли описывать чувства, охватившие в это время подсудимых. Что отсчитывали эти часы в их жизни? Последние глотки свободы перед пожизненным или первые шаги из-под дамоклова меча обвинения?..

Через три с половиной часа, почти в восемь вечера, судебные приставы начали процеживать народ в судебный зал. Есть вердикт! Подсудимые, их родные и друзья, даже мы, журналисты, охваченные их настроением, входили в двери зала судебных заседаний, как на эшафот, где в самый последний миг может блеснуть искорка надежды на помилование. Ведь, как мы помним, представитель Чубайса Гозман уверенно в суде заявлял об обвинительном исходе процесса, следовательно, имел на то основания, финансовые основания, проще говоря, состоявшийся подкуп, ибо других оснований для обвинительного вердикта в этом деле просто быть не могло. Так что же, что пересилило в людях, которые только что решили судьбу четверых ни в чем неповинных — вот вопрос.

Судья впустила присяжных в зал. Они шли хмурые, даже мрачные, некоторые были и вовсе подавлены. Одни открыто и прямо смотрели в зрительный зал, другие отводили глаза. Поражало и пугало их общее настроение раздора и разочарования.

Старшина присяжных вручил судье вопросные листы, и она молча начала их изучать. Вцепившись глазами в Пантелееву, зал пытался хоть что-то считать с ее лица. Куда там! Но не потому, что лицо местной Фемиды, как подобает богине правосудия, излучало спокойствие и бесстрастность. Нет, то была такая дикая невообразимая смесь удовлетворения и разочарования, что рушились любые догадки и предположения. Впрочем, наши бесплодные эксперименты в физиогномике были не долги, судья вдруг резко и зло поднялась, многопудовый массивный стул со стуком отъехал в сторону: «Я должна подумать над вердиктом! Уважаемые присяжные заседатели, прошу вас пройти в совещательную комнату!»

Присяжные ушли к себе, судья уединилась, не прореагировав никак на сказанное ей вослед кем-то: «Позвоните. Позвоните». Остался лишь недоумевающий зрительный зал и озадаченные отстрочкой своей участи подсудимые.

Судья вернулась минут через сорок, вызвала присяжных в зал и объявила им результаты своего уединенного размышления: «Вердикт представляется мне не ясным. На вопрос под номером 27 вы дали противоречивые ответы». Она отправила присяжных заседателей уяснять свои решения.

Разочарованная публика вывалилась в коридор, где ее ждали с новостями телекамеры и остальной народ. Новостей не было.

Прошел час. Еще одно просеивание зрителей через кордон приставов: проходят журналисты и родственники подсудимых. Вновь судья вводит присяжных, берет из рук старшины вердикт, долго его читает, а, прочитав, долго складывает листки, подбивая их нервно друг к дружке звонким стуком о столешницу, сумрачно продолжая все время о чем-то думать и, наконец, объявляет вновь: «Вердикт не ясен в вопросе под номером 14. Если вы ответили так в вопросе номер 27, то это теперь вступило в противоречие с вопросом номер 14».

Кажется, что с подсудимых опять снимают накинутую было на эшафоте петлю, чтобы дать им подышать минуту-другую. Все повторяется. Снова нетерпеливо и взволнованно дышит коридор людским ожиданием.

Через сорок минут запускают народ в зал. И опять судье «вердикт не ясен», и опять присяжные заседатели отправляются его дорабатывать.

Что происходило в эти часы в совещательных комнатах судьи и присяжных, с кем велись переговоры и уговоры, кого ломали через коленку, кого настоятельно предостерегали подумать о себе и своих близких, — все покрыто тайной, судебной тайной.

Шесть раз повторялась мучительная экзекуция «уяснения вердикта». Решения присяжных — оправдательного ли, обвинительного ли — все это время, на протяжении восьми (!) часов, никто не знал. Было ощущение, что от ожидающих решения своей участи подсудимых каждый раз отрезают по куску, и если первая операция была болезненной, то на шестой или седьмой раз привычной и только раздражающей неизвестностью будущего.

В седьмой раз подсудимых и публику позвали в зал в час ночи, без пяти час — если точнее. Закрылись двери зала. Приставы решительно отсекли от закрытых дверей всех непопавших. И вдруг к ужасу оставшихся ждать рядом с судейской комнатой открылась дверь и оттуда в коридор выступили шестеро крепких ребят в черной униформе с автоматами, в бронежилетах. Тюремный спецназ! Выход конвоя означал лишь одно: будут брать под стражу! пропали мужики! Отчаяние, подступившее к горлу, злость на присяжных, в долю секунды мелькнувшая мысль: купили их или так сломали, тут же подавленная досадой: да какая разница! празднуй теперь, Чубайс! торжествуй, иуда! И тяжелый мерный топот коротких сапог спецназа, но не к дверям зала, нет, они подошли к судебным приставам, проститься, руки пожать и на выход. Что?! Не нужны?! Оправдали?!.. Но это знал или мог догадываться об этом только тот, кто видел уходящий прочь тюремный спецназ, в самом судебном зале напряжение только нарастало. Петля, накинутая на шеи подсудимым в седьмой раз, уже не терла и не давила, с ней свыклись. Получив от старшины присяжных вопросные листы, судья, скрежетнув зубами, с раздражением пробежалась по ним. Додавливать присяжных дальше она не решилась, сдалась. Старшина вышел к трибуне и стал зачитывать ответы присяжных на поставленные перед ними вопросы.

На первый вопрос «Доказано ли, что 17 марта 2005 года на Митькинском шоссе был произведен взрыв с целью прекращения жизни председателя РАО «ЕЭС России» А. Б. Чубайса?..» присяжные ответили «ДА. ДОКАЗАНО». Голоса присяжных разделились так: семеро из двенадцати посчитали, что событие преступления доказано, но пятеро воспротивились, считая, что события преступления не было вообще, что это было не покушение на Чубайса, это была доказанная в суде имитация покушения. Получается, что в коллегии присяжных заседателей не хватило всего одного голоса, одного-единственного, чтобы отвергнуть утверждение прокуратуры о всамделишном покушении на Чубайса! Если бы голоса присяжных разделились поровну, то суд вынужден был бы признать, что покушение на Чубайса — всего-навсего инсценировка, имитация, мнимое преступление.

Старшина присяжных продолжал читать осевшим от волнения голосом: «Доказано ли, что Квачков, Яшин, Найденов и Миронов участвовали в преступлении?» И, глянув в ответ, произнес: «ДА. ДОКАЗАНО». Зал глухо охнул. Видно было, как оперлась на впереди стоящий парапет мать подсудимого Ивана Миронова, как побелели скулы у отца Александра Найденова. Беспомощно заоглядывались адвокаты защиты. Это то, что успел уловить, выхватить взгляд, то, что закрепило сознание. Самое удивительное, что я не видела лиц самих подсудимых, да просто потому что не решилась глянуть в их сторону, не хватило меня на то. Ведь если уж мое сознание тут же переплеснулось через край отчаянным воплем «За что?! Да что это творится?!», каково было им услышать это. Но окраинное не зрение даже, сознание ухватило все же их твердые, жесткие лица. Непроницаемые. Без малейшего набежавшего облачка на них. Как стояли, так и продолжали стоять, не выдавая своих чувств. Все это уложилось в какую-то секунду. Уже в следующий миг старшина присяжных, он стоял за трибуной спиной к зрителям, ощутив холод ужаса всего зала, поспешил уточнить торопливо: «ДА. ДОКАЗАНО — ТРИ. НЕТ. НЕ ДОКАЗАНО — ДЕВЯТЬ».

В зале все это время царила тишайшая тишина, но и в этой тишине слышно стало, как в один миг все переменилось вдруг — угрюмость и разочарование сменились ликованием и радостью, люди молча, ликующе переглядывались, благодарно взглядывали на присяжных, по некоторым лицам катились слезы. ОПРАВДАЛИ! Таков был главный смысл этого ответа.

А старшина продолжал читать вопросы о причастности теперь каждого из подсудимых к событию на Митькинском шоссе. И у Квачкова, и у Яшина, и у Найденова — у всех был один и тот же счет: трое присяжных считали их причастными и виновными, а девять народных судей признавали непричастными и невиновными. Когда дело дошло до последнего подсудимого — до Ивана Миронова — все в зале уже как-то расслабились, полагая, что и тут не будет обвинения, ведь доказательств его причастности прокуратура не представила вообще. Невоенный человек, не умеющий ни стрелять, ни взрывать, кого не опознал ни один свидетель, на кого не указала ни одна экспертиза, у кого от безысходности прокуратура признала вещдоками травматический пистолет и паспорт, уж он-то каким боком может быть признан виновным на фоне всеобщего оправдания военспецов. Однако старшина, немного запнувшись, произнес: «ДА. ДОКАЗАНО — ПЯТЬ. НЕТ. НЕ ДОКАЗАНО — СЕМЬ». Зал снова глухо охнул. Сказанное было похоже на недоразумение, но это был вердикт присяжных. В этот миг стало понятным, для чего так долго просили присяжных уяснить вердикт, под чей приговор ломали и уламывали коллегию. В этот миг стала понятной до конца политическая цель процесса.

Иван Миронов — сын экс-министра печати Бориса Миронова — по команде сверху должен был быть приговорен. Во все времена политическая месть отцу путем расправы над сыном — старый, испытанный способ отмщения своим противникам подонками во власти, среди которых Чубайс — самый одиозный, но не самый высокопоставленный. Теперь стали ясны и противоречивые чувства на лице судьи, которая была довольна, что присяжные не подтвердили имитацию покушения, но удручена оправданием подсудимых, и, прежде всего, заказанного ей свыше Ивана Миронова. Теперь стал понятен и нескрываемый, видный со стороны раздрай в коллегии присяжных, когда народные судьи, убежденные в невиновности подсудимых, обнаружили в своей среде «обработанных» и «засланных» товарищей, продавших голоса за какие-то только им ведомые краюшки хлебца с кусочками маслица. И все же, все же, честных и совестливых, верных Присяге и мужественных, не сдавшихся и не сломленных в этой коллегии было БОЛЬШИНСТВО!

Эти семеро смелых, эти лучшие представители нашего народа, чьих имен никто не знает, но о ком молились в тот день во многих монастырях и церквях России, на кого надеялись в этот день во всех уголках России, кого мысленно благословляли в каждой обездоленной Чубайсом семье, а таких семей в России девяносто семь процентов! — они выполнили свой гражданский долг — показали власти, что народ не сдался, не продался, и тем заронили надежду в миллионы людей, решивших уже, что с Россией все кончено. Нет, не кончено, пока есть в нашей стране присяжные заседатели, которые под страшным давлением, под семикратным прессом устояли и настояли на ПРАВДЕ. Да благословит вас Бог, дорогие безвестные нам присяжные, да благословит Бог ваши семьи!

Оглашение вердикта закончилось. Стены дрогнули под оглушительными аплодисментами, кто кричал «ура», кто смахивал слезы, кто вздымал кулаки вверх в ознаменование победы. А потом вдохновленная толпа повалила к выходу. Сначала в коридор вышли первые вестники победы — приставы, их встретили громкими радостными криками. Ликование загуляло по судебным пространствам, люди обнимались и плакали, жали друг другу руки, окрыленные народным отпором Чубайсу. Когда же из зала вышли подсудимые и их адвокаты, фотовспышки и софиты телевизионных трансляций заполонили все ярким солнечным светом — событие свершилось. В эту ночь Москва и Россия праздновали ОПРАВДАТЕЛЬНЫЙ ВЕРДИКТ по делу о так называемом покушении на Чубайса!

…Я вышла на крыльцо Московского областного суда. Два часа ночи! На ступеньках монстра-здания многолюдно. Всеохватное наслаждение радостью победы народного Правосудия над еще вчера казавшимся всесильным, всемогущим, всепокупающим Чубайсом. Вот так, наверное, в мае сорок пятого на ступенях рейхстага наши деды радовались Великой Победе над казавшимся в сорок первом всемогущим Гитлером. Какая-то старушка догоняла улепетывавшего чубайсовского адвоката Шугаева, тыча его крохотным кулачком в жирную трепещущую спину. Больше жаждущих возмездия на ступенях не нашлось, и представитель потерпевшего исчез в темноте, яко истаял дым. И, правда, дым над Москвой рассеялся. Воздух был пронзительно чист и свеж. Но сколь символично, что в этот самый день в Питере вырубилось электричество, уворованное и с астрономическим гешефтом распроданное Чубайсом все в том же памятном 2005 году. Ну, разве не напоминание о плодах жизнедеятельности главного потерпевшего в деле покушения на «видного государственного и общественного деятеля Чубайса А. Б.» на случай, если этот «главный потерпевший» снова закажет и проплатит Верховному суду новый процесс.

Имитация. Зачем Чубайсу понадобилось «покушение на Чубайса»

Борис Миронов

Сомнение, был ли А. Б. Чубайс в машине во время взрыва, первым высказал и. о. прокурора Московской области старший советник юстиции С. П. Миронов, вынесший 17 марта 2005 года постановление о возбуждении уголовного дела, цитирую: «17 марта 2005 года, примерно в 9 часов 20 минут, на 650 метре Митькинского шоссе Одинцовского района Московской области, на левой обочине дороги неизвестными лицами произведен взрыв неустановленного взрывного устройства, начиненного болтами и фрагментами металла, в результате чего получили механические повреждения следовавшие по шоссе в этот момент автомобиль марки БМВ-765 госномер А 566 АВ, в котором предположительно находился (обратите внимание на выделенное мною — Б.М.) Глава РАО «ЕЭС России» Чубайс А. Б., а также автомашина «Мицубиси-Ланцер» госномер М 679 РК 97 рус под управлением Хлебникова Д. В., в которой помимо водителя находились сотрудники ЧОП «Вымпел ТН» Клочков Ю. А. и Моргунов С. Н.

После производства взрыва, неустановленные лица обстреляли вышеуказанные автомашины из автоматического оружия и с места происшествия скрылись» (т. 1, л.д. 6).

Был ли А. Б. Чубайс в своем бронированном BMW-765 черного цвета с государственным флажком на номере А 565 АВ и проблесковым маячком на крыше во время взрыва на Митькинском шоссе 17 марта 2005 года, точно знают только три человека: сам А. Б. Чубайс, его помощник С. А. Крыченко и водитель А. В. Дорожкин, находившиеся, по версии следствия, вместе с А. Б. Чубайсом в машине во время взрыва. Названные же прокурором лица из автомашины «Мицубиси-Ланцер» — машины сопровождения А. Б. Чубайса — охранники Д. В. Хлебников, Ю. А. Клочков и С. Н. Моргунов, находившиеся рядом с машиной А. Б. Чубайса во время взрыва, не могут ни подтвердить, ни опровергнуть присутствие там А. Б. Чубайса, потому что чубайсовскую машину во время взрыва они видели, да, это так, но они, по их же собственному признанию, не знают был ли там сам Анатолий Борисович.

Как показал на допросе 18 марта 2005 года старший машины сопровождения Моргунов: «Я примерно около полутора лет работаю охранником в частном охранном предприятии «Вымпел-ТН». На протяжении всего времени моей работы в ЧОП я осуществляю охрану, которая выражается в сопровождении служебной автомашины председателя РАО «ЕЭС России» Чубайса А. Б. В наши обязанности входит только сопровождение служебной автомашины Чубайса А. Б., его семьи и близких родственников. Самого председателя РАО мы не охраняем. Кто осуществляет личную охрану Чубайса А. Б. мне неизвестно, возможно это люди из службы безопасности самого РАО. Мы с ними никаких контактов не имеем… При осуществлении сопровождения Чубайса А. Б. мы непосредственного общения с объектом охраны не имеем. Когда его автомашина выезжает с территории дачи, мы не видим кто в ней находится. Так как служебная автомашина Чубайса А. Б. имеет тонированные стекла, нам не видно, кто именно находится в автомашине. Мы оказываем сопровождение автомашины, а о том, находится ли в ней Чубайс А. Б., нам неизвестно. Мы лично с ним не соприкасаемся. Как садится он в служебную автомашину мы так же не видим» (т. 2, л.д. 45–50).

Вот почему свидетельствовать о пребывании А. Б. Чубайса на Митькинском шоссе 17 марта 2005 года в 9 часов 15 минут могут лишь сам А. Б. Чубайс, его помощник С. А. Крыченко и водитель А. В. Дорожкин, они и свидетельствуют.

А. Б. Чубайс 18 марта 2005 года в 18 часов 30 мин: «17 марта 2005 года я выехал на работу из дома, расположенного по адресу Московская область, поселок Жаворонки, ул. Победы, д. 56, стр. 1/2 в 09 часов 10 минут. Моей служебной машиной является автомобиль марки «БМВ» с государственным регистрационным знаком А 566 АВ. Именно на этой автомашине я выехал из дома. За рулем находился один из моих персональных водителей Дорожкин Александр. Кроме того, на переднем пассажирском сиденье находился мой помощник Крыченко Сергей Анатольевич. Я сел на заднее пассажирское сиденье справа. Это место которое я обычно занимаю в автомобиле.

За моей автомашиной всегда следует автомобиль охраны, в котором находятся сотрудники частного охранного предприятия, обеспечивающие мою личную безопасность.

17 марта 2005 года выезд из дома произошел в обычном режиме — двумя машинами. Марку и государственный регистрационный знак автомобиля охраны я назвать не могу, так как не знаю. Сколько сотрудников охраны находились в автомашине, их имена и фамилии мне так же неизвестны. Причиной является чрезвычайная занятость… На работу я выезжаю ежедневно в промежутке времени с 08.00 до 09.30. Маршрут движения из дома на работу не меняется.

При выезде из дома 17 марта 2005 г. ничего необычного не произошло. Автомашина, где я находился, выехала на Митькинское шоссе. Я был занят, просматривал информацию в своем мобильном телефоне и вдруг услышал хлопок, автомашину встряхнуло и отбросило. Это произошло в 09 часов 16 минут — я посмотрел на часы. В связи с тем, что в момент хлопка я не следил за окружающей обстановкой и маневрами водителя, я не сразу понял, что произошел взрыв. Секунд через 20 мне стало понятно, что хлопок явился результатом взрыва. Мой помощник и я приняли решение о продолжении движения. В момент взрыва скорость движения снизилась, затем мы ускорили движение. Крыченко связался с автомашиной охраны. Ему, а он в свою очередь мне, сообщили, что произошел взрыв и обстрел. Лично я выстрелов не слышал. Я спросил, нет ли пострадавших, сказали, что никто не пострадал» (т. 2, л.д. 36–41).

Из протокола допроса помощника председателя Правления РАО «ЕЭС России» Крыченко 19 марта 2005 года в 10 часов 40 минут: «Я подъехал к Анатолию Борисовичу 17 марта утром в районе 9-ти часов утра, т. к. мне необходимо было обсудить с ним определенные личные вопросы… Я подъехал к нему на своей автомашине, которую оставил у него на даче, а сам сел к нему в автомашину и поехал вместе с ним. Мы выехали примерно в начале десятого утра, точное время я затруднюсь назвать, т. к. не обратил на это внимания. При этом выехали на двух автомашинах, в первой, следующей впереди а/м «БМВ» седьмой модели, находился Анатолий Борисович, водитель и я, а на второй автомашине «Мицубиси», несколько позади, ехали сотрудники охраны. В нашей машине я сидел на переднем пассажирском сиденье, а Анатолий Борисович сзади. С момента нашего выезда прошло 5 — 10 минут, мы двигались по дороге, ведущей от ст. Жаворонки к Минскому шоссе, которая состоит из двух полос, по краям лес. Были машины идущие в попутном направлении, а также и по встречной, но движение было не плотным, более подробно я охарактеризовать не могу. При этом я разговаривал с Анатолием Борисовичем, поэтому периодически оборачивался к нему и естественно никакого пристального внимания дороге и окружающей местности не уделял, т. к. все было обыденно и ничего подозрительного ни я, ни водитель не заметили. Вдруг раздался какой-то хлопок…» (т. 2, л.д. 71–74).

И вот что говорил на допросе 19 марта 2005 года водитель А. Б. Чубайса Дорожкин: «17.03.2005 года утром на дачу к Чубайсу А. Б. приехал Крюченко (так в протоколе. — Б.М.) С. А. — его помощник, и вместе с Чубайсом А. Б. я их повез на служебной автомашине на работу в Москву. Точное время выезда с территории дачи я не помню. В автомашине я сидел за рулем, Чубайс А. Б. сидел на заднем правом пассажирском сидении, а Крюченко С. А. находился на переднем правом пассажирском сидении… С территории дачи мы выехали и поехали к ст. Жаворонки. У въезда на дачу нас встречала автомашина сопровождения Митсубиси-Лансер черного цвета, которая осуществляла охрану по пути следования. Данная автомашина каждое утро сопровождает служебную автомашину Чубайса А. Б. в Москву. Мы выехали с территории дачи и направились к ст. Жаворонки, после этого по Минкинскому (так в протоколе. — Б.М.) шоссе я направился в направлении Минского шоссе. Машина сопровождения следовала за нами. Я двигался с включенным проблесковым маячком. Загруженность автодороги была средней. Я дважды обгонял впереди идущий транспорт. Примерно на расстоянии 2 км от ст. Жаворонки в направлении Минского шоссе я двигался в общем потоке автотранспорта. Впереди меня двигалась автомашина ВАЗ-21093 светло-бежевого цвета. Я полностью обращал свое внимание на дорожную обстановку, так как хотел обогнать движущуюся впереди меня автомашину. Двигался со скоростью 60–70 км/ч. В это время на указанном участке автодороги я услышал хлопок, который был слышен справа от машины. Я не сразу понял, что произошло. В зеркало заднего обзора я увидел клубы дыма и пыли и понял, что произошел взрыв. Я нажал сильно на педаль газа и на скорости уехал в сторону Минского шоссе…» (т. 2, л.д. 66–70).

Так что, согласно показаниям самого А. Б. Чубайса, его помощника С. А. Крыченко, его водителя А. В. Дорожкина, Анатолий Борисович Чубайс 17 марта 2005 года в 9 часов 15 минут был на Митькинском шоссе во время прогремевшего там взрыва, и сомнения и. о. прокурора Московской области старшего советника юстиции С. П. Миронова можно было бы считать безосновательными, если ограничиться лишь процитированным выше и не дочитывать показания единственных свидетелей до конца. Но мы дочитаем протоколы допросов до конца, что происходило потом — после взрыва.

А. Б. Чубайс об этом умалчивает, от взрыва он неожиданно резко переходит к размышлениям — кто бы мог покушаться на его жизнь: «…сообщили, что произошел взрыв и обстрел. Лично я выстрелов не слышал. Я спросил, нет ли пострадавших, сказали, что никто не пострадал.

Никаких угроз в мой адрес не поступало.

По-моему мнению покушение на мою жизнь может быть связано с моей общественной и политической деятельностью…» (т. 2, л.д. 36–41).

Более разговорчив С. А. Крыченко: «Я в дороге со своего мобильного телефона связался с руководством ЧОПа, а именно с Камышниковым А. П., которому сообщил, что у нас в дороге что-то произошло, повреждена машина и попросил его разобраться в ситуации, т. к. что-то грохнуло и у ребят (охраны) какие-то проблемы. Мы поехали в офис, при этом машина охраны нас уже не сопровождала. Машину мы поставили в гараж (здесь и далее выделено мною — Б.М.), увидели при этом повреждения в т. ч. дырки на машине, и я был в шоковом состоянии, когда пришел в офис» (т. 2, л.д. 71–74). А. В. Дорожкин: «После взрыва в салоне автомашины никто не паниковал. Чубайс А. Б. спросил у помощника и у меня: «Все ли живы?..». После этого кому-то позвонил. Помощник Крюченко также кому-то звонил по телефону. В смысл разговоров я не вникал и действовал «автоматически»: нигде не останавливаясь, я доехал до правления РАО ЕЭС России, возле спецподъезда высадил Чубайса А. Б. и Крюченко С. А., а автомашину поставил в гараж РАО» (т. 2, л.д. 66–70).

Еще раз перечитаем, обратив внимание вот на что: «Мы поехали в офис… Машину мы поставили в гараж» (С. А. Крыченко), «нигде не останавливаясь, я доехал до правления РАО ЕЭС России, возле спецподъезда высадил Чубайса А. Б. и Крюченко С. А., а автомашину поставил в гараж РАО» (А. В. Дорожкин) и только через три года, уже на третьем суде, при третьей коллегии присяжных (две предыдущих немедленно разгонялись, как только прокурор с судьей чувствовали, что присяжные склонны к оправдательному вердикту) выяснится, что все это время и сам А. Б. Чубайс, и его помощник С. А. Крыченко, и его водитель А. В. Дорожкин бесстыже врали и следствию, и судам.

«Начал обгон впереди идущей девятки, — спустя три года, 26 февраля 2008 года, рассказывал суду А. В. Дорожкин. — Машину бросило в левую сторону, но я удержал ее на дороге. А перед этим, когда все началось, я сбросил газ, и машина снизила скорость, катилась по инерции. Когда я понял, что стучат пули, я нажал на газ и мы уехали по встречной полосе… Машину тянуло вправо, я понял, что пробито правое колесо. Я сказал об этом Крыченко, он позвонил в приемную РАО «ЕЭС России» и вызвал другую машину на всякий случай. Мы ехали по Минскому шоссе до Кольцевой дороги, потом повернули на внешнее кольцо в сторону Ленинского проспекта. От этого места машина «Тойота-Лэнд Крузер», которую вызвал Крыченко, шла за нами. Из машины «Тойота-Лэнд Крузер» нам позвонили и сказали, что у нас дымится переднее правое колесо. До поста ГАИ, которое находится на Ленинском проспекте, оставалось доехать немного, поэтому я дотянул до туда и там остановился. Чубайс и Крыченко пересели на посту в «Тойоту» и они поехали в РАО на проспект Вернадского д. 101. До офиса там оставалось где-то четыре километра. Я потихоньку тоже поехал в РАО» (том 56, л.д. 196).

А. В. Дорожкин признался на суде, что все эти годы он врал и суду, и следствию, и объяснил зачем он врал: «Ранее в своих показаниях я не говорил, что Чубайс пересаживался в «Тойоту-Лэнд Крузер» в целях безопасности, боялись, что еще могут совершить террористический акт, поскольку «БМВ-760» была раскурочена, и мы после случившегося продолжали ездить на небронированной незащищенной машине «Тойоте». Боялись утечки информации и поэтому не говорили об этом следователю. Потом через месяц нам подобрали другую бронированную машину. На первом суде я тоже о пересадке не говорил, поскольку мы и тогда боялись за безопасность в случае если повторится то же самое» (том 56, л.д. 196).

Ну и где гарантия, что и в этот раз А. Б. Чубайс с его ближайшим окружением не врут из-за соображений безопасности, или каких-либо иных соображений, чтобы спустя годы потом снова признаться, что, да, врали, но на то были оправдывающие наше вранье весомые основания? Ведь ни обманутый суд, ни оставленные в дураках следователи даже бровью возмущенно не повели, даже мизинцем не погрозили дурачившим их «потерпевшим», которые годы, годы! водили их за нос, и, неизвестно еще, не продолжают ли и дальше водить. Вернее, точно известно, что продолжают.

Помните, что говорил А. В. Дорожкин 19 марта 2005 года? Напомню его слова из следственного протокола, подписанного А. В. Дорожкиным собственноручно: «С территории дачи мы выехали и поехали к ст. Жаворонки. У въезда на дачу нас встречала автомашина сопровождения (обратите внимание на выделенное мною — Б.М.) Митсубиси-Лансер черного цвета, которая осуществляла охрану по пути следования. Данная автомашина каждое утро сопровождает служебную автомашину Чубайса А. Б. в Москву (т. 2, л.д. 66–70). Но вот ответы все того же А. В. Дорожкина на суде. «Вопрос адвоката Михалкиной О. И. потерпевшему Дорожкину А. В.:

— Когда вы въезжали в г. Москву, сопровождение автомашины «БМВ» кем-либо осуществлялось?

Ответ потерпевшего Дорожкина А. В. на вопрос адвоката Михалкиной О. И.:

— Сопровождение «БМВ» никем не осуществлялось, у нас не было машины сопровождения в этом смысле.

Вопрос подсудимого Квачкова В. В. потерпевшему Дорожкину А. В.:

— Кто поддерживает связь с машиной, которая должна ехать за «БМВ»?

Ответ потерпевшего Дорожкина А. В. на вопрос подсудимого Квачкова В. В.:

— Не знаю о том, чтобы за нашей машиной вообще кто-то должен ехать (т. 56, л.д. 203, 208).

Не бес попутал и не оговорился А. В. Дорожкин, он врет все время, врет умышленно, врет осознанно, врет нагло, врет куражась, ведь понимает, что в деле остаются все его показания, хватит секунд, чтобы сличить их и выявить ложь, но если врет суду и следствию сам А. Б. Чубайс, если во вранье не отстает от «шефа», от «хозяина» его ближайший помощник С. А. Крыченко, с какой стати А. В. Дорожкину становиться среди коршунов белой вороной, ведь так можно и сытного, хорошо оплачиваемого места лишиться. Ведь не за правду же ему так хорошо платят, ему платят хорошо за преданность «хозяину», а преданность эта требует лжи.

Еще пример откровенной лжи А. В. Дорожкина в доказательство того, что верить его показаниям нельзя. Через день после прогремевшего на Митькинском шоссе взрыва А. В. Дорожкин рассказывал следователю по особо важным делам Московской областной прокуратуры: «В это время на указанном участке автодороги я услышал хлопок, который был слышен справа от машины… На движение автомашины взрыв никак не повлиял. Я не притормаживал, а, не снижая скорости, покинул место взрыва… Вес автомашины — 4 тонны, поэтому взрывной волны от взрыва мы не почувствовали… Хочу добавить, что после взрыва я услышал шорох, по которому определил, что спущено переднее правое колесо. На движение транспортного средства данное техническое повреждение никак не повлияло» (т. 2, л.д. 66–70). Через двадцать дней А. В. Дорожкин свои слова полностью подтвердил, заявив на втором допросе 7 апреля 2005 года: «Показания, данные мной в качестве свидетеля по уголовному делу № 101126 я подтверждаю полностью» (т. 3, л.д. 12–14). Через три года на суде А. В. Дорожкин станет утверждать, что во время взрыва машину «как-то бросило влево». Вопрос подсудимого Р. П. Яшина: «Вы всегда давали такие показания?» А. В. Дорожкина и мало не смутил: «Такие показания я давал всегда, может быть вместо слова «бросило» говорил «швырнуло, дернуло, повело» (т. 56, л.д. 209). А потому нельзя серьезно относиться ни к показаниям самого А. Б. Чубайса, ни его помощника С. А. Крыченко, ни его водителя А. В. Дорожкина, — солгавшим, да не единожды! — как же им верить.

Но если нет свидетелей, как тогда определить, был ли — не был А. Б. Чубайс в своем бронированном BMW-765 на 650 метре Митькинского шоссе 17 марта 2005 года, — вопрос по сути коренной при все сильнее нарастающем мнении об имитации покушения на Чубайса, «самопокушении», уверенности в блефе А. Б. Чубайса. Да, люди могут не знать, или знание свое скрывать, а то и вовсе искажать действительное, тогда лучше их слов, убедительнее того, что они говорят, или силятся не сказать, за них говорит их поведение, за них говорят их дела, их поступки, то, как они вели или ведут себя. Начнем с охраны, от которой на суде ни с того ни с сего, как черт от ладана, вдруг начал открещиваться А. В. Дорожкин, потерпевший и один из главных свидетелей по интересующему нас вопросу — был ли — не был Чубайс на месте взрыва.

Охранников трое: Ю. А. Клочков, С. Н. Моргунов, Д. В. Хлебников, все они входили в экипаж машины, сопровождавшей А. Б. Чубайса 17 марта 2005 года. Старший экипажа — С. Н. Моргунов. С его показаний и начнем.

Моргунов показания следствию давал дважды — 18 марта в 12 часов дня и 7 апреля 2005 года. Я почему на час допроса указал 18 марта, потому как странно, что самого важного из трех самых важных свидетелей, — ведь он более опытен в охранном ремесле, более грамотен, у него за плечами Академия ФСБ — допрашивают лишь через сутки, даже больше чем через сутки, хотя он был в сердцевине событий, его и искать не надо было. Примчавшиеся через десять минут после взрыва и стрельбы прокуратура с милицией столкнулись с ним рядом с еще не остывшей от взрыва воронкой. Но почему-то подчиненного Моргунову охранника Ю. А. Клочкова допрашивают сразу же 17 марта 2005 года прямо там, на месте, в 11 часов 05 минут, в пострадавшей от взрыва и обстрелянной машине «Мицубиси Лансер», и Д. В. Хлебникова допросили на месте взрыва в одно время с Ю. А. Клочковым, а вот С. Н. Моргунова, который был вместе с Клочковым и Хлебниковым, расспрашивать в тот день следователи почему-то не захотели или все-таки допросили, вот только протокол допроса почему-то не сохранили, или он позже из дела исчез?..

На первом припоздавшем допросе С. Н. Моргунов усиленно подчеркивал свою отдаленность от А. Б. Чубайса, делал акцент на то, что не мог знать, был ли Чубайс в машине во время взрыва: «В наши обязанности входит только сопровождение служебной автомашины Чубайса А. Б., его семьи и близких родственников. Самого председателя РАО мы не охраняем. Кто осуществляет личную охрану Чубайса А. Б. мне неизвестно… Мы с ними никаких контактов не имеем. При осуществлении сопровождения Чубайса А. Б. мы непосредственного общения с объектом охраны не имеем. Когда его автомашина выезжает с территории дачи, мы не видим, кто в ней находится… Так как служебная автомашина Чубайса А. Б. имеет тонированные стекла, нам не видно, кто именно находится в автомашине. Мы оказываем сопровождение автомашины, а о том, находится ли в ней Чубайс А. Б., нам неизвестно. Мы лично с ним не соприкасаемся. Как садится он в служебную автомашину мы так же не видим» (т. 2, л.д. 45–50).

Но уже на следующем допросе, 7 апреля, ударения и акценты в показаниях С. Н. Моргунова заметно сместились. Он хоть и заявил в самом начале допроса, что показания, данные им прежде, он «подтверждает полностью», да тут же и впротиву ранее утверждаемому им, что занят исключительно «сопровождением служебной автомашины Чубайса А. Б., его семьи и близких родственников», особо выделив, никто его за язык не тянул, наводящих вопросов и вообще никаких вопросов при этом не задавал: «самого председателя РАО мы не охраняем», теперь вдруг торопливо, сразу же, едва допрос начался, заявляет: «Примерно с октября 2003 года я постоянно охраняю председателя правления РАО ЕЭС России Чубайса А. Б. и принадлежащее ему имущество» (т. 3, л.д. 33–34). И если прежде С. Н. Моргунов подчеркнуто говорил: «нам не видно, кто именно находится в автомашине… находится ли в ней Чубайс А. Б., нам неизвестно… как садится он в служебную автомашину мы не видим», то теперь кругозор С. Н Моргунова вдруг резко расширился, он уже убежденно говорит следователю: «17.03.05 где-то в 9 часов 15 минут … стали сопровождать автомобиль БМВ-760, в котором передвигался Чубайс А. Б., его водитель и помощник» (т. 3, л.д. 33–34), для него вдруг стало важным убедить следователя, что Чубайс в машине точно был.

Но это слова, посмотрим на дела.

Итак, утром 17 марта 2005 года Ю, А. Клочков, С. Н. Моргунов, Д. В. Хлебников в машине сопровождения «Мицубиси Лансер» следуют за машиной А. Б. Чубайса. Старший следователь Московской областной прокуратуры А. А. Шкарбут спросит потом на допросе С. Н. Моргунова: «Существует ли в ЧОПе инструктаж охранников о том, как необходимо действовать при возникновении чрезвычайной ситуации?» Ответ Моргунова: «С охранниками проводятся занятия, посвященные правилам поведения в чрезвычайной ситуации. Так как личной охраны «объекта» мы не осуществляем, а оказываем сопровождение, мы, в случае возникновения какой-либо ситуации на дороге, обязаны пересадить «объект» в нашу автомашину сопровождения и увезти с место возникновения чрезвычайной ситуации» (т. 2, л.д. 47). По-военному четкий, без запинки ясный ответ, — знают, что делать. Посмотрим, как они это делают.

С. Н. Моргунов: «Прозвучал взрыв… Водитель автомашины Чубайса А. Б., желая выровнять движение транспортного средства, нажал на тормоза, но, не останавливаясь, продолжил движение в сторону Минского шоссе. За рулем нашего автомобиля находился Хлебников Д. В., я находился на правом пассажирском сидении, а Клочков Ю. находился на правом заднем пассажирском сидении. После взрыва Хлебников Д. В. немного проехал вперед и остановил автомашину. Я и Клочков Ю. через правые двери автомашины вышли на проезжую часть, чтобы осмотреть автомашину и место взрыва» (т. 2, л.д. 47).

Вот как ту же ситуацию и поведение охранников передал следователю водитель машины сопровождения Д. В. Хлебников: «Я управлял Митсубиси-Лансер, так же в автомобиле находились два других охранника ЧОП «Вымпел-ТН»: Клочков Ю. А. — находился на заднем пассажирском сиденье, Моргунов С. Н. — на переднем пассажирском сиденье… Сбоку справа произошел взрыв на дороге, было белое облако дыма, при этом треснуло лобовое стекло автомобиля. Взрывной волны мы не почувствовали, автомобиль траектории движения не менял. Я стал тормозить автомобиль, чтобы выяснить, что произошло. А автомобиль БМВ, не снижая скорости, продолжил движение. Мы остановились примерно в 20 м от места взрыва. Затем мы все трое вышли из машины и стали осматривать обочину и лесной массив с правой стороны» (т. 2, л.д. 7).

А вот что рассказал на следствии третий охранник из машины сопровождения Ю. А. Клочков: «Проезжая по дороге от станции «Жаворонки» до Минского шоссе, следуя за автомобилем Чубайса А. Б., около 09 часов 15 минут произошел взрыв с правой стороны дороги по направлению движения. Сразу же после взрыва автомашина, в которой находился Чубайс А. Б., уехала. Мы (я, Моргунов С. Н., Хлебников Д. В.) остановили автомашину, вышли посмотреть, что произошло» (т. 2, л.д. 19).

Еще раз перечитаем ответ старшего машины сопровождения, выпускника Академии ФСБ, офицера с многолетней выучкой и выслугой в Федеральной службе охраны Российской Федерации С. Н. Моргунова на вопрос, что должны по инструкции делать охранники при возникновении чрезвычайной ситуации: «обязаны пересадить «объект» в нашу автомашину сопровождения и увезти с место возникновения чрезвычайной ситуации» (т. 2, л.д. 47). Да без всякой инструкции, исходя из одного лишь здравого смысла, ясно, что в такой ситуации надо быть рядом с охраняемым лицом, прикрывать, защищать, отсекать напавших, брать огонь на себя, но вместо этого, столь очевидного, они, офицеры с академическим образованием и многолетней выучкой, останавливаются, чтобы посмотреть, им, видите ли, любопытно стало. А если хлопок этот лишь отвлекающий взрыв, чтобы отсечь все идущие к Минскому шоссе машины, и настоящий заряд или настоящий гранатометчик да не с РПГ, а с ПТУРСом чуть поодаль поджидает машину Чубайса?.. А профессиональную охрану, видите ли, любопытство разобрало: чего тут хлопнуло? — этакие юные следопыты. Нет! так себя профессионалы не ведут. Но ведь никуда не денешься — профессионалы! А профессионалы ведут себя так только в одном случае, только тогда, когда точно знают, что никакого А. Б. Чубайса в подвергшейся нападению машине нет, полностью уверены, что ничегошеньки-то с этой порожней от А. Б. Чубайса машиной дальше не случится, а потому и любопытству своему можно потрафить: как там бабашка сработала?

И чем дальше вникаешь в действия охраны, тем однозначнее сомнение, а был ли А. Б. Чубайс в момент взрыва на Митькинском шоссе 17 марта 2005 года, сомнение это перерастает в уверенность, что не было там никакого А. Б. Чубайса.

«Клочков Ю. заметил в лесном массиве в бело-сером маскировочном комбинезоне двоих человек, — рассказывал следователю С. Н. Моргунов 18 марта 2005 года. — Он мне сразу сказал: «Вон они…» и указал в сторону лесного массива, расположенного с правой стороны от нашего автомобиля по направлению к Минскому шоссе. Я сам данных людей не рассмотрел, но видел, что они находились от нас примерно на расстоянии 25–30 м. В это время со стороны данных людей по нашей автомашине был открыт огонь из огнестрельного автоматического оружия. Я сразу пригнулся и спрятался со стороны водителя за кузовом автомашины Митсубиси-Лансер, а Клочков Ю. заскочил в салон автомашины. Со стороны неизвестных нам людей происходил огонь по нашей автомашине. Хлебников Д. вылез из автомашины и помог вылезти из нее Клочкову Ю. Когда они вылезли из салона автомашины, я им сказал, чтобы они легли и спрятались за колесами автомашины. Прячась за колесом автомашины я по мобильному телефону позвонил генеральному директору ЧОПа и сообщил, что «основная машина ушла, а нас обстреливают». Также я спросил, как нам себя вести. Швец сказал, чтобы мы лежали и не высовывались, ответный огонь по нападавшим не открывали. Поинтересовался, все ли из нас живы. Это было в 9 часов 19 минут. В 9 часов 21 минуту я звонил по телефону «02». В это время стрельба еще продолжалась… Когда продолжался обстрел, Клочков и Хлебников, переползая или перебегая, ушли на противоположную сторону проезжей части и спрятались во рву. Когда стихли выстрелы, я проник в салон автомашины и проехал до Минского шоссе, чтобы отогнать автомашину от места нападения. Примерно через 2–3 минуты я вернулся на место взрыва. Когда я вернулся к месту взрыва, к данному месту уже начали подъезжать сотрудники милиции. В какую сторону ушли люди, которые в нас стреляли, я не видел, так как прятался от выстрелов. Нападавших было двое человек. Было ли у нападавших что-либо в руках, мне неизвестно, так как я этого не разглядел» (т. 2, л.д. 45–50).

Показания Ю. А. Клочкова и Д. В. Хлебникова мало чем отличаются от рассказа их коллеги С. Н. Моргунова, но я процитирую и их показания, и хотя они мало что добавляют к сказанному С. Н. Моргуновым, зато отсеивают все сомнения, которые могут возникнуть после только что процитированного протокола допроса С. Н. Моргунова: так ли уж верно следователь записал показания С. Н. Моргунова, да и насколько адекватно сам С. Н. Моргунов воспроизводил им пережитое. Ведь, согласитесь, много вопросов возникает, еще больше недоумений, а порой и вовсе изумляешься, читая С. Н. Моргунова, — так вот все эти вопросы отпадают при повторении рассказа о тех же самых действиях охраны двумя другими свидетелями в статусе «потерпевших» — Ю. А. Клочковым и Д. В. Хлебниковым.

Из протокола трехчасового допроса Ю. А. Клочкова 17 марта 2005 года прямо на месте взрыва в автомашине «Мицубиси Лансер»: «Сразу же после взрыва автомашина, в которой находился Чубайс А. Б., уехала. Мы (я, Моргунов С. Н., Хлебников Д. В.) остановили автомашину, вышли посмотреть, что произошло. В этот момент из леса с правой стороны раздались короткие автоматные очереди. Мы спрятались за автомашину, на которой мы следовали и легли на дорогу. Стрельба (выстрелы) не прекращались. Уточняю, что когда мы подошли к месту взрыва, которое находилось непосредственно возле дороги, я посмотрел в сторону леса и увидел человека — двух человек в маскировочных халатах с черными вкраплениями. Я сообщил другим охранникам, что увидел этих двух человек и сразу же после этого люди в маскировочных халатах начали стрелять. Из какого оружия производились выстрелы, я не видел, лиц этих людей так же не видел. После того, как мы легли на дорогу за машиной, по машине производились выстрелы в течение двух минут. После мы встали из-за машины и побежали в лес в противоположную сторону от дороги. В сторону от дороги в лес мы убежали примерно на двадцать метров. Пока мы бежали в сторону леса вслед нам производились выстрелы. Когда мы спрятались в лесу за деревьями, выстрелы прекратились. Мы поджидали в лесу около 5-10 минут, потом вышли на дорогу. Моргунов С. Н. связался по своему сотовому телефону с руководством ООО «ЧОП «Вымпел-ТН», с милицией и доложил о случившемся. Так же хочу уточнить, что в лес мы побежали вдвоем — я и Хлебников Д. В., а Моргунов С. Н. оставался за колесом машины, на которой мы сопровождали автомобиль Чубайса А. Б. Когда выстрелы прекратились, Моргунов С. Н. сел за руль автомашины, за которой мы прятались, и уехал в сторону Минского шоссе. Спустя 5-10 минут, когда мы выходили из леса, обратно подъехал Моргунов С. Н., а вслед за ним на место подъехала патрульная автомашина милиции» (т. 2, л.д. 19).

Из протокола допроса Д. В. Хлебникова, охранника-водителя машины «Мицубиси Лансер», следовавшей впритык за машиной А. Б. Чубайса, опрошенного прямо на месте происшествия, по горячим следам, 17 марта 2005 года в 11 часов 45 минут: «Мы остановились примерно в 20 м от места взрыва. Затем мы все трое вышли из машины и стали осматривать обочину и лесной массив с правой стороны. Примерно через 5 секунд после того, как мы вышли из машины, Клочков Ю. Н. заметил со стороны правой обочины примерно в 25 м от края дороги и по диагонали по отношению к нам со стороны п. Жаворонки двух лиц в бело-черной камуфляжной форме, которые были среди деревьев. Клочков Ю. Н. закричал: «Вон они!» Сразу в это время указанные лица открыли огонь из автоматического оружия и стреляли короткими очередями по два-три выстрела. Мы трое сразу же сели за наш автомобиль сбоку с противоположной от выстрелов стороны. Выстрелы попадали в машину Митсубиси. Затем мы постепенно переползли в кювет за нашей машиной. Выстрелы продолжались около 2–3 минут. Затем выстрелы прекратились. В момент выстрелов мы нападавших визуально не наблюдали, так как боялись попадания пули. Примерно через 10 минут после окончания выстрелов, я и двое других охранников вышли из укрытия на дорогу, нападавших уже не было. Их следы мы не ходили смотреть, так как ожидали приезда следственной группы» (т. 2, л.д. 6–8).

Мелкие разночтения в показаниях охранников можно отнести на счет только что пережитого стресса, а то и шока, потому не будем сейчас их анализировать, ведь в главном, как вели себя охранники в момент обстрела, показания совпадают, но именно это — поведение охраны во время вооруженного нападения на них — нас и должно интересовать, потому как поведение охраны свидетельствует, что же было на самом деле — стремление преступников подорвать машину А. Б. Чубайса с целью покушения на убийство, как говорится в обвинительном заключении, или все же это была лишь имитация, к мысли о которой невольно приходишь, вчитываясь в материалы уголовного дела, возбужденного 17 марта 2005 года.

О нелогичном, несуразном поведении охранников А. Б. Чубайса, любопытство которых «а чего это тут грохнуло?» вдруг пересилило профессиональную выучку прикрывать, спасать «охраняемое лицо», мы уже говорили, подчеркивали, что такое поведение выказывает именно имитацию происходящего — представление, розыгрыш, балаган, ведь не могут, ну просто не могут профессиональные охранники в такой ситуации так вести себя, забывая о своих профессиональных, должностных обязанностях, предписанных им инструкцией, так не могут вести себя просто здравые мужики с чувством мужского достоинства, — бросать людей в беде, а они, отпустив машину А. Б. Чубайса на произвол судьбы, бросили его. Так повести себя охранники могли лишь в том случае, если решили принять огонь на себя и то лишь, если бы старший скомандовал «К бою!», и они реально бы представляли, что берут огонь на себя. Но нет же, они остановились и вышли из машины, чтобы «осмотреть автомашину и место взрыва» (С. Н. Моргунов), «осматривать обочину и лесной массив с правой стороны» (Д. В. Хлебников), «посмотреть, что произошло» (Ю. А. Клочков). О том, чтобы достать оружие, изготовиться к бою, — они об этом даже не заикаются. Но вот «Клочков Ю. заметил в лесном массиве в бело-сером маскировочном комбинезоне двоих человек. Он мне сразу сказал: «Вон они…» и указал в сторону лесного массива… Я сам данных людей не рассмотрел, но видел, что они находились от нас примерно на расстоянии 25–30 м» (С. Н. Моргунов), «Клочков Ю. А. заметил со стороны правой обочины примерно в 25 м от края дороги и по диагонали по отношению к нам со стороны п. Жаворонки двух лиц в бело-черной камуфляжной форме, которые были среди деревьев. Клочков Ю. А. закричал: «Вон они!» (Д. В. Хлебников), «когда мы подошли к месту взрыва, которое находилось непосредственно возле дороги, я посмотрел в сторону леса и увидел человека — двух человек в маскировочных халатах с черными вкраплениями» (Ю. А. Клочков), Тут начинается самое интересное, самое показательное, обнажающее всю эту бутафорию.

Замеченные охранниками люди в лесу открывают огонь из автоматов. «В это время со стороны данных людей по нашей автомашине был открыт огонь из огнестрельного автоматического оружия», — говорит многоопытный 46-летний офицер ФСБ С. Н. Моргунов, говорит очень точно и чуть позже еще раз повторяет: «со стороны неизвестных нам людей происходил огонь по нашей автомашине», обратите внимание, что он говорит «по нашей автомашине был открыт огонь», «происходил огонь по нашей автомашине», он не говорит «по нам», а именно «по нашей машине», хотя для любого человека во время огня кажется, что все пули летят в него! Нет же, С. Н. Моргунов точен в своих словах — именно по машине был открыт огонь, а не по ним, иначе как бы бьющие с 25 метров из автоматов стрелки, израсходовав по версии следствия 40 патронов, умудрились никого из бестолково суетящихся охранников не зацепить, а что охранники вели себя именно бестолково, они и сами не скрывают. «Я сразу пригнулся, — рассказывал следователю С. Н. Моргунов, — и спрятался со стороны водителя за кузовом автомашины Митсубиси-Лансер, а Клочков Ю. заскочил в салон автомашины (что ему там делать, если огонь ведется по машине!? — Б.М.). Хлебников Д. вылез из автомашины и помог вылезти из нее Клочкову Ю. (и это вместо того, чтобы, наоборот, забирать Моргунова в машину и дуть на всех скоростях как можно быстрее из-под обстрела?! — Б.М.). Когда они вылезли из салона автомашины, я им сказал, чтобы они легли и спрятались за колесами автомашины… Когда продолжался обстрел, Клочков и Хлебников, переползая или перебегая, ушли на противоположную сторону проезжей части и спрятались во рву». «Стреляли короткими очередями по два-три выстрела, — уточняет Д. В. Хлебников. — Мы трое сразу же сели за наш автомобиль сбоку с противоположной от выстрелов стороны. Выстрелы попадали в машину Митсубиси. Затем мы постепенно переползли в кювет за нашей машиной. Выстрелы продолжались около 2–3 минут. Затем выстрелы прекратились. В момент выстрелов мы нападавших визуально не наблюдали, так как боялись попадания пули. Примерно через 10 минут после окончания выстрелов, я и двое других охранников вышли из укрытия на дорогу, нападавших уже не было». Из показаний Ю. А. Клочкова: «Из леса с правой стороны раздались короткие автоматные очереди. Мы спрятались за автомашину, на которой мы следовали и легли на дорогу. Стрельба (выстрелы) не прекращались. Из какого оружия производились выстрелы, я не видел, лиц этих людей так же не видел. После того, как мы легли на дорогу за машиной, по машине производились выстрелы в течение двух минут. После мы встали из-за машины и побежали в лес в противоположную сторону от дороги. В сторону от дороги в лес мы убежали примерно на двадцать метров. Пока мы бежали в сторону леса вслед нам производились выстрелы. Когда мы спрятались в лесу за деревьями, выстрелы прекратились. Мы поджидали в лесу около 5—10 минут, потом вышли на дорогу. Так же хочу уточнить, что в лес мы побежали вдвоем — я и Хлебников Д. В., а Моргунов С. Н. оставался за колесом машины, на которой мы сопровождали автомобиль Чубайса А. Б.» (т. 2, л.д. 19).

Обратите внимание, никто из этих офицеров, профессиональных многоопытных охранников, находившихся под автоматным огнем, даже не заикается про свое оружие: достали они его или нет, изготовились ли для стрельбы, стали ли выбирать удобную позицию — нет, ничего подобного! Вчитайтесь внимательнее, что говорит С. Н. Моргунов следователю: «Прячась за колесом автомашины я по мобильному телефону позвонил генеральному директору ЧОПа и сообщил, что «основная машина ушла, а нас обстреливают». Также я спросил, как нам себя вести». И представьте эту потрясающую картину, только что нарисованную 46-летним офицером ФСБ, старшим в команде, отвечающим за жизнь своих подчиненных: с расстояния 25–30 метров, — это дистанция, чтоб вы понимали, для прицельного ведения огня из маломощного пистолета Макарова, для автомата вовсе не дистанция, это как расстрел в упор, — так вот, с этого «детского» расстояния их поливают из автоматов, а они по телефону названивают начальству «что нам делать?», при этом, как сами признают, головы из-за машины не высовывают, чтобы под пулю не попасть. Да в несколько прыжков стрелявшие проскочат это расстояние и расстреляют их всех к чертовой матери, как ненужных свидетелей! И что же им начальство отвечает? «Швец сказал, — продолжает С. Н. Моргунов, — чтобы мы лежали и не высовывались, ответный огонь по нападавшим не открывали».

После столь откровенного, шокирующего признания офицера ФСБ, у кого еще могут оставаться сомнения, что 17 марта 2005 года на Митькинском шоссе в 9 часов 15 минут разыгрывался самый настоящий спектакль с бутафорскими взрывами и такой же бутафорской обильной стрельбой, правда, настоящими пулями, но зато и с подстраховкой «не высовываться», чтоб по дурости не зацепило. Хотя дури там и без того хватало, вот только как теперь определишь, то ли это изъяны сценария «Покушения на выдающегося политического и общественного деятеля А. Б. Чубайса», то ли отсебятина актеров: «Когда стихли выстрелы, — на полном серьезе повествует С. Н. Моргунов следователю, — я проник в салон автомашины и проехал до Минского шоссе, чтобы отогнать автомашину от места нападения. Примерно через 2–3 минуты я вернулся на место взрыва». Вы что-нибудь понимаете: он уехал, чтобы вернуться?! Он уехал, чтобы «отогнать автомашину от места нападения»?! Но это же полный бред! Стрелки могли перезаряжать автоматы, менять позицию, подползать ближе, просто затаиться, а Моргунов садится за руль автомашины, «за которой мы прятались», и уезжает. Он что, добивать их оставил без прикрытия? Товарищей бросил, сам удрал? Бред какой-то! С. Н. Моргунов объясняет это тем, что «выводил машину из-под обстрела». А людей? Он машину спасал, бросив людей?! Вы что-нибудь понимаете в постановках этих сценаристов и игре этих актеров — аферистов в погонах?

«В какую сторону ушли люди, которые в нас стреляли, я не видел, так как прятался от выстрелов. Нападавших было двое человек. Было ли у нападавших что-либо в руках, мне неизвестно, так как я этого не разглядел», — объясняет следователю офицер Моргунов с академическим военным образованием. Ему, видите ли, неизвестно «было ли у нападавших что-либо в руках». А что у них могло быть кроме автоматов? или стреляли не они? тогда о ком он говорит? Но ведь и это еще не все. Стремясь придать спектаклю драматизма, С. Н. Моргунов на полном серьезе заявляет, и следователь бесстрастно фиксирует его слова в протоколе: «Хочу добавить, что судя по повреждениям от выстрелов на кузове нашего автомобиля, я для себя сделал вывод, что стрельба могла вестись неизвестными нападавшими на поражение» (т.2, л.д. 45–50). На поражение кого? чего? получается, машины, ведь он же сам дважды только что подчеркивал, что стрельба велась не по ним, а по автомашине: «В это время со стороны данных людей по нашей автомашине был открыт огонь из огнестрельного автоматического оружия». И дальше повторил еще раз: «Со стороны неизвестных нам людей происходил огонь по нашей автомашине» (т. 2, л.д. 45–50).

Чубайсовская охранка, выходцы из КГБ-ФСБ и ФСО, не так глупы, как бессовестны, чтобы не стесняться выглядеть полными идиотами, им платят, а гонорар этот за преданную холопскую службу или за участие в грязном спектакле, их мало волнует, за те громадные деньги, что им платят, они способны и не на такое. Их даже не пугает суровая 307-я статья Уголовного кодекса за дачу заведомо ложных показаний, они уверены, что «хозяин» прикроет, «хозяин» отмажет, «хозяин» щедро отблагодарит. И ведь действительно не напрасны их упования на всесилие своего «хозяина» — А. Б. Чубайса: пойманные на лжи, вынужденные признать, что да, врали и следствию, и суду, ни один из лжесвидетелей не только не понес ни малейшего порицания, но ни суд, ни прокуратура даже не заикнулись о спросе с них за лжесвидетельства.

Да и кому с них спрашивать, если имитация эта — спектакль под названием «Покушение на видного политического и общественного деятеля…» — плод творческого содружества А. Б. Чубайса с прокуратурой.

Десятки версий покушения, десятки зацепок (чего стоит одно только показание Д. В. Хлебникова, данное им буквально через два часа после взрыва и обстрела на Митькинском шоссе: «В этот момент, когда мы были в укрытии, после производства выстрелов, когда выстрелы закончились, Моргунов С. Н., находившийся за автомобилем Митсубиси, увидел выезжающий из лесополосы со стороны противоположной нам обочины, лесовоз, который, выехав на Митькинское шоссе, поехал в сторону Минского шоссе. Он успел запомнить номера указанной машины» (т.2, л.д. 7). Правда, сам С. Н. Моргунов на следующий день на допросе об этом лесовозе даже не заикнулся, но его никто и не спросил! Ни на одну версию не отвлеклось следствие с первого часа расследования, как по предписанному, как по ниточке, не отклоняясь больше ни на что, пошло по следу ГРУ, и с первого часа расследования здесь все как на блюдечке: и темно-зеленый СААБ полковника В. В. Квачкова вблизи места взрыва видели, и некий, как из-под земли выскочивший майор-гаишник даже номер заметил, и тут же сверхбдительные с феноменальной памятью охранники А. Б. Чубайса вспоминают, ну, точно, машину эту они заприметили еще десять ден назад, когда она подозрительно близ станции Жаворонки стояла, а станция та к Чубайсу близка… И, окружив себя телевизионщиками, уже через несколько часов после того, как взрыву случиться, слетелись следователи во двор дома на Бережковской набережной, где В. В. Квачков живет, чтобы полюбоваться на тот самый темно-зеленый «СААБ», — козырный туз, вытащенный картежных дел виртуозами из голубого обшлага собственной прокурорской шинели.

И таких козырей в бездонном обшлаге следствия оказалось немало.

* * *

Следствие, как оно утверждает, располагает свидетелем Ивановым С. Л., который «фактически наблюдал момент, когда несколько членов организованной преступной группы покидали место взрыва на ожидавшей их на Минском шоссе управляемой Квачковым В. В. автомашине «Сааб» темно-зеленого цвета с регистрационным знаком У 226 МЕ» (обвинительное заключение, стр. 131). Проанализируем, на основании каких фактов и свидетельских показаний С. Л. Иванова следствие пришло к столь важному заключению.

Начальника штаба 10 спецбатальона дорожно-патрульной службы майора С. Л. Иванова допрашивали дважды. Первый раз «по горячим следам» в 14 часов 17 марта 2005 года. Вот его показания: «17.03.2005 года на автомашине ВАЗ-2110 двигался со стороны Московской области в сторону г. Москвы по Минскому шоссе. Проезжая по 39 км Минского шоссе, я обратил внимание на машину СААБ темного цвета, стоявшую на краю проезжей части по направлению движения в сторону Московской области. Я успел заметить фрагмент регистрационного номера данной автомашины: «226». Также я обратил внимание, что в данную автомашину осуществляли посадку один или два человека, мужчины. Они были преимущественно в темной одежде. На данную автомашину я обратил внимание потому, что люди в нее садились быстро и сразу после их посадки в машину транспортное средство резко тронулось с места и направилось в сторону Московской области. Данную автомашину я видел примерно в 9 часов 30 минут на расстоянии 400–600 м от пересечения Минского шоссе и трассы ст. Жаворонки — Минское шоссе.

Также примерно в 9 часов 23 или 25 минут от дежурного я узнал, что на автодороге ст. Жаворонки — Минское шоссе произошел взрыв и идет перестрелка. Потому, когда я на автомашине направлялся к данному месту происшествия, я по профессиональной привычке обращал внимание на различные особенности, а также на стоявшие у обочины транспортные средства» (т. 2, л.д. 29–32).

Чуть позже, 3 апреля 2005 года, когда С. Л. Иванова допрашивали второй раз, очень важные детали в его показаниях вдруг обрели иной окрас, но не буду сейчас обособлять их, сделаем это чуть позже, а хоть и с повторами первых показаний процитирую весь протокол второго допроса, чтобы не быть заподозренным в предвзятой подаче фактов: «17.03.05 с 6-30 я находился в административном здании 1 °CБ ДПС, который находится на 45 км Минского шоссе, так как был ответственным по батальону. Примерно в 9.23 — 9.24 дежурный получил сообщение о взрыве и стрельбе в районе 39 км Минского шоссе. Я сразу же на служебной машине выехал на место происшествия. Двигаясь на место происшествия, на расстоянии примерно 650–700 м от поворота на 39 км Минского шоссе в сторону области на обочине полосы движения в сторону области я увидел автомобиль СААБ темно-зеленого цвета, в номере которого я заметил цифры «226» или «262», буквенного обозначения я не разглядел. Автомобиль СААБ я увидел примерно в 9.29 — 9.31. В тот момент, когда я его увидел, автомобиль СААБ, в его заднюю правую дверь уже практически сел один человек, я видел только его голову, а так же видел, что в заднюю правую дверь садился второй человек, указанных людей я не разглядел и описать их не могу. Затем автомобиль СААБ сразу же резко тронулся (с пробуксовкой передних колес) и быстро поехал в сторону Московской области. Я проследовал на 39 км Минского шоссе и на повороте повернул на дорогу, ведущую в сторону п. Жаворонки. На данной дороге примерно в 500–900 м от Минского шоссе я увидел стоящие на обочине полосы движения в сторону Минского шоссе автомобиль ВАЗ-2109 светлого цвета, у которого не было стекол, а так же рядом с ним стояла какая-то другая машина отечественного производства, но что это была за машина я не понял. Приблизительно в 200 м от увиденных машин я увидел на обочине полосы движения в сторону Минского шоссе автомобиль Мицубиси темного цвета, который катился мне навстречу. Проехав около 200 м в сторону п. Жаворонки я поравнялся с автомобилем Мицубиси и остановился около воронки, которая была у обочины полосы движения в сторону Минского шоссе (примерно в 1 м от обочины). Автомобиль Мицубиси развернулся и встал сзади служебной машины, где я находился. Я принял меры по ограничению доступа посторонних лиц на место происшествия и по ограничению движения на данном участке, на место происшествия я прибыл до приезда следственной группы и командира 1 °CБ ДПС 1 СП «Северный» ГУВД МО Лещева В. Н. Я доложил Лещеву В. Н. о том, что видел на Минском шоссе автомобиль СААБ темно-зеленого цвета, видел, как в него садилось двое человек, а так же о том, что запомнил фрагмент номера указанного автомобиля. Я попросил Лещева В. Н. разрешить мне проверить данную информацию. Далее я проехал на то место, где видел СААБ, там уже находились оперативные сотрудники Одинцовского УВД, которые проверяли возможные пути отхода преступников. В указанном месте к обочине дороги выходила тропинка из лесного массива. Я сказал оперативным сотрудникам, что видел в указанном месте автомобиль СААБ темно-зеленого цвета. Дальше я проехал на спец. пост, расположенный на 45 км Минского шоссе. На указанном спец. посту установлена автоматизированная система «Поток», которая считывает номера всех проходящих машин в обоих направлениях. Я стал проверять по данной системе проезжал ли через спец. пост с 8.30 до 10.00 17.03.05 автомобиль СААБ с примерным фрагментом номера «226». Данная система зафиксировала прохождение 17.03.05 в 9.34 автомобиля СААБ, г. н. У 226 МЕ 97. При этом камера стоит в 800 м от перекрестка и точно установить в каком направлении на перекрестке поехал автомобиль нельзя. Но до перекрестка на 45 км Минского шоссе автомобиль СААБ г.н. У 226 МЕ 97 двигался в сторону области. Данную информацию я доложил командиру 1 °CБ ДПС 1 СП «Северный» ГУВД МО Лещеву В. Н., затем по данной автомашине был объявлен план «Перехват» (т. 2, л.д. 202–204).

Именно на основании этих показаний и только этих показаний! следствие вписывает в обвинительное заключение (стр. 131): «Свидетель Иванов С. Л. фактически наблюдал момент, когда несколько членов организованной преступной группы покидали место взрыва».

Попробуем с этими показаниями разобраться, понять, насколько они убедительны, насколько они достоверны. Ясно, что С. Л. Иванов — свидетель не рядовой. Он — начальник штаба спецбатальона ДПС и 17 марта 2005 года не просто на службе находился, а был ответственным по батальону, когда на нем все хозяйство большого оперативного, имеющего вооружение, а, значит, войскового подразделения («У Вас большое подразделение?» — спросил его на суде Р. П. Яшин. «Да», — ответил майор) (т. 46. л.д. 97 — 103). «Примерно в 9.23 или 9.24» дежурный докладывает ему, ответственному по батальону что получил сообщение о взрыве и стрельбе в районе 39 км Минского шоссе. С. Л. Иванов тут же мчится к месту происшествия («Я сразу же на служебной машине выехал на место происшествия»). И сразу к нему масса вопросов. Зачем ответственному по батальону, бросив все, не сообщив никому, даже не выяснив у дежурного по подразделению, от кого получена информация и насколько она достоверная, самому нестись на место происшествия, хорошо зная, что очень часто и очень много поступает недостоверных сигналов?

Из протокола судебного заседания 14 ноября 2006 года:

«На вопросы представителя потерпевшего — адвоката Шугаева А. А. свидетель Иванов С. Л.:

— Кто дал Вам команду выдвигаться на место происшествия?

— Мне команду никто не давал, я сам принимаю решение. Мне сообщил дежурный, а откуда он получил информацию, я не знаю.

На вопрос подсудимого Квачкова В. В. свидетель Иванов С. Л.:

— Вы сказали, что не знаете, от кого получил дежурный информацию?

— Не знаю.

— Как начальник штаба, скажите, от кого такая информация могла поступить?

— Я не знаю. Я привык выполнять свои обязанности четко, быстро и не разбираясь.

— Как и в каком документе зафиксировано сообщение дежурного?

— Не знаю. Не могу сказать.

— Какой документ ведется дежурным?

— Книга учета сообщений и преступлений, ее ввели недавно. В то время у дежурного была просто рабочая тетрадь, в которую он записывал все сообщения.

— Такое сообщение, которое поступило 17 марта 2005 года, было зафиксировано дежурным?

— Не знаю, может быть, записал, а может быть и нет.

— В случае стрельбы на Вашем участке туда прибывает вооруженная группа?

— При выяснении обстоятельств, да. У нас очень много поступает сообщений, которые не подтверждаются.

— Через какое время Вы выехали после получения данной информации?

— Не больше чем через пять минут.

— В какое время получил информацию дежурный?

— Не знаю.

Подсудимый Квачков В. В.:

— Прошу истребовать документацию дежурного, ту рабочую тетрадь, где дежурный фиксировал 17 марта сигнал о событии.

На вопрос председательствующего судьи свидетель Иванов С. Л.:

— У Вас имеется такой журнал, где регистрируется подобная информация?

— Наверное, имеется (это ответ начальника штаба! — Б. М.). Но это журнал неофициальный был тогда. Понимаете, тогда был 2005 год, сейчас уже 2006 год. Срок хранения определенный есть. Но может быть так, что дежурный не записал такую информацию. Я думаю, что есть какие-нибудь записи. Каждый месяц приходят новые документы, раньше было одно, а сейчас другое. Я не знаю, смогу ли я тетрадь найти» (т. 46. л.д. 97 — 103).

Изо всех сил противится С. Л. Иванов представить свидетельства, когда и от кого поступила информация «о взрыве и стрельбе в районе 39 км Минского шоссе», не стесняясь, как начальник штаба, отвечающий за всю документацию батальона, говорить то и дело «не знаю», «мне неизвестно», «может быть, а может нет»… Он скрывает источник информации, если вообще информация была, а не сорвался майор С. Л. Иванов с места в заранее обговоренное время, чтобы увидеть то, что надо увидеть в определенное время и в определенном месте, и помчался один, чтобы не было свидетеля, чтобы не расширять круг лиц, участвующих в постановке спектакля «Покушение на видного государственного и общественного деятеля…».

Ведь получается, что, приняв от своего подчиненного, дежурного по батальону, абсолютно непроверенную информацию, ответственный по батальону начальник штаба батальона даже не поинтересовался, от кого она и когда поступила, а ведь речь идет о взрыве и стрельбе на одном из стратегических московских шоссе, вместо этого несется туда один, даже начальство не поставив в известность, а ведь он в это время на ответственном посту, на нем вся жизнь и деятельность большого специального оперативного подразделения. И не такой уж он отчаянный, привыкший и умеющий брать ответственность на себя. И когда, сейчас мы это увидим, встречает в районе происшествия подозрительную машину, он не звонит тут же на подчиненные ему посты ДПС, не требует от них задержать и проверить машину, а лишь доложив своему командиру об увиденной им машине, испросив у того разрешения проверить машину, только тогда начинает что-то делать, а что не отчаянный он вовсе мужик, этот майор С. Л. Иванов, видно из того, как он сам себя характеризует на допросе предельно откровенно: «… показывает мне, мол, вон оттуда стреляют. Я-то не дурак лезть туда, я за машиной встал» (т. 46. л.д. 97 — 103).

Понятно, что не дело начальника штаба батальона, а тем более ответственного по батальону, самому, бросив пост, проверять сигналы, которые часто не подтверждаются. Ну, а если был уверен, если почувствовал, что все это очень серьезно, тогда, как он сам говорит, он обязан был поднять по тревоге вооруженную группу и уж непременно, обязан был, немедленно передать полученную информацию по команде, а не мчаться туда одному.

Из протокола судебного заседания 14 ноября 2006 года:

«— В случае стрельбы на Вашем участке туда прибывает вооруженная группа?

— При выяснении обстоятельств, да» (т. 46. л.д. 97 — 103).

Но даже если обстоятельства еще не выяснены, и неясно откуда информация, хотя это первый вопрос ответственного по батальону к дежурному, ему ведь, если что серьезное, надо докладывать выше, да и сам дежурный без наводящих вопросов должен тут же и доложить, откуда информация, но уже сама информация о взрыве и стрельбе напрочь исключает ситуацию, чтобы ответственный по батальону, начальник штаба двинулся проверять такую информацию сам и в одиночку. Чушь все это, сказки для следователя, если не самим же следователем прежде и сочиненные, то для следователя и свидетеля сочиненные тем сценаристом, что писал мистификацию «Покушение на государственного и общественного деятеля…», и сочинена была эта сцена для «свидетеля Иванова С. Л.» только для одного того, чтобы по дороге «свидетель Иванов С. Л.» увидел то, что надо ему увидеть. А увидел он, как мы знаем из его первого допроса 17 марта 2005 года «машину СААБ темного цвета (выделено мною — Б.М.), стоявшую на краю проезжей части по направлению движения в сторону Московской области. Я успел заметить фрагмент регистрационного номера данной автомашины: «226» (т. 2, л.д. 29–32). На следующем допросе, семнадцать дней спустя, 3 апреля 2005 года свидетель Иванов С. Л. прозреет вдруг: «я увидел автомобиль СААБ темно-зеленого цвета, в номере которого я заметил цифры «226» или «262» (т. 2, л.д. 202–204).

Может, конечно, и такое быть, полмесяца человек думал, вспоминал, к тому же он гаишник, и у него профессиональная память на конкретные цвета машин, — вот и вспомнил, наконец, что машина СААБ не просто темного цвета, как говорил он прежде, а именно темно-зеленого. Но если кто и может так конкретно вспомнить по прошествии времени, то только не «свидетель Иванов С. Л.», потому что нет у него привычки отмечать конкретные цвета. Вот как он привык описывать машины: «Я увидел стоящие на обочине полосы движения в сторону Минского шоссе автомобиль ВАЗ-2109 светлого цвета (выделено мною — Б.М.), рядом с ней стояла какая-то другая машина отечественного производства, но что это была за машина я не понял. Приблизительно в 200 м от увиденных машин я увидел автомобиль Мицубиси темного цвета…» (т. 2, л.д. 202–204). Это он о Мицубиси, которая, как мы хорошо уже знаем, черного цвета, тем не менее он говорит о ней, как о машине темного цвета, пользуясь привычно лишь двумя категориями цветов — темная и светлая, и 17 марта 2005 года он привычно сказал «темная», да только следствию нужен был непременно «темно-зеленый» цвет, вот «свидетель Иванов С. Л.» несвойственно для себя и вспомнил…

Еще одно обстоятельство не позволяло «свидетелю Иванову С. Л.», проезжая 17 марта 2005 года на скорости, как он говорит, 100–120 км/час, и видя, опять же как он сам выражается, на противоходе, сорвавшуюся с места машину разглядеть ее темно-зеленый, именно темно-зеленый, а не какой-нибудь там темно-синий или темно-коричневый цвет, — в тот день было очень грязно.

Из протокола судебного заседания 14 ноября 2006 года:

На вопросы представителя потерпевшего — адвоката Шугаева А. А. свидетель Иванов С. Л.:

— Цвет машины не запомнили?

— Она грязная была.

На вопрос подсудимого Яшина Р. П. свидетель Иванов С. Л.:

— Вы точно помните, что автомашина «Сааб» была грязная?

— Да.

— Почему Вы запомнили только фрагмент номера?

— Скорее всего, номер тоже был заляпан грязью» (т. 46. л.д. 97 — 103).

Заданность — вот что определяет показания «свидетеля Иванова С. Л.». Велено ему, чтоб машина, якобы виденная им в нужное время и в нужном месте, была не просто «темная», как привык характеризовать окраску машин майор, а непременно «темно-зеленая», вот он и «вспомнил», и уточнил через полмесяца, и больше уже не забывал, настойчиво, где надо и где не надо вставляя на допросе цвет машины: «доложил Лещеву В. Н. о том, что видел на Минском шоссе автомобиль СААБ темно-зеленого цвета… Я сказал оперативным сотрудникам, что видел в указанном месте автомобиль СААБ темно-зеленого цвета…». Или следователь за него об этом не забывал, что, впрочем, одно и тоже.

И хотя ни одна экспертиза, в том числе главная — почвоведческая — уверенно не подтвердила нахождение темно-зеленого СААБа там, где его увидел «свидетель Иванов С. Л.», более того, почвоведческая экспертиза № 887/12 от 24 июня 2005 года, проведенная в Российском Федеральном центре судебной экспертизы при Минюсте России, исследовав «ботинки Квачкова В. В.», «образцы грунта с четырех колес автомашины «Saab Scania», «образцы грунта с ковриков из салона этой автомашины», «образец грунта с обочины на месте производства взрыва», «образец грунта с обочины Минского шоссе», пришла к выводу, что «Почвенные наслоения с колес а/м «Saab Scania» имеют разную групповую принадлежность как с почвой с места стоянки а/м на Минском шоссе, так и с почвой с места взрыва на Митькинском шоссе», что «Почвенные наслоения с ковриков из а/м имеют различную групповую принадлежность с почвой с места взрыва на Митькинском шоссе», что «Почвенные наслоения с ковриков из а/м «Saab Scania» имеют, вероятно, общую групповую принадлежность с почвой с места стоянки а/м на Минском шоссе. Установить это категорически не представляется возможным». А также, что «Решить вопрос о принадлежности наслоений с ковриков из а/м «Saab Scania» месту стоянки а/м на Минском шоссе не представляется возможным», что «Почвенные наслоения с колес а/м «Saab Scania» не происходят ни с места стоянки а/м на Минском шоссе, ни с места взрыва на Митькинском шоссе» (т. 9, л.д. 163–165).

Да только проигнорировало следствие экспертизу, уверенно и нагло прописывая в обвинительном заключении: «Выводы данного заключения не противоречат основанным на доказательствах выводам следствия о том, что Квачков В. В. 17.03. 2005 г. на автомашине SAAB доставил отдельных участников организованной преступной группы к месту запланированного преступления и ожидал их возвращения на Минском шоссе с целью обеспечения возможности оперативно покинуть место преступления» (обвинительное заключение, стр. 43).

А что же следы от автомашины СААБ темно-зеленого цвета на том месте, где ее увидел «свидетель Иванов С. Л.»? Ведь автограф протектора СААБа непременно должен был остаться на том месте, его попросту некому было тогда и некогда было затереть, ведь «свидетель Иванов С. Л.» видел на обочине одну только эту машину и вряд ли после прогремевших там взрыва и автоматных очередей, нашлись желающие автомобилисты там постоять, а вскорости там уже были оперативники. Чего же они следы от протектора не нашли и не зафиксировали? А их вообще никто не искал. Чего нарываться на еще одну экспертизу, чтобы получить еще одно подтверждение лживости «свидетеля Иванова С. Л.», и без того окончательно запутавшегося в своих показаниях.

Кроме темно-зеленого цвета СААБа «свидетель Иванов С. Л.» непременно должен был указать следствию, что в машину садились как минимум два человека. Что он и сделал, показав на первом допросе 17 марта 2005 года: «Также я обратил внимание, что в данную автомашину осуществляли посадку один или два человека, мужчины. Они были преимущественно в темной одежде» (т. 2, л.д. 29–32). Понятно, что такая неуверенность «один или два» заглавного свидетеля не могла устроить следствие, но и творческие свидетельские муки майора Иванова надо понять: как впихнуть в срывающуюся с места машину сразу двух человек? Коллективно, наверное, решали головоломку, но решили.

На втором допросе «свидетель Иванов С. Л.» уже уверенно вещал: «В тот момент, когда я его увидел, автомобиль СААБ, в его заднюю правую дверь уже практически сел один человек, я видел только его голову, а так же видел, что в заднюю правую дверь садился второй человек (т. 2, л.д. 202–204). Вот взять бы этого «свидетеля», да на следственный эксперимент, чтобы показал он как можно запрыгнуть вообще, а тут еще и на ходу в СААБ, машину, имеющую предельно низкую посадку, а потом задачу усложнить и заставить «свидетеля Иванова С. Л.», согласно его же собственным свидетельским показаниям, не просто вскочить в низкий СААБ на ходу, но непременно вскочить ногами вперед, так, чтоб одна голова торчала, не нырять в машину головой вперед, как это обычно делают в большой спешке, а именно, чтоб «свидетель Иванов С. Л.» влетел туда ногами вперед. Уверен, что в таком случае ему было бы проще вынести ногами вперед свои лживые наскозь показания.

Объективности ради следует заметить, что это не одного лишь «свидетеля Иванова С. Л.» грех. Интересная деталь суда 14 ноября 2006 года. Забывшись, что в машину обязательно должны садиться как минимум двое, С. Л. Иванов рассказывает суду: «На противоходе видно было, что машина резко срывается с места и в нее прыгает человек.

— С какой стороны этот человек запрыгивал в машину?

— В правую заднюю дверь» (т. 46. л.д. 97 — 103).

Исправлять забывчивость свидетеля тут же кинулся чубайсовский адвокат.

«На вопрос представителя потерпевшего — адвоката Коток М. И свидетель Иванов С. Л.:

— Те мужчины, которые прыгали в машину, во что были одеты?

— Не помню» (т. 46. л.д. 97 — 103).

Адвокат Чубайса не глух и не глуп, он начеку и бдит, чтоб пассажиров было непременно двое, а уж как они запрыгнут в доли секунды в срывающуюся с места низкорослую машину, так это проблема судьи, как на глазах присяжных заседателей принимать всерьез эту туфту и не давать подсудимым со своими защитниками отсеивать ложь.

Из протокола судебного заседания 14 ноября 2006 года:

«На вопрос подсудимого Квачкова В.В. свидетель Иванов С.Л.:

— Когда Вы свернули на Митькинское шоссе, Вы встречали там автомашину, которая обратилась к Вам за помощью?

— Я повернул налево, скорость уже небольшая. Вижу, стоят автомашины «ВАЗ-2109», «ВАЗ-2104», по центру дороги катится иномарка, они мне машут, я не пойму в чем вопрос. Я по инерции проехал метров 100–150, увидел слева дымок, машину поставил на обочине. Иномарка потихоньку ко мне подкатывает, показывает мне, мол, вон оттуда стреляют. Я-то не дурак лезть туда, я за машиной встал и стою. Я заметил, что на машине пулевые отверстия.

На вопросы адвоката Мошанского А.И. свидетель Иванов С.Л.:

— Правильно ли я Вас понял, что, подъезжая к месту взрыва, Вы увидели иномарку «Митсубиси», из нее выскочили люди. Что они делали?

— Они попадаются мне навстречу. Они поехали за мной. Потом выскочили и сказали: «Вон-вон туда».

— Сколько человек выскочили из этой машины?

— Не помню сколько, но точно два» (т. 46. л.д. 97 — 103).

Три охранника из машины сопровождения А. Б. Чубайса на допросах и на судах уверенно и однозначно свидетельствуют, что в машине Митсубиси, рванувшей из-под выстрелов в сторону Минского шоссе, где ее и встретил С. Л. Иванов, был только один человек — С. Н. Моргунов. «Я проник в салон автомашины и проехал до Минского шоссе, чтобы отогнать автомашину от места нападения» (из показаний С. Н. Моргунова 18 марта 2005 года) (т. 2, л.д. 45–50); «Когда выстрелы прекратились, Моргунов С. Н. сел за руль автомашины, за которой мы прятались, и уехал в сторону Минского шоссе» (из показаний Ю. А. Клочкова 17 марта 2005 года) (т. 2, л.д. 19); «Моргунов С. сел в наш автомобиль Мицубиси и съездил на выезд на 39 км Минского шоссе, где стоят сотрудники милиции, чтобы сообщить им о произошедшем (из показаний Д. В. Хлебникова) (т. 2, л.д. 6–8).

Ни суд, ни следствие не заинтересовали столь вопиющие противоречия в показаниях свидетелей, главных свидетелей обвинения! на показаниях которых выстроено все обвинительное заключение, предусматривающее наказание вплоть до пожизненного, хотя, вот они, документы, из которых ясно одно, что кто-то точно врет, вот только кто и зачем?

Врать С. Л. Иванову в этом моменте смысла нет, он уже сделал свое дело — сыграл предписанную ему роль — увидел нужную следствию машину СААБ темно-зеленого цвета в нужном месте и в нужное время с нужным количеством седоков, а вот показания трех охранников из машины сопровождения А. Б. Чубайса, опытных офицеров ФСБ и ФСО, которые, якобы, любопытства ради, забыв и долг, и честь, сначала все вместе бросили «охраняемое лицо» на произвол судьбы, а потом командовавший ими С. Н. Моргунов, бросает под обстрелом своих подчиненных, «чтобы отогнать автомашину от места нападения», — показания эти с самого начала казались каким-то коллективным бредом и только утверждение майора С. Л. Иванова, что из ехавшей ему навстречу машины Мицубиси выскочили точно двое, возвращают им и здравый рассудок и верность профессиональному долгу, потому как главным в этот момент для С. Н. Моргунова было вывезти с места происшествия находившееся в машине Мицубиси еще одно лицо, чтобы оно не попало в поле зрения нахлынувшей через считанные минуты орды следователей. Был ли там сценарист, постановщик, режиссер, дирижер спектакля «Покушение на государственного и общественного деятеля…», остается только гадать, но его присутствие там, которое подтвердил майор С. Л. Иванов, делает шизофреническое на первый взгляд поведение С. Н. Моргунова, Д. В. Хлебникова, Ю. А. Клочкова вполне здравым, логичным и оправданным.

* * *

Вот что интересно: то, что был взрыв 17 марта 2005 года на Митькинском шоссе — это бесспорно, но спорно, даже для прокурора Московской области, возбудившего уголовное дело, был ли на месте взрыва глава РАО «ЕЭС России» А. Б. Чубайс, однако уголовное дело тут же возбуждается не по факту взрыва на Митькинском шоссе, а по факту «покушения на убийство Главы РАО «ЕЭС России» Чубайса А. Б.». При этом в самом первом документе — постановлении о возбуждении уголовного дела, должном бесстрастно фиксировать все, что точно известно на данный момент, напрочь отсутствуют иные, кроме чубайсовских, машины и лица. А ведь там, на Митькинском шоссе, в это время, в момент взрыва и ближе к эпицентру взрыва, чем машины А. Б. Чубайса, находились «Жигули» Игоря Ярославовича Вербицкого, у которых взрывом вышибло заднее стекло и снесло правую заднюю боковую вставку. Но ни о «Жигулях» И. Я. Вербицкого, ни о нем самом в первичном документе ни слова. Будто их там и не было. То, что покушение и вовсе могло быть на другого человека, на другую машину, а машина Чубайса попала под обстрел случайно, выскочив на большой скорости, как черт из табакерки, — следствие вообще проигнорировало.

Был ли А. Б. Чубайс на Митькинском шоссе, прокуратуре точно неизвестно, но то, что его пытались убить, прокуратура определила почему-то сразу, сформулировав в первом же документе четко и однозначно «покушение на убийство Главы РАО «ЕЭС» России Чубайса А. Б.», знать бы только, откуда у нее такая уверенность, и дальше этой версии прокуратура ни на дюйм не отклонялась, подверстывая под нее все факты и фантазии, не брезгуя ни мелкими подтасовками, ни грубой фальсификацией.

Будучи пойманным на лжи, следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации Н. В. Ущаповский, как нашкодивший кот, трусливо прятался на суде от дачи показаний за … 51 статью Конституции, позволяющую не свидетельствовать против себя. Это что за следователь Генеральной прокуратуры, который отказывается отвечать на вопросы суда и пользуется 51 статьей Конституции, чтобы скрыть свои преступления против правосудия, совершенные им в ходе предварительного расследования?

Все было пущено в ход, лишь бы имитацию покушения выдать за покушение: и внесение в протоколы обысков заведомо ложных сведений, и подмена вещественных доказательств, и предварительный показ опознающему предметов и лиц, которые он должен потом «опознать» при официальном предъявлении, и изъятие из уголовного дела протоколов с показаниями свидетелей, и преднамеренное искажение в протоколах сведений по делу, сообщаемых свидетелями, и внесение заведомо ложных сведений в письменные доказательства по делу…

* * *

На следующий день после «покушения на Чубайса А. Б.», 18 марта 2005 года, следователи кропотливо и тщательно прощупывают дачу В. В. Квачкова в деревне Симково Одинцовского района Московской области, в кооперативе индивидуального застройщика «Зеленая роща» на участке № 584. Дача мизерная, хоть и двухэтажная, на первом этаже к камину приткнулся стол, под лестницу еле втиснулась тахта, на втором этаже — две кровати с тумбочкой и комодом — вот и все убранство. Каждую дощечку можно перебрать, все гвозди можно пересчитать, что следователи и сделали: все перещупали, все перебрали, и гребли все подчистую, изымали все подряд, что под руки и на глаза попадалось: «лист полимерного материала белого цвета размерами 1,5 м х 2 м 5 см, два рулона липкой ленты коричневого цвета… два листа бумаги и инструкция к карте платы «Би+», две бутылки емкостью 0,5 литра из прозрачного полимерного материала, в которых имеется прозрачная жидкость… два окурка от сигарет «Ява» золотая классическая», пачка из-под сигарет «Ява классическая», пара черных кожаных перчаток, две бутылки из-под водки «Богородская» 0,5 литра и бутылка из-под водки «На березовых бруньках» — 0,7 л… зарядное устройство от сотового телефона SONY… зарядное устройство от телефона NOKIA… куртка из синтетической ткани» (т. 4, л.д. 25–27). Перебрали весь мусор: «В террасе дома в пакете с мусором обнаружен окурок от сигарет «Русский стиль» и окурок от сигарет «Winston»…» (т. 4, л.д. 25–27). С тем же тщанием, когда ни один окурок даже в пакете с мусором не остался без внимания, следователи обшарили гараж, стоявший рядом с дачей, но, увы, там дотошным следователям не удалось поживиться даже чебариком и в протокол обыска внесли лишь куцую фразу: «В гараже предметов и документов, имеющих значение для дела, не обнаружено» (т. 4, л.д. 27).

Тем не менее ключи от дачи и гаража у хозяйки Н. М. Квачковой следователи отобрали и на следующий день, 19 марта 2005 года, снова явились на дачный участок, снова вылазили его, в протоколе прописали все обстоятельно, до пустого деревянного ящика: «В гараже находятся стройматериалы, пустые деревянные ящики, бензиновый электрогенератор, шланг из полимерного материала, мешки из полимерного материала, кирпичи, 4 пластиковых и две металлические канистры, доски, а так же хозяйственный мусор. Данное помещение также было обследовано кинологом с собакой на наличие взрывчатых веществ. Каких либо предметов не обнаружено» (т. 4, л.д. 106).

Через четыре дня, 23 марта 2005 года, следователи в третий раз наведываются в гараж, и … сотворяется чудо! которого так ждали следователи. Протокол обыска цитирую целиком: «В ходе обыска в гараже, который находится на обыскиваемом участке, был обнаружен деревянный ящик, при открытии которого было обнаружено оборудование для установки электроуправляемых минных полей, а именно подрывная машинка, малый омметр, бур. Данные предметы оставлены в том же ящике. Данный ящик опечатан биркой с оттиском печати прокуратуры Московской области» (т. 4, л.д. 62–63).

Еще раз подчеркну, что это не цитата из протокола обыска, это весь протокол обыска, а, значит, больше там ничего не нашли, ничего нового не увидели, оно и правильно, как говорится, чего канитель разводить, открыли ворота, ящик увидели, описали и забрали, и в гараже лишнего не натоптали, снега не натаскали, ведь дни тогда стояли снежные. Правда, здорово натоптали у гаража. Несмотря на выпавший снег, дорожка к гаражу оказалось хорошо набитой, и Н. М. Квачкова заставила следователя Ю. П. Грунина внести в протокол сделанное ею заявление: «До 23.03.05 в гараже, где были обнаружены изъятые предметы, обыск проводился дважды, 17 и 19 марта 2005 года. Изъятые предметы там отсутствовали. Дорога, ведущая к гаражу была плотно утоптана. Гараж опечатан не был. Обыск был начат и предметы изъяты в отсутствие адвоката» (т. 4, л.д. 64).

Вы можете себе представить, чтобы во время двух, двух обысков! по делу о террористическом акте с подрывом взрывного устройства, ни следователи, ни их собаки не заметили ящика военного образца с вложенным в него оборудованием «для установки электроуправляемых минных полей»: подрывной машинкой и другой специальной оснасткой — целый подрывной комплект, даже бур не забыли!

Та же история с обыском дачи В. В. Квачкова. Целая бригада по очереди, иначе там не повернуться, — все помещение четыре на четыре метра, — вылазила, буквально пальцами прощупала каждый сантиметр — лишь пустые бутылки, окурки, домашние куртки да зарядные устройства к телефонам, в общем, — ничего. Ключи забрали, через день вернулись, и как же у них теперь удачно поперло! не дача, просто скатерть-самобранка для Генпрокуратуры: тут тебе и два запала, и электродетонатор, и граната, как говорится в акте, «предположительно РГД-5, с чекой и взрывателем» (т. 4, л.д. 118), и еще два запала УДЗ к гранатам, и еще одна граната… Неясно только, куда потом весь арсенал улетучился, на чью новую дачу перекочевал, в вещественных доказательствах он не появился, ни в каких документах больше не значится. Переборщили и сами поняли, что принесли на дачу лишку. Поручалось гранату найти, вот каждый и нашел по гранате… «Что сам на обыск приношу, то сам потом и нахожу» — следователи тоже шутить над собою умеют.

* * *

17 марта 2005 года в лесу, недалеко от места взрыва, следователи обнаружили шесть так называемых «лежаков», — шесть кусков поролона, обозначенных в протоколе осмотра места происшествия «отрезками пористого материала светлого цвета», которые следователи замерили и описали, указав их точные размеры, и, изъяв с места происшествия, упаковали в пронумерованные пакеты, в которых они и дошли 1 апреля 2005 года до трасологической экспертизы № 7/266. Но как здорово изменились коврики по дороге! Полмесяца всего прошло, а их не узнать. Сравним. В протоколе осмотра места происшествия от 17.03.05 четко говорится: «К западу, вглубь леса обнаружены за 2-мя соснами 2 отрезка пористого материала светлого цвета толщиной 8 мм, шириной 65 см, длиной 148 см … От описанного места на расстоянии 6 м к юго-западу за стволом сосны расположен еще 1 коврик, аналогичный ранее описанному… Коврик расстелен. Длина коврика 1,4 м х 0,55 м… Обнаружен расчищенный участок снега на площади 160 х 90 см, в котором располагается коврик под условным наименованием № 4. Длина коврика 1,45 х 65 см… От описанного места на расстоянии 15 м к юго-западу за сосной на снегу обнаружен расстеленный коврик аналогичного материала. Длина коврика 147 см ширина 69 см… Данный коврик условно обозначен под № 5… От описанного места на расстоянии 20 м по направлению к дороге на северо-восток за сосной обнаружен коврик под условным обозначением № 6. Коврик упирается одним концом в дерево, находится в расстеленном положении. Размеры коврика 146 х 70 см» (т. 1, л.д. 132–134). А теперь вчитаемся в представленные суду материалы Экспертно-криминалистического центра Главного управления внутренних дел Московской области, проводившего трасологическую экспертизу: «Расстояние между сторонами фрагментов одно и то же для всех фрагментов и составляет 1500 мм. Также все представленные фрагменты совпадают по толщине, которая у каждого фрагмента 9,0 мм» (т. 10, л.д. 8). Еще раз сопоставим цифры. На месте происшествия следователи обнаружили шесть «лежаков» разной длины, все, подчеркиваю, все, согласно протокола осмотра места происшествия, разной длины, а именно: 1480 мм, 1400 мм, 1600 мм, 1450 мм, 1470 мм, 1460 мм. Как получилось, что в Экспертно-криминалистический центр такие непохожие друг на друга «лежаки», с разницей в размерах от 1400 мм аж до 1600 мм, поступили на трасологическую экспертизу близнецами-братьями?

Вчитываясь в протокол осмотра происшествия, над которым 17 марта 2005 года больше пяти часов, с 11 часов 55 минут до 17 часов 05 минут, трудились следователь по особо важным делам прокуратуры Московской области юрист 1 класса В. А. Липский, заместитель прокурора Московской области советник юстиции В. А. Кузнецов, старший прокурор-криминалист и прокурор-криминалист прокуратуры Московской области А. А. Мотылев и Л. А. Шихова с привлеченными военными взрывотехниками под беспристрастным оком камер фотодокументалистов, ощущаешь, с каким тщанием следственно-криминалистическая бригада исследовала буквально каждый сантиметр места происшествия. А потому невозможно поверить, чтоб они могли так грубо, с таким немыслимо большим, недопустимым для криминалистов разбросом ошибаться. Но ведь вот они документы: у криминалистов и следователей на месте происшествия коврики в восемь миллиметров, у экспертов — в девять, у криминалистов со следователями на месте происшествия коврики все разные по длине, у экспертов как под гребенку — все равны. Впрочем, удивляться не приходится, в деле «покушения на видного государственного и общественного деятеля Чубайса А. Б.» еще не такие фокусы случаются. С теми же «ковриками-лежаками».

При описании полученных Экспертно-криминалистическим центром Главного управления внутренних дел Московской области материалов с Митькинского шоссе на трасологическую экспертизу указано: «На шести фрагментах с места происшествия красителем черного цвета от руки воспроизведены цифровые обозначения, значения которых совпадают с номерами отрезков (лежаков), указанными в прикрепленных к упаковкам (пакетам) биркам. На фрагменте под № 5 (из пакета под № 12) цифровое обозначение продублировано, на остальных фрагментах нанесено по одному из обозначений… Цифровое обозначение на каждом фрагменте нанесено в одном из его углов, в случае фрагмента под № 5 — в двух диагонально противоположных углах с одной и той же стороны, при этом одно из обозначений выглядит более ярким, по сравнению со вторым» (т. 10, л.д. 8). Но ведь в протоколе осмотра места происшествия четко прописано, что когда изымали и упаковывали поролоновые коврики-лежаки, то все коврики следователи укладывали в пакеты и метили их одинаково, в протоколе ни слова об особом внимании к коврику под № 5. Но ведь кто-то, вот интересно, конечно, знать кто, когда и где на долгом пути ковриков-лежаков с 17 марта от Митькинского шоссе по 1 апреля до Экспертно-криминалистического центра, проявил к нему особое внимание, обособил зачем-то его и двойным номером, и более ярким красителем? Экспертиза выявит, что отрезок-фрагмент под № 5, имеющий специальное двойное обозначение, резко отличающее его от других фрагментов поролона, найденных в сосняке недалеко от места взрыва, единственный из шести представленных ковриков на экспертизу, совпал по линии разреза с куском поролона, якобы найденным на даче В. В. Квачкова. Получается, что специальные пометки на коврике-лежаке под № 5, оказавшиеся бесценной «уликой» для следствия, сделаны ДО поступления на трасологическую экспертизу, ДО ТОГО, как в результате трасологической экспертизы установлено, что именно этот фрагмент под № 5 имеет совпадение по линии разреза. Это означает только одно: тот, кто специально, наособицу от других, метил именно этот кусок, еще ДО проведения экспертизы знал, какой именно фрагмент «совпадет» по линии разреза с куском поролона, обнаруженного у В. В. Квачкова на даче.

Ловкость рук и воочию мошенничество, которое имеет четкое определение — фальсификация вещественных доказательств. Не следствие, а конкурс иллюзионистов. Вот вам еще один трюк прокуратуры, из плутов скроенной, мошенниками подбитой.

Вечером 17 марта 2005 года следователь по особо важным делам В. М. Жуланов на столичной Бережковской набережной, 14, во дворе дома, где проживает В. В. Квачков, буквально вылизывал от багажника до капота автомашину SAAB-9000 темно-зеленого цвета, государственный регистрационный знак У 226 МЕ 97, описывая и выгребая из SAABа все, что в нем находил, а находил он там немало: «два элемента питания R20(d), распакованная фабричная упаковка пропагандистской литературы «Приговор убивающим Россию», бутылка из-под «Кока-колы», черный полиэтиленовый пакет, части бумаги с записями телефонов… фонарь, кусачки, два упакованных элемента питания 3R12, складной нож, чехол к ножу, изоляционная лента два мотка, пульт инфракрасный… шесть аудиокассет радикального религиозного содержания и диск компьютерный, атласы, карты… пять пластиковых стаканов…» (т. 21, л.д. 6), и далее пишет следователь В. М. Жуланов в протоколе: «В кармане левой водительской двери изъят клетчатый носовой платок… Изъятое в ходе осмотра изымалось в прозрачные пластиковые пакеты, которые заклеивались пояснительными бирками с наименованием изъятого, опечатывались печатью для пакетов прокуратуры Московской области, заверялись подписями понятых и следователя» (т. 21, л.д. 6).

«Клетчатый носовой платок» из протокола я для того от прочих других вещей обособил, потому что у этого «клетчатого носового платка» удивительная судьба, почище ковриков-лежаков, чудесным образом меняющихся в размерах, — с платком все захватывающе интереснее.

Через два месяца, 27 мая 2005 года, платком занялся Центр специальной техники института криминалистики Федеральной службы безопасности Российской Федерации. В заключении эксперта этого Центра за № 4/50 от 14 июля 2005 читаем хорошо отпечатанный чистый текст без помарок и исправлений: «В распоряжение экспертов предоставлены материалы и предметы: в упакованном и опечатанном виде носовой платок… Объект поступил на исследования в пакете из прозрачного бесцветного полимерного материала с надписью «Прокуратура России». Пакет перемотан липкой лентой коричневого цвета, к которой прикреплена бумажная бирка с оттисками печати «Прокуратура Российской Федерации * Прокуратура Московской области * Для пакетов», надписью «носовой платок», подписями двух понятых и следователя. Целостность пакета, бирки и оттисков печати не нарушена. При вскрытии пакета в нем обнаружен носовой платок размером 390 х 390 мм из ткани белого цвета с окантовкой сине-голубого цвета» (т. 12, л.д. 104). Мистика! Не уголовное дело, а сплошной мистический триллер.

Еще раз вчитаемся в протокол осмотра автомашины SAAB-9000 зеленого цвета, государственный регистрационный знак У 226 МЕ 97, именно из этой машины, из кармана левой водительской двери, согласно протокола, подписанного следователем В. М. Жулановым, двумя понятыми и четырьмя экспертами, и вшитого шестой страницей в 21-й том уголовного дела, был «изъят клетчатый носовой платок». Семь человек подписали: «клетчатый носовой платок»! (т. 21, л.д. 6). Но и в Институте криминалистики ФСБ Российской Федерации не дальтоники сидят, и три эксперта, подписавшие заключение уж что-что, а клетчатый платок от белого с сине-голубой каемочкой как-нибудь да отличат, и коли они пишут в экспертном заключении, что им доставлен для исследования «носовой платок размером 390 х 390 мм из ткани белого цвета с окантовкой сине-голубого цвета» (т. 12, л.д. 104), значит это действительно не в клетку платок, который эксперты Института криминалистики Центра специальной техники ФСБ России и принялись изучать со всей ответственностью, чтобы ответить на четыре вопроса, поставленные перед ними следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации старшим советником юстиции Н. В. Ущаповским: «1. Имеются ли на представленном на исследование носовом платке следы металлизации, которые могут происходить от оружия, боеприпасов, взрывных устройств? 2. Имеются ли на представленном на исследование носовом платке следы оружейной смазки? Если да, то каковы их характеристики? 3. Имеются ли на представленном на исследование носовом платке следы взрывчатых веществ? Если да, то каких именно, каковы их характеристики? 4. Имеются ли на представленном на исследование носовом платке следы продуктов выстрела? Если да, то какие именно, каковы их характеристики?» (т. 12, л.д. 104).

Полтора месяца, с 27 мая по 14 июля, три высококлассных специалиста: инженер-технолог, металловед, химик-технолог исследовали носовой платок. Для одного только ответа на вопрос, есть ли на платке следы взрывчатых веществ, были проведены сложнейшие физико-химические исследования с применением методов оптической микроскопии, спектрометрии подвижности ионов (СПИ) и хромато-масс-спектрометрии (ХМС): «Для обнаружения частиц взрывчатых веществ (ВВ) представленный объект исследовали с помощью микроскопа MZ12 фирмы «Leica» при увеличении до 80*… С целью обнаружения следовых количеств бризантных ВВ (тротила, гексогена, октогена, тэна, нитроглицерина и тетрила) сделан смыв ватным тампоном… ставили в ультразвуковую ванну фирмы «Leco» (США)… Исследование на экспресс-детекторе взрывчатых веществ по ионной подвижности модели Ionscan-400B фирмы «Barringer» (США/Канада) при стандартных режимах работы прибора. Исследование методом ХМС на хромато-масс-спектрометре модели Polaris Q GC/MS фирмы «ThermoFinnigan» (США)…» (т. 12, л.д. 104–105).

Остановлюсь цитировать многостраничный отчет экспертов, и процитированного здесь предостаточно, чтобы представить какая это серьезнейшая многотрудная, много времени затратная исследовательская работа, требующая и учености специалистов, и сложнейшего очень дорогого оборудования. Запомним это и, пропустив исследовательскую часть, перейдем к выводам экспертов. В результате полуторамесячного исследования ни следов оружейной смазки, ни следов продуктов выстрела, ни следов тротила, октогена, тэна, нитроглицерина и тетрила на носовом платке не обнаружено. Единственное, что удалось выявить экспертам на носовом платке, так это «следовые количества на уровне 10 в минус 9 — 10 в минус 10 г гексогена — бризантного взрывчатого вещества» (т. 12, л.д. 108).

Вот это уже серьезно. Если на носовом платке, изъятом из машины В. В. Квачкова, тем более из его левой водительской двери, экспертиза находит следы гексогена, то это прямая улика причастности В. В. Квачкова к взрыву на Митькинском шоссе. Ничего подобного! Читаем заключение экспертов из Института криминалистики ФСБ России за № 4/34 от 18 августа 2005 года: «На объектах с места происшествия обнаружены следы взрыва смесевого бризантного ВВ или комбинации нескольких ВВ, в состав которого (которых) входили тротил, аммиачная селитра и мелкодисперсный алюминий» (т. 13, л.д. 43). Ясно и категорично, не допуская иных толкований, восемь экспертов высшей квалификации заключают, что в состав взрывного устройства, использованного на Митькинском шоссе во время так называемого «покушения на Чубайса А. Б.» использовались три взрывчатых вещества, а именно: тротил, аммиачная селитра и мелкодисперсный алюминий, и ничего более. Гексоген в состав взрывчатого вещества на Митькинском шоссе не входил, и обнаружение его на носовом платке, принадлежавшем, по версии следствия, В. В. Квачкову, именно так: лишь по версии следствия, потому что, как ни странно, но следствие даже не ставило перед экспертами задачу определить хозяина носового платка, вот кепку, обнаруженную под передним сиденьем, эксперты по заданию прокуратуры даже на пот пытали, настолько настырно прокуратура требовала от криминалистов узнать, чья она, а вот про платок разузнать, чей он, следователи даже не заикнулись перед экспертами, сами определили — квачковский, их лишь одно интересовало, нет ли на платке хоть каких-то следов, если не взрывчатых веществ, то хотя бы оружейной смазки.

И правильно делали, что не требовали с экспертов определить хозяина носового платка, иначе бы список обвиняемых в покушении на А. Б. Чубайса пополнился кем-то из следственной бригады. Но эту интригу мы на чуть позже прибережем, пока же выясним, откуда все-таки на носовом платке В. В. Квачкова следы гексогена, хоть и ничтожно малые, не следы даже, а дух гексогена, тем не менее он есть, интересно откуда навеяло, если гексоген, как уверенно, и опять же бесспорно определила экспертиза, не входил в состав взрывчатого вещества?

Все очень просто, целый ряд свидетелей и специалистов на суде показали, что, работая ведущим специалистом Центра военных стратегических исследований Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации, полковник Владимир Васильевич Квачков постоянно бывал на военных полигонах, проезжал на полигоны на своей автомашине SAAB-9000, а все, что находится в округе полигонов, пропитывается запахом всего того, что стреляет и взрывается на полигонах, этот запах везде и во всем: на машине, одежде, повседневных вещах, а это может быть и записная книжка, и ручка, и очки, и чехол от очков, и даже носки, и уж точно носовой платок.

Но история с носовым платком на этом не заканчивается, она имеет удивительное продолжение, настолько неожиданное, почти с театральным эффектом, что невольно вспоминаешь о драматическом гении Уильяма Шекспира, именно носовой платок назначившего стать олицетворением подлости и коварства.

18 апреля 2008 года судья Московского областного суда Н. И. Валикова, председательствовавшая тогда на процессе В. В. Квачкова, Р. П. Яшина, А. И. Найденова, затребовала у Генеральной прокуратуры представить вещественные доказательства для обозрения в судебном заседании, в том числе «изъятый из автомашины SAAB 9000 … носовой платок…» (т. 8, л.д. 11). Носовой платок она получила, тот самый «из ткани белого цвета с окантовкой сине-голубого цвета», который исследовал Институт криминалистики ФСБ России и обнаружил на нем дух гексогена.

Судью не смутило, что в протоколе обыска машины значится клетчатый платок, а ей нагло подсовывают белый с каемочкой, и тщетным оказались попытки подсудимых с адвокатами указать судье на столь вопиющее несоответствие. Н. И. Валикова отказалась даже исключить платок из вещественных доказательств, а не то что возмутиться в адрес прокуратуры, которая если не принимает ее за полную дуру, то уж точно лепит из нее образ ослепленной Фемиды не способной разглядеть, есть ли клетка на носовом платке, или ее отродясь там не бывало.

Но и это не кульминация, до развязки интриги с носовым платком после суда пройдет еще целый год, когда адвокат О. И. Михалкина в рамках дела Ивана Миронова, объединяемого с делом В. В. Квачкова, Р. П. Яшина, А. И. Найденова, осматривала вещественные доказательства, фигурируемые в деле, в том числе и автомобиль В. В. Квачкова SAAB 9000 темно-зеленого цвета с государственным регистрационным знаком У 226 МЕ 97, который хранился как вещдок на тщательно охраняемой спецстоянке Генеральной прокуратуры Российской Федерации, и в этой машине, все там же, в левой водительской дверце найдет она и во множестве ракурсов отснимет все тот же … клетчатый носовой платок, найденный, описанный, изъятый и упакованный следователями в прозрачный пластиковый пакет, опечатанный печатью для пакетов прокуратуры Московской области, заверенный подписями понятых и следователя еще 17 марта 2005 года, затем чудесным образом преобразившийся в белый с сине-голубой каймой и с гексогеном, что особенно радовало следователей, и настолько их радость переполняла все их сыскное нутро, что обращать внимание на такие мелочи, как в клетку ли платок или весь белый с голубизной, им уже было не с руки. И чего судье Н. И. Валиковой вникать в такие детали, как клетка или кайма на платке, не на подиум же ей с этим платком выходить, для нее, как и для прокуратуры, главное, что на платке следы гексогена.

Вот теперь вопрос — откуда на белом платке с голубым окаемом следы гексогена? — поистине обретает драматизм, ведь если платочек не В. В. Квачкова, а, значит, не был с ним на полигонах и не напитывался там боевым запахом взрывчатых веществ, откуда тогда гексоген? И это еще не весь вопрос, главное, зачем на платке гексоген, если гексоген не входил в состав взрывчатого вещества, использованного 17 марта 2005 года на Митькинском шоссе? Гексоген этот все из того же шулерского прокурорского обшлага, что и гранаты с дачи В. В. Квачкова, и целый армейский ящик подрывного оборудования, обнаруженный с третьего захода в дачном гараже В. В. Квачкова… но там хоть в масть были шулерски передернутые карты следствия, а вот для чего им пристало носовой платок подменять и в гексогене его гваздать, если гексоген в состав взрывного устройства на Митькинском шоссе не входил, тут объяснение простое. Платок подменять заранее вряд ли кто собирался. Нашли платок, описали и пакет под него приготовили, да впопыхах в пакет вложить забыли, а как спохватились, что платка нет, взяли тот, что следователю в карман жена заложила, или у кого другого был из его окружения на тот момент. А то, что гексоген, самое распространенное сегодня взрывчатое вещество, в подрыве машины А. Б. Чубайса не участвовал, экспертиза определила много позже того, как сначала Московская областная, затем Генеральная прокуратура собирала улики. Результаты экспертизы носового платка получены 14 июля, состав взрывчатого вещества с Митькинского шоссе определен специалистами лишь месяц спустя, даже позже — 18 августа. Поди тут угадай, чем носовой платок надушить. Будь на Митькинском шоссе ядерный взрыв, платок В. В. Квачкова точно бы оружейным плутонием благоухал.

Уильяму Шекспиру творить было легче, он руководствовался законами драматургии, следователям по особо важным делам, ныне собранным под крышу Следственного комитета, но все при той же Генеральной прокуратуре, куда как сложнее — они и сами не знают, какими законами им руководствоваться, не Конституцией же с Уголовно-процессуальным кодексом.

В клеточку ли носовой платок или белый носовой платок с окантовкой сине-голубого цвета, ни следователи, ни суд в том существенной разницы не увидели, носовой платок для них он и есть носовой платок, какая разница какого он цвета, главное, что на нем экспертиза обнаружила следы гексогена, и опять же для следствия не важно, что гексоген не входил в состав взрывчатого вещества, использованного на Митькинском шоссе. Гексоген — взрывчатое вещество? — взрывчатое. На Митькинском шоссе взрывчатое вещество взрывали? — взрывчатое. Ну так вот, значит обвиняемый В. В. Квачков причастен к взрыву на Митькинском шоссе. А входил туда гексоген или не входил — не имеет значения. Такова логика следствия. Я не шучу. Все уголовное дело пестрит примерами подобной логики. Вот еще один из них

На месте взрыва найден фрагмент коричневого скотча. И во время одного из многочисленных обысков на даче В. В. Квачкова обнаружены два рулона липкой ленты — скотча. Экспертиза установила, что это тоже скотч, тоже коричневого цвета и еще он рвется так же, как скотч: «Сравнительным исследованием липкой ленты рулона № 1 и фрагмента липкой ленты «скотч» было установлено их совпадение по цвету материала, ширине липкой ленты, механизму разделения. Установленные совпадающие признаки являются общими родовыми и свидетельствуют о том, что липкая лента рулона «скотч» № 1 и фрагмент липкой ленты «скотч» имеют общую родовую принадлежность (совпадают по цвету материала, ширине липкой ленты, механизму разделения)… Липкая лента рулона «скотч» шириной 75 мм, помеченного № 1, и фрагмент липкой ленты «скотч» совпадают по общим признакам — цвету материала, размерам, механизму разделения…» (т.11, л.д. 238–239).

Если руководствоваться подобными «общими родовыми признаками», тогда сахар с солью одно и то же: белые, сыпучие, мелко дисперсные, растворяются в воде… едины соль и сода, мука и сода, волосы одного цвета, бумага одинаковой плотности… да что ни возьми, все, что сходно по цвету, размеру, фигуре, совпадает по «общим родовым признакам». Но с другой стороны, чем еще руководствоваться экспертизе, сличая рулон скотча с дачи В. В. Квачкова с фрагментом скотча, обнаруженного на месте митькинского взрыва, если этот чертов скотч, как не крути, скотчем везде остается, и кроме как на цвет, ширину и то, как он рвется, его не измеришь. Но какова логика следствия, для которой один вид, сам факт, что там и там обнаружен скотч коричневого цвета, — уже одного этого следствию достаточно для доказательства вины обвиняемых в покушении на «видного государственного и общественного деятеля Чубайса А. Б.». «Таким образом, — говорится в обвинительном заключении, — на даче Квачкова В. В. найден рулон липкой ленты, совпадающей с фрагментом липкой ленты, обнаруженным на месте происшествия в районе взрыва на Митькинском шоссе. Фрагмент липкой ленты того же коричневого цвета, согласно выводам экспертов, был использован и в конструкции взрывного устройства. Это дополнительно подтверждает участие Квачкова В. В. в совершении преступления, использование им и другими членами организованной преступной группы имевшихся у него на даче подручных материалов для организации взрыва» (обвинительное заключение, л.д. 94).

И столь далеко идущие выводы, вплоть до пожизненного заключения обвиняемых, следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Н. В. Ущаповский строит лишь на том основании, что экспертиза определила общие родовые признаки скотча, найденного в виде куска на месте взрыва и двух рулонов, изъятых с дачи В. В. Квачкова: все они одного и того же коричневого цвета, одной ширины и рвутся одинаково. А теперь перечитаем оригинал — заключение лаборатории судебно-трасологической экспертизы Российского федерального центра судебной экспертизы при Минюсте Российской Федерации № 1015/8 от 23 мая 2005 года, которым выкозыривает Н. В. Ущаповский, доказывая «участие Квачкова В. В. и других членов организованной преступной группы» в подрыве Митькинского шоссе: «14 апреля 2005 г. в Российский Федеральный Центр судебной экспертизы при МЮ РФ из Генеральной прокуратуры Российской Федерации при постановлении от 11 апреля 2005 г. следователя по особо важным делам управления по расследованию особо важных дел Ущаповского Н. В. для производства комплексной экспертизы поступили два рулона скотча и фрагмент скотча.

«Для решения вопроса о том, имеет ли фрагмент «скотча», изъятый при осмотре места происшествия, общую линию разделения с липкой лентой в каком-либо из рулонов, изъятых при обыске, а так же о том, не составляли ли они ранее единое целое (единое изделие), проводились их сравнительное исследование, а также последовательное сопоставление по линиям разреза.

А) Сравнительным исследованием липкой ленты рулона № 1 и фрагмента липкой ленты «скотч» было установлено их совпадение по:

— цвету материала;

— ширине липкой ленты;

— механизму разделения.

Установленные совпадающие признаки являются общими родовыми и свидетельствуют о том, что липкая лента рулона «скотч» № 1 и фрагмент липкой ленты «скотч» имеют общую родовую принадлежность (совпадают по цвету материала, ширине липкой ленты, механизму разделения).

Последовательное сопоставление краев указанного фрагмента и свободных краев липкой ленты рулона «скотч» № 1 показало, что ни одна из сторон фрагмента липкой ленты не имеет общей линии разделения ни с одной из сторон липкой ленты рулона «скотч» № 1.

В связи с вышеизложенным, решить вопрос о том, составляли ли ранее липкая лента рулона «скотч» № 1 и фрагмент липкой ленты «скотч» единое целое (единое изделие), не представляется возможным.

Б) Сравнительным исследованием рулона липкой ленты «скотч» № 2 и фрагмента липкой ленты «скотч» было установлено:

а) их совпадение по цвету материала и механизму разделения;

б) различие липкой ленты рулона «скотч» № 2 и фрагмента липкой ленты «скотч» по ширине.

Установленные различающиеся признаки являются существенными и свидетельствуют о том, что рулон липкой ленты «скотч» № 2 и фрагмент липкой ленты «скотч», представленные на исследование общей линии разделения не имеют и ранее единого целого (единого изделия) не составляли» (т.11, л.д. 237–239).

Теперь еще раз перечитаем обвинительное заключение составленное, (вернее бы писать — состряпанное) следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры Н. В. Ущаповским: «Таким образом, на даче Квачкова В. В. найден рулон липкой ленты, совпадающей с фрагментом липкой ленты, обнаруженным на месте происшествия в районе взрыва на Митькинском шоссе… Это дополнительно подтверждает участие Квачкова В. В. в совершении преступления…» и, состыковав это «обвинение» с только что подробно процитированным заключением криминалистов, имеем все основания говорить о подлоге, о фальсификации фактов Н. В. Ущаповским.

Следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры — махинатор, жулик и мошенник. Страшно, господа! Зная, что он наперсточник в своем грязном ремесле, преступник, легко ловимый за руку на подтасовке только что процитированной чуть выше судебно-трассологической экспертизы Российского федерального центра, Н. В. Ущаповский на суде спрятался от вопросов подсудимых и их адвокатов за 51 статью Конституции Российской Федерации (вот когда они о Конституции вспоминают!), дающей ему право не свидетельствовать против себя самого.

Из протокола судебного заседания 29 ноября 2006 года:

«На вопросы адвоката Коблева Р. П. свидетель Ущаповский Н. В.

— Вы сообщили сегодня, что Карватко просил сопоставить его показания с распечатками телефонных разговоров… Вы проводили такое сопоставление?

— Его телефонные переговоры были получены.

— Они были приобщены к материалам уголовного дела?

— По-моему, да.

— Вы проводили такое сопоставление?

— Я не буду отвечать на данный вопрос. Я воспользуюсь ст. 51» (т. 47, л.д. 14).

Но если следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры осознает, что, отвечая на вопросы по делу, представленному им самим в суд, он тем самым будет свидетельствовать против себя самого, разоблачая, выходит, себя самого, понимает, выходит, что дело, которое он представил в суд, нечисто, уже тем самым признавая преступную свою деятельность, тем не менее после этого остается при своей должности в Генеральной прокуратуре, — что же тогда представляет из себя Генеральная прокуратура, как не организованное преступное сообщество! Именно так — сообщество, потому что Генеральная прокуратура в преступную свою систему вовлекает другие структуры, изначально предназначенные хранить Право, служить Закону.

Какой же насмешкой звучит сегодня Клятва прокурора: «Посвящая себя служению Закону, торжественно клянусь свято соблюдать Конституцию Российской Федерации, законы и международные обязательства Российской Федерации, не допуская малейшего от них отступления». Но хоть один из таких вот ущаповских, с ловкостью базарного мошенника передергивающего показания, документы, факты, ставя на кон чужую свободу, судьбу, жизнь, хоть один из таких вот ущаповских предстал перед судом? Нет, не за взятку, на которой они время от времени попадаются, если хапнут больше, чем им по должности положено, а именно за клятвопреступление, за попрание Конституции, за растаптывание Закона, за издевательство над Законом, ведь в заглавной, первой статье Федерального закона «О прокуратуре Российской Федерации» четко говорится: «Прокуратура Российской Федерации — единая федеральная централизованная система органов, осуществляющих от имени Российской Федерации надзор за соблюдением Конституции Российской Федерации и исполнением законов, действующих на территории Российской Федерации». И далее четко и ясно, жестко и торжественно сформулировано то, во имя чего действует прокуратура: «В целях обеспечения верховенства закона, единства и укрепления законности, защиты прав и свобод человека и гражданина». Горькую усмешку и ничего иного торжественные эти слова сегодня не вызывают. Прокуратура, а в нашем деле мы оперируем фактами преступной деятельности не просто прокуратуры, а Генеральной прокуратуры, мало того, что сама измывается над законом, но и активно вовлекает в свою преступную деятельность иные правоохранительные органы, что в рассматриваемом нами деле наиболее ярко проявилось в истории со свидетелем обвинения Игорем Карватко.

* * *

Из протокола заседания Московского областного суда 27 ноября 2006 года. «На вопрос председательствующего судьи свидетель Карватко И. П.:

— 22 марта, когда вечером я занимался частным извозом в г. Москве, мою машину остановил человек при выезде с улицы Академика Волгина и попросил его отвезти в Конаково к умирающей родственнице, чтобы с ней попрощаться. Он уговорил меня, объяснил, как туда ехать по Ленинградской трассе где-то в порядке ста километров, и мы поехали. Когда мы ехали по МКАД, он отзвонился своей, якобы, тете, и сказал о том, что мы едем по МКАД, при этом он держал телефонную трубку в левой руке и я довольно отчетливо слышал мужской голос, который ему ответил. Меня это очень насторожило. Тогда я заехал на заправку перед Волоколамским шоссе, где зафиксировалась моя машина и человек, который ехал. Когда мы подъехали к Конаково, человек мне показал куда надо заезжать. При подъезде к Конаково он стал вести себя дергано. Меня это насторожило. Он показал мне дом, который его интересует, при этом он не знал дорогу, как подъехать. Я увидел две машины сотрудников милиции и предложил ему остановиться и спросить у них дорогу. Он явно этого не ожидал, но я остановил машину. Сотрудники милиции ее окружили, попросили документы. Я предъявил им документы, которые были исправными. Меня попросили положить руки на крышу автомашины, после чего без объяснений на меня надели наручники, затолкнули в машину и увезли в неизвестном направлении. На следующий день мне были предъявлены протоколы о том, что я, якобы, оказывал неповиновение и сопротивление, кроме того, в моей машине были обнаружены наркотические средства. Позвонить домой мне было отказано. Поговорить с начальником отделения милиции мне тоже было отказано. Со мной работали несколько сержантов. Мне объяснили, что протоколы я должен по любому подписать, сказали, что если я хочу, то могу написать, что этого ничего не было. Что я и сделал. После этого меня в наручниках увезли в неизвестном направлении. Привезли в суд, где судья сказал, что за наркотики — штраф 500 рублей, там оказалось, что у меня был найден один грамм марихуаны, а за неповиновение — 10 суток административного ареста. Судья спросил меня, есть ли у меня вопросы. Я попробовал ему все объяснить, как все было. Он меня прервал, сказал, что вместо 10 суток я могу получить 15 суток. После этого меня обратно посадили в машину, увезли. Таким образом я оказался в следственном изоляторе.

С первого же дня меня вызвали на допрос. Со мной вел беседу человек, который представился Володей. Он был без формы, не показывал своего удостоверения, не называл своей фамилии. Допросы длились по несколько часов. Основное, чего он от меня добивался на протяжении всего моего содержания там, чтобы я дал показания, что вечером 16 марта перед моим отъездом я случайно зашел в этот дом в «Зеленой роще», как он говорил, случайно увидел оружие, услышал разговоры о готовящемся покушении, испугался, прыгнул в машину и уехал (здесь и далее выделено автором). Я ему объяснил, что здесь нет логики, если люди что-нибудь такое готовили бы, и я случайно увидел, то кто мне дал бы уехать.

— Правильно ли я Вас понял, что Вы не согласились дать в показаниях версию, предложенную Володей?

— 26 марта я сказал ему о том, что я скажу так. Потому что я рассчитывал, что когда появится следователь, смогу объяснить, что происходит, какая ситуация. За это время мне подробным образом рассказали во сколько, где, с кем находилась машина, которой я управлял, начиная с 14 марта. Я не могу этого понять. 14 марта 2005 года я в первый раз вез на дачу Квачкова Найденова Александра, но мне рассказали, как я повернул на этой машине налево, не доезжая до поворота в поселок «Зеленая роща», — оказался не тот поворот. Найденов позвонил Роберту и тот пояснил. Там, где был поворот в поселок «Зеленая роща», я ехал по левой полосе и не смог затормозить на снежной шуге и на тормозах прошел этот поворот. Мне сотрудники милиции рассказывали все именно так. Но находились в машине только я и Найденов! Найденов на тот момент не был задержан. Я об этом знаю, так как сотрудники милиции меня спрашивали, где они могут найти Яшина и Найденова. Откуда они знали, куда двигалась машина, что она развернулась на мосту, для меня это непонятно, скорее всего, уже следили за нами.

Дальше получилось так, что 25 марта ночью появились сотрудники Департамента по борьбе с организованной преступностью, который находится на Сухаревке. Я в первый раз увидел Корягина О. В., который пришел и первое, что он сказал, что передает большой привет от Роберта. Я спросил, кто он. Он мне ответил, что это не важно. При этом присутствовал этот Владимир. В дальнейшем от тех, кто меня конвоировал, я узнал, что этот Владимир есть Владимир Сулейманович, что он либо заместитель начальника криминальной милиции, либо начальник. Этот человек допрашивал меня по несколько раз в день по несколько часов. Он мне откровенно сказал, что я один из миллионов, что я пыль, а он царь и бог. Сказал, что я подпишу все, как он мне скажет. Я отказывался давать такие показания, на которых он настаивал, тогда он показал мне папку-файл и пояснил: «Ты вчера фотографии смотрел? Ты понимаешь, что при более тщательном осмотре твоего автомобиля, которым ты управлял, будет обнаружена папка-файл с твоими отпечатками и в ней будет несколько грамм героина. Грамм марихуаны это тебе наглядная демонстрация. Делай выводы».

25 марта в следственном изоляторе был Корягин О. В., еще какие-то сотрудники. Посменно менялись люди в форме, которые дежурили вместе с конвоирами, от которых я узнал, что это тоже сотрудники Департамента (по борьбе с организованной преступностью — Б. М.). Корягин 26 марта объяснил мне, что они были у меня на квартире на обыске 25 марта. Он рассказал мне историю с боеприпасами, которые были обнаружены якобы у меня дома. Также он мне пояснил, что все родственники говорят о том, что эти боеприпасы обнаружил некий сотрудник в коробке с дрелью, которая мне вообще не принадлежала, может теща принесла, я ремонт там делал. Они попробовали свалить принадлежность этих боеприпасов на мою супругу. Корягин предложил мне подумать о себе, своих детях и о своей жене. Мне предложили дать показания о факте оружия и разговоре, который я якобы слышал, включив их при допросе следователем. Т. е. на шестые сутки я пообещал, что я это сделаю. Утром меня вывели из камеры, я увидел мужчину, которого Корягин представил как своего начальника. В дальнейшем я узнал, что это был генерал-майор, первый заместитель начальника Департамента (по борьбе с организованной преступностью — Б. М.) Юрий Алексеевич или Александрович. Я могу дать его рабочий телефон. Он задал мне несколько вопросов. Потом спросил меня, был ли я 17 марта в Подольске. Я сказал, что это может подтвердить большое количество людей. Он сказал, что он мне верит. Потом встал и сказал своим сотрудникам: «Давайте сделаем из него хорошего свидетеля».

Через некоторое время приехал следователь Генеральной прокуратуры, с ним был человек с камерой и была девушка, которую мне представили как адвоката, и которая должна была представлять мои интересы. Утром, еще до приезда следователя, я повторил еще раз, что буду говорить. Когда меня посадили напротив следователя, я спросил, могу ли я узнать, кто он. Он был первым, кто показал мне свое удостоверение, представился мне как Ущаповский Николай Владимирович, сказал, что он старший следователь Генеральной прокуратуры по особо важным делам и что он ведет расследование о покушении на главу РАО ЕЭС Чубайса. Я ему сказал о том, как я попал в этот следственный изолятор, о человеке, который сыграл роль пассажира, рассказал про наркотики, про якобы неподчинение милиции. Адвокат, которого он привел, при этом присутствовала. После чего я сказал, что дома у меня супруга с шестимесячным ребенком на руках, и я должен был утром в день задержания везти ее в больницу, что она меня ищет уже неделю по больницам и моргам. Задал ему вопрос о том, почему я не могу сообщить своим родным и близким о том, что попал в милицию. На что следователь Ущаповский достал свой мобильный телефон, положил на стол и сказал: «Звони». В следующий момент Владимир Сулейманович взял телефон следователя Генеральной прокуратуры в свои руки и сказал: «Ему звонить нельзя». Следователь спросил: «Что значит нельзя?» Владимир Сулейманович предложил ему выйти в коридор. Они вернулись через некоторое время и Владимир Сулейманович мне сказал: «Ты звонишь матери, говоришь, что у тебя все нормально, что скоро ты будешь дома, при этом ты не говоришь, что ты в милиции в городе Твери». Так я сообщил своим родным, что я хотя бы жив.

Дальше был протокол от 27 марта 2005 года. Понимал, что следователь мне никак не поможет. Во время допроса, проводимого следователем, я не стал говорить то, что пообещал сотрудникам милиции, касающееся оружия, каких-то услышанных якобы мною разговоров, так как это была ложь. Я согласился об этом сказать, так как я думал, что будет следователь, и я ему все объясню. Когда он меня спросил касаемо моего алиби на 17 марта, зачем я ездил в игровые автоматы. Я объяснил, что у меня была сломана машина на Таганке, что в игровых автоматах собираются люди, которые занимаются также частным извозом. Мне нужно было отремонтировать машину, а они мне могли помочь. Потом я отремонтировал машину и приехал под утро домой. Я возвращался по Варшавскому шоссе. Потом мне объяснили, что по плану «Поток» есть информация, когда я проезжал пост ГАИ. Я не могу точно сказать, на каком посту ГАИ была зафиксирована моя машина, так как сотрудники милиции сказали, что я был и на Тверской, и на Таганке. Возник вопрос, кто сможет подтвердить, что 17 марта утром находился в Подольске. Я объяснил, где находился утром. Я назвал человека, который меня видел и назвал людей, которые могли меня видеть утром. Результатом этого было то, что человека, которого 15 лет знаю, забрали из дома вечером, сославшись, что приехали клиенты чинить машину. Он вышел из своего дома, его посадили в машину и отвезли на Сухаревскую площадь и заставили расписаться в протоколе, что якобы я просил его сделать мне алиби на утро 17 марта. Когда я приехал домой после Твери, ко мне этот человек пришел и рассказал все. Я спросил его: «Зачем ты подписал?» Он мне пояснил, что сотрудник милиции сказал ему написать в протоколе фразу, что Карватко просил его сделать мне алиби. Мой знакомый отказался подписывать. После чего ему сказали, что они сейчас поедут к нему домой и найдут там что-нибудь. Все это происходило на Сухаревской площади у здания Департамента по борьбе с организованной преступностью. По описанию со слов моего знакомого я понял, что допрашивал его следователь Вадим Адольфович, который сидит в одном кабинете с Ущаповским. В дальнейшем получилось так, что я не подписал протокол и не дал показания, касающиеся оружия, так как никакого оружия не было, я его не видел. Тогда полковник Корягин сказал о том, что против меня имеется ряд протоколов. Он озвучил мне их, они касались наркотиков, боеприпасов, найденных у меня дома. Потом он предложил мне подписать бумагу о сотрудничестве с органами. Я естественно согласился, подписал бумагу и сказал то, что касается оружия, я писать не буду, так как этого не было. Они меня не заставили, тем более следователя уже не было.

Когда меня привезли 2 или 3 апреля в Москву, у нас с Корягиным состоялся разговор, в котором он мне рассказал о том, что у него имеются данные, что самого Чубайса в автомашине «БМВ» не было, что ко всем событиям, произошедшим 17 марта, имеет непосредственное отношение человек, которого он называл как «Пиночет». Он также пояснил, что этот человек работает у Чубайса, занимает большой пост в его службе безопасности. Все события 17 марта были сделаны его людьми. Корягин сказал, что нужно, чтобы я по приезду в Москву дал показания следователю Ущаповскому, что 17 марта я слышал разговор между Квачковым и Яшиным с упоминанием этого человека, «Пиночета», и чтобы было названо «каждый четверг в десять часов». Я не знаю, что означает данная фраза. Я сказал ему: «Извините, таких показаний я давать не буду». Я отказался от дачи таких показаний, так как я этого не слышал. После чего он предложил мне сказать все это следователю Ущаповскому, а без протокола его непосредственному начальнику. Я согласился. Он меня привел к кабинет, где я увидел Юрия Александровича, который задал мне вопрос по поводу того, что я слышал. Тогда я ему повторил то, что мне сказал Корягин. После чего мне показали фотографии человека. Потом Юрий Александрович спросил меня: «А письменно можешь дать эти показания?» Я сказал, что письменно эти показания давать не буду. После этого полковник Корягин с удвоенной силой стал добиваться от меня, чтобы я такие показания все-таки дал. Стал меня запугивать. Я все-таки не дал такие показания. У меня не было желания оговаривать людей из службы безопасности Чубайса из-за инстинкта самосохранения.

Корягин сделал следующее. Мне был задан ряд вопросов, объяснено, как на них надо ответить. Все это записывалось на магнитофон, потом он достал кассету и объяснил: «Если ты начнешь говорить что-то не так, то эти кассеты будут мною использованы». Я знаю, что этих кассет три. На кассетах мой голос, его голос, а на одной из этих кассет еще слышен телевизор…

— Расскажите, кто еще Вас принуждал и к чему?

— Я рассказывал Корягину по поводу Найденова, что 16 марта он был выпивший, о том, что 15 марта он повредил руку. Он порекомендовал мне об этом не вспоминать. Об этом я также рассказывал следователю Ущаповскому. Я спрашивал у следователя, как мог иметь Найденов отношение к покушению, если он был в состоянии алкогольного опьянения, если у него была повреждена рука. Мне говорили, чтобы я думал о себе» (т.46, л.д. 211–216).

* * *

17 марта 2005 года при изучении места происшествия следственная бригада наткнулась на аккумулятор: «Слева от тропинки на расстоянии 3 м обнаружена находящаяся в снегу полиэтиленовая сумка черного цвета с рисунком розового фиолетового цвета, имеющая надписи на своей поверхности «17-175 NAKSAN». Пакет имеет черные отдельные ручки. Внутри пакета обнаружена аккумуляторная батарея, выполненная из пластика серого цвета с ручкой для переноски синего цвета, имеющая подпись «SZNAJDER BATTERIEN». Размер аккумулятора 17,5 см х 20,5 см х 16 см» (т. 1, л.д. 135–136). Составленная следователем по особо важным делам прокуратуры Московской области В. А.Липским «Схема — приложение к протоколу осмотра происшествия» уточняет место находки аккумулятора, на схеме показана длина электропровода от места взрыва до выключателя — 50 метров, через 2,5 метра от выключателя на схеме помечено место, где следователи нашли кусок изоленты и белый мешок, а еще через 70 метров — пакет с аккумулятором (т. 1, л.д. 141). И получается, что пакет с аккумулятором лежал в 72, 5 метра от выключателя, то есть от того места, где, по предположению следствия, совпадающему на сей раз со здравым смыслом и элементарной логикой, находился взрывник. Зачем взрывнику аккумулятор в 72,5 метра от него, будем разбираться чуть позже, а сейчас о том, почему следствие так крепко вцепилось в аккумулятор, настолько хватко, что ради его опознания пустилось во все тяжкие: шантажировали, угрожали свидетелю, сфальсифицировали сам процесс опознания, и выдали, в конце-концов, желаемое за действительное, очистив протокол опознания от всех сомнений свидетеля, ложно зафиксировав утвердительное его признание.

3 апреля 2005 года домой к Игорю Карватко в поселок Остафьево Подольского района неожиданно и спешно утром приезжает следователь из следственной группы Генеральной прокуратуры В. А. Соцков, не в прокуратуру вызывает, — некогда, сам приезжает, чтобы задать один-единственный вопрос. Вот весь протокол допроса:

«Вопрос: скажите во время неоднократных посещений дачи Квачкова В. В. Вы видели там какой-либо аккумулятор?

Ответ: Да, видел.

Вопрос: Расскажите где, когда, опишите его?

Ответ: 16.03.05 г. вечером, когда я приехал с рынков вместе с Яшиным и Беловым на дачу Квачкова, то в один из моментов нахождения в доме, увидел, что Квачков Александр пытается сделать свет в парилке. Он с помощью электропровода (цвета не помню) и автомобильной лампочки хотел наладить освещение в парилке. Для этого использовал аккумулятор. Его цвет я сейчас не помню. Но если увижу, смогу опознать. Я его увидел при следующих обстоятельствах. Я наливал себе чай в чашку в комнате на первом этаже, к которой примыкает парилка. Александр Квачков пытался наладить свет в парилке. Когда я налил чай, Квачков-старший, находившийся в комнате, спросил сына Александра, надолго ли хватит аккумулятора. В этот момент я посмотрел на аккумулятор и увидел на индикаторе, который расположен по центру его верхней панели, ярко-зеленый цвет. Я сказал, что аккумулятор новый. Квачков старший спросил почему, на что я ему показал на индикатор и на имевшуюся рядом таблицу, согласно которой ярко-зеленый цвет соответствует абсолютно новому аккумулятору. Подобный аккумулятор у меня был, произведенный в Испании. На аккумуляторе, который я видел на даче Квачкова, была ручка для его переноски. Индикатор расположен на верхней панели по центру. Стекло индикатора диаметром примерно 1 см, сам индикатор диаметром 0,5 см. На панели сверху имелась таблица, согласно которой ярко-зеленый цвет соответствует 100 %, черный — рабочее состояние, нормальное, белый — аккумулятор разряжен. Ручка была откидная. На показание индикатора я обратил внимание, т. к. ярко-зеленый цвет индикатора — большая редкость. Я ранее такого показания индикатора не видел. Аккумулятор виденный мною на даче Квачкова 16.03.05 г. я смогу опознать» (т. 2, л.д. 242–244).

На следующий день, 4 апреля 2005 года, все тот же следователь В. А. Соцков в 305-м кабинете Департамента МВД по борьбе с организованной преступностью и терроризмом предъявил И. П. Карватко аккумулятор на опознание.

«Опознающий Карватко Игорь Петрович, — говорится в протоколе, — осмотрел предъявленные для опознания аккумуляторные батареи и заявил, что в предмете № 2 он опознает аккумуляторную батарею виденную им на даче Квачкова В. В. Уверенно опознать данный аккумулятор я не могу, т. к. индикатор у данного аккумулятора не ярко-зеленого цвета, отсутствует наклейка на верхней стороне каркаса аккумулятора, в остальном он похож на тот, который я 16.03.05 видел на даче Квачкова В. В.» (т. 3, л.д. 115–119).

Сомнения, высказанные И. П. Карватко, хоть и не полностью, но все же внесенные в протокол опознания, следователь Н. В. Ущаповский отлил в металлом звенящие строки обвинительного заключения: «Протокол предъявления предмета для опознания от 04. 04. 2005, из которого усматривается, что свидетель Карватко И. П. опознал аккумуляторную батарею, обнаруженную и изъятую 17. 03. 2005 на месте происшествия на Митькинском шоссе, как похожую на аккумулятор, который они видел на даче Квачкова В. В… Таким образом, Карватко И. П. накануне совершения преступления наблюдал на даче Квачкова В. В. еще и аккумулятор, обнаруженный в дальнейшем на месте происшествия в районе осуществленного на Митькинском шоссе взрыва. Отсутствие наклейки на аккумуляторе и изменение цвета его индикатора, указывающее степень разряжения, вполне объяснимо эксплуатацией аккумулятора членами организованной преступной группы (обвинительное заключение, стр. 73–74).

Автомобильный аккумулятор был так важен следствию, что уже и зафиксировав показания своего главного, как считало следствие, свидетеля Игоря Карватко, и его же официальное под протокол при двух понятых узнавание этого аккумулятора, следователи продолжали крутиться вокруг аккумулятора, как коты возле валерьянки, затеяв через четыре дня после опознания аккумулятора в Департаменте по борьбе с организованной преступностью, следственные действия на даче В. В. Квачкова, когда И. П. Карватко сначала рассказал следственной бригаде при понятых, где стоял аккумулятор («рядом с камином и входом в парилку»), «после этого все участники следственного действия проследовали в дом… По результатам осмотра дома аккумулятор не обнаружен… Осмотрели прилегающую территорию, которая обильно засыпана снегом. Аккумулятор обнаружен не был. Осмотрели хозяйственную пристройку. Аккумуляторная батарея обнаружена не была. После этого участники осмотрели гараж… Отдельно стоящий санузел, в котором аккумуляторная батарея также не была обнаружена» (т. 3, л.д. 125–128).

23 ноября 2006 года на допросе в суде Игорь Карватко попытался приоткрыть закулисье следственной инсценировки опознания аккумулятора и на вопрос государственного обвинителя «В ходе следствия Вам предъявляли аккумулятор для опознания?» успел сказать: «Да, предъявляли, но я его не опознал. Я могу пояснить», но был тут же резко прерван судьей. Как зафиксировано в протоколе судебного заседания: «Председательствующий судья разъясняет свидетелю о том, чтобы он точно и конкретно отвечал на вопросы, без пояснений по поводу способа собирания доказательств.

Адвокат Коблев Р. П.:

— Ваша честь! Сообщите присяжным заседателям почему Вы остановили свидетеля, когда он хотел объяснить.

Председательствующий судья:

— В связи с тем, что пояснения относятся к способу собирания доказательств, а не к фактическим обстоятельствам по делу» (т. 46, л.д. 167–199).

И все же Игорь Карватко сделает еще одну попытку донести правду до присяжных:

«Произошла процедура так называемого опознания аккумулятора. Я им сказал, что аккумулятор, который я видел на даче Квачкова, был с синей ручкой и индикатором. Так как я не концентрировал на нем своего внимания, поэтому не знаю, как он выглядел еще там. Потом мы поехали в поселок «Зеленую рощу». Меня предупредили, чтобы я не говорил о том, что я уже опознавал аккумулятор, ни при каких обстоятельствах не отвечать ни на какие вопросы, особенно на вопросы адвоката Квачкова. Понимаете, спорить с людьми, которые меня привезли, мне не хотелось. Я спросил, что нужно. Мне сказали, что мне будут заданы вопросы, касающиеся этого аккумулятора, и нужно будет показать, где я его видел… В своих показаниях на все эти вопросы я отвечал. Когда открыли гараж, я увидел там такой же аккумулятор с синей ручкой и индикатором. Я так думаю, что тот аккумулятор, который я видел у Квачкова, был стандартного размера, а который я увидел при опознании, он был не такой. Я сказал, что на этом аккумуляторе тоже есть ручка, тоже есть индикатор, но это не тот, про который я говорил. Я везде высказывал сомнения и говорил «вроде». Но почему-то все делали так, что утвердительно говорил, что это тот же аккумулятор, который я видел у Квачкова. Еще когда мне этот аккумулятор показывали на фотографии (и это перед опознанием! — Б.М.), я сразу сказал, что он или не он, но у него есть синяя ручка и индикатор. После показа фотографий сотрудники Департамента по борьбе с организованной преступностью мне сказали, чтобы я съездил на Варшавку и забрал аккумулятор с экспертизы. В тот же день я забирал с экспертизы еще бутылку из-под водки, окурки (человек везет с экспертизы аккумулятор, который потом сам же и будет сам опознавать! — Б.М.)» (т. 46, л.д. 167–199).

Хорошо понимая, что в прах рассыпаются «доказательства», ставшие основой обвинения и с таким трудом «добытые» следствием, судья снова резко обрывает свидетеля: «Председательствующий судья доводит до сведения присяжных заседателей то, что протокол опознания признан допустимым доказательством, и последние слова свидетеля они не должны брать во внимание, так как к фактическим обстоятельствам они не относятся.

Председательствующий судья предупреждает свидетеля о том, чтобы он не выносил на обсуждение при присяжных заседателях вопросы, касающиеся способа собирания доказательств» (т. 46, л.д. 167–199).

Все, что главный свидетель обвинения (!) Игорь Карватко успеет договорить при присяжных, это: «Аккумулятор привезли, подняли его на второй этаж. Потом сняли с «Волги» обычный советский аккумулятор и еще с какой-то машины и поставили передо мной для опознания три аккумулятора. Только на одном аккумуляторе была синяя ручка и индикатор. Я сказал, что синяя ручка и индикатор есть только на одном аккумуляторе, но это не значит, что это именно тот аккумулятор. Что самое интересное, на том аккумуляторе, что был мне показан, не было никаких наклеек, и он был потертый, старый» (т. 46, л.д. 167–199).

И пока не были высланы из зала суда в свою совещательную комнату присяжные заседатели, судья не разрешил И. П. Карватко рассказывать, как все было на самом деле. Вот его свидетельство, которое судья не позволил слушать присяжным:

«Получилось, что мне приходилось постоянно общаться с полковником Корягиным, то есть он звонил мне на телефон, я приезжал, приходил в его кабинет. Он показал мне фотографии «полароид», на них был изображен аккумулятор, стоящий в пакете в снегу, и сказал: «Вот аккумулятор, тебе нужно будет его опознать». Я помню, что на даче у Квачкова тоже был аккумулятор, я уже про это рассказывал. У аккумулятора тоже была синяя ручка, и у него тоже был индикатор. Тот аккумулятор, который мне показал Корягин, он тоже был с синей ручкой и индикатором. Потом он меня отправил на экспертизу, на которую был направлен аккумулятор. Забирал я его не один, а с Соцковым. Положили аккумулятор на заднее сиденье машины. С экспертизы забрали еще бутылку из-под водки и окурки. После этого привезли их в Департамент. Опознание проходило на втором этаже. Потом они сняли два обычных аккумулятора с отечественных машин, которые были без ручек. Их пронесли мимо меня. Потом пригласили понятых, после — меня. Аккумуляторы стояли на столе. Я объяснил Корягину, что я помню, что у аккумулятора, который я видел на даче у Квачкова, была синяя ручка и индикатор. Он сказал, что не надо заострять внимание на том, что меня не будут спрашивать. Он объяснил мне, что на аккумуляторе есть синяя ручка и индикатор, и он серого цвета. Я сказал, что я могу подтвердить синюю ручку и индикатор. На опознании я подтвердил, что на единственном из предъявленных на опознание аккумуляторов имеется синяя ручка, индикатор и он серого цвета» (т.46, л.д. 211–216).

То, что в давлении на И. П. Карватко, которого следствие готовило на роль главного, или, по их определению, «хорошего» свидетеля, непосредственное участие принимал руководитель следственной бригады Генеральной прокуратуры Российской Федерации Н. В. Ущаповский, хорошо видно из его показаний на суде:

«На вопросы адвоката Коблева Р. П. свидетель Ущаповский Н. В.:

— Известны ли Вам результаты обыска на квартире Карватко и его автотранспортного средства?

— Известно, так как обыск проводил лично я. Были обнаружены визитки, другие предметы и десять патронов от пистолета «ПМ».

— Обыск на квартире Карватко был проведен по данному уголовному делу?

— Наверное, я не могу помнить все.

— Вы приобщили данный протокол обыска и постановление об его назначении к материалам уголовного дела?

— Нет не приобщал, оно не имеет отношения к данному уголовному делу» (т. 47, л.д.16). Вот и память заработала у следователя, сразу вспомнил, что к данному делу обыск у И. П. Карватко отношения не имеет, но ни по какому другому делу И. П. Карватко не проходит, и потому очевидным становится, как следователь Генеральной прокуратуры Н. В. Ущаповский «лично» давил на свидетеля. Но акцентировать на этом моменте внимание судья, конечно же, не позволила. Попытка уточнить, в рамках какого же уголовного дела «лично», как он сам признал, проводил обыск следователь особо важных дел Генеральной прокуратуры Н. В. Ущаповский и нашел «десять патронов от пистолета «ПМ» на квартире похищенного в это время сотрудниками милиции и вывезенного в Тверь И. П. Карватко, адвокату Р. П. Коблеву не удалось, судья тут же снял абсолютно резонные и очень важные вопросы адвоката.

Все было пущено следствием в ход, лишь бы доказать, что аккумулятор, найденный в лесу у Митькинского шоссе, — это аккумулятор с дачи В. В. Квачкова, а значит, хотело затвердить следствие, — тяжкая неопровержимая улика, доказывающая, что подрыв Митькинского шоссе дело рук людей, бывших накануне 17-го марта на даче В. В. Квачкова.

О том, что найденный аккумулятор никакого отношения к подрыву фугаса 17 марта 2005 года на Митькинском шоссе не имеет, следствие узнает много позже, получив заключение восьми экспертов из Института криминалистики ФСБ России за № 4/34 от 18 августа 2005 года: «Аккумуляторная батарея при осмотре места происшествия находилась в глубине леса на значительном удалении от места образования воронки. Учитывая, что конструкция устройства приведения в действие не предусматривает подключения источника тока к проводной линии на удалении от заряда ВВ и на батарее не имеется каких-либо признаков подключения ее к электрической цепи взрывного устройства, а также, что батарея не имеет никаких следов воздействия взрывного воздействия, можно сделать вывод, что данная аккумуляторная батарея не входила в конструкцию взорванного взрывного устройства» (т. 13, л.д. 37).

Официальное авторитетное заключение не образумило следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации Н. В. Ущаповского, который без тени смущения в ответ на полученную им экспертизу Института криминалистики, вписал в обвинительное заключение: «Вероятно, что исполнитель взрыва опасался, что в холодную погоду источник тока «замерзнет», то есть не обеспечит нужных электрических параметров для срабатывания электрической цепи взрывного устройства, поэтому автомобильный аккумулятор был принесен на место установки взрывного устройства как резервный мощный источник тока» (обвинительное заключение, стр. 87).

Представляете шизофреническую фантазию высокопоставленного следователя Н. В. Ущаповского: если основной источник тока замерзнет, «не обеспечит нужных электрических параметров для срабатывания электрической цепи», в тот момент, когда В. В. Квачков или кто там, А. И. Найденов, И. Б. Миронов, Р. П. Яшин, или, как явствует из обвинительного заключения, вся эта ватага разом и дружно наваливается на кнопку, а в ответ тишина — глух к электрическим импульсам заряд на дороге, и машины А. Б. Чубайса с ветерком проносятся мимо, обдав горе-взрывателей снежной порошей, вот тогда-то и наступает звездный час мощного резерва, автомобильного аккумулятора, который почти совсем рядом, всего каких-то 72, 5 метра по метровому мартовскому снегу… Бегут за ним… Потом, когда аккумулятор приволокут, останется лишь догнать А. Б. Чубайса и уговорить Анатолия Борисовича сделать еще один заход на фугас…

* * *

У автора обвинительного заключения — следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Н. В. Ущаповского — в обвинительное заключение ложится все, ничего не пропадает, где умнет доказательства, а где, наоборот, надует, где урежет, а где нарастит, подтянув за уши, так вот, у него каждое лыко, из которого норовисто и умело с наглецой да хитрецой плетется дело с перспективой до «пожизненного», сопровождается рефреном «тщательной, хорошо продуманной подготовки организованной преступной группы к покушению на государственного и общественного деятеля А. Б. Чубайса», «основательности приготовления Квачкова В. В. и других участников организованной преступной группы к посягательству на жизнь Чубайса А. Б.». На что же опирается следователь в своих фундаментальных выводах, встречающихся на каждом шагу в обвинительном заключении о тщательной подготовке, основательности приготовления А. И. Найденова, В. В. Квачкова, И. Б. Миронова, Р. П. Яшина к покушению на А. Б. Чубайса? К примеру, на снятую Р. П. Яшиным квартиру в поселке Жаворонки …

В обвинительном заключении это звучит так: «В срочном порядке была подыскана и снята квартира в пос. Жаворонки. Эта квартира использовалась членами организованной преступной группы в качестве временного места базирования, облегчавшего ведение наблюдения в непосредственной близости от места проживания Чубайса А. Б. в пос. Жаворонки» (обвинительное заключение, стр. 24–25). Как лукаво сформулировано! Н. В. Ущаповский не пишет, что из снятой квартиры велось круглосуточное наблюдение за дачей А. Б. Чубайса и всякого выезжавшего из ворот дачи А. Б. Чубайса транспортного средства, или что проживание в снятой квартире позволяло установить время выезда А. Б. Чубайса с дачи, график его передвижения… Нет, Н. В. Ущаповский, как опытный мухлевщик, понимает, что в таком случае его легко схватить за руку как мошенника, ведь из снимаемой якобы Р. П. Яшиным квартиры даже крыши дачи А. Б. Чубайса не видать, ни кусочка, ни краешка крыши не видать! все застилает добротная разлапистая крыша чубайсовского соседа Райхельгауза, что убедительно продемонстрировали телевизионщики (канал НТВ), попав в фигурируемую в уголовном деле квартиру в поселке Жаворонки по улице 30 лет Октября, и с помощью прекрасной оптики безуспешно пытавшиеся оттуда что-нибудь разглядеть на чубайсовском подворье. Вот почему и пишет следователь плутовато: «ведение наблюдения в непосредственной близости от места проживания Чубайса А. Б. в пос. Жаворонки», не уточняя главного: за кем или за чем можно было следить из этой квартиры, надеясь, что присяжные заседатели, не читающие (кто им даст!), а воспринимающие все действо только на слух, лукавства не уловят, судьи же приучены закрывать глаза на ловкость рук прокуратуры и умеют вовремя натренированно заткнуть рот не в меру вдумчивым адвокатам. А если ненароком присяжные и услышат лишку или попадутся слишком умные, так их легко разогнать, ведь в ответ даже на чуть услышанные присяжными честные признания И. П. Карватко на суде о том, как из него угрозами и шантажом «делали хорошего свидетеля», моментально последовало ходатайство прокурора о разгоне коллегии присяжных.

«Председательствующему по делу Федеральному судье Московского областного суда Козлову А. А. ходатайство государственного обвинения по уголовному делу в отношении Квачкова В. В., Найденова А. И. и Яшина Р. П.

23 ноября 2006 г. в судебном заседании по уголовному делу в отношении Квачкова В. В., Найденова А. И. и Яшина Р. П. после показаний свидетеля Карватко И. П. мною было заявлено ходатайство об оглашении показаний указанного свидетеля, данные им в ходе предварительного следствия, в связи с существенными противоречиями.

Это ходатайство председательствующим судьей удовлетворено и указанные показания, как допустимое доказательство, были оглашены в судебном заседании.

После чего свидетель Карватко И. П., по собственной инициативе, несмотря на разъяснение ему о даче свидетелем показаний, касающихся только фактических обстоятельств дела, как того требует закон, в присутствии коллегии присяжных заседателей пояснил, что все показания в ходе предварительного следствия давал под давлением как со стороны работников милиции, так и следователей следственной бригады Генеральной прокуратуры Российской Федерации. Все показания в отношениии Квачкова В. В., Найденова А. И. и Яшина Р. П. давались им со слов работников милиции и следователей, которые угрожали ему и его близким.

В присутствии присяжных заседателей свидетель Карватко И. П. пояснил, что располагает аудиозаписями своих разговоров с сотрудником МВД Карягиным и следователем Генеральной прокуратуры РФ Ущаповским Н. В., в которых содержатся факты оказания на него незаконного давления с их стороны, угрозах ему и его близким, требования о даче нужных следствию показаний, а так же об отказе следователя о внесении в протоколы его допросов правдивых показаний о невиновности Квачкова В. В., Найденова А. И. и Яшина Р. П.

Согласно п. 7 ст. 335 УПК РФ в ходе судебного следствия в присутствии присяжных заседателей подлежат исследованию только те фактические обстоятельства уголовного дела, доказанность которых устанавливается присяжными заседателями в соответствии с их полномочиями, т. е. о доказанности деяния, совершении деяния подсудимым и о его виновности. Другие вопросы, в том числе и о способе получения доказательств, разрешаются без участия присяжных заседателей (п. 2 ст. 334 УПК РФ).

При таких обстоятельствах, показания свидетеля Карватко И. П. о способе получения доказательств (с целью их опорочить), признанные судом допустимыми, т. е. полученные в соответствии с требованиями уголовно-процессуального закона, и высказывания подсудимых Квачкова В. В., Найденова А. И. и Яшина Р. П. не только ввели присяжных заседателей в заблуждение и послужили формированию у коллегии присяжных негативного мнения, в том числе и о других доказательствах по данному делу, но и являются оказанием незаконного давления на присяжных заседателей с целью принятия ими решения о невиновности подсудимых.

В связи с изложенным государственное обвинение ходатайствует о роспуске коллегии присяжных заседателей ввиду оказания на них в судебном заседании незаконного давления.

Государственный обвинитель — старший прокурор управления Генеральной прокуратуры Российской Федерации по обеспечению участия прокуроров в рассмотрении уголовных дел судами С. В. Артемьева. 24.11. 2006 г.» (т. 46, л.д. 202–203).

Больше месяца, по данным следствия, снимавшие квартиру «в непосредственной близости от места проживания Чубайса А. Б. в пос. Жаворонки» люди, которых следствие относит к «организованной преступной группе, тщательно готовившей посягательство на Чубайса А. Б.», не могли ничего видеть такого, что можно было использовать для покушения на А. Б. Чубайса, и это следствию должно было стать очевидным, как только, поднявшись в квартиру, они бы глянули в окно, как это сделали тележурналисты. Никчемность всей слежки за А. Б. Чубайсом должна была стать очевидной следователям уже 17 марта, на первых же допросах, когда самые близкие к А. Б. Чубайсу охранники из машины сопровождения объясняли следователям, что если в машине А. Б. Чубайса находится не он, а кто-то из его семьи, близких родственников, они все равно сопровождают эту машину. «В наши обязанности входит только сопровождение служебной автомашины Чубайса А. Б., его семьи и близких родственников», — говорил на допросе старший машины сопровождения С. Н. Моргунов. То есть бессмысленно исходить из того, что если чубайсовский бронированный «БМВ» с проблесковым маячком сопровождает машина охраны, то там, в машине, непременно находится сам А. Б. Чубайс. И где уж знать стороннему, есть ли А. Б. Чубайс в машине, если охрана самого А. Б. Чубайса не знает, есть или нет Чубайс в машине, и есть ли там вообще кто-либо кроме водителя: «Когда его автомашина выезжает с территории дачи, мы не видим, кто в ней находится… Так как служебная автомашина Чубайса А. Б. имеет тонированные стекла, нам не видно, кто именно находится в автомашине. Мы оказываем сопровождение автомашины, а о том, находится ли в ней Чубайс А. Б., нам неизвестно. Как садится он в служебную автомашину мы так же не видим» (т. 2, л.д. 45–50). Какой смысл больше месяца торчать у окна, если все равно не узнать, кто едет в машине, если только ради одного — в день «икс» дать отмашку боевикам в засаде, что машина с дачи выехала, опять же, что толку от подобного сигнала, когда неизвестно — кто в машине.

* * *

Чем больше вникаешь в уголовное дело, возбужденное по факту посягательства на жизнь «государственного и общественного деятеля Чубайса А. Б.», тем насущнее вопрос об адекватности следственной бригады Генеральной прокуратуры, ведь знают они прекрасно кого обвиняют в преступлении, знают, что имеют дело с профессиональными разведчиками, закончившими престижные спецфакультеты лучших учебных военных заведений страны, успешно отслужившими в Главном разведывательном управлении, так чего же прокуратура ведет следствие так, будто имеет дело с идиотами?

Ведь только идиоты, а не боевые многоопытные офицеры разведки, тщательно готовясь к подрыву броневика А. Б. Чубайса на Митькинском шоссе, могли создать свою резиденцию на улице 30 лет Октября в поселке Жаворонки. Если бы действительно офицеры разведки имели в поселке Жаворонки свою штаб-квартиру и больше месяца денно и нощно следили за А. Б. Чубайсом с целью подорвать его, никакого взрыва на Митькинском шоссе вообще бы не было, потому что нелепо бросаться на бронированный, надежно защищенный автомобиль без всякой уверенности, что там вообще находится А. Б. Чубайс, а при этом все в округе знают, что по выходным дням А. Б. Чубайс любит ездить сам и ездит за рулем простого, небронированного личного «БМВ». Однако следствие натужно искало и, конечно же, находило нужные свидетельства о создании преступниками резидентуры на улице 30 лет Октября в поселке Жаворонки.

То, как следствие делает «хороших свидетелей», мы сполна познали из показаний И. П. Карватко, «свидетельские показания» в эпизоде со съемной «разведквартирой» в доме 10 по улице 30 лет Октября в поселке Жаворонки — та же откровенная изнанка сотканного Генеральной прокуратурой уголовного полотна.

Из протокола допроса Валентины Александровны Гуриной, 1931 года рождения, образование среднее: «По адресу Московская область, Одинцовский район, пос. Жаворонки, ул. 30 лет Октября, дом 10, кв… я проживала вместе с мужем и сыном до 1976 года, после развода с мужем я уехала жить в Москву, а сын, женившись, остался жить с мужем. В 1995 году сын погиб и мой бывший муж остался жить в указанной квартире один. 31.01.05 муж умер… В настоящее время точно я сказать не могу, но мне кажется, что после сорока дней со дня смерти Ивана, буквально через пару дней, со мной связалась моя подруга, проживающая в поселке Жаворонки, и сказала, что к ней обратился ранее ей незнакомый мужчина, ему известно, что я собираюсь сдавать квартиру, мужчина сам взял телефонную трубку, сказал, что хотел бы снять квартиру месяца на три, но для какой цели и на сколько человек, не говорил. Мы договорились о встрече с Игорем (именно так представлялся мне вышеуказанный мужчина) на следующий день и встретились с ним около 12 часов в вышеуказанной квартире. Игорь приехал на встречу в белом автомобиле, модель которой я не знаю, однако я запомнила фрагмент гос. номера автомобиля «443», не один, а с мужчиной, представившимся Егором. Игорь — мужчина в возрасте 35–40 лет, рост 180–185 см, круглое лицо, темные волосы, плотного телосложения, без особых примет. Егор — возраст 20–25 лет, рост 175–180 см, волосы темные, плотного телосложения, спортивного типа. Мы договорилась с Игорем о сдаче квартиры за 300 долларов США. Игорь по моей просьбе отдал 200 долларов и 100 долларов рублями. Я отдала ключи от квартиры Егору… После этого я несколько раз приезжала в сданную квартиру и обнаруживала, что в квартире самого Игоря не было, а вместе с Егором периодически находились еще три молодых мужчины, представившиеся Владимиром и двумя Алексеями. И Володя, и Алексеи — все спортивного плотного телосложения, возраст 20–25 лет, рост 175–180 см, с темными волосами, все без особых примет… У них был какой-то бизнес, связанный с лесом в Смоленской или Вологодской области. При мне они были не очень разговорчивы, в основном они смотрели телевизор. Однажды, когда я в очередной раз пришла в съемную квартиру, в квартире был Егор и еще кто-то. По телевизору шли новости, в которых говорилось о покушении на Чубайса А. Б. Я сказала, что надо же, кто-то пытался убить Чубайса, на что Егор с еще одним мужчиной фыркнули и ничего не ответили. Каких-либо вещей квартиросъемщиков, которые бросались бы в глаза, я у них не видела… Когда точно я не помню, но мне кажется, что это было до 22.03.05, я приехала в сданную квартиру и обнаружила, что квартиросъемщиков в квартире нет. Когда именно они оставили квартиру, мне неизвестно. До сих пор ключи от квартиры они мне не вернули» (т.3, л.д. 145–148).

Итак, семидесяти четырехлетняя женщина, потерявшая сына, только что похоронившая мужа, естественно не помнит, когда точно она сдала квартиру, и когда приехала в опустевшую от квартирантов квартиру она тоже не помнит, и это тоже естественно для семидесяти четырехлетней женщины, пребывающей в растерянности от того, что осталась совсем одна, но как можно поверить, чтоб эта женщина вдруг запомнила и цвет, а, главное, номер машины, на которой к ней приехали незнакомые люди, и вспомнила этот номер через два месяца, при этом семидесяти четырехлетняя женщина со средним образованием вдруг заговорила на допросе абсолютно несвойственным для нормального человека языком: «однако я запомнила фрагмент гос. номера автомобиля «443». «Фрагмент гос. номера» — нормальный язык для старушки?

Но как прозорливо следствие, определившее, что «белый цвет», запомнившийся В. А. Гуриной, — это непременно светло-серый цвет, а сочетание цифр «443», феноменально врезавшееся в память старой женщины на всю жизнь, может быть исключительно в сочетании литер М и СХ. В моих словах нет иронии, потому что, опираясь на одни лишь показания В. А. Гуриной, исключительно на одно лишь то, что я цитировал выше, следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Н. В. Ущаповский отчеканил в обвинительном заключении грозовое: «Из показаний Гуриной В. А. усматривается, что члены организованной преступной группы приезжали на съемную квартиру на автомашине Пажетных Е.А. Хонда Аккорд светло-серого цвета, государственный регистрационный знак М443СХ97, доверенность на которую была выдана Пажетных Е. А. Миронову И. Б.» (обвинительное заключение, стр. 25).

Вот так и шилось, так раскручивалось Генеральной прокуратурой это дело, именно шилось, как шьется штора, как шьется занавес, чтобы прикрыть от мира закулисье блефа, инсценировки, мистификации под названием «Покушение на государственного и общественного деятеля Чубайса А. Б.».

Понимая всю нелогичность, никчемность, несостоятельность, абсурдность съемной квартиры в поселке Жаворонки в роли разведцентра для сбора информации и слежки за А. Б. Чубайсом, следствие решило добавить значимости, весомости квартире, от которой оно и не думало отказываться как от вещдока в своих сочинениях на уголовную тему, поэтому съемной квартире нарастили еще и функции схорона, неважно, что доказательств нет, за исключением того, что, как показала свидетель В. А. Гурина, мужчины при разговоре о покушении на А. Б. Чубайса «фыркнули», тем самым, по заключению следователя Н. В. Ущаповского, выдали себя своим фырчанием: «Поскольку квартиру № 47 в расположенном на ул. 30 лет Октября в п. Жаворонки доме 10, снимали мужчины, один из которых опознан свидетелями как Яшин Р. П., при осмотре обнаружены тропы, ведущие от места происшествия на Митькинском шоссе в район указанного дома, а свидетель Гурина В. А. заявила о наличии в указанной выше квартире квартиросъемщиков в момент телетрансляции сообщения о покушении на Чубайса А. Б., имеются основания для вывода о том, что после совершения преступления часть членов организованной преступной группы укрылась на данной съемной квартире, используемой в качестве временного убежища» (обвинительное заключение, стр. 82).

Получается, что показания семидесяти четырехлетней пенсионерки В. А. Гуриной для следствия весомее и значимее всех остальных вместе взятых свидетельских показаний охранников А. Б. Чубайса офицеров ФСБ и ФСО С. Н. Моргунова, Ю. А. Клочкова, Д. В. Хлебникова, братьев Вербицких, майора дорожно-патрульной службы С. Л. Иванова, утверждавших на следствии, что они видели фигуры лишь двух человек, но, на основании одного лишь рассказа семидесяти четырехлетней В. А. Гуриной: «В квартире был Егор и еще кто-то. По телевизору шли новости, в которых говорилось о покушении на Чубайса А. Б. Я сказала, что надо же, кто-то пытался убить Чубайса, на что Егор с еще одним мужчиной фыркнули и ничего не ответили» (т.3, л.д. 145–148), исходя из одного только этого, следствие тут же дорисовывает еще как минимум двух террористов, укрывшихся после покушения на съемной квартире в непосредственной близости от пострадавшего А. Б. Чубайса.

Интересно, был ли сам следователь Н. В. Ущаповский на месте событий 17 марта 2005 года? То, что Н. В. Ущаповский сам «лично», как он говорил, обшаривал квартиры намеченных им в свидетели лиц, чтобы найти принесенные ими туда с собой патроны, чтобы свидетели были более сговорчивыми, — это мы знаем из его же собственных показаний на суде, но вот был ли Н. В. Ущаповский на Митькинском шоссе? судя по его следственным фантазиям, скорее не был, чем был, иначе бы впротиву своего вывода о том, что «есть все основания», он бы убедился, что, наоборот, нет никаких оснований «для вывода о том, что после совершения преступления часть членов организованной преступной группы укрылась на данной съемной квартире, используемой в качестве временного убежища» (обвинительное заключение, стр. 82), потому что тропы, ведущие от места происшествия к дому 10 на ул. 30 лет Октября в п. Жаворонки должны быть не меньше двух-трех километров, да еще два бетонных забора на их пути, и метров 600–900 надо пройти по открытому месту в непосредственной близости от дачи потерпевшего А. Б. Чубайса, и все это надо прошагать, проползти, перелезть, пробежать, когда в поселке уже полным ходом идет милицейская зачистка! Бред? — Бред! Как и само возвращение на конспиративную квартиру только что отвзрывавшихся и отстрелявшихся террористов, выглядит полнейшим бредом. В то время, как прокуратура, милиция, ФСБ. ФСО, служба безопасности РАО ЕЭС и еще черте кто, их же там кишмя кишело, судя по телерепортажам, на вертолетах налетели! весь поселок шерстят, а террористы, усталые и довольные (или недовольные), возвращаются в Жаворонки, попивают водочку напротив дачи Чубайса, смотрят теленовости о своих подвигах, чистят оружие и сушат валенки… И живут на этой квартирке еще несколько дней… В писательском мире подобная писанина зовется графоманством, в Генеральной прокуратуре Российской Федерации такая писанина называется обвинительным заключением.

* * *

Единственным, но хоть и единственным, зато точно задокументированным, имеющим свидетелей, весомым и веским доказательством причастности В. В. Квачкова, Р. П. Яшина, А. И. Найденова, И. Б. Миронова к покушению на Чубайса А. Б. является, как явствует из обвинительного заключения, «зафиксированный момент изучения обстановки в районе планируемого преступления членами организованной преступной группы для подготовки посягательства на жизнь Чубайса А. Б., для чего использовалась управляемая Квачковым В. В. по доверенности жены автомашина «СААБ» с государственным знаком У226МЕ97 и автомашина «Хонда» с государственным регистрационным знаком М443СХ97, генеральная доверенность на которую выдана Пажетных Е. А. Миронову И. Б. в ноябре 2004 г.» (обвинительное заключение, стр. 17).

Тому есть два свидетеля — два охранника главы РАО «ЕЭС России» А. Б. Чубайса — С. Н. Моргунов и Ю. А. Клочков. Вот что они показали, дав основание следствию итожить в обвинительном заключении «зафиксированный момент изучения обстановки в районе планируемого преступления».

«Я примерно около полутора лет работаю охранником в частном охранном предприятии «Вымпел-ТН», — цитирую протокол допроса от 18 марта 2005 года свидетеля Моргунова Сергея Николаевича. — На протяжении всего времени моей работы в ЧОП я осуществляю охрану, которая выражается в сопровождении служебной автомашины председателя РАО «ЕЭС России» Чубайса А. Б., его семьи и близких родственников…».

Далее С. Н. Моргунов подробно рассказывает, что произошло на дороге 17 марта 2005 года в момент взрыва на Митькинском шоссе.

«Вопрос следователя: «Были ли слышны выстрелы до взрыва?

Ответ Моргунова: До момента взрыва никаких выстрелов слышно не было. Хочу добавить, что судя по повреждениям от выстрелов на кузове нашего автомобиля, я для себя сделал вывод, что стрельба могла вестись неизвестными нападавшими на поражение». Точка.

И вдруг ни с того ни с сего, без малейшего перехода, без малейшего наводящего вопроса, даже намека следователя, С. Н. Моргунов говорит: «Добавлю, что когда наш автомобиль 10.03.2005 года в 7 часов 50 минут находился возле ст. Жаворонки я обратил внимание на автомашину Хонда-Аккорд старого образца серого цвета регистрационный знак М 443 СХ 97 регион. Так же возле данной автомашины находилась автомашина СААБ темно-зеленого цвета регистрационный знак У 226 МЕ 97 регион. Возле данных автомашин находилось около семи человек, в основном парни около 30 лет, высокого роста, спортивного телосложения, в темной одежде, на голове спортивные шапочки темного цвета. Один из парней выделялся из других своим высоким ростом. Так же среди них находился пожилой мужчина, ростом ниже среднего, возрастом около 55–60 лет. Молодые люди стояли к нему полукругом, а он им что-то объяснял. Клочков Ю. А. подумал, что это представители спецслужб и специально мимо них прошел в надежде узнать знакомых. Позже Клочков Ю. А. сказал, что среди людей никого не узнает. Об увиденном нами в рабочий блокнот была сделана запись номеров транспортных средств, число и время, когда мы обратили внимание на данных лиц. Об увиденном так же было сообщено генеральному директору ЧОПа Швецу С. К. Мы всегда стараемся вносить записи об увиденных нами подозрительных автомашинах или людях, которые находятся вблизи охраняемого нами объекта. Так же нас удивила шапка у пожилого мужчины. Она была выполнена в виде закругленной вершины конуса, по краям которого были меховые поля. Так же лицо у мужчины было в красных пятнах, как будто заветренное или отмороженное» (т.2, л.д. 45–50).

Оставим показания С. Н. Моргунова пока без комментариев и послушаем сразу показания второго свидетеля, еще одного охранника Чубайса — Ю. А. Клочкова, которые он дал в тот же день, 18 марта 2005 года, часом позже в том же кабинете Московской областной прокуратуры, что и С. Н. Моргунов. Он буквально слово в слово повторяет начало показаний С. Н. Моргунова: «Я примерно около двух лет работаю охранником…», затем рассказывает как развивались события после взрыва на шоссе, и вдруг тот же самый неожиданный поворот.

Сначала Ю. А. Клочков очень живо делится впечатлениями от обстрела их из автоматов неизвестными лицами, припоминая малейшие детали: «Перед тем, как открывать по нам огонь, один из нападавших присел на колени и начал стрельбу» и вдруг точно так же, как его напарник С. Н. Моргунов, ни с того ни с сего делает заявление, прямо после слов о стрелявшем, эмоционально переживая наново свист пуль над головой: «Так же хочу добавить, что примерно за 10 дней до совершения покушения на Чубайса А. Б. у станции «Жаворонки» я обратил внимание на автомашину «СААБ» темно-зеленого цвета регистрационный знак У 226 МЕ 97 регион. Возле автомашины находились молодые ребята примерно около 30 лет, все ребята ростом не ниже 175 см. Меня удивило то, что среди них находился мужчина пожилого возраста, на вид 55 лет, ростом ниже среднего и что-то объяснял молодым людям. Так как я ранее работал в ФСБ, я решил, что происходит оперативное совещание и подумал, что могу увидеть знакомых сослуживцев. Но среди них знакомых не обнаружил, сел в автомашину и уехал от станции. Ребята и данный мужчина были одеты в гражданскую одежду.

Добавлю, что возле автомашины СААБ также находилась автомашина Хонда-Аккорд серого цвета. В рабочий блокнот мною были внесены записи регистрационных номеров автомашин, времени и даты, когда нами были замечены подозрительные лица. Регистрационный знак Хонды: М 443 СХ 97 регион. Об увиденном нами было сообщено генеральному директору ЧОПа.

В другие дни мы данных транспортных средств возле охраняемого объекта не замечали» (т. 2, л.д. 51–54).

Посмотрим журнал суточных сводок ЧОП «Вымпел-ТН», который охранники называют «рабочим блокнотом». Журнал этот был предоставлен следствию генеральным директором ЧОП «Вымпел — ТН» Швецом С. К. Вот что говорится в протоколе осмотра: «Журнал представляет собой папку-скоросшиватель черного цвета. Листы-справки подшитые в данном журнале не пронумерованы. В каждой справке указано какого числа она составлена, а также, что было установлено при следовании и что было установлено при контроле. На 4-м листе, подшитом в данном журнале, на обратной стороне указанного листа составлена справка от 10.03.05. Справка составлена рукописным способом синим красителем. В графе «при следовании о/л (охраняемого лица — Б. М.) было обращено внимание на а/м» указано: «подозрительных лиц и а/м не выявлено». В графе «при контроле окружения было обращено внимание на» указано: «В 07–50 на круговом движении около ж/д ст. Жаворонки обращено внимание на мужчин в количестве 7–8 человек, которые в течение 5-10 мин о чем-то оживленно разговаривали. После чего сели в а/машины: «СААБ» (темного цвета) госномер У 226 МЕ 97 и а/машины «Хонда» (серебристого цвета) госномер М 443 СХ 97.

До 09.30 мужчины периодически выходили из а/машин и о чем-то разговаривали. В 09.35 вышеуказанные а/машины уехали в сторону Минского шоссе. При проезде о/л вышеуказанные а/машины не фиксировались.

Мужчина: на вид 55–60, плотного телосложения, ниже среднего роста, лицо круглое (красного цвета). Одет: круглая шапка с меховой окантовкой, темная куртка, черные джинсы, темные ботинки. Группа лиц: на вид 20–30 лет, спортивного телосложения. Одеты: шапки черные спортивные, куртки короткие, темного цвета» (т.4, л.д.206–209).

Итак, С. Н. Моргунов и Ю. А. Клочков по дороге на службу, где их непосредственной обязанностью является сопровождать машину А. Б. Чубайса, проезжая в 7 часов 50 минут через железнодорожный переезд станции Жаворонки, видят стоящих возле двух машин семь-восемь молодых людей, которым что-то объясняет мужчина 55–60 лет. Ю. А. Клочков, прежде служивший в ФСБ, думает, что это оперативное совещание его бывших коллег и, надеясь встретить знакомых, останавливает машину, проходит мимо собравшихся, но, не узнав никого, садится обратно в машину. Они едут дальше, потому как их поджимает время, уже почти восемь, а А. Б. Чубайс, на их профессиональном языке — охраняемый объект, в интервале с восьми утра до половины десятого отправляется на работу, точного времени они никогда не знают, их задача подхватить выезжающую из ворот дачи машину Чубайса и сопровождать ее на расстоянии шести метров. Так что времени искать знакомых на железнодорожном переезде у них не было…

Возникает масса вопросов. Ю. А. Клочков, объясняя первопричину внимания к людям на железнодорожном переезде, говорит следователю: «Так как я ранее работал в ФСБ, я решил, что происходит оперативное совещание». Ну да, где еще ФСБ проводить оперативные совещания, как не на железнодорожном переезде, или что, станция Жаворонки — место постоянного проведения таких вот «оперативок» ФСБ? Нелогично? Более чем. Но Ю. А. Клочков продолжает гнуть следователю свое: «Подумал, что могу увидеть знакомых сослуживцев». Глупее довода в оправдание причины остановиться на переезде и выйти из машины, трудно придумать. Он что, Клочков, знает все многотысячное ФСБ? Сколько же, и кем он «работал» в ФСБ (вообще-то в ФСБ служат), чтобы в свои неполные в 2005 году 30 лет (он 1976 года рождения) так много иметь знакомых сослуживцев, чтобы искать их в каждой мужской компании, похожей на «оперативное совещание»? Ну, не нашел так не нашел, ошибся, как говорится, бывает, проехал и забыл, нет же, что-то же еще настолько привлекло внимание профессиональных охранников с высшим образованием, что они запомнили, как сфотографировали, и лицо, одежду старшего, и номера, марки автомашин, и посчитали нужным донести об этом своему высшему начальству — генеральному директору ЧОПа С. К. Швецу, и записали увиденное подробно в «рабочем блокноте» — Журнале суточных сводок. Так что же такого они там увидели?

У С. Н. Моргунова находим лишь одно объяснение: «Я обратил внимание на автомашину Хонда-Аккорд старого образца серого цвета регистрационный знак М 443 СХ 97 регион». Чем конкретно его так сильно привлекла эта Хонда ни следователю, ни в журнале он не поясняет. И непонятным остается, что же все-таки послужило первопричиной их внимания к собравшимся на железнодорожном переезде: желание Ю. А. Клочкова встретить сослуживцев из ФСБ, или невесть с чего возникший вдруг интерес С. Н. Моргунова к «автомашине Хонда-Аккорд старого образца»? Ю. А. Клочков более конкретен в причине своего интереса, помимо желания встретить коллег из ФСБ: «Меня удивило то, что среди них (молодых людей — Б.М.) находился мужчина пожилого возраста, на вид 55 лет, ростом ниже среднего». Но это опять же объяснение от лукавого: удивило что? что там мужчина 55 лет? а что тут такого диковинного? как это может удивить? почему может удивить эта обыденная картинка: руководитель с подчиненными, бригадир с бригадой, тренер с воспитанниками, преподаватель со студентами, да тысячи вариантов! Что здесь могло удивить охранников? Нет ответа. Не будем же мы всерьез рассматривать приведенный С. Н. Моргуновым еще один довод, заставивший охранников остановиться и пристально оглядеть собравшихся на железнодорожном переезде: «Так же нас удивила шапка у пожилого мужчины. Она была выполнена в виде закругленной вершины конуса, по краям которого были меховые поля».

Дальше вопросов еще больше. Ю. А. Клочков говорит следователю, и тот фиксирует это в протоколе: «Знакомых не обнаружил, сел в автомашину и уехал от станции». Засекайте время: увидели народ, остановились, Ю. А. Клочков вышел из машины и прошел мимо них, знакомых не обнаружил, сел в автомашину и поехали. Засекли время? А теперь перечитаем в «Журнале суточных сводок», что Ю. А. Клочков там написал об этом эпизоде («в рабочий блокнот мною были внесены»), а следователь взял на вооружение, сделав журнал вместе с показаниями охранников доказательной базой обвинения: «В 07–50 на круговом движении около ж/д ст. Жаворонки обращено внимание на мужчин в количестве 7–8 человек, которые в течение 5-10 мин о чем-то оживленно разговаривали. После чего сели в а/машины: «СААБ» (темного цвета) госномер У 226 МЕ 97 и а/машины «Хонда» (серебристого цвета) госномер М 443 СХ 97. До 09.30 мужчины периодически выходили из а/машин и о чем-то разговаривали. В 09.35 вышеуказанные а/машины уехали в сторону Минского шоссе». Ну и скажите теперь, кто вот это все написанное видел?! Кто почти битых два часа наблюдал за «вышеуказанными» машинами с мужчинами?! Никто кроме С. Н. Моргунова и Ю. А. Клочкова этого не видел. Других показаний в деле нет. Но ведь мы засекали время, и по свидетельству самих охранников выходит, что на переезде они находились считанные минуты. Так откуда взялись два часа наблюдения за ними в «Журнале суточных сводок»? Интереснее того, откуда в той же журнальной записи, составленной все тем же Ю. А. Клочковым, взялась «серебристая Хонда»: «После чего сели в а/машины: «СААБ» (темного цвета) госномер У 226 МЕ 97 и а/машины «Хонда» (серебристого цвета) госномер М 443 СХ 97», если и С. Н. Моргунов («Добавлю, что когда наш автомобиль 10.03.2005 года в 7 часов 50 минут находился возле ст. Жаворонки я обратил внимание на автомашину Хонда-Аккорд старого образца серого цвета»), и Ю. А. Клочков («Добавлю, что возле автомашины СААБ также находилась автомашина Хонда-Аккорд серого цвета») говорили лишь о Хонде серого цвета? Как получилось, что видели одно, а записали в «Журнал суточных сводок» другое, определив вдруг точный, подлинный цвет Хонды, принадлежащей одному из обвиняемых — Ивану Миронову? Что примечательно, вопросов возникает целый рой, но от следователя к свидетелям не последовало ни одного.

«Журнал суточных сводок», ставший для следствия весомой уликой в утверждении причастности обвиняемых к покушению на Чубайса А. Б., представляет сомнительное изобретение «доказательной базы». Само следствие указывает, что это скоросшиватель, а если скоросшиватель, значит в него можно с легкостью как вставлять нужные листы, так и вынимать иные, или заменять их, но и эти листы не нумеруются. Что еще бросается в глаза: запись сделана Ю. А. Клочковым 10 марта (правда, ни своей подписи, ни подписи своего напарника С. Н. Моргунова он не поставил — анонимная справка), с Нового года прошло семьдесят дней, но лист, заполненный Ю. А. Клочковым, лишь четвертый по счету. Неужели за целых семьдесят дней такие сверхбдительные стражи, которым даже стояние на станции группы в семь — восемь человек кажется подозрительным, больше ничего не наблюдали, и их сверхбдительное внимание больше ничто не привлекло? Бывает же такое: целых два месяца тишь да гладь, ничего подозрительного, ничего особенного, словом, жаворонковская пастораль. Может такое быть? Может. Семьдесят дней тишь да гладь, а тут на тебе: целых семь — восемь мужиков у железнодорожной станции! Есть чему удивиться настолько, чтоб запомнить это на всю жизнь, пули будут свистеть, мины рваться, но те мужики с двумя машинами в вечной памяти. Может, так оно бы и было, кабы эту идиллическую картинку в округе дачи А. Б. Чубайса, нарисованной на страницах девственного «Журнала суточных сводок», не портили показания В. И. Манухина, который в отличие от сторожей Чубайса Академий ФСБ не кончал, и свое профессиональное мастерство на элитной службе в ФСО не оттачивал, он — шофер и работает водителем в семье каких-то богатеньких Преснухиных, отвозит дочку хозяев в детский сад, к массажистке и еще куда-то. Из Одинцово-10 он едет по Успенскому шоссе, затем по дороге, которая пересекает Можайское шоссе и Минское шоссе, практически маршрутом А. Б. Чубайса. Правда, ему тоже приходится быть начеку, учитывая, что бывший муж хозяйки претендует на ребенка, В. И. Манухин старается обращать внимание на автомобили с номерами «989», именно такой номер на автомобиле бывшего мужа хозяйки.

Вот свидетельские показания простого шофера, внимательно следящего за трассой, по которой каждый день ездит А. Б. Чубайс.

«14 марта 2005 года, примерно в 13 часов 15 минут, я обратил внимание, что примерно в 50 метрах от места, где 17.03.05 произошел взрыв, на противоположной от места взрыва обочине, стояла автомашина «Фольксваген-пассат» универсал белого цвета, номерные знаки я не заметил, рядом с которым стояла черная БМВ-760 с регистрационным знаком цифры на котором начинаются с 98, последнюю цифру я не помню, а последние буквы РН или РС. Знак региона 97. Между указанными автомобилями стояли два мужчины, которые разговаривали между собой. Один мужчина, стоящий ближе к БМВ, был хорошо одет, у него были длинные до плеч черные волосы. Рост мужчины был не менее 190 см, худощавого телосложения. На нем было одето пальто черного цвета до колен…Мужчина стоял ко мне левым боком и его лицо я не рассмотрел, но по стрижке и профилю лица я смогу его опознать. Второй мужчина был плотного телосложения, примерно 175 см роста. На мужчине была одета серая вязаная шапка с заворотом. Шапка была аналогична шапкам выдаваемым сотрудникам спецподразделений с прорезями для глаз. Подобные шапки я видел у своего знакомого, который проходит службу в одном из спецподразделений ФСБ, только черного цвета. На мужчине была одета куртка до бедер светло-зеленого цвета с воротником. Как мне кажется на мужчине были одеты однотонные спортивные брюки. На ногах мужчины были одеты зимние ботинки. Лицо мужчины было широкое, славянское. Хочу указать, что о росте мужчин я сужу исходя из их положения к стоящим автомобилям.

В тот же день, также в 13 часов 15 минут около автобусной остановки на пересечении с Минским шоссе, капотом в сторону дороги, ведущей в п. Жаворонки, стояла автомашина ВАЗ-2112 серебристого цвета с тонированными стеклами. Как мне кажется, задний сполер на автомашине отсутствовал. Номерных знаков указанного автомобиля я не заметил. Возле указанного автомобиля никого не было.

12 марта 2005 года около 18 часов 30 минут я ехал в коттеджный поселок. Когда я проехал п. Жаворонки, а затем проезжал вдоль бетонного забора, расположенного за садовым товариществом, на углу бетонного забора у дороги, ведущей в другое садовое товарищество, я заметил стоящий капотом в сторону Минского шоссе автомобиль «Мерседес» черного цвета с 210 кузовом, на котором были включены габаритные огни. Стекла машины были не тонированные, и я заметил на водительском месте человека. 13 марта 2005 года ночью в 4 часа 30 минут я возвращался к себе домой. «Мерседес» стоял на том же месте и в том же положении. Габаритные огни были также включены. Указанный автомобиль стоял примерно в 500 метрах от места, где 17.03.05 произошел взрыв.

9 марта 2005 года в 8 часов 30 минут, я ехал в Крекшино. На обочине, примерно в 50 метрах от того места, где 17.03.05 произошел взрыв, т. е. за местом взрыва, если по ходу движения, на той же обочине стоял автомобиль «КАМАЗ». Возле машины находился водитель, который бортировал колеса. Когда я повез ребенка в детский сад, КАМАЗ еще находился там же.

10 марта 2005 года в 8 часов 30 минут я ехал в Крекшино и заметил, что практически на том же месте, где стоял КАМАЗ 09.03.05, стоит автомобиль КАМАЗ. Рядом с машиной находились два водителя, которые меняли колеса. Как мне кажется, знак региона на КАМАЗе был 46. Примерно в 22 часа 30 минут, возвращаясь к себе домой из Крекшина и проезжая у места, где стоял КАМАЗ, я заметил, что перед кабиной КАМАЗа припаркован автомобиль ВАЗ-21213 «Нива-Тайга» с тремя дверьми. Как мне кажется, цвет «Нивы» был «Мурена». Как я понял, в «Ниве» приехал один человек, так как возле КАМАЗа было 3 человека. 11 марта 2005 года, в 8 часов 30 минут, когда я ехал в Крекшино из своего дома, то обратил внимание, что тот же КАМАЗ еще стоит там же. Рядом с машиной я никого не заметил. Когда я повез ребенка в детский сад, данный КАМАЗ еще стоял на том же месте, а когда в тот же день около 13 часов 30 минут я возвращался из детского сада, КАМАЗа уже не было, а на его месте стоял ЗИЛ-лесовоз с пустым прицепом. Я обратил внимание, что если на КАМАЗах меняли правые колеса, то на ЗИЛе один водитель менял колеса с левой стороны автомобиля.

7 марта 2004 года в 10 часов 30 минут я ехал в Крекшино со стороны Можайского шоссе. Примерно за 500 метров до Минского шоссе поперек дороги лежало поваленное дерево. Проезд автомобилей шел по одной полосе с заездом на обочину. В 11 часов 30 минут того же дня, когда я ехал из Крекшино к себе домой, то увидел, что ствол дерева убирали с дороги двое рабочих. Меня удивило, что на рабочих были очень чистые рабочие комбинезоны. Мой отец работает в Управлении лесопарковым хозяйством г. Москвы и я неоднократно бывал у него на работе, и никогда не видел, чтобы рабочие ходили в такой чистой спецодежде. В 17 часов того же дня я ехал в Крекшино из своего дома. Меня удивило, что дорога совершенно чистая, не было никаких свидетельств, что здесь лежало дерево. Создалось впечатление, что дорогу подмели. Обычно рабочие убирают только ствол дерева, а ветки и оставшийся мусор долго лежит на дороге. В данном случае никакого мусора на дороге не было…» (т. 2, л.д. 96–99).

Вот все это, действительно вызывающее интерес, видит и замечает рядовой шофер, но почему-то ничего этого не замечает и не фиксирует жирно оплачиваемая высокопрофессиональная стража А. Б. Чубайса, у которой к тому же странная память. Десять дней из голов охранников не выходят две случайно увиденные ими автомашины у железнодорожного переезда станции Жаворонки, не рядом с дачей Чубайса, подчеркну, а на приличном удалении, оно и понятно, не станет Чубайс ставить дачу у железнодорожных путей. И так эти автомобили врезались в память охранников, как могут только запомнить машины мальчишки в какой-нибудь таежной глухомани, где в диковинку каждая машина, потому как появляется она там раз в месяц, а то и реже. Но здесь-то оживленнейшее место, автострада! десятки, сотни машин, и уж точно есть на кого обратить самое пристальное внимание, в подтверждение чему показания шофера В. И. Манухина.

Однако из мутных, нелогичных, явно фальшивых, явно подтасованных показаний сторожей машины А. Б. Чубайса следствие отливает грозное обвинительное заключение, пафосно представляя непонятную короткую остановку машины сопровождения возле станции Жаворонки как «зафиксированный момент изучения обстановки в районе планируемого преступления для подготовки посягательства на жизнь Чубайса А. Б.» (обвинительное заключение, стр. 17).

Они что, члены этой организованной преступной группы, поезд собирались подрывать с Чубайсом или ждали, что Чубайс в Москву на электричке поедет? Это вообще стиль следствия — скудоумие свое и бездоказательность компенсировать натужной патетикой ничем не подкрепленных умозаключений, облеченных в форму громких строк обвинительного заключения. Сколько патетики, сколько значимости, сколько изобличающего преступников торжества следователя, вписывающего в обвинительное заключение: «Следствие имеет все основания для вывода, что в ходе подготовки к совершению покушения на убийство участниками организованной преступной группы в составе Квачкова В. В., Квачкова А. В., Найденова А. И., Яшина Р. П., Миронова И. Б. и других лиц было решено приобрести поролон (полимерный материал), на кусках которого вооруженные участники группы могли бы лежать на снегу в лесном массиве» (обвинительное заключение, стр. 94). Так и представляешь, что в руках следствия «Протокол собрания участников организованной преступной группы «Слушали о закупке поролона… Решили… Результаты голосования…». И точно так же красиво, звонко и пусто — ничем не подкреплен в обвинительном заключении «зафиксированный момент изучения обстановки в районе планируемого преступления для подготовки посягательства на жизнь Чубайса А. Б.», ведь ничего из того, что видели охранники Чубайса возле станции Жаворонки, к делу не относится: «Возле данных автомашин находилось около семи человек, в основном парни около 30 лет», но ни Яшин, ни Найденов, ни даже сын Квачкова Александр под эту категорию не подходят; «Лицо у мужчины было в красных пятнах, как будто заветренное или отмороженное», но и В. В. Квачков под это описание не подпадает. Тогда кого же видели сторожа Чубайса у железнодорожной станции Жаворонки, возможно, кого-то и видели, наверняка что-то видели, место уж больно бойко, только никакого отношения виденное ими ни к кому из обвиняемых отношения не имеет и уж точно не дает никаких оснований следствию для вывода о том, что охранниками Чубайса А. Б. был зафиксирован «момент изучения обстановки в районе планируемого преступления членами организованной преступной группы для подготовки посягательства на жизнь Чубайса А. Б.» (обвинительное заключение, стр. 17).

Для следователей форма выше содержания, и это естественно, когда содержание ничтожно, его же нужно чем-то драпировать, вот и превращается следователь из исследователя, аналитика, логика в заурядного шелкопера, чтобы натужностью напыщенных слов высокого штиля прикрыть ничтожность доказательств, И так порою увлекается следователь сочинительством, так ему Муза голову вскружит, в такой полет мысли введет, что где ж ему при его творческом вдохновении внимание на всякие мелочи обращать. Вот и пишет следователь в обвинительном заключении и вышестоящий прокурор ничтоже сумняшеся утверждает, не вникая в то, что утверждает, а скорее всего и вовсе не читая того, что утверждает, иначе бы сразу обратил внимание хотя бы на такой глаз режущий пассаж: «для подготовки посягательства на жизнь Чубайса А. Б., … использовалась управляемая Квачковым А. В. по доверенности жены автомашина «СААБ» с государственным знаком У226МЕ97…» (обвинительное заключение, л.л. 17, 269, 524 и др). Да нет у Квачкова А. В. ни машины «СААБ», ни доверенности жены на эту машину, как нет и самой жены, все это есть у Квачкова В. В. И такие ошибки, такая недопустимая небрежность не где-нибудь, а в обвинительном заключении, из которого следователь своим пером мастерит путевку для обвиняемых на пожизненное!

* * *

Момент фиксации охранниками А. Б. Чубайса на железнодорожном переезде группы мужчин рядом с двумя машинами, оказался особо люб следователям Генеральной прокуратуры, потому что более серьезного довода доказать причастность обвиняемых к покушению на А. Б. Чубайса у них нет. Он и нам чрезвычайно интересен, потому как в моменте этом ярко и наглядно откристаллизовались подходы и приемы следствия в тесном содружестве со службой безопасности А. Б. Чубайса фальсифицировать факты, направляя следствие по заранее придуманной колее.

Оставим на время рядовых охранников и обратимся к показаниям всемогущего члена Правления, руководителя службы безопасности РАО «ЕЭС России» В. Ю. Платонова, заявившего следователю на допросе 22 марта 2005 года: «В мои функциональные обязанности входит обеспечение безопасности РАО и дочерних предприятий в противодиверсионном и антитеррористическом плане, вопросы экономической безопасности общества, соблюдение режима и т. д. Под моим руководством находятся департамент экономической безопасности и режима, который возглавляет Фадеев Александр Николаевич, департамент финансового аудита, специальная дирекция. Все вопросы, связанные с личной безопасностью Председателя, являются моей безусловной компетенцией. Все вопросы, относящиеся к организации безопасности, ее системе, методах замыкаются на мне. Любая информация, касающаяся возможной угрозы личной безопасности поступает мне и я координирую все ее дальнейшие направления» (т. 2, л.д. 111–119).

Сразу возникает вопрос: почему же тогда до него не дошла такая важная, как посчитали охранники, информация о двух машинах и людях на железнодорожном переезде? Вот выписка из протокола допроса свидетеля Платонова Владимира Юрьевича, члена Правления РАО «ЕЭС России», 22 марта 2005 года в 11 часов 25 минут:

«Вопрос: Поясните, когда Вы узнали о том, что сотрудники ЧОП «Вымпел-ТН» зафиксировали номера двух автомашин, замеченных ими в поселке Жаворонки 10 марта 2005 года? Как фиксируются сведения, собранные сотрудниками охраны?

Ответ: Я узнал об этих автомашинах утром 19 марта 2005 года. То есть о том, что две машины были зафиксированы сотрудниками охраны» (т. 2, л.д. 111–119).

Ничего себе! А как же «любая информация, касающаяся возможной угрозы личной безопасности поступает мне и я координирую все ее дальнейшие направления», о чем В. Ю. Платонов говорил только что — любая информация! а такую важную информацию, с которой носится вся охрана, он узнает лишь спустя девять дней, через два дня после покушения, он что, «Журнал суточных сводок» вообще не читает, тогда для кого этот «Журнал», или записи той до 18 марта вообще не было?

«10.03.05 около поселка Жаворонки ими были переписаны номера машин «СААБ», — не смутившись, уверенно продолжает В. Ю. Платонов, — модель второй автомашины я не помню». И вот это признание в ряду показаний охранников Ю. А. Клочкова и С. Н. Моргунова очень симптоматично. Прошедший многолетнюю выучку в КГБ, имеющий не только специальную контрразведывательную школу за плечами, но и высшее гуманитарное образование, суперпрофессионал, суперохранник В. Ю. Платонов не помнит даже модели машины, о которой узнал всего лишь три дня назад в момент наивысшего внимания ко всему, что могло иметь дело к покушению, но не помнит! Через три дня не помнит! А охранники, значительно уступающие ему и по квалификации и по интеллекту, помнят все наизусть аж через десять дней! — где ж здесь логика, и сколько времени они учили это наизусть, чтобы через десять дней после мельком случайно увиденных и больше не встречавшихся им никогда машин, шпарить потом об этих машинах следователю как по писанному, «помнить» даже такие детали, что Хонда старой модели, хотя тот же В. Ю. Платонов не помнит даже, что это была Хонда, через три дня не помнит! а С. Н. Моргунов через десять дней помнит, что была не просто Хонда, а Хонда старого образца. И это про на бегу увиденную машину!

Хотя ни С. Н. Моргунов, ни Ю. А. Клочков особой памятью не отличаются. С. Н. Моргунов, проработав полтора года в одной машине, в одном экипаже с Ю. А. Клочковым, даже отчества его не помнит. Полтора года вместе! «Сопровождение автомашины Чубайса А. Б., — говорил С. Н. Моргунов на допросе 18 марта 2005 года, — осуществляю я совместно с Хлебниковым Д. В. и Клочковым Юрием, отчество не помню. Данным составом мы постоянно осуществляем деятельность по сопровождению автомашины Чубайса А. Б.» (т.2, л.д. 45–50).

Понятно, что все эти показания, все эти фокусы с феноменальной памятью, когда человек отчества товарища своего, с которым день и ночь полтора года вместе в одной машине, — не помнит, а машину, увиденную случайно и мимолетно на железнодорожном переезде, описал аж до колес! — это фокусы следователя, у которого, как у неудачливого факира, уши из наперстка, из которого он вынимает нужные ему показания, все равно торчат. Ведь С. Н. Моргунов ясно же сказал: отчества Юрия Клочкова не помню, а в протоколе тем не менее, как только речь зашла об увиденных на переезде машинах, тут же замелькало невесть как всплывшее забытое отчество Клочкова: «Клочков Ю. А. подумал, что это представители спецслужб и специально мимо них прошел в надежде узнать знакомых. Позже Клочков Ю. А. сказал, что среди людей никого не узнает» (т.2, л.д. 45–50). Иначе как совместным творчеством следователя с допрашиваемым, когда следователь и «вспомнить» поможет, и нужные детали «подскажет», этот феномен трудно объяснить.

Но и следователь не всесилен, будь он один, может, и привел бы все к единому знаменателю, причесал где надо, где надо обкорнал, где надо нарастил, но он не один, разных людей опрашивали разные следователи, а в суете, особенно первых дней расследования, пока дело не взяла в свои руки Генеральная прокуратура, точно знающая куда грести, к какому берегу прибиваться, много чего в деле оказалось не стыкующегося с генеральной линией Генеральной прокуратуры сделать из В. В. Квачкова, Р. П. Яшина, А. И. Найденова, И. Б. Миронова организованную преступную группу, посягнувшую на жизнь государственного и общественного деятеля Чубайса А. Б.

Вот и на вопрос следователя «По какой причине эти автомашины не были проверены 10 марта 2005 года, то есть в день их фиксации охраной?» тертый В. Ю. Платонов отвечает непродуманно честно: «Они не были проверены, потому что не было причин для проверки, то есть каких-то нестандартных ситуаций» (т. 2, л.д. 111–119). Ведь действительно не было причин обращать внимания на две машины, стоявшие у станции, где всяких разных авто пруд пруди, глаза разбегаются. Но если не было «нестандартной ситуации», с чего бы вдруг на эти машины вообще внимание обращать, да еще в «Журнал суточных сводок» вносить, да еще генеральному директору охранного предприятия докладывать, тогда зачем они вообще в памяти охранников на всю жизнь отпечатались?..

Но для следствия это позарез необходимо, кроме того, что «зафиксирован момент изучения обстановки в районе планируемого преступления», чем еще следствие выкозырнуть может и потому держится за этот «момент», как пьяный за штакетину, несмотря на всю шаткость этого «момента».

Давайте еще раз вчитаемся в «Журнал суточных сводок ЧОП «Вымпел-ТН»: «В 07–50 на круговом движении около ж/д ст. Жаворонки обращено внимание на мужчин в количестве 7–8 человек, которые в течение 5-10 мин о чем-то оживленно разговаривали. После чего сели в а/машины: «СААБ» (темного цвета) госномер У 226 МЕ 97 и а/машины «Хонда» (серебристого цвета) госномер М 443 СХ 97. До 09.30 мужчины периодически выходили из а/машин и о чем-то разговаривали. В 09.35 вышеуказанные а/машины уехали в сторону Минского шоссе» (т.4, л.д.206–209). Теперь откроем обвинительное заключение и внимательно вчитаемся в подробно изложенную здесь «детализацию телефонных соединений по принадлежащему Квачкову В. В. номеру 89104190206, принадлежащему Квачкову А. В. номеру 89057951611, принадлежащему Миронову И. Б. номеру 0959228852, принадлежащему Яшину Р. П. номеру 9163146080. Из них усматривается, — говорится в обвинительном заключении, — что телефонные соединения по принадлежащему Квачкову В. В. номеру 89104190206 зафиксированы 10.03.2005 г. в 8 ч. 34 мин. 31 сек., в 8 ч. 34 мин. 47 сек. в 8 ч. 35 мин., в 8 ч. 41 мин., в 8 ч. 44 мин., в 8 ч. 48 мин., в 9 ч. 18 мин. базовой станцией ОАО «МТС», расположенной по адресу Московская область, Одинцовский район, п. Жаворонки, ул. 30 лет Октября. В 8 ч. 47 мин. и в 12 ч. 34 мин. 10.03.2005 г. два входящих телефонных звонка на принадлежащий Квачкову А. В. номер 89057951611 зафиксированы базовой станцией ОАО «Вымпелком» («Би-Лайн»), расположенной по адресу Московская область, Одинцовский район, п. Жаворонки, ул. Солнечная, д. 35. Первый из звонков поступил с принадлежащего его отцу Квачкову В. В. номера 89104190206. Телефонные соединения по принадлежащему Миронову И. Б. номеру 0959228852 зафиксированы 10.03.2005 г. в 8 ч. 37 мин. и 8 ч. 39 мин. базовой станцией ОАО «МТС», расположенной по адресу Московская область, Одинцовский район, п. Жаворонки, ул. Железнодорожная. Связь имела место с Яшиным Р. П. Телефонные соединения по номеру Яшина Р. П. 9163146080 зафиксированы 10.03.2005 г. в 8 ч. 34 мин, в 8 ч. 35 мин, в 8 ч. 37 мин, в 8 ч. 41 мин., в 8 ч. 44 мин. базовой станцией, расположенной по адресу Московская область, п. Жаворонки, ул. 30 лет Октября, МРЭП, в 8 ч. 46 мин., в 8 ч. 47 мин. — базовой станцией, расположенной по адресу Московская область, Одинцовский район, п. Жаворонки. В 8 ч. 52 мин., в 8 ч. 53 мин., в 8 ч. 54 мин., в 8 ч. 55 мин., в 9 ч. 18 мин., в 11 ч. 33 мин. теми же базовыми станциями. При этом в 8 ч. 34 мин., в 8 ч. 35 мин., в 8 ч. 41 мин., в 8 ч. 44 мин. соединения имели место с принадлежащим Квачкову В. В. номером 89104190206, в 8 ч. 37 мин и в 8 ч. 39 мин. соединения имели место с принадлежащим Миронову И. Б. номером 80959228852» (обвинительное заключение, стр. 17–18).

На основании этих телефонных звонков следствие вписывает в обвинительное заключение: «Фиксация звонков по телефонам Квачкова В. В., Квачкова А. В., Яшина Р. П., Миронова И. Б. в п. Жаворонки 10.03.2005 в указанное выше время полностью согласуется с показаниями потерпевших Клочкова Ю. А., Моргунова С. Н. и данными журнала суточных сводок ЧОП «Вымпел-ТН» о наблюдении в п. Жаворонки 10.03. 2005 в период с 7 час. 50 мин. до 9 час. 35 мин. группы совещавшихся между собой лиц, передвигавшихся на автомашинах Хонда-Аккорд с регистрационным знаком М 443 СХ 97 и СААБ с регистрационным знаком У 226 МЕ 97. Совокупность приведенных доказательств, — торжествующе впечатывает следователь победную реляцию в обвинительное заключение, — полностью подтверждает осуществление членами организованной преступной группы в рамках планирования и подготовки преступления сбора 10.03.2005 в п. Жаворонки, в том числе на управляемой Квачковым В. В. автомашине СААБ и управляемой Мироновым И. Б. автомашине Хонда с последующим изучением обстановки в населенном пункте проживания Чубайса А. Б. и обсуждением на месте деталей планируемого преступления» (обвинительное заключение, стр. 17–18).

Кроме как, — ты или штаны надень или крест сними, — следователю на все это и сказать-то нечего. Ведь ничего, буквально ничего не стыкуется. Все, буквально все противоречит одно другому. Если верить показаниям Ю. А. Клочкова с С. Н.Моргуновым, которые считаные минуты видели людей и машины у станции Жаворонки, то тогда надо изъять запись из «Журнала суточных сводок», из которой явствует, что не считанные минуты, а целых два часа Клочков Ю. А. с Моргуновым С. Н. вели наблюдение за встречей семи-восьми мужчин близ станции Жаворонки. Если же верить записи в «Журнале суточных сводок», то тогда лжет вшитая в дело распечатка телефонных соединений: ну, не могут торчащие два часа у станции Жаворонки мужики («В 07–50 обнаружено… в 09.35 уехали») ежеминутно болтать между собой по телефону: в 8.34, в 8.35, в 8.37, в 8.39, в 8.41, в 8.44, в 8.46, в 8.47, в 8.49… Бред! Но этот бред у Генеральной прокуратуры числится доказательной базой обвинения.

* * *

Нигде так рвение охраны А. Б. Чубайса в содружестве со следствием выдать за непреложный факт «оперативного совещания организованной преступной группы во главе с В. В. Квачковым вблизи станции Жаворонки для выбора места подрыва А. Б. Чубайса», наглядно не проступает, как в показаниях И. Ю. Деминова, личного охранника А. Б. Чубайса, как он сам показал на допросе 21 марта 2005 года: «Я осуществляю обеспечение безопасности самого Анатолия Борисовича» (т. 2, л.д. 86–90). Правда сам Игорь Юрьевич ни машин, ни людей у станции Жаворонки не видел, ему подробно рассказал о них С. Н. Моргунов. Правда, сам С. Н. Моргунов на допросе показал, что об увиденном «возле ст. Жаворонки» он сообщил лишь генеральному директору ЧОП Швецу С. К., о разговоре с И. Ю. Деминовым он даже не заикнулся. И вот почему.

Вчитаемся в показания И. Ю. Деминова. Вот он рассказывает собственную биографию, делая акцент на своем высоком профессионализме: «В 1996 году я окончил Академию Федеральной службы безопасности. С 1984 года по 1998 год я работал в Федеральной службе охраны Российской Федерации, моей непосредственной деятельностью в течение этих лет являлось осуществление охраны политических и государственных деятелей нашей страны и зарубежных стран. В связи с чем имею большой опыт работы в этой сфере. С 1998 года я работаю в частных охранных предприятиях. В ЧОП «Вымпел-ТН» я работаю с начала 2004 года… В зависимости от указаний Чубайса я следую либо в его автомашине, либо в автомашине сопровождения. Функции аналогичные моим 17 марта 2005 года выполнял Крыченко С. А., а я был выходной» (т.2, л.д. 86–90). Далее подчеркивает свою близость к А. Б. Чубайсу: «У меня имеется удостоверение помощника Председателя правления РАО «ЕЭС России». Это удостоверение позволяет мне беспрепятственно следовать с ним в различные учреждения и организации с целью обеспечения его безопасности». И вдруг, как это вдруг было и в показаниях С. Н. Моргунова, и в показаниях Ю. А. Клочкова, И. Ю. Деминов точно так же, как и они, ни с того ни с сего делает резкий поворот в показаниях: «Примерно 10 марта 2005 года мне позвонил Моргунов и сообщил, что обратил внимание на две автомашины, находившиеся в непосредственной близости от дома, где проживает Чубайс А. Б. в поселке Жаворонки-3, также он сообщил мне марки этих автомашин и государственные регистрационные знаки, цвет автомашин. Это была автомашина «СААБ», с его слов темно-синего цвета, государственный регистрационный знак У 226 МЕ 97, автомашина «Хонда» серебристого цвета, государственный регистрационный знак М 443 СХ 97.

17 марта 2005 года около 8 часов 10 минут я уехал из дома Чубайса А. Б. из Жаворонок к себе домой в Одинцово, сменился с суток. Приехал домой и лег спать. Примерно с 10.00 до 10.30 мне позвонил мой друг и сообщил, что в прессе сообщили о покушении на Чубайса А. Б. и спросил, все ли в порядке. Я позвонил своему руководству, мне дали указание выехать домой к Анатолию Борисовичу для координации действий. Я выехал на дачу к Чубайсу и подключился к работе других сотрудников ЧОП, а также общался, чтобы оказать содействие, с сотрудниками правоохранительных органов, а именно с Харьковым Александром Владимировичем, которому сообщил информацию о двух автомашинах, замеченных Моргуновым в поселке Жаовронки-3…

Какой-либо информации о уже происходивших или готовящихся покушениях на Чубайса А. Б. мне ничего неизвестно, никакой информацией по этому поводу я не обладал ни в период моей работы в Федеральной службе охраны, ни в ЧОП «Вымпел-ТН» (т. 2, л.д. 86–90).

Там, где И. Ю. Деминов неожиданно переходит на машины, о которых ему, якобы, рассказал С. Н. Моргунов, в протоколе сначала стояла фамилия «Крыченко С. А.», мол, Крыченко рассказал про машины, потом «Крыченко С. А.» зачеркнут, вписан «Моргунов». Сам С. Н. Моргунов в своих показаниях говорит: «Об увиденном нами в рабочий блокнот была сделана запись номеров транспортных средств, число и время, когда мы обратили внимание на данных лиц. Об увиденном так же было сообщено генеральному директору ЧОПа Швецу С. К.», все, точка, даже не заикается, что еще кому-то рассказал. Да и с какой стати он будет сообщать такому же по статусу охраннику, как и он сам. Но, допустим, говорил, почему ж тогда столько противоречий у С. Н. Моргунова с И. Ю. Деминовым? С. Н. Моргунов свидетельствует об увиденных машинах «возле ст. Жаворонки», а И. Ю. Деминов об автомашинах «находившихся в непосредственной близости от дома, где проживает Чубайс А. Б. в поселке Жаворонки-3», С. Н. Моргунов говорит о Хонде «серого цвета», а И. Ю. Деминов о Хонде «серебристого цвета», шаг за шагом приближая и машины в «непосредственную близость» к дому Чубайса, и машину Хонду к оригиналу, — «Хонда-Аккорд» Ивана Миронова действительно серебристого цвета. И самое главное: не мог С. Н. Моргунов ничего рассказать И. Ю. Деминову, потому как он его знать не знает. Смотрите выше показания С. Н. Моргунова, где он ясно говорит: «Самого председателя РАО мы не охраняем. Кто осуществляет личную охрану Чубайса А. Б. мне не известно, возможно это люди из службы безопасности самого РАО. Мы с ними никаких контактов не имеем». Зачем Деминову захотелось вдруг «вспомнить» о разговоре с Моргуновым, который его даже не знает, и «вспомнить» с такими деталями, которых сам Моргунов не знает, ответить не сложно. Если положить рядышком все три протокола допроса, то легко заметить, как все трое о машинах на переезде вспоминают совсем неожиданно, и очевидной становится направляющая рука следователя, торопящегося подытожить «зафиксированный момент изучения обстановки в районе планируемого преступления».

Следствие идет дальше, вписывая 22 марта 2005 года в постановление «о возбуждении перед судом ходатайства о производстве обыска в жилище» бездоказательное, но звучное: «В ходе предварительного следствия установлено, что за кортежем председателя РАО «ЕЭС России» Чубайса А. Б. велось скрытое наблюдение из автомобиля «Хонда-Аккорд» государственный регистрационный знак М443СХ 97 рус, который зарегистрирован на Пажетных Екатерину Андреевну, проживающую по адресу … В настоящее время имеются достаточные данные полагать, что по месту жительства Пажетных Е. А. могут находиться предметы и документы, которые могут иметь значение для уголовного дела (т.4, л.д. 90). И судья Мещанского районного суда Москвы В. С. Родин внемлет ни на чем не основанному ходатайству следствия произвести обыск в квартире аспирантки исторического факультета Московского государственного педагогического университета Екатерины Пажетных, формулируя в постановлении суда лживое, опять же ни на чем не основанное обоснование: «Изучив представленные в суд материалы…считаю необходимым дать разрешение на производство обыска в жилище по месту жительства Пажетных Е. А. в целях обнаружения предметов и документов, которые могут иметь значение для уголовного дела» (т. 4, л.д. 91). И в родительскую квартиру 23-летней аспирантки вламывается ощеренный автоматами отряд ОМОНа в бронежилетах и полусферах, наводя ужас на больных родителей и соседей. И что же они изымают у юной «террористки», перевернув вверх дном квартиру? «Копию нотариально заверенной доверенности 77 НП № 4439961, записную книжку черного цвета с металлическими уголками на обложке, мобильный телефон «Sony Ericsson» в корпусе серого цвета, книги: Б. Миронов «О необходимости национального восстания», Сионские протоколы, С. Кара-Мурза «Интеллигенция на пепелище России», Д. Калеман «Комитет 300», М. Назаров «Закон об экстремизме и «Шулхан арух», «Расовая гигиена и демографическая политика в национал-социалистической Германии», Г. Форд «Международное еврейство», компьютер-ноутбук «ASUS». Изъятые предметы и документы упакованы в пакет из полимерного материала, который перевязан бечевкой, к которой прикреплена бирка…» (т. 4, л.д. 94–96).

Скажите, какое отношение к уголовному делу № 101126, возбужденному по факту покушения на убийство главы РАО «ЕЭС России» на Митькинском шоссе, может иметь книга доктора химических наук Сергея Кара-Мурзы или знаменитого автопромышленника Генри Форда, чтобы изымать их у аспирантки исторического, подчеркиваю, исторического факультета, которая имела неосторожность продать машину по генеральной доверенности своему однокашнику Ивану Миронову?

* * *

Странное это преступление — «покушение на видного государственного и общественного деятеля Чубайса А. Б.» на Митькинском шоссе 17 марта 2005 года. Никто не может с уверенностью сказать, был ли там вообще А. Б. Чубайс. И как там, и что там произошло — никто толком сказать не может или не хочет. И хотя свидетели происшедшего на Митькинском шоссе 17 марта 2005 года вроде есть, да только веры нет их путанным, противоречивым, мутным, лживым показаниям, а того, кто на самом деле знал больше других и не умел врать, его попросту убрали.

Уже 17 марта 2005 года, когда по всем информационным каналам «молнией» сверкнуло сенсационное сообщение о покушении на главу РАО «ЕЭС России» Анатолия Борисовича Чубайса, на телеэкране возник и с того момента с экрана, с газетных, журнальных полос уже не сходил израненный бронированный автомобиль А. Б. Чубайса, став «визитной карточкой» покушения. Со шрамами — простроченными стежками осколков на капоте — BMW предстал главным свидетелем происшествия на Митькинском шоссе, подлинным, действительно много знающим свидетелем, правдиво, без утайки и лукавства способным рассказать, что за фугас взорвали на его пути, каков был заряд по составу и мощи, как далеко заряд залегал от машины, и сколько потом было стрелявших по нему, из чего и чем стреляли, насколько мастерски стреляли, одно дело веером разбрызганные пули, другое дело положенные рядышком плечом к плечу, скупо отсеченные из магазина мастерской рукой…

Честнее и полнее этого бронированного BMW никто не может поведать, что же в действительности случилось утром 17 марта 2005 года на 650 метре Митькинского шоссе. Самый ценный свидетель, просто клад для следствия этот израненный BMW, единственная ниточка, способная привести следователей к правде. И как же обошлась прокуратура с этим единственным действительно так много знавшим свидетелем? Прокуратура поспешила от него избавиться — узнаваемый почерк спецслужб, знакомый по событиям в Беслане, в московском театральном центре на Дубровке, когда уничтожалось все, способное дать правдивую информацию.

Четыре года десять месяцев тянутся следствие и суды, сотни экспертиз, свидетелей, арестов, обысков, допросов. Как в гигантскую воронку, в дело втягивались все новые и новые следователи, оперативные сотрудники, криминалисты, эксперты. Уголовное дело просто кишит запросами Генеральной прокуратуры то к МВД, то к ФСБ дать им в помощь еще и еще людей, хотя уже в первые дни число их перевалило за сотню. Похвальна была бы дотошность Генеральной прокуратуры в стремлении познать истину, дойти до сути, если б не было все это всего лишь навсего имитацией бурной розыскной деятельности. Ищут, объявляют в розыск, устраивают засады, штурмом берут квартиры людей, не имеющих к делу ни малейшего, даже самого отдаленного отношения, — как десяток омоновцев в бронежилетах, до пят увешанных оружием, атаковал квартиру аспирантки-историка Кати Пажетных, виноватой лишь тем, что продала по доверенности машину Ивану Миронову, и в то же время Генеральная прокуратура торопливо убирает из дела главного, самого авторитетного свидетеля — BMW Чубайса — не включив машину в вещественные доказательства, позволив Чубайсу ее спешно отремонтировать и … продать. Устранили, ликвидировали свидетеля!

Где логика, где здравый смысл, когда следствие суетливо, торопясь избавляется от непосредственного участника событий — машины Чубайса, зато машину полковника Квачкова, за приборной доской которой сыщики унюхали присутствие гексогена аж в минус 10 — минус 11 степени, что в тысячу раз меньше миллиардной доли, или, как говорят математики, это то, чего нет. Но СААБ Квачкова тут же признали вещественным доказательством, доказательством непонятно чего, машину описали, опечатали и упрятали в кладовую вещдоков…

Не важно для Генеральной прокуратуры, что гексоген, согласно заключению экспертов, в состав взрывчатого вещества на Митькинском шоссе вообще не входил, не важно им показание В. В. Квачкова, подтвержденное многочисленными свидетелями, что В. В. Квачков в силу своих служебных обязанностей сотрудника Центра военно-стратегических исследований Генерального штаба постоянно бывал на подмосковных военных полигонах, а все машины, находившиеся там, пропитываются запахом взрывчатых веществ, — машина В. В. Квачкова все равно вещдок, а вот машина А. Б. Чубайса, находившаяся в эпицентре события, ставшая, по утверждению следователей, объектом нападения, — отремонтирована и … продана! Ищи ее теперь, сверяй, замеряй, рассчитывай, пересчитывай, перепроверяй, — исчез свидетель, действительно много знающий, даже слишком, по мнению следствия, много знавший и говорящий больше, чем хотела бы прокуратура, словом, этот чертов чубайсовский BMW путал следствию все карты, его и убрали, заткнули свидетелю рот.

Чем же чубайсовская машина, — надежно бронированный BMW-765 с государственным номером А 565 АВ и проблесковым маячком на крыше, — не угодил следствию? Что BMW знал такого, за что его поторопились убрать? Самое главное, эта израненная машина — носитель достоверной, неопровержимой информации о мощности взрыва. Следствие продолжает утверждать, что мощность заряда на Митькинском шоссе в тротиловом эквиваленте от 3,4 килограмма до 11,5 килограмма. Не меньше! Почему такой дикий разброс в целых восемь килограммов? Потому что расстояние от эпицентра взрыва до машины на шоссе следователи задают в диапазоне от 10 до 15 метров. Исходя из этой заданности эксперты и рассчитали, что если удаленность машины Чубайса от места взрыва в десять метров, тогда получается мощность заряда 3,4 килограмма, на пять метров дальше машина отдалена от заряда — выходят все 11 с половиной килограмма тротила. Момент истины — в BMW. Четко и зримо прочерченные на капоте машины четыре параллельных цепочки следов от осколков фугаса давали возможность не гадать, на каком расстоянии от машины грохнул фугас, а с точностью до сантиметров определить, где взрыв застал машину, и с помощью справочников Бейкера и Садовского, которыми пользуются эксперты, высчитать, что пределы взрывного устройства, использованного 17 марта 2005 года на Митькинском шоссе, в тротиловом эквиваленте не превышали 266–410 граммов. Не больше! 410 граммов — максимум!

Именно такую мощность взрыва, — около 500 граммов тротила, — указывали взрывотехники ФСБ, МВД, первыми прибывшие на место преступления 17 марта. А уж они-то, профессионалы, знают что говорят, за свои слова отвечают. Их громадный опыт, накопленный в «горячих точках», давал им такую уверенность, что они с самого начала не скрывали от прессы мощность взрыва, о чем бесстрастно свидетельствуют сообщения информагентств.

В 10 часов 45 минут 17 марта 2005 года Российское информационное агентство «Новости» цитирует экспертов ФСБ: «500 граммов тротила». Через час, в 11 часов 30 минут, информационное агентство подтверждает предыдущее сообщение: «500 граммов тротила», и через три часа, в 14 часов 49 минут, картина в новостных блоках не меняется: «500 граммов тротила»… Но вот затем неожиданно следуют выступления руководителей Генеральной прокуратуры о серьезности произошедшего на Митькинском шоссе и мощность взрыва по мановению генеральской прокурорской палочки принялась набухать с 500 граммов аж до 11,5 килограмма. И не важно, что при такой мощи взрыва, ни один подрывник, находившийся там, где его место определило следствие, целым бы точно не ушел, скрючился бы на месте, приварив руки к кровоточащим ушам. И это не метафора и не гипербола, вот как то же самое формулируют многоопытные эксперты взрывотехники из Центра специальной техники института криминалистики ФСБ России в своем заключении № 4/34 от 18 августа 2005 года: «При взрыве заряда ВВ массой 3,4 кг до 11,5 кг в тротиловом эквиваленте, люди, находящиеся на открытой местности на расстояниях до 22,5 — 33,6 м от центра взрыва, могут получить баротравмы различной степени тяжести вплоть до летального исхода» (т. 13, л.д. 39).

Ни живых, ни мертвых на месте взрыва следствие не обнаружило, зато детально и опять же профессионально описало само место взрыва: «По западному краю воронки на расстоянии 1,5 м растут три сосны. Сосны расположены в виде треугольника, основание которого обращено к воронке. Две сосны обращены в сторону воронки, имеют обильное обсыпание снегом на высоту до 15 метров. Ветки сосны нависают над воронкой, Нижние ветки имеют изломы и следы окопчения» (т. 1, л.д. 130–131). Трудно удержаться, чтобы еще раз не процитировать умного грамотного следователя Московской областной прокуратуры, который, хорошо понимая, как важны будут его сведения для определения массы взрыва, не упустил ни одной, даже самой маленькой детали: «Нижние ветки имеют излом и следы окопчения», что, конечно же, доказывает только одно, а именно чрезвычайно малую мощность взрыва, которой хватило лишь на то, чтобы изломать нижние, подчеркиваю слова следователя нижние ветки сосны, стоящей буквально в двух шагах — полтора метра — от эпицентра взрыва. При взрыве 3,5 килограмма тротила, говорят взрывотехники, обломало бы все (все!) ветки над воронкой, а уж 11,5 килограмма тротила должны были не только завалить сосну, но и разнести ее в щепки — это же разрыв артиллерийского снаряда!

Почему так важно следствию нарастить объем фугаса, зачем им заниматься приписками? Врать им какой резон? Или корректнее поставим вопрос: зачем руководству Генеральной прокуратуры требовать от следствия впротиву очевидным фактам наращивать мощность взрывного устройства? Да потому что BMW-765 с государственным номером А 566 АВ, на которой ехал А. Б. Чубайс, — бронированная машина. Спутать ее с обычной невозможно — колеса выдают. Фирма-изготовитель гарантирует целостность бронированной капсулы и находящихся в ней пассажиров, если рядом с машиной, если прямо под машиной рванет 15 килограммов тротила. Так что полкилограмма тротила для бронированного BMW даже на комариный писк не тянет. А коли так, и на Митькинском шоссе бабахнуло точно не больше, тогда становится очевидным, что не было никакого покушения на А. Б. Чубайса — все это в чистом виде лишь имитация покушения.

* * *

Полковник спецназа ГРУ В. В. Квачков — не идиот. В уголовное дело вшита справка о его полном психическом здоровье. То, что он в здравом уме и твердой памяти, подтвердил консилиум психиатров из института Сербского, обследовавший полковника по настоянию прокуратуры. То, что полковник — признанный авторитет в диверсионном деле, и боевые его ордена именно за профессионализм, что у него квалификация инструктора минно-подрывного дела — не знает теперь разве что медведь в глухой сибирской чаще. Биографию полковника за время следствия и суда рассекретили и раструбили на весь белый свет. Отсюда вывод: не мог находившийся в твердой памяти и здравом рассудке высокопрофессиональный полковник-диверсант, признанный авторитет в разработке и проведении специальных операций, прошедший «горячие точки», проведший ряд спецопераций за рубежом, не мог такой полковник кидаться с полукилограммовым фугасом на бронированный автомобиль, которому и пятнадцатикилограммовый удар нипочем.

Идиотами норовит всякий раз выставить следствие В. В. Квачкова, И. Б. Миронова, А. И. Найденова, Р. П. Яшина, обвиняемых в «покушении на государственного и общественного…», которые то для слежки за А. Б. Чубайсом квартиру снимут, из окон которой не то что самого Анатолия Борисовича, но даже краешка крыши его дачи не видно, то волокут с собой на дело неподъемную автомобильную аккумуляторную батарею, предварительно разрядив ее, освещая ею всю ночь парилку, и бросают ее в лесу за ненадобностью, потому как для дела годится и карманная батарейка, то с полукилограммом тротила бросаются на броневик, которому и пятнадцать килограммов тротила нипочем, потом еще обстреливают кортеж машин антикварными патронами, хотя у них, по версии следствия, новых навалом.

При осмотре места происшествия 17 марта 2005 года следствие обнаружило пять гильз с маркировкой «539 Е», три гильзы — «539 Д», еще три гильзы — «539 58», две гильзы — «539 Г», по одной — «539 К», «539 И», «711 58». В привесок к тому нашелся в снегу полнехонький рожок к автомату Калашникова с 30 патронами, из которых одиннадцать — с маркировкой «539 Е», восемь — «539 Д», пять — «539 И», три штуки — «539 Г», по одному патрону — «539 58» «539 К», «539 Б». Как снег стаял и чуть подсохло, 14 мая 2005 года, сыщики снова обшарили с металлоискателем то место и добыли еще одну автоматную гильзу с пометкой на донышке — «539 Е»… Я почему так занудно описываю каждый патрон, найденный в лесу у Митькинского шоссе, откуда, по версии следствия, обстреляли машины А. Б. Чубайса, чтобы обратить внимание на качество патронов. Дело вот в чем: первые цифры в маркировке каждого патрона обозначают номер патронного завода, что нам сейчас не так интересно и вообще неважно, нас интересуют на патронах буковки, которые стоят подле цифр. Буковки эти — литеры, означающие в каком году сделан патрон: если «Е», значит патрон выпущен в 1954 году, литерой «Д» метили патроны в 1953 году, литерой «И» — в 1957 году, «Г» — в 1952 году, «К» — в 1958 году, «Б» — в 1950 году. И такая маркировка: цифры — номер завода, литеры — год выпуска, была в ходу военной промышленности до 1958 года. В 1958 году литеры убрали, год выпуска патрона стали метить двумя цифрами. Получается, что стрелки с Митькинского шоссе действительно вооружены были антиквариатом — патронами и 1952 года, и 1954-го, и даже, с литерой «Б», 1950 года! Полувековой давности патроны, даже старее того. Зато в гараже В. В. Квачкова, если верить следствию, в канистре «ТНК» нашли целый арсенал патронов, и не старья, а 90-х годов, почти молоденькие. Получается, что имея под рукой новенькие, надежные патроны и 1984, и 1989 годов выпуска, полковник Квачков с сотоварищами, такими же, как и он, опытнейшими диверсантами, за исключением историка-аспиранта Ивана Миронова, хорошо знающими жизненную цену надежности оружия в бою, оснащали свои магазины рухлядью — патронами 60-х годов. Зачем?! Они же ненадежны, в любую секунду подведут, ладно бы от безысходности, но ведь под рукой россыпи надежных патронов? А это все из того же следственного сериала «Придурки с Митькинского шоссе», что и квартира в Жаворонках, из которой ни шиша не видно, что полкило тротила против броневика …

* * *

Самым убедительным, неопровержимым доказательством того, что В. В. Квачков никакого отношения к делу так называемого «покушения на государственного и общественного деятеля Чубайса А. Б.» не имеет, являются показания самого В. В. Квачкова, данные им следователю прокуратуры Московской области Ф. В. Рындину в тот же день, 17 марта 2005 года, в день попытки подрыва чубайсовской машины на Митькинском шоссе, буквально через несколько часов после прогремевшего взрыва. Показания эти свидетельствуют об одном — В. В. Квачкову нечего было скрывать и не от кого было скрываться, в то время как все телеканалы и радиоголоса отслеживали буквально каждый шаг следственной группы, выплескивая информацию тут же в эфир, и в реальном времени, без секунды задержки, сообщили в прямом эфире, что «следствие располагает информацией о возможном причастии к делу покушения на Чубайса машины «SAAB» темно-зеленого цвета», чуть позже: «следствие начало активный розыск подозреваемой машины «SAAB» темно-зеленого цвета», и в это время хозяин такого же темно-зеленого «SAABа», сам «SAAB» спокойно стоял во дворе дома на своем привычном для всех соседей месте (на асфальте того места белой краской выведен его номер), так вот, хозяин этого активно разыскиваемого «SAABа» темно-зеленого цвета» с интересом слушал новости, обедая вместе с женой на кухне, где его и застала следственная бригада. Пропустим сейчас естественно возникающие попутно вопросы, как удалось следствию буквально через несколько часов после прогремевшего на Митькинском шоссе взрыва, в 14 часов в плотном сопровождении тележурналистов уже быть во дворе дома В. В. Квачкова на Бережковской набережной, и когда еще за последние годы при столь тяжком преступлении удавалось так стремительно сыщикам вставать на след преступников, и вернемся к этим вопросам чуть позже, а пока сосредоточимся на показаниях В. В. Квачкова, данных им, еще раз подчеркну, в тот же день, как прогремел взрыв на Митькинском шоссе, 17 марта 2005 года.

«По существу уголовного дела могу показать следующее: примерно десять дней назад мне позвонил сын Квачков Александр Владимирович и поинтересовался когда я поеду на земельный участок, который расположен на территории кооператива «Зеленая роща» Одинцовского района, на что я ответил, что свободный день у меня четверг каждой недели, т. к. я готовлюсь к защите докторской диссертации по военным наукам. Вчера, 16 марта 2005 года, мне позвонил сын Александр, я точно не помню на домашний телефон он мне звонил или на мобильный телефон, и мы договорились, что утром 17 марта 2005 года съездим на дачный участок. У меня в пользовании по генеральной доверенности имеется автомашина СААБ-9000 госномер У 226 МЕ 97, который принадлежит моей супруге Квачковой Надежде Михайловне, проживающей вместе со мною г. Москва, Бережковская набережная д. 14, кв. 18. Сын Александр проживает по адресу Москва, ул. Беловежская, д. 91, кв. 12., где прописан он, а также мои дочери Анна и Елена.

Около семи часов 17 марта 2005 года я выехал из дома на машине и по ранее достигнутой договоренности о поездке на дачу, а также по пути заехать куда он укажет, я встретил его на Можайском шоссе у бензозаправки «ТНК». Данное место находится недалеко от дома, где проживает сын. У Александра с собой была спортивная сумка примерно размером 70х30х30. Сын был одет в серый спортивный костюм из синтепона, в обувь черного цвета, какую именно не помню. Александр положил в багажник а/машины моей сумку. Он меня об этом попросил и я открыл ему багажник. После того, как он положил сумку в багажник, сел рядом со мной в машину и мы поехали на дачу.

Когда оставалось недалеко до дачи, я у него спросил, куда тебя подвезти, так как он накануне меня об этом просил. Александр мне сказал, что справа за поворотом на поселок Жаворонки надо будет остановиться. Поворот на Жаворонки осуществляется с Минского шоссе. Проехав за перекресток с дорогой, ведущей на Жаворонки, примерно на удалении одного километра, сын попросил меня остановиться.

Я остановил а/машину вблизи домиков стоящих вдоль Минского шоссе, примерно на расстоянии одного километра от поворота на Жаворонки, если ехать в сторону Московской области.

Сын вышел из а/машины, я по его просьбе открыл багажник. Он взял из багажника сумку, с которой я его встретил на Можайском шоссе возле заправочной станции ТНК перед МКАДОМ, сказал мне подождать его примерно 30 минут и пошел в сторону домиков. Он не говорил куда именно пойдет, сказал только что ему «нужно пойти на 30–40 минут». К кому именно, он не говорил.

Примерно через 30–40 минут, время было примерно в 9 часов — 9 часов 10 минут, я услышал звук, схожий со звуком взрыва петарды или выстрела танкового снаряда на большом удалении. Я в это время находился в салоне а/машины, слушал музыку, так как я вставил аудиокассету с песнями группы «Любэ», музыка играла негромко, т. к. я обычно ставлю громкость на уровень 14–15 единиц на моем магнитофоне.

Я не придал данному звуку, похожему по звучанию на отдаленный взрыв, так как недалеко от данного места, где стояла моя а/машина, имеется Кубинский полигон, если не ошибаюсь, танковый полигон.

Примерно через 10–15 минут к машине моей подошел Александр, который был очень возбужден и зол. Такое состояние у него я замечал ранее, когда его обманывали, и он был редко чем-то недоволен.

В руках он держал сумку, с которой уходил. Подойдя к машине сзади, я открыл ему багажник, который открывается кнопкой из салона а/машины. Александр положил сумку в багажник, захлопнул его с силой и сел в салон а/машины рядом на пассажирское сидение. Я спросил у него, что он такой злой, на что он с раздражением ответил: «Тебя это не касается». Я тоже вспылил и высказал ему, что когда ему необходимо помочь, то это мои проблемы и касается меня, и напомнил, что я ему помогал деньгами на лечение зубов, заправку бензином а/машины. Ругаясь между собой мы проехали в кооператив индивидуального застройщика «Зеленая роща», куда доехали примерно через 20–30 минут. Проехав через шлагбаум мы проехали непосредственно на земельный участок. На данном участке у меня находится баня — деревянный сруб, хозяйственный блок. Баня расположена непосредственно в домике, размером 9х7 метров. На участок мы заехали с целью, чтоб я убедился в том, что площадка перед домом для стоянки автомобиля убрана от снега. На дачном участке я был примерно один месяц назад, а так как Александр периодически ездит на дачу с друзьями париться в бане, то я решил проверить исполнил ли сын мою просьбу вычистить от снега площадку.

Подъехав к данному участку, убедившись, что моя просьба об очистке площадки сыном выполнена, я развернулся и поехал обратно на выезд из кооператива. Из машины ни я, ни сын не выходили. После того, как я подъехал к конторе кооператива, остановил а/машину и прошел в контору, чтобы узнать о целевых взносах за электроосвещение, газ и коммуникацию, а заодно заплатить членский взнос. Когда я узнал, что необходимо заплатить значительную сумму за подключение к электросети, примерно около 2000 долларов США, т. к. правление кооператива установило данную сумму, я отказался и ушел. Я вернулся к а/машине и вместе с Александром поехали в г. Москву. Перед переходом через МКАД возле магазина «Ашан» после съезда на МКАД с Минского шоссе, я остановил а/ машину, он недалеко живет от данного места, примерно 10 минут ходьбы пешком. Выйдя из машины он взял спортивную сумку, с которой я его встретил утром, из багажника, попрощался и пошел к переходу. После этого я поехал в Военную академию Генерального штаба, находящуюся в районе метро «Юго-Западная» встретиться с преподавателем Академии генерал-лейтенантом Коротченко, у которого находится моя монография — научная работа. Так как Коротченко не было на рабочем месте, о чем мне сказал его начальник Велистов — генерал-майор, я поехал домой. Приехав домой, обедая, моя жена, слушая новости, сказала мне, что на Чубайса совершено нападение недалеко от нашей дачи. Я сразу же набрал номер телефона, установленного по месту жительства Александра — 446-20-03. А затем и сотовый номер телефона сына, однако мне сын не отвечал. По сотовому телефону звучала информация, что абонент находится вне зоны действия сети.

Я звонил сыну, чтобы еще раз спросить у него, что он делал в деревне, точнее в домиках, куда уходил перед тем, как мы приехали на дачный участок. Меня взволновало то, что он выходил из машины в том районе, где произошло покушение на Чубайса.

До настоящего времени связи с сыном нет, я серьезно обеспокоен судьбой Александра, где он может сейчас находиться, я не знаю, друзей близких его я не знаю. Я могу допустить, что его кто-то обманул и он поехал «разбираться» с обманувшими его людьми, попросив меня подвезти его на машине к месту, где он выходил со спортивной сумкой перед тем, как поехать на дачный участок. Я это допускаю, потому что он вернулся в машину от домиков, куда ходил с сумкой очень возбужденным и злым. Что было в сумке у Александра я не знаю.

Александр работает охранником в банке, расположенном в районе Преображенской площади, как называется банк я не знаю. Каков у него дополнительный заработок я не знаю.

Александр спиртным не злоупотребляет, но курит, какие именно сигареты он курит, я не знаю. Сам я не курю. Наркотики сын не употребляет.

Я работал в Министерстве обороны РФ, воевал офицером в Афганистане, Таджикистане, Чечне. Мое личное дело офицера находится в Раменском военкомате.

В настоящее время я являюсь ведущим научным сотрудником Центра военно-стратегических исследований Генерального штаба ВС РФ. Являюсь кандидатом военных наук, соискателем на присвоение ученой степени доктор военных наук» (т.6, л. д. 4-11).

Детально, шаг за шагом, не утаивая, не прячась за 51-ю статью Конституции, дающую каждому человеку право не свидетельствовать против себя самого, своих близких родственников, напротив, стараясь припомнить каждую мелочь, дает показания полковник В. В. Квачков, не сортируя информацию, не разделяя ее на выгодную и невыгодную ни для себя, ни для своего сына-первенца, рассказывает В. В. Квачков как есть, как на духу, хотя мог бы, конечно, многие детали, явно способные насторожить следствие, просто опустить, те же свои чувства и эмоции, о которых, кроме него уж точно никто больше не расскажет. Но если человеку нечего скрывать, то он именно так себя и ведет, как вел себя В. В. Квачков на первом допросе, без утайки, как есть, не подчищая или опуская даже мелочи.

На бесхитростные вопросы следователя Ф. В. Рындина отвечал не перепуганный насмерть своим арестом обыватель, да и ареста еще не было, В. В. Квачкова опрашивали как свидетеля, перед следователем сидел профессиональный разведчик, и по образованию своему и по многолетнему опыту работы, с училища проходивший специальную подготовку поведения на допросах в случае захвата в плен, более того, темой и практическими занятиями на последних курсах повышения квалификации во время службы полковника В. В. Квачкова было именно поведение на допросе — полковника Главного разведывательного управления учили как противостоять не только изощренным мастерам допросов, но и самым хитроумным машинам и препаратам, умеющим развязывать языки. И ведет себя так искренне на допросе полковник Квачков, прекрасно подготовленный на противление различным психотропам и «детекторам лжи», потому что ему действительно нечего скрывать, и потому он даже не заботится о том, что его слова могут трактоваться вплоть до самооговора, доноса, предательства своего родного сына. Так, распахнув душу, может вести себя на допросе только человек, которому действительно нечего скрывать, человек, которому нечего опасаться, и, заметьте, как разительно его поведение отличается от поведения того же следователя Генеральной прокуратуры Н. В. Ущаповского, испуганно спрятавшегося на допросе в суде за 51-ю статью Конституции, как резко, контрастно отличается поведение В. В. Квачкова на допросе от поведения А. Б. Чубайса, который следствию, двум судам, двум коллегиям присяжных заседателей бесстыже врал, что после покушения 17 марта 2005 года на работу в РАО «ЕЭС России» его привезла израненная на Митькинском шоссе бронированная машина, и только припертый к стенке адвокатами обвиняемых, опиравшимися на показания водителя разгонной машины РАО «ЕЭС» Ф. Тупицына, вынужден был признать, что на работу, где его, наконец, увидели, он приехал не на поврежденном BMW, как утверждал прежде, а на совершено другой машине — «Тойота Лэнд Крузер», которой и управлял давший правдивые показания Ф. Тупицын.

* * *

То, что А. Б. Чубайс — вор и лжец — два порока немыслимые друг без друга, знает весь мир. В том нет преувеличения. Как в 1993 году за варварским расстрелом по приказу Б. Н. Ельцина народных избранников депутатов Верховного Совета Российской Федерации следил весь мир с помощью прямых телетрансляций СNN, так и в 1996 году, когда президентское кресло опасно скособочилось под Б. Н. Ельциным, оказавшись на одной сгнившей ножке — его реально поддерживали не больше трех процентов населения России, — скандал, разразившийся в это время с бешеным разворовыванием выборных средств, конечно же, снова попал в первополосные новости всего мира. Солировал в том грязном воровском скандале уже не сам Б. Н. Ельцин, а особа особо приближенная к нему — глава его предвыборного штаба А. Б. Чубайс.

Полковник В. А. Стрелецкий, возглавлявший тогда отдел «П» в Службе безопасности Президента: «Вскрыв сейф в кабинете № 2-17 «Белого дома», мои сотрудники обалдели. Внутри, в новеньких банковских целлофановых упаковках лежало 1,5 миллиона долларов наличными. Рядом — документы, которые окончательно убеждали: хищения в штабе не миф, а самая что ни на есть настоящая реальность. Заготовки счетов для перевода предвыборных средств в банки на Багамские острова и в прибалтийские филиалы американских банков. Каждый — на 5 миллионов долларов. Как явствовало из бумаг, деньги перечислялись за якобы полиграфические и рекламные услуги. Явная фикция — нигде в мире нет столь высоких расценок… 19 июня 1996 года в 17 часов 20 минут при выходе из КПП № 2 «Белого дома» сотрудники милиции задержали двух активистов предвыборного штаба — заместителя генерального директора ОРТ Евстафьева, бывшего пресс-секретаря Чубайса, и гендиректора «ОРТ-Реклама» Лисовского. В руках Лисовского была картонная коробка из-под ксероксной бумаги, перевязанная белым шпагатом. В ней находилось 50 запаянных в полиэтилен банковских упаковок. Всего — на общую сумму 500 тысяч долларов США… В страхе, что полномасштабное воровство будет раскрыто, Чубайс превзошел самого себя. Он нес Президенту откровенную чушь, врал ему как сивый мерин: что, дескать, «охранники» готовят переворот, что в Кремле созрел заговор… В спешном порядке Чубайс созвал пресс-конференцию. Под десятками телекамер он клялся: никакой коробки не было, никаких денег не было. Он нагло врал. Коробка была. И несли ее по прямому указанию рыжего «реформатора» (В. Стрелецкий «Мракобесие», М., 1999).

То, что А. Б. Чубайс нечистоплотен, — так то прописано даже в документах высших зарубежных властных структур. 20 сентября 2000 года Конгресс США опубликовал доклад о коррупции в России, назвав Анатолия Чубайса крупнейшим коррупционером. А. Б. Чубайс в докладе прямо назван вором. Как пишет газета «Нью-Йорк таймс», опубликовавшая документ Конгресса, «Чубайс должен быть наиболее презираемым человеком в России». Профессор университета Дж. Вашингтона (США), бывший директор Института русских исследований им. Кеннеди Питер Реддвей отмечает личную нечистоплотность Анатолия Чубайса. Отсюда и вывод: то, что А. Б. Чубайс умеет врать — знает весь мир. Даже авторы лизоблюдческого, до неприличия лакейски подобострастного фолианта «Крест Чубайса. Заказное самоубийство РАО «ЕЭС», крупнейшей госмонополии в России» Михаил Бергер с Ольгой Проскурниной, повествуют как А. Б. Чубайс возглавил РАО «ЕЭС» только для одного того, и это не только вынесено в заглавие книги, но и в самой книге не раз на этом делается ударение: чтобы «ликвидировать», «расчленить», «разломать», «уничтожить», «разрушить» последнюю монополию советского типа. Чубайс вынужден был по признанию его самого: «прятать финальный замысел», «недоговаривать», говорить не о задуманном разрушении, уничтожении Единой энергосистемы страны, а о ее строительстве, развитии, созидании. «Да, слухи о том, что Чубайс намерен расчленить компанию и распродать ее по частям, появились почти одновременно с его приходом. Даже словечко появилось «расчлененка». Слухи оказались столь масштабными, что 6 мая 1998 года на встрече с работниками компании в Москве он вынужден был официально их опровергать» (М. Бергер, О. Проскурнина «Крест Чубайса. Заказное самоубийство РАО «ЕЭС», М., 2008).

Убедившись, что А. Б. Чубайс активно пользуется ложью, что ложь для него естественна и привычна, и врать он горазд, и ничто его врать не стесняет — ни Президент страны, ни десятки камер мировых информационных агентств, памятуя это, внимательно вчитаемся в показания А. Б. Чубайса относительно возможных мотивов покушения на него, и, допуская, что он и здесь может врать, как врал и следователям, и судьям, и присяжным заседателям на какой машине приехал на работу 17 марта 2005 года, то почему А. Б. Чубайс именно так врет — вот что нам сейчас очень важно выяснить.

Из протокола допроса потерпевшего Чубайса Анатолия Борисовича 18 марта 2005 года: «По-моему мнению покушение на мою жизнь может быть связано с моей общественной и политической деятельностью и совершено по идеологическим мотивам. Основанием для существования этой версии служат события, происшедшие полтора года назад, а именно подготовкой и организацией покушения на мою жизнь. Обстоятельства этих событий следующие: полтора года назад моя служба безопасности доложила мне о наличии информации о готовящемся покушении на мою жизнь. Конкретно информацию мне докладывал Платонов Владимир Юрьевич, который ее возглавляет. Было принято решение проверки информации силами нашей службы безопасности. В ходе этой проверки были получены данные, подтверждающие реальность угрозы моей жизни. Исходя из данных полученных службой безопасности от заказчиков моего убийства в ходе проверочных мероприятий, они (заказчики) являлись представителями экстремистского крыла коммунистической партии РФ, связанными с экстремистски настроенными военными кругами — бывшим Союзом советских офицеров. Представители этих военных кругов имели опыт диверсионной, разведывательной и иной подобной работы в горячих точках. Оценив серьезность и реальность угрозы моей жизни, все полученные сведения были переданы в Федеральную службу безопасности РФ. И как впоследствии мне стало известно, серьезность намерений заказчиков подтвердилась и выразилась в попытке передачи аванса предполагаемому «киллеру» в сумме 20 тысяч долларов США. Хочу уточнить, что эти события происходили в ноябре 2002 года. Подробные обстоятельства описываемых мной событий имеются в материалах, переданных в ФСБ РФ.

Из средств массовой информации 17 и 18 марта 2005 года я узнал о причастности к покушению на меня бывшего сотрудника ГРУ Министерства обороны, в связи с чем у меня и появилось предположение о том, что вчерашние события явились продолжением ноябрьских событий 2002 года, когда попытка моей физической ликвидации экстремистам не удалась.

Таким образом, мотивом по изложенной мной версии является идеологический, связанный с моей общественной и политической деятельностью, как я предполагаю.

Второй версией является следующее: в 1996 году в г. Санкт-Петербурге было совершено убийство государственного служащего и моего личного друга Михаила Маневича. Данное преступление до настоящего времени остается нераскрытым. По-моему глубокому убеждению к совершению убийства Маневича причастен один из авторитетов криминальных структур, данные которого имеются в материалах уголовного дела. Этот человек в настоящее время привлечен к уголовной ответственности по другому уголовному делу в г. Санкт-Петербурге за организацию банды, совершившей 6 или 7 убийств. Указанное лицо на протяжении нескольких лет, уже будучи привлеченным к уголовной ответственности, активным и дерзким образом противодействовало осуществлению следствия и правосудия различными способами. На протяжении длительного времени я активно способствовал и содействовал раскрытию этих преступлений, пытаясь преодолеть препятствия, созданные преступниками, в том числе свидетельскими показаниями, моими обращениями к различным должностным лицам о фактах коррупции, затягиваниях, противодействиях, имевших место при расследовании преступлений и судебном расследовании дела. Также я принимал активное участие в необходимых случаях в принятии мер по обеспечению прав потерпевших.

В настоящее время произошел позитивный сдвиг в расследовании этих преступлений, в том числе и благодаря моей гражданской позиции, о чем известно лицу, причастному к совершению убийства Маневича и ряда других убийств. В связи с чем, по моему предположению, этот криминальный авторитет и его сообщники могут быть напрямую заинтересованы в моей физической ликвидации.

Хочу внести замечания по следующим обстоятельствам: лицу, причастному к совершению убийства Маневича, могло стать известно о моей активной позиции при расследовании преступлений.

Кроме того, хочу уточнить, что убийство Маневича было совершено не в 1996, а в 1997 году. Так же вношу замечание о том, что вместо слов «гражданской позиции» я употребил слова «благодаря моим действиям» в контексте того предложения» (т. 2, л.д. 36–41).

Через четыре дня, 22 марта 2005 года, следователь попросит его уточнить:

«Вопрос: Средствам массовой информации после совершенного на Вас покушения 17 марта 2005 года вы сделали несколько заявлений, в том числе — цитаты по «Интерфаксу»: «В последнее время было основание предполагать нечто подобное, в связи с чем были предприняты меры по усилению охраны», «есть понимание потенциального заказчика», «я достаточно ясно понимаю, кем могло быть организовано сегодняшнее покушение». Поясните следствию, на чем были основаны данные высказывания? Вам известны конкретные лица и можете ли вы их назвать, которые, по вашему мнению, являются заказчиками, организаторами преступления?

Ответ: Эти высказывания связаны с версиями, озвученными мной ранее на допросе в качестве потерпевшего, а именно меры по усилению охраны были предприняты после готовящегося покушения на меня в ноябре 2002 года, тогда же я стал ездить на бронированной автомашине. Высказывание по поводу организатора и заказчика это и есть мои предположения — две версии озвученные ранее» (т. 2, л.д. 122–124).

С самого начала, с тех 9 часов 20 минут, как только прогремел взрыв на 650 метре Митькинского шоссе 17 марта 2005 года, следствие лишь однажды, а именно 19 марта 2005 года, предприняло попытку включить в круг расследуемых версий, помимо «В. В. Квачкова, Р. П. Яшина, А. И. Найденова, И. Б. Миронова, А. В. Квачкова» другие предположения, когда заместитель прокурора Московской области советник юстиции В. В. Кузнецов направил запрос и. о. начальника ОРУ ФСБ России генерал-майору Колесникову Е. А.: «Прошу предоставить в распоряжение следствия подробную информацию о совершенных покушениях на жизнь председателя РАО «ЕЭС России» Чубайса А. Б.» (т. 3, л.д.52). На свой запрос в ФСБ прокуратура ответа не дождалась, или, получив его, не захотела, хотя обязана была подшить его в дело, как бы там ни было, ответа и. о. начальника ОРУ ФСБ России генерал-майора Колесникова Е. А. о ранее совершенных покушениях на Чубайса А. Б., о чем сам Чубайс заявлял не раз, в деле отсутствуют. Отмолчался и Генеральный прокурор Российской Федерации Ю. Я. Чайка, к которому адвокат В. В. Квачкова известный юрист А. И. Мошанский обратился с письмом:

«После так называемого или предполагаемого покушения на А. Б. Чубайса 17 марта 2005 года в средствах массовой информации сам А.Б. Чубайс озвучил две версии покушения.

Первая версия. Покушение связано с его общественной и политической деятельностью и совершено по идеологическим мотивам. Основанием для такой версии он считает готовившееся на него покушение в ноябре 2002 года, раскрытое его службой безопасности. Все материалы, по словам А. Б. Чубайса, переданы в ФСБ. Как свидетельствует Чубайс, установленные заказчики готовившегося преступления — представители экстремистского крыла КПРФ, связанные с экстремистски настроенными кругами — бывшим Союзом советских офицеров. Заказчик, якобы, передал киллеру 20 тысяч долларов США. Какое решение принято в ФСБ, А. Б. Чубайсу неизвестно.

Эту же версию А. Б. Чубайс озвучил в судебном заседании 12 апреля 2007 года на слушаниях по делу о покушении на него В. В. Квачкова, Р. П. Яшина, А. И. Найденова. Данную версию подтвердил на следствии начальник экономической безопасности РАО ЕЭС В. Ю. Платонов, который даже назвал фамилии лиц, готовивших покушение: бывшие военные Белоусов, Столяров и Лысов. В. Ю. Платонов уточнил, что киллеру передали 19 тысяч 700 долларов США и мобильные телефоны.

Вторая версия, озвученная А. Б. Чубайсом и В. Ю. Платоновым, — причастность к покушению криминальных авторитетов из Санкт-Петербурга, совершивших ряд убийств. А. Б. Чубайс же по этому делу способствовал обеспечению прав потерпевших путем обращений к различным должностным лицам.

Прошу вас сообщить:

1. Когда и кем, по какой статье было возбуждено уголовное дело по эпизоду покушения на А. Б. Чубайса в ноябре 2002 года?

2. Кто был привлечен по данному делу в качестве обвиняемых?

3. Какой суд рассматривал дело о покушении на А. Б. Чубайса в ноябре 2002 года и каковы результаты рассмотрения?

4. Привлекались ли в качестве обвиняемых упоминаемые выше Белоусов, Столяров и Лысов?

5. Кто являлся заказчиком готовившегося покушения и кому заказчик передал 20 тысяч долларов США в качестве платы?

6. Какие криминальные авторитеты Санкт-Петербурга упоминаются А. Б. Чубайсом и В. Ю. Платоновым как возможные подозреваемые по настоящему делу, и проводилась ли в рамках расследования данного дела проверка указанной А. Б. Чубайсом второй версии, каков результат проверки?

7. Каким образом А. Б. Чубайс защищал интересы потерпевших в суде Санкт-Петербурга, являлся ли он участником процесса?

8. Были ли еще случаи покушения на А. Б. Чубайса за период с 1991 года по настоящее время?»

Первая и, как оказалось, последняя попытка Московской областной прокуратуры расширить кругозор следствия, по-видимому и стала единственной причиной, по которой дело о «Покушении на государственного и общественного деятеля…» у Московской областной прокуратуры вскорости забрала Генеральная прокуратура, а уж она-то больше от генеральной линии расследования не отклонялась ни на шаг.

«Из протокола дополнительного допроса потерпевшего А. Б. Чубайса

22 марта 2005 года:

Вопрос: Поясните, по Вашему мнению могло ли покушение быть связано с Вашей деятельностью на посту Председателя правления РАО «ЕЭС России»?

Ответ: Я высказал две версии, которые и являются ответом на этот вопрос» (т. 2, л.д. 122–124).

Увиливает А. Б. Чубайс, явно уходит от очевидного ответа: кто же в самом деле может исключать такой вариант развития событий, как месть недовольных его руководящей деятельностью в РАО «ЕЭС России», уходит от очевидного, боится, всеми силами противится, чтобы заинтересовались этой стороной его деятельности и возможности покушения именно по этой причине, не хочет Чубайс, избегает говорить об этом. Почему он ведет себя так, разберемся чуть позже, зато обеспечивающий его безопасность В. Ю. Платонов более откровенен на следствии: «Вопрос: Поясните, насколько изменилось положение, ситуация в РАО «ЕЭС» с момента прихода на должность Председателя Чубайса А. Б.? Изменилась ли политика экономической деятельности, кадровый состав руководства, взаимоотношения с дочерними предприятиями, состав собственников акций?

Ответ: Придя в РАО «ЕЭС» Чубайс пресек многочисленные имевшие место хищения в системе РАО, прекратил вредную, порочную практику взаимозачетов, пресек мошеннические вексельные схемы (векселя «Сибирь-энерго»), кадровый состав был значительно укреплен. Все это не могло нравиться многочисленным мошенникам и расхитителям, оторванным от привычной кормушки.

Вопрос: Поясните, могло ли покушение на Чубайса А. Б. быть совершено по мотивам неприязни и недовольства экономической политикой Чубайса как руководителя РАО «ЕЭС», то есть, из-за финансово-хозяйственной деятельности?

Ответ: Исключить такую версию, по-моему мнению, нельзя» (т. 2, л.д. 111–119).

Совершенно верно, если помнить как много и каких влиятельных врагов нажил А. Б. Чубайс на посту Председателя правления РАО «ЕЭС России», жестко и жестоко расправляясь со всеми, кто вставал у него на пути разрушения и распродажи Единой энергосистемы Российской Федерации. При этом, как отмечает прекрасно изучивший А. Б. Чубайса корреспондент «Известий» Андрей Колесников, написавший две книги о нем «Неизвестный Чубайс» (М., 2003) и «Анатолий Чубайс. Биография» (М., 2008): «Главный российский реформатор не слишком придирчиво выбирает средства для достижения цели», повторив Евгения Ясина, ближайшего сподвижника А. Б. Чубайса: «Он соглашается на применение тех средств, которые позволяют добиваться цели» («Анатолий Чубайс. Биография» М., 2008, стр. 321, 324).

Сам А. Б. Чубайс своих методов борьбы с противниками не скрывает, и даже не без бравады похваляется ими: «Надо выбирать самых заметных, самых сильных и демонстрировать всем либо их сдачу в плен, либо их бездыханные тела» (М. Бергер, О. Проскурнина «Крест Чубайса», М., 2008, стр. 87). «Надо сказать, — подчеркивают авторы книги, — что у Чубайса все битвы — показательные. В иные он не ввязывается. Это нерационально» (там же, стр. 86). Действительно, все хорошо помнят, как демонстративно, показательно А. Б. Чубайс повел настоящую войну против губернатора Приморского края Евгения Наздратенко, который набрался мужества в открытом письме обвинить А. Б. Чубайса в «распродаже за бесценок национальных богатств России», «в разгроме российской энергетики», в том, что «реформы в отрасли носят антинародный характер». Нагло, бесчеловечно обесточив в холода практически весь дальневосточный регион, как выразился бывший экономический советник Президента России Андрей Илларионов «против властей Приморья было использовано энергетическое оружие», А. Б. Чубайс, которого его биограф А. Колесников называет «циническим романтиком или романтическим циником», принудил Е. И. Наздратенко оставить должность, хотя это был один из немногих губернаторов по-настоящему грамотных, деловых, душой болеющих за край и Россию.

Наглее того А. Б. Чубайс расправился с генеральным директором «Тюменьэнерго» Валентином Боганом, всю жизнь проработавшим в энергетике, от рядового инженера службы высоковольтных сетей до генерального директора крупнейшей после «Мосэнерго» компании в России. Энергетик от Бога и до мозга костей, как говорят про него, один из самых уважаемых и авторитетных людей в отрасли, Валентин Боган единственный из семидесяти трех руководителей региональных энергокомпаний входил в состав совета директоров РАО «ЕЭС России» и не купился на красивые чубайсовские посулы о развитии и грядущем расцвете отрасли, уже по первым шагам нового председателя единой энергосистемы страны осознал, какая угроза нависла над отраслью и не мог не воспротивиться разрушительной политике А. Б. Чубайса.

«Я понял, — откровенничает А. Б. Чубайс, — что обязан его сломать. Это во-первых. Во-вторых, жестко и даже жестоко, и, в-третьих, уничтожить демонстративно, на виду у всех» (М. Бергер, О. Проскурнина «Крест Чубайса», М., 2008, стр. 54–55). Что Чубайс и сделал. Новым гендиректором «Тюменьэнерго» он демонстративно назначил Артема Бикова, никакого отношения, по признанию самого Чубайса, к энергетике не имевшего, занимавшего пост одного из заместителей Федеральной службы по делам о несостоятельности. Своего нового назначенца А. Б. Чубайс отправил в Сургут, в штаб-квартиру «Тюменьэнерго», с целым спецрейсом автоматчиков из ОМОНа. Демонстративное устранение взбунтовавшегося титана… «Чубайс, — любуются своим героем авторы книги, — его сломал по-настоящему, демонстративно и жестоко» (там же, стр. 57).

Кроме Валентина Богана уже в первые годы своего правления А. Б. Чубайс уволил 90 процентов генеральных директоров энергокомпаний. Люди не просто лишались своих высоких должностей, эти люди лишались гигантского могущества в своих регионах, и, что еще важнее для разбираемой нами ситуации, эти люди лишались гигантских денег. Так как же можно было исключать А. Б. Чубайсу возможность мщения с их стороны, реального мщения, а не мифической угрозы «по идеологическим мотивам», связанной с его «общественной и политической деятельностью», на что усиленно, именно в эту сторону толкал следствие сам А. Б. Чубайс, выставляя в роли заказчиков и исполнителей взрыва на Митькинском шоссе представителей «экстремистского крыла коммунистической партии РФ, связанных с экстремистски настроенными военными кругами — бывшим Союзом советских офицеров», как бы в продолжение своей знаменитой аналитической записки, поданной им сразу же после прихода Б. Н. Ельцина на второй президентский срок: «Наиболее принципиальный вопрос — политическая судьба коммунистического (т. н. народно-патриотического) движения в России. Главная цель — не допустить его сохранения в существующем виде» («Анатолий Чубайс. Биография», М., 2008, стр. 155).

«Покушение на мою жизнь может быть связано с моей общественной и политической деятельностью и совершено по идеологическим мотивам», — сразу же уверенно и безапелляционно заявил А. Б. Чубайс на следующий день после покушения 18 марта 2005 года, и продолжал настаивать на этом, и небезуспешно, именно с его слов, а больше неоткуда им было взяться, доказательств никаких, следствие вписало во главу, в самое начало обвинительного заключения: «Квачков В. В. совместно со своим сыном Квачковым А. В., знакомыми Найденовым А. И., Яшиным Р. П., Мироновым И. Б. и другими неустановленными следствием лицами на почве общих экстремистских взглядов объединились в организованную преступную группу для совершения террористического акта — посягательства на жизнь Чубайса А. Б., который ранее занимался общественной деятельностью в составе политической партии «Союз правых сил», в целях прекращения его общественной деятельности и из мести за нее…» (обвинительное заключение, стр. 2), хотя никакой общественной деятельности у него и до того отродясь не было, а политическая деятельность А. Б. Чубайса завершилась еще в 2003-м году вместе с сокрушительным поражением «Союза правых сил» на парламентских выборах и похоронным сходом из-за этого с политической арены.

Впрочем, и до парламентских выборов, и еще по инерции после них, ничем другим «Союз правых сил» не занимался, кроме выяснений отношений с родственной ему партией «Яблоко», и ни с кем иным кроме «Яблока» не соперничал, и уж если и воевал с кем на политическом ристалище, то опять же исключительно только с «Яблоком».

«В то время (в начале предвыборного 2003 года) мы обсуждали с Немцовым и Гайдаром концепцию объединения, — вспоминает Чубайс. — Я предложил трехэтапную формулу. Мы предлагаем мир, идем на уступки. Если предложение принимается, начинаем реальный процесс объединения. Второе. Если предложение не принимается и «Яблоко» продолжает войну (выделено мною — Б.М.) против СПС, тогда мы начинаем ответные боевые действия, которые заканчиваются 7 декабря. После выборов, независимо от исхода, снова начинаем переговоры об объединении. Не мы, а они выбрали войну. Все политическое позиционирование «Яблока» до предвыборной кампании и во время нее было основано на борьбе против Чубайса и РАО «ЕЭС». И что же — мы не должны были отвечать?» («Анатолий Чубайс. Биография», М., 2008, стр. 209).

Вот кто реально воевал с «Союзом правых сил» и с Чубайсом, как политиком, — «Яблоко»! Вот против кого «Союз правых сил» вел, по признанию самого А. Б. Чубайса, боевые действия — против «Яблока»! Так при чем тут экстремистское крыло Коммунистической партии, при чем тут военные круги, при чем тут Союз советских офицеров, при чем тут полковник В. В. Квачков с сотоварищами, которые, по утверждению А. Б. Чубайса и послушной ему Генеральной прокуратуры, жаждали прекратить никому неизвестную общественную и политическую деятельность Анатолия Борисовича в составе политической партии «Союз правых сил» и мстили за нее.

Чего там было прекращать, и за что там было мстить, если за все годы, начиная с 1999-го, как поссорились Анатолий Борисович с Григорием Алексеевичем, вся деятельность «Союза правых сил» сводилась исключительно к перебранке и переписке с «Яблоком» с благими пожеланиями объединиться — не более того! Кому могла помешать партия, кому вообще интересна партия, которая, по признанию самих ее же приверженцев, окончательно исчерпала свой политический ресурс, а тем более мстить ее обанкротившемуся политическому лидеру, разве что найдется какой-нибудь ярый либерал из самых рьяных поклонников и почитателей, бывших клевретов самого Анатолия Борисовича, решившийся в отчаянии отомстить ему за обманутые надежды… Несерьезно все это.

А вот что серьезно по-настоящему, так это угрозы А. Б. Чубайсу со стороны Бориса Абрамовича Березовского, который, как математик, легко просчитал, что электрорубильник в руках Анатолия Борисовича существенным, если и вовсе не кардинальным образом изменит расстановку сил в олигархической среде, ведь электроэнергия как кислородная подушка, кому — дыши, сколько хочешь, кому дать подышать, а кому и вовсе вентиль на закрутку, и это определяет тот, в чьих руках подушка. Завод — твой, но электроэнергия моя, и кто от кого в такой ситуации зависит?

Наперед просчитав это, Борис Березовский начал активно бороться против назначения А. Б. Чубайса главой Единой энергосистемы России. «Он сказал мне, что мне нельзя идти работать в РАО, потому что это нарушает всю систему политических балансов, и если я не откажусь от своего намерения, то он начнет войну на уничтожение», — рассказывает А. Б. Чубайс о войне, которую развязал против него Борис Березовский («Анатолий Чубайс. Биография», стр. 178). «Чубайс попросил злого гения российской политики представить список компаний, куда ему категорически нельзя идти, чтобы он случайно не зашел куда-нибудь не туда. И послал Бориса Абрамовича на три буквы. Последнее действие не является традиционным методом общения Чубайса с коллегами», — уточняет чубайсовский биограф А. Колесников в своей книге «Анатолий Чубайс. Биография», но тут же оговаривается: «Хотя еще один такой случай тоже был, о чем мне рассказал Яков Уринсон: послан был Юрий Михайлович Лужков — после того, как очередные переговоры двух вечных оппонентов зашли в очередной тупик» (там же). А когда понадобилось просить у Запада деньги, большие деньги, громадные деньги и «цвет российской олигархии» методом закрытого голосования определил спецпредставителем на переговоры с МВФ и Всемирным банком Чубайса, «Бадри Патракацишвили шепотом сказал своему соседу, кажется, это и был, собственно, Березовский: «Стоило потратить целый год и кучу бабок, чтобы его замочить, а потом вот так прийти и попросить, чтобы он нас всех спас» (там же, стр. 179).

Ничего подобного А. Б. Чубайс следствию не захотел рассказывать, ничем подобным не стал делиться, упорно стоял на своем, что грохнуть его могли хотеть лишь мифические коммунисты с офицерами-фантомами да такие же мифические зэки, уже получившие пожизненные сроки. А. Б. Чубайса мало смущало, что в россказнях его ни логики, ни здравого смысла. Возвращаясь к его показаниям от 18 марта 2005 года, ну зачем, спрашивается, если инициаторами-заказчиками покушения на Анатолия Борисовича являлись, по его утверждению, «экстремистски настроенные военные круги, имевшие опыт диверсионной, разведывательной и иной подобной работы в горячих точках», то зачем им было нанимать киллера за 20 тысяч долларов США, во-первых, где офицерам отставникам набрать такую неподъемную для них сумму в 20 тысяч, во-вторых, зачем кому-то платить, если сами умеют. Когда же следствие попросило А. Б. Чубайса уточнить, в связи с чем он делал заявление прессе сразу после покушения: «В последнее время было основание предполагать нечто подобное, в связи с чем были предприняты меры по усилению охраны», А. Б. Чубайс, не желая признавать, что он попросту врал журналистам, снова отсылает следствие куда подальше — к мифическим коммунистам и зэкам. Хотя мало-мальски обладающий здравым смыслом аналитик понимает, что те же коммунисты, если они относятся к «правым» как к политическим конкурентам, будут заинтересованы не в устранении А. Б. Чубайса с политической арены, напротив, будут желать его политического долголетия, потому что с таким политическим лидером, как А. Б. Чубайс — презираемым и ненавидимым обществом, воспринимаемым большинством избирателей, как разрушитель, как государственный преступник, как предатель национальных интересов России, как распродавец народного богатства, — правые точно никогда не составят и малейшей конкуренции коммунистам. Впрочем, и «экстремистски» настроенные офицеры наверняка заинтересованы сохранить А. Б. Чубайса как первоисточник информации кто и как грабил Россию.

То, что А. Б. Чубайс после взрыва на Митькинском шоссе внаглую врал и журналистам, и следователям, убедиться просто, еще раз внимательно перечитав показания его охраны, свидетельствующие, что никаких распоряжений об усилении мер безопасности они не получали, каких-либо дополнительных мер не предпринимали, никаких разговоров об усилении службы не слышали.

Из протокола допроса И. Ю. Деминова: «Осуществляю обеспечение безопасности самого Анатолия Борисовича… Какой-либо информации о уже происходивших или готовящихся покушениях на Чубайса А. Б. мне ничего неизвестно, никакой информацией по этому поводу я не обладал ни в период моей работы в Федеральной службе охраны, ни в ЧОП «Вымпел-ТН». Угроз в адрес Чубайса А. Б., либо информации о таких фактах мне не поступало. Мы работали в обычном режиме» (т. 2, л.д. 86–90). Но если личный охранник «самого Анатолия Борисовича», действительно грамотный, умелый, опытный специалист ничего не слышал ни о возможной угрозе «охраняемому объекту», ни об усилении охраны, тогда о каком «основании предполагать нечто подобное, в связи с чем были предприняты меры по усилению охраны» говорит А. Б. Чубайс, зачем ему это? Только для одного: придать серьезность, достоверность произошедшему на него покушению. Тогда почему А. Б. Чубайс не только не заикается о действительно реальных угрозах со стороны олигархических кругов, массы влиятельных, богатых энергетиков, потерявших по воле А. Б. Чубайса все свое могущество: власть и деньги, но и усиленно уводит следствие в сторону, ставит его на ложный след, как опытный зверь уводит охотника от настоящего логова? Только для одного: не втянуть в разборки действительно серьезных людей, чтобы те, заинтересованные в достоверном расследовании, имея тот же, что и у А. Б. Чубайса подход к Генеральной прокуратуре, не смогли заинтересовать прокуратуру работать честно, не на заказной, а на правдивый результат. Ведь тогда обнаружится спектакль, инсценировка, не покушение, а имитация покушения на «видного общественного и государственного деятеля Чубайса А. Б.».

* * *

Зачем А. Б. Чубайсу понадобилось «покушение на Чубайса А. Б.», или, выражаясь юридическим языком, были ли у А. Б. Чубайса основания, мотивы для имитации покушения на самого себя? Основания у него такие были, и это очень весомые, веские основания.

В 2005 году наступал ключевой, чрезвычайно важный момент в жизни А. Б. Чубайса, к которому осторожно, исподтишка Анатолий Борисович крался долгие семь лет, с первого дня прорыва во главу Единой энергосистемы страны.

Место Председателя правления РАО «ЕЭС России» Анатолий Борисович занял нагло, незаконно, нахрапом. 4 апреля 1998 года на собрании РАО «ЕЭС России» А. Б. Чубайс был введен в Совет директоров исключительно иностранными акционерами, преимущественно — более двух третей от общего числа голосов, поданных за него, — это американские голоса скандально известного финансовыми махинациями «The Bank of New York I. N.». 15 из 17 иностранных юридических лиц, голосовавших за Чубайса, акционерами РАО «ЕЭС России» на тот момент вообще не являлись и голосовать не имели права. Однако представители государства, за которыми оставалось решающее слово, и председатель собрания Евгений Ясин сделали вид, что не замечают нарушения закона. Мало того, что А. Б. Чубайса жульнически ввели в Совет директоров, так коллегия представителей государства во главе с Сергеем Кириенко еще и усадила его в председательское кресло и внесла в Устав РАО «ЕЭС» такие поправки, что сместить А. Б. Чубайса с руководящего кресла стало невозможным.

А вот для чего Анатолий Борисович рвался возглавить крупнейшую стержневую государственную монополию, базис экономики страны, — новый глава РАО «ЕЭС России» долго и упорно скрывал, врал, обманывал, хитрил, изворачивался, пустив в ход весь арсенал уже привычных чубайсовских уловок, всем хорошо памятных и по его приватизации, и по его выборной кампании Б. Н. Ельцина, и по коробке из-под ксерокса с полумиллионом американских долларов, и по отставке Сосковца, Коржакова, Барсукова… Лишь в 2005 году завеса приоткрылась. Именно в 2005 году А. Б. Чубайс принялся осуществлять задуманное (или заданное ему) еще в 1998 году. Это теперь, исполнив задуманное (или порученное ему), А. Б. Чубайс не стесняясь похваляется, как он обманул, перехитрил всех, когда заведомо врал на собраниях энергетиков и в многочисленных интервью, что «кроме задачи подъема компании никаких других целей у него нет» (М. Бергер, О. Проскурнина «Крест Чубайса», М., 2008 год), а на деле стремился «ликвидировать эту монополию советского типа», «разломать монополию», «уничтожить монополию государства в энергетике» (там же, стр. 36, 37).

Но до 2005 года, делаю акцент на дате, он это тщательно скрывал, хотя слухи о том, что новый глава РАО «ЕЭС России» намерен расчленить Единую энергосистему страны и распродать ее по частям, появились почти одновременно с его приходом (даже словечко такое возникло — «расчлененка»), и слухи оказались столь масштабными, что А. Б. Чубайс, теперь он сам признается в этом, «вынужден был их официально опровергать» («Крест Чубайса», стр. 36). И в восьмидесятистраничной брошюре с романтическим названием «Программа действий по повышению эффективности работы и дальнейшим преобразованиям в энергетике Российской Федерации» не было ни слова о планах ликвидации Единой энергосистемы России. Много чего есть в этой программе, но о самом главном — о перспективе ликвидации энергосистемы страны — ни звука. «Может быть, симпатическими чернилами, между строк, если провести горячим утюгом, удалось бы прочесть про то, что «РАО ЕЭС» будет раздроблено и прекратит свое существование, но в тексте программы ничего такого нет», — ухмыляются авторы книги «Крест Чубайса».

«А вы бы как хотели? — эхом откликается Чубайс. — Мне же надо было, чтобы эту Программу подписал председатель Совета директоров РАО некто Кудрявый Виктор Васильевич (этот некто, как его оскорбительно и презрительно именует Чубайс, — бывший заместитель министра энергетики и электрификации СССР, академик, доктор технических наук, специалист из самых авторитетных и уважаемых в энергетической отрасли — Б. М.). И он ее подписал! Мы понимали, — продолжает Чубайс, — что даже в таком виде документ получился охренительной силы. Поэтому мы немножко прятали финальный замысел» (там же, стр. 39).

Именно в 2005 году, по признанию самого А. Б. Чубайса, когда энергосистема страны уже была уготовлена к расчленению и распродаже, глава компании впервые озвучил идею ликвидации РАО «ЕЭС России».

«— Анатолий Борисович, идеи ликвидации не было. Публично она точно не провозглашалась как минимум до 2005 года.

— Но замысел был именно таким» (там же, стр. 42).

Да, именно в 2005 году А. Б. Чубайс приступает к давно и потаенно им вынашиваемому, приступает к тому, ради чего рвался возглавить РАО «ЕЭС России», приступает к тому, ради чего потрачены семь лет жизни, приступает к тому, что в случае успеха будет оценено его заокеанскими хозяевами как высочайший профессионализм и прекрасная исполнительская форма, при неудаче же его просто спишут в утиль, как списали многих его бывших коллег, наконец, он приступает к тому, что должно принести ему громадные миллиарды. В 2005 году А. Б. Чубайс ставит на кон все и ради выигрыша готов на все.

Помешать ему было кому. Против него выступила рабочая группа Государственного Совета, вся научная и техническая элита страны, в их числе такие непререкаемые авторитеты как академик, глава Отделения экономики Российской Академии Наук Дмитрий Семенович Львов. Это уже не бедолага Боган в далекой Тюмени, против таких оппонентов вооруженных до зубов омоновцев не пошлешь. Да, они не располагают, как Чубайс, друзьями-приятелями-однодельцами в Кремле, повязанными прочной коррупционной паутиной, обязанными Чубайсу своими капиталами в период приватизационной вакханалии, но на их стороне широкое общественное мнение. И если спецсамолеты с ОМОНОм не помогают, нужны принципиально новые, совсем иные, неожиданные ходы, чтоб уж если не погасить общественное мнение, не перетянуть его на свою сторону, то хотя бы ослабить, нейтрализовать его. Таким ходом и стало для А. Б. Чубайса «покушение на видного общественного и государственного деятеля Чубайса А. Б.».

Как же режиссерам мистификации «Покушение на видного государственного и общественного…» удалось так эффектно вписать в свой подлый, коварный сценарий полковника Главного разведывательного управления Генерального штаба В. В. Квачкова? Наиболее реальны два варианта. Первый — простое везение, удачное совпадение обнаружить в округе поселка Жаворонки, где проживает А. Б. Чубайс, садовое товарищество «Зеленая роща» Министерства обороны, а уж остановить свой выбор на В. В. Квачкове, поставить его телефон на прослушку (заметьте, что В. В. Квачков договаривался с сыном о поездке на дачу не по сотовому, а именно по домашнему телефону) и выбрать день «премьеры» вполне по силам мощной службе безопасности РАО «ЕЭС России», нашпигованной высокопрофессиональными кадрами КГБ-ФСБ-ФСО.

Второй вариант основывается на том, что А. Б. Чубайс никогда не был самостоятельной инициативной фигурой, каждый его шаг и продуман, и выверен, и подконтролен лицам, стоящим за его спиной. Да, Чубайс — волевой, он напорист, нагл, но он не самостоятелен.

«Вся структура органов приватизации создана Чубайсом по иностранным проектам», — к такому выводу пришла первая же проверка деятельности Госкомимущества, проведенная Контрольно-бюджетным комитетом еще Верховного Совета РСФСР. Чужеземное участие в работе Госкомимущества, в деятельности самого А. Б. Чубайса отмечали в докладах Президенту России Служба внешней разведки, ФСБ, Генеральная прокуратура, Государственная Дума, Совет Федерации, Министерство внутренних дел, Счетная палата. Да и сами хозяева Чубайса не особо скрывали его заслуг. Координатор «американской помощи» бывшим советским республикам Ричард Морнингстар прямо заявил: «Если бы не Чубайс, мы бы не смогли выиграть битву за приватизацию». А когда Ельцин уволил Чубайса из Правительства, американцы тут же пришли Чубайсу на выручку, не убоявшись столь явных доказательств его грязных дел. Институт по международному развитию Гарвардского университета (HIID) моментально внес фамилию Чубайса в свою платежную ведомость. Чубайс получил грант Гарвардского университета. «На абсолютно достоверных фактах смею утверждать, что весь процесс приватизации в России проведен не только по подсказке, но и под руководством и при активном участии зарубежных спецслужб», — официально заявил с трибуны Государственной Думы член Комиссии Госдумы по анализу итогов приватизации профессор, доктор экономических наук В. А. Лисичкин. Профессор университета Дж. Вашингтона (США), бывший директор Института русских исследований им. Кеннана Питер Реддвей назвал Чубайса «фанатичным приверженцем рецептов МВФ, готовым повиноваться приказам из Вашингтона».

По заключению специальной комиссии Совета Федерации, расследовавшей причины дефолта, именно Анатолий Чубайс участвовал в сговоре с зарубежными службами, именно Анатолий Чубайс, как выявила комиссия, предал огласке государственную тайну, поставив интересы зарубежных партнеров выше национальной безопасности России.

Вплотную приблизившись к завершению много лет готовившейся операции по уничтожению мощнейшей основы российской экономики — развалу Единой энергосистемы страны, иностранные спецслужбы, вечные опекуны А. Б. Чубайса, не могли позволить ему сбиться на финише, и в то же время не хотели упустить возможность одновременно с операцией прикрытия Чубайса нанести удар по ненавистному им своим талантом и неподкупностью Главному разведывательному управлению, выставив основным фигурантом «покушения» полковника В. В. Квачкова.

Версию эту военные специалисты высказали сразу же после «покушения на видного государственного и общественного…» в многочисленных аналитических материалах, подобных статье Александра Безлика «Стреляли в Чубайса, а метили в ГРУ»: «Через несколько дней после ликвидации Аслана Масхадова, 11 марта с.г. (2005) агентство Интерфакс-АВН сообщило, что в российском военном руководстве прорабатывается вопрос о создании на основе частей спецназа нового рода войск — Сил (войск) специального назначения. Командование ССН планировалось напрямую подчинить руководству ВС РФ. Сообщалось, что вопрос о создании ССН будет рассмотрен на одном из ближайших заседаний Совета безопасности России. А уже 17 марта произошло покушение на Анатолия Чубайса, основным исполнителем которого объявлен один из лучших специалистов в области диверсионных операций бывший полковник спецназа ГРУ Владимир Квачков. Теперь вопрос создания Сил специального назначения может быть отложен… За полтора десятка лет преобразований в Вооруженных Силах России, разнообразные «перестройки» не коснулись лишь Главного разведывательного управления Генштаба. ГРУ, сохранившее еще «советскую» структуру, все эти годы демонстрировало высокую эффективность своих частей специальной разведки. При таком раскладе поводов для реформирования не было и нет. А тут такой криминал! Полковник ГРУ, пусть и отставной, использует свои знания для ликвидации столпа отечественной приватизации! Теперь кое у кого из власть предержащих руки развязаны. Раз ГРУ воспитало такого «террориста», пусть оно за все и отвечает. В таком случае можно ожидать чего угодно: и слияния Главного разведуправления с СВР, и назначения на пост руководителя «Аквариума» человека не из системы ГРУ, и полную реорганизацию всех отечественных спецслужб… Что же касается организации покушения на Чубайса, то ни я, ни все те, кто знают Квачкова, не сомневаются — если бы перед ним, спецназовцем-профессионалом, поставили задачу ликвидировать объект, он бы с ней справился. Кстати сказать, бывшие сослуживцы арестованного полковника сейчас вызываются на допросы в прокуратуру, где, не стесняясь, говорят: «Захотел бы убить — убил бы».

Именно В. В. Квачков, тогда еще действующий полковник ГРУ, в 1998 году вместе с начальником разведки ВДВ полковником П. Я. Поповских организовал рубежную для страны и Вооруженных Сил России военно-научную конференцию, где впервые прозвучала концепция создания в России Сил специальных операций или Сил специального назначения, — глубоко продуманный реальный вариант реформы российских Вооруженных Сил, действительно отвечающий вызовам нового века, способный без глобальных материальных затрат резко повысить боеспособность армии, укрепить защищенность страны. Немедленно последовавшее после конференции увольнение В. В. Квачкова из армии по выслуге лет, хотя накануне Министр обороны подписал приказ о продлении службы, арест и четыре с половиной года тюрьмы полковнику П. Я. Поповских по явно надуманной причастности к гибели Дмитрия Холодова, не оставляют сомнений, как велико противление концепции создания в Вооруженных Силах России Сил (войск) специального назначения, и как обширна власть противников этой концепции, как могущественны эти люди. А. Б. Чубайс не преувеличивал, когда с нотой самолюбования и гордости за себя говорил в телеинтервью с Международного экономического форума из Давоса: «Здесь собрались люди, реально управляющие миром», и счел важным для себя поместить в визитной книге «Анатолий Чубайс. Биография» (М., 2008) фотографию «Мировая закулиса» приветствует реформатора», на которой глава Всемирного банка Джеймс Вулфенсон поощрительно охлопывает по щеке счастливо улыбающегося Анатолия Чубайса. Рядом с Джеймсом Вулфенсоном стоит очень довольный «главный раввин России» Берл Лазар.

Эффективная комбинация, разом решающая две стратегические задачи, одинаково важные для противников России — завладеть энергорубильником нашей страны, получив в собственность энергоресурсы, и ликвидировать угрозу укрепления Вооруженных Сил России, — вот мотивы имитации покушения на А. Б.Чубайса.

17 марта 2005 года вместо критики «расчлененки» РАО «ЕЭС» общественное мнение враз переключилось на сочувствие и соболезнование А. Б. Чубайсу. Все принципиальные противники Чубайса замолчали, страшась быть зачисленными в заказчики «покушения».

Еще раз уточним, расставив правильно ударения: такая красивая, изящно продуманная комбинация неподъемна для самого А. Б. Чубайса, действительно энергичного, действительно волевого, действительно наглого, все сметающего на своем пути, но не настолько умного, чтобы просчитать столь изощренно иезуитскую провокацию. И чтобы четыре с лишним года контролировать и корректировать действия Генеральной прокуратуры, Верховного суда Российской Федерации, Московского областного суда, одинаково беззастенчиво рьяно попирающих закон в деле «покушения на государственного и общественного деятеля Чубайса А. Б.», одних денег мало, хоть их и хватит у А. Б. Чубайса с лихвой на все прокуратуры и суды России, да только тут не деньгами пахнет, тут железистый привкус большой политики, в которой сам Анатолий Борисович лишь пешка. Это почерк заокеанских мастеров «великой шахматной доски», знакомый по «приватизации России», по затоплению космической станции «Мир», по целому ряду сценариев, по которым вершится источение, уничтожение России…

* * *

Из закулисья уже выходят на ярко освещенную сцену участники этого спектакля, выходят хоть и не по своей воле, но под бурные аплодисменты. Вот начальник Главного следственного управления Следственного комитета при Генеральной прокуратуре Российской Федерации Дмитрий Павлович Довгий, чья руководящая и направляющая подпись не раз встречается на сценарных страницах этого дела, осужден на девять лет как взяточник в особо крупных размерах, — за взятки сажал, за взятки отпускал… Эх, заглянуть бы в его с Чубайсом расчетно-платежные ведомости! Согласно заявлению бывшего советника Президента Российской Федерации по экономическим вопросам Андрея Илларионова, А. Б. Чубайс только на последней распродаже энергосистемы России обчистил государственную казну на 30 миллиардов долларов (газета «Завтра», 9 июля 2008 года), и таких, как Довгий, на вес может скупать, оптом, как сэконд-хэнд. А в довесок к ним — судей, с большой скидкой, как постоянный оптовый покупатель.

Да, деньги могут многое, но ума на них не купишь. И то, что не чубайсовского ума эта виртуозная провокация, подтверждает неутолимая жажда А. Б. Чубайса, заказывая процесс за процессом, добиться обвинительного вердикта над Владимиром Квачковым, Робертом Яшиным, Александром Найденовым, Иваном Мироновым, не понимая, единственно, чего он добьется: присяжные признают покушение на Чубайса инсценировкой, и тогда Следственный комитет обязан будет заняться расследованием кому и зачем это было нужно. Вот тогда, маловероятно, конечно, но появится шанс торжества справедливости и шконку в тюремной камере по соседству с Дмитрием Довгием займет, наконец, по праву торжества справедливости, Конституции и Закона Анатолий Борисович Чубайс.

Content

Борис Миронов, Любовь Краснокутская
Черная мантия. Анатомия российского суда

Без правды жизнь по совести невозможна

Напутствие

Суд присяжных — последний оплот справедливости

Черная мантия. Анатомия российского суда Любовь Краснокутская

Четвертый суд — четвертый эшафот (Заседание первое)

«Ё-моё! Достали уже!» (Заседание второе)

Смертельный коктейль (Заседание третье)

Охранник Чубайса показал на суде, что машину Чубайса никто не обстреливал (Заседание четвертое)

Потерпевший «Не знал», «Не думал», «Не предполагал» (Заседание пятое)

Свидетель обвинения: «Я не вникал, что подписывал» (Заседание шестое)

Охрана Чубайса собирала на обочинах мусор и отлавливала гастарбайтеров (Заседание седьмое)

Шедевр прокурорской логики (Заседание восьмое)

Куда уехал лесовоз? (Заседание девятое)

Необъяснимая щедрость Чубайса (Заседание десятое)

Свидетели-фантомы и лесовозы-призраки (Заседание одиннадцатое)

Свидетель по вызову (Заседание двенадцатое)

Нехорошая квартира (Заседание тринадцатое)

«Я думал, что это розыгрыш» (Заседание четырнадцатое)

«Спасибо, что живы остались!» (Заседание пятнадцатое)

До чего техника дошла (Заседание шестнадцатое)

Прокурор показал фокус. С патронами (Заседание семнадцатое)

Свидетель обвинения: «Я не увидел на машине Чубайса никаких повреждений» (Заседание восемнадцатое)

«Козырный туз» обвинения (Заседание девятнадцатое)

«У меня была цель — дожить до суда» (Заседание двадцатое)

Судья Пантелеева узаконила пытки (Заседание двадцать первое)

Прокурор наставлял свидетеля говорить правду. И тот сказал (Заседание двадцать второе)

Во имя «равенства сторон» судья упразднила закон (Заседание двадцать третье)

Судья намерена зачистить зал от подсудимых (Заседание двадцать четвертое)

Допрос Чубайса (Заседание двадцать пятое)

Машину Чубайса расстреляли после взрыва. Но где? (Заседание двадцать шестое)

Завтрак «террористов» (Заседание двадцать седьмое)

Взрывпакет с летальным исходом (Заседание двадцать восьмое)

Звездочеты-следователи и каббалисты-прокуроры (Заседание двадцать девятое)

Сколько человек могут потеть в одной кепке (Заседание тридцатое)

«Справочник электрика» как доказательство подрыва главного электрика (Заседание тридцать первое)

Эксперт-взрывотехник: «Взрыв мог быть направлен против летающих тарелок» (Заседание тридцать второе)

«Следов борьбы и крови нет» (Заседание тридцать третье)

В мособлсуде … черти водятся (Заседание тридцать четвертое)

Прокурор доказал, что свидетеля пытали «цивилизованно» (Заседание тридцать пятое)

Что дозволено обвинению — не дозволено защите (Заседание тридцать шестое)

Обвинение представило все доказательства. Что получилось? (Заседание тридцать седьмое)

«Подсудимыми не пахло» (Заседание тридцать восьмое)

Генерал чубаров: «11 килограммов тротила разнесли бы шоссе» (Заседание тридцать девятое)

Взрывники шли на дело с … кувалдой (Заседание сороковое)

Прокурор как «детектор лжи» (Заседание сорок первое)

Судья усомнилась в выводах следствия (Заседание сорок второе)

Техника допроса свидетелей алиби (Заседание сорок третье)

СПЕЦИАЛИСТЫ УБЕЖДЕНЫ В ИМИТАЦИИ ПОКУШЕНИЯ (заседание сорок четвертое)

«Это — профанация, а не спецоперация», — уверены военные (Заседание сорок пятое)

Как Иван Миронов попал в подсудимые (Заседание сорок шестое)

Ноу-хау судьи Пантелеевой: цензура показаний подсудимых (Заседание сорок седьмое)

Присяжные заседатели сами допросили подсудимого (Заседание сорок восьмое)

Квачкова загнали в трясину запретов (Заседание сорок девятое)

Сеансы судебной магии (Заседание пятидесятое)

Прокурору Каверину остается лишь идти в психическую атаку (Заседание пятьдесят первое)

Следы покушения на Чубайса прокуратура ищет на Аляске (Заседание пятьдесят второе)

Обвинение утверждает, что у подсудимых были сверхзвуковые машины (Заседание пятьдесят третье)

За неимением аргументов судья с прокурором перешли к угрозам (Заседание пятьдесят четвертое)

Прокурор Каверин: врать — мое ремесло (Заседание пятьдесят пятое)

Судороги обвинения (Заседание пятьдесят шестое)

Эксперт обвинения подтвердил правоту защиты (Заседание пятьдесят седьмое)

Анатолий Чубайс обитает на свалке (Заседание пятьдесят восьмое)

У ног поруганной фемиды (Заседание пятьдесят девятое)

Адвокат чУбайса заявил, что вина подсудимых доказательств не требует (Заседание шестидесятое)

Театр Чубайса на подмостках Митькинского шоссе (Заседание шестьдесят первое)

Атакует защита (Заседание шестьдесят второе)

Адвокаты Чубайса сдали Чубайса (Заседание шестьдесят третье)

Последнее слово подсудимых судья оставила за собой (Заседание шестьдесят четвертое)

Вердикт — оправдательный! (Заседание шестьдесят пятое)

Имитация. Зачем Чубайсу понадобилось «покушение на Чубайса» Борис Миронов