Наталья Нестерова

Ищите кота

ИЩИТЕ КОТА

Дина извинилась. В подобной ситуации ничего глупее было сделать нельзя. Дина застыла в проеме двери и смотрела на мужа и лучшую подругу Настю, которые лежали на диване в недвусмысленной позе.

— О! — задохнулась Дина. — Извините!

И улыбнулась. Было так больно, что даже смешно. Наверное, это и называется парадоксальной реакцией — когда мимика, движения, слова, поступки не соответствуют внезапному шоку. Как если бы человеку отрубили руку, а он продолжил рассказывать начатый анекдот.

«Лучше руку отрубить, — стучало в голове у Дины обрывочно, — и анекдот, и пусть две руки, и ноги, и голову, только не это».

Она повернулась и пошла к выходу. Минуту назад она влетела домой радостная и веселая. Одна минута между счастьем и крахом, между жизнью и смертью. Будто полет пули. Сколько пуля пролетает за минуту? Не важно, ведь убивает наповал.

Дина шла по улице, никого не замечая. Ее постоянно толкали. Людской поток сродни муравьиному — каждая особь петляет, лавирует, избегает столкновений. Дина двигалась как заведенная игрушка — строго прямо, не отклоняясь, поэтому ее толкали и бранились в спину: «Смотреть надо!», «Слепая?» и даже «Куда прешь?». Дина ничего не слышала, да и не видела. Если бы в эту минуту с неба спустился корабль инопланетян, то Дина осталась бы единственным человеком, равнодушным к небывалому событию. У нее перед глазами не было спешащих людей, проносящихся мимо автомобилей, ярких витрин магазинов, деревьев, укутанных дымкой молодой июньской листвы. Только голограммой маячил перед лицом снимок Сергея и Насти. Они лежат, он сверху, она снизу, головы повернули к ней. Почему-то выражения лиц не рассмотреть. Досада, стыд, испуг — что на лице? Не запомнилось. Но четко — грудой сброшенные джинсы, его и ее, Настина белая ляжка, волосатая нога Сергея, его рука, заведенная под ее ягодицы. Настя в красной кофточке, на Сергее синяя футболка — они голые только снизу, а до пояса одетые. Торопились.

Спустившись по лестнице в метро, толкнув стеклянные двери, Дина подошла к турникету, достала из кармана жакета проездной, загорелся зеленый огонек, она двинулась дальше. Подошел поезд, Дина вошла в вагон, взялась за поручень. Она не проехала станцию пересадки, вовремя вышла, перешла на другую линию. Она двигалась по привычному маршруту — на работу. Могла бы проделать путь с закрытыми глазами, так, собственно, сейчас и было. Дина не знала, зачем она едет на работу. После каждого слова можно поставить вопросительный знак. Зачем едет? Зачем на работу? Зачем она? На последний вопрос, пожалуй, есть ответ. Она — ни к чему и теперь ни к кому, она — даже не тряпка, о которую вытерли ноги. Тряпка материальна, а Дина — ничто, вакуум, дырка в пространстве.

Она не тронулась умом, решив проделать обратный путь, как открутить назад кино, в котором случилось плохое, чтобы начать с точки благополучия заново. Ума у Дины не было, и тронуться было нечему, как не было мыслей, чувств, эмоций. Она не отличила бы сейчас жар от холода, благоухание роз от запаха керосина, акулы от лягушки, раскат грома от шепота травы. Вероятно, напуганный громадным стрессом организм заставлял ее тело двигаться, и оно автоматически шествовало по рутинному маршруту.

Пройдя через сквер, Дина вошла в здание. Тут находилась фирма по поставке медицинского оборудования, в которой Дина работала заместителем начальника финансового отдела.

— Добрый вечер! — приветствовал ее охранник. — Забыли что-нибудь?

Дина молча прошла мимо, даже не повернув головы. Охранник удивился: Дина всегда приветлива, вежлива. И обиделся: вот такие они, женщины, — то все из себя ласковые, то, как на хвост им наступят, в упор не видят.

— Дина? Вы ко мне?

Она уткнулась в исполнительного директора Максима Буданова. Она бы в него врезалась, не посторонись Максим. Он только вышел из своего кабинета, в руках держал портфель. Его кабинет был последним по коридору, дальше просто некуда было идти.

— Что? Да, — пробормотала Дина.

Максим открыл ключом замок, который только что закрыл, распахнул дверь:

— Проходите!

Она послушно вошла, села на стул справа от приставного столика. Она уже тут сидела час или два назад. Приходила устраивать на работу свою подругу Настю. В фирме искали менеджера в отдел по продажам перевязочных материалов. Дина рекомендовала Настю, говорила об ее активности, коммуникабельности. Раньше работала в нескольких торговых фирмах различного профиля, хотя по образованию логопед. Опять-таки медик, специфику легко освоит. Буданов согласился взять Настю, с испытательным сроком, конечно.

Дина позвонила подруге:

— Приезжай к нам, у меня отличная новость!

— Уже на месте, — весело сообщила Настя.

И Дина подумала, как это славно, что Настена к ним заглянула, и летела домой как на крыльях, несла в клювике радостную весть. А потом ее подстрелили — от птицы осталась только куча кровавых перьев.

— Дина! — позвал Буданов. — Я вас слушаю.

Он уже несколько минут сидел напротив нее. Дина молчала, смотрела куда-то мимо его уха.

— Дина! — повысил он голос.

Она перевела взгляд на Максима, теперь она смотрела ему прямо в глаза, но сквозь глаза, точно Максим был стеклянным или вовсе невидимым. Дина выглядела как человек, получивший страшную информацию, в которую никто не поверит, хотя она достоверна. Например, что завтра начнется мировая атомная война и все погибнут.

— У вас все в порядке? Вы о чем-то хотели со мной поговорить? — Максиму ничего не оставалось, как задавать вопросы. — Может, воды?

Он встал, достал из встроенного холодильника бутылку воды, налил в стакан, протянул:

— Дина, вы хотите воды?

Никакой реакции.

— Очнитесь, наконец! Или я вылью эту воду вам на голову!

Угроза не подействовала. Максим поставил стакан на стол, двумя руками взял Дину за плечи и потряс:

— Эй! Ау! Ку-ку! Вы на планете Земля. Просыпайтесь!

— Что вы делаете? — подала голос Дина.

Максим обошел стол и снова сел напротив нее.

Дина озиралась по сторонам, явно не помня, как она здесь оказалась. Потом требовательно уставилась на Максима:

— Зачем вы меня пригласили?

— Я пригласил?

Дина ждала ответа с хмурой гримасой, не скрывая, что любые разговоры ей сейчас вести недосуг.

— Строго говоря, пригласил, — согласился Максим.

— Я вас слушаю.

— Э-э-э, — не знал он, о чем вести речь. — Хочу напомнить, некоторое время назад мы уже здесь с вами общались. Вы просили о своей подруге…

Он запнулся на полуслове, потому что Дина вдруг дернулась, как от удара плетью.

— Извините! — вскочила она. — Я не могу сейчас разговаривать. Простите! Я постоянно извиняюсь, — бормотала она, шагая к окну. — Как это глупо.

Перепутав направление, Дина уткнулась в окно, несколько секунд ей понадобилось, чтобы понять — через окно наружу не выходят. Она отвернулась, нашла глазами дверь и двинулась на выход.

Для Максима это был бы очень удобный вариант развития событий. Максим устал, был голоден, через полтора часа по телевизору покажут футбольный матч, который он хотел посмотреть. С другой стороны, бросить человека в том состоянии, в котором находилась Дина, было бы полнейшим свинством. Ее надо передать на руки близким или сдать психиатрам, если она скоропостижно чокнулась. Хотя последнее — вряд ли. Сумасшедшей Дина не выглядела, скорее — потрясенной, эмоционально контуженной каким-то горем.

Максим схватил портфель и поспешил из кабинета. Закрывая дверь, крикнул в спину Дине:

— Подождите!

Она не слышала, не остановилась. Максим догнал ее на середине коридора, взял за локоть:

— Дина, давайте я вас провожу.

Ни на его прикосновение, ни на предложение Дина никак не отозвалась. Мимо охранника они прошествовали как парочка, связанная особыми отношениями: безучастная Дина, заглядывающий ей в лицо, придерживающий ее за руку Максим. Он повернул голову и попрощался с охранником, она не проронила ни слова.

«Ага! — сделал выводы охранник. — Оказывается, у Буданова с Диной роман. А ведь она замужем. Теперь она залетела, дело житейское, пришла к Максиму права качать, а он — в кусты, мол, сама не маленькая, знала, на что шла. Но Буданов боится, как бы Дина шум не подняла. Известное дело: баба залетает, а мужику расхлебывай, уговаривай ее аборт сделать».

Как большинство людей, которые маются от оплачиваемого безделья, охранник любил сплетничать и с удовольствием предвкушал, как завтра расскажет администратору Катерине про шуры-муры Буданова и Дины из финансового отдела.

Здание, в котором находилась их фирма, окружал небольшой сквер. Дина пошла не к выходу, а по аллее сквера. Максим давно отпустил ее руку, перестал задавать вопросы, просто шел рядом.

Все женщины делились для Максима на два разряда: женщины-да и женщины-нет. Женщины-да не обязательно были доступными особами легкого поведения. Доступность могла быть очень-очень теоретической, но присутствовали кокетство, игривость во взгляде, заигрывание в манерах, ужимках. Они как бы говорили: «Ты мне друг, товарищ, коллега. Но ты еще и мужчина — я это вижу, чувствую, знаю. А ты видишь, что я женщина?» Для женщин-нет после списка «друг, товарищ, коллега» стояла точка, и продолжения не следовало. Самое удивительное, что даже среди незамужних, одиночек, которым по определению следовало вести себя призывно, заигрывать, встречались женщины-нет. В них отсутствовало внешнее, трудно описуемое словами проявление биологической сущности. Проще говоря, инстинкт самки. В природе самки и самцы исполняют ритуальные танцы, даже если знают, что в итоге акта совокупления не случится. У бывшей жены Максима «Да! Да! Да!» было написано на лбу большими буквами. Просто он не умел читать, когда женился, и в годы супружеского бытия этой грамоты не освоил. Дина была женщиной-нет. Среднего роста, с ладной фигуркой и милым улыбчивым лицом. Но ее частые улыбки не несли никакого сексуального подтекста, точно улыбки ребенка. С первого взгляда было понятно, что Дина прочно и счастливо замужем, что она относится к тем женщинам-нет, которые выходят замуж, как принимают схиму.

Зазвонил сотовый телефон Максима. Дина вздрогнула и остановилась. Он ответил на звонок, наблюдая за переменой в лице Дины. Похоже, она снова пришла в себя.

Максим быстро свернул разговор и спросил:

— Что у вас случилось? Вы кого-то потеряли?

— Да, мужа.

— О! Соболезную. Он умер, погиб?

— Нет, я умерла.

— Понятно.

Ему действительно было понятно, что случилось с Диной. Ситуация типичная, хоть и болезненная. Дина не первая и не последняя, кто узнал об измене мужа. Особого сострадания Максим не испытывал. На голодный желудок высокие чувства его не посещали.

— Смею заметить, — говорил Максим, — что внешне вы вполне живая, и торопиться на тот свет не следует, мы там проведем всю вечность…

Дина вдруг стала преображаться на глазах. Она улыбнулась сначала робко, потом шире, облегченно вздохнула.

Нашелся выход! Разом избавиться от этой невыносимой боли унижения, бессмысленности существования, черного смолянистого мрака, в котором невозможно дышать. Есть выход — надо покончить с собой. Сразу будет покойно, легко, уже сейчас, когда пришла спасительная мысль, стало свободнее в груди и светлее в голове.

— Черт! — выругался Максим.

Он прекрасно видел, что происходит с Диной. Получилось, что он невольно подтолкнул ее к суициду. А ведь все сложилось почти удачно — Дина очухалась, можно было ее оставить и пойти, наконец, ужинать. Теперь же, пока он набивает брюхо, она бросится с моста или под поезд. Анна Каренина, ексель-моксель!

— Послушайте, Дина… — хмуро начал он.

— Как вы тут оказались? — перебила она.

— Так же, как и вы. Мы с вами гуляем, уже пять кругов нарезали вокруг здания.

— Да? Я не заметила. Вы идите, Максим! А я еще поброжу.

Ей очень хотелось, чтобы он ушел. Предаться в одиночестве счастливым, утешительным мыслям о самоубийстве. Смаковать их, тешиться, крутить во все стороны, примерять и так и эдак. Дина внутренне ликовала, приятно было снова видеть и слышать, мыслить связно и логично. С глаз точно спала пелена, из ушей и ноздрей вынули ватные затычки, окружающий мир вернулся — заблестел, зазвучал, запах.

— Всего доброго, Максим! — попрощалась Дина.

— Ничего доброго! — огрызнулся он. — У вас есть дети?

— Да.

— Дочь?

— Да. То есть нет. Сын. О, ужас! — Дина со стоном закрыла лицо руками.

— Вот именно! — поддакнул Максим.

Дина вспомнила свой навязчивый страх в детстве — страх маминой смерти. И ее собственный сын, пятилетний Сережа-маленький, недавно попросил:

— Мама, скажи мне точно, когда ты умрешь, чтобы я подготовился.

— Не нужно готовиться, сыночек. Это будет еще очень-очень не скоро. Я буду старенькая, а ты совсем взрослый.

— Какая старенькая, как бабушка Оля? — требовал конкретизировать сын.

— Намного старее. Бабушка Оля у нас в полном расцвете сил. Такая старенькая, как на рисунке в книжке со сказками.

— В платочке?

— В платочке, — согласилась Дина.

— Ты умрешь, — продолжал уточнять Сережа-маленький, — когда начнешь носить платочек?

— Можно и так сказать. — Дина посчитала нужным свернуть тему. — А ты знаешь какой будешь взрослый?

— Как папа?

— Еще взрослей. И у тебя, — грозным голосом заговорила Дина, — будет расти борода. Вот тут, тут и тут. А здесь усы, — щекотала она сына. — И в других местах появятся волосики. Еще не появились? — Она забралась ему в подмышки. — Ой, что-то есть! Тут живет смешинка.

Сережа-маленький хохотал и счастливо верещал. А потом он забрался в ее шкаф, вытащил все шейные платки и косынки, заодно прихватил шарфы и выкинул в мусорное ведро.

— Не слишком ли круто ты обошлась со своим гардеробом? — спросил вечером муж, Сережа-большой.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Дина.

— Я только что отнес на помойку ведро, набитое твоими платками.

— Как отнес? — ахнула Дина. — Как на помойку?

Она не может покончить с собой, потому что жизнь сына во сто крат дороже ее собственной. Открывшаяся было дверь с надписью «Запасной выход» ей не подходит. Нужно повернуться и идти в другую сторону, снова во мраке, без кислорода, без надежды.

Максим наблюдал очередное превращение Дины из разумного человека в зомби. На ее лице застыла улыбка, но это уже была улыбка жалкой сомнамбулы, которая бродит во сне с открытыми невидящими глазами.

— Пойдемте! — взял Максим Дину за локоть и повел к выходу.

Она безропотно, механически подчинилась. Если бы он оставил ее на скамейке и сказал: «Сидите!» — она бы сидела. Если бы развернул от себя и велел идти в противоположную сторону, она бы пошла. На более сложные команды: «Говорите!», «Отвечайте!» — Дина не реагировала. Максиму не удалось узнать, где она живет, по какому номеру можно связаться с ее родными. И советы не расстраиваться, не отчаиваться, потому что все пройдет, зарубцуется, были пропущены мимо ушей.

Два вопроса: «Как он мог?» и «Как она могла?» — сначала просто стучали в Дининой голове. Потом вырвались наружу, разрослись до гигантских размеров, одеревенели, превратились в ящик, который накрыл Дину. Ящик напоминал крышку гроба. Она не пропускала воздух, звуки, но под нее свободно заползали другие вопросы-муравьишки, упреки-букашки, обиды-жучки. В душном темном гробу насекомые кусались безжалостно.

Дина очнулась от боли в пальцах. Они с Максимом сидели друг напротив друга на диванчиках в полутемном ресторане. Столики отгорожены высокими панелями, тихо звучит музыка, слышен гомон и звон приборов. Дина не помнила, как они сюда пришли, как Максим сделал заказ официанту. Максим крепко сжимал ее кисть.

— Ой! — Дина попыталась выдернуть руку.

Максим ослабил захват, но руку не отпустил.

— Навели на резкость? — спросил он. — Я, конечно, благодаря кинематографу знаю, как выводить людей из ступора. Но представьте, как это будет выглядеть, когда я начну вас хлестать по щекам, брызгать водой? Очнулись? Прекрасно.

— Ресторан? — удивленно оглянулась по сторонам Дина.

— Ресторан, — подтвердил Максим. — Сейчас вы будете есть и пить. Сначала пить.

Он пододвинул к ней пузатый фужер, наполовину наполненный коричневой жидкостью.

— Коньяк. В лечебных целях. Быстро выпить.

— Я не пью.

— Пьете! Или я насильно волью, предварительно надавав по физиономии. Я не шучу!

«И вы мне порядком надоели, — добавил он мысленно. — Что б мне было уйти с работы на полчаса раньше».

— Но… — начала Дина.

— Никаких но! — жестко сказал Максим.

— Хорошо, — неожиданно согласилась Дина.

Подчиняться чужой воле — это тоже выход. Не нужно терзаться, принимать решения, можно тупо, не рассуждая, выполнять приказы.

— Пейте! — повторил Максим и вложил в руку Дины фужер.

— А вы?

— А я за рулем. На раз-два-три. На выдохе. Вздохнула, выдохнула. Раз, два, три!

Дина зажмурила глаза и выпила половину, огненный остаток не лез в горло.

Но Максим не позволил опустить фужер, придержал своей рукой:

— До конца. Не дышать! Это лекарство. Молодец! Сейчас полегчает. Как ощущения?

Дина прислушалась к себе. Ощущение было такое, что коньяк, минуя органы пищеварения, сразу поступил в кровь, растворил внутреннюю дрожь, согрел.

— Лихо! — оценила Дина и свои ощущения, и командирские замашки Максима.

Официант поставил перед ними большие тарелки с салатами.

— А теперь ешьте! — велел Максим и сам принялся орудовать ножом и вилкой.

— Спасибо, не хочется.

— Через не хочется! Сытое брюхо к горю глухо.

— К ученью.

— Что?

— Пословица звучит: сытое брюхо к ученью глухо.

— Сойдемся на том, что оно ко всему глухо: к ученью, к горю, к любви, к ненависти. Вам сейчас требуется сытое, пардон, брюхо? Требуется! Вот и ешьте без капризов.

Обычно у Дины пропадал аппетит во время болезней, острых переживаний. В институте за сессию она теряла по пять килограммов. Когда хворал сын, не могла себя заставить ложку супа проглотить. После того что сегодня случилось, у Дины должна была начаться злостная анорексия. Она с легким ужасом смотрела на тарелку размером с небольшой тазик, на гору салата «Цезарь» — столько она и в добром здравии осилить не смогла бы.

— Приступайте! — с набитым ртом приказал Максим. — За маму, за папу и за себя любимую. Вы уже поняли, что со мной шутки плохи?

— Да, — кивнула Дина, наколола листочек салата и отправила в рот.

Когда официант принес горячее, тарелка Максима была чиста, а Дина справилась с третью салата. В одной руке официант держал тарелку с рыбой, зажаренной на гриле, в другой — сочный стейк с гарниром.

— Рыба или мясо? — спросил Максим Дину.

Она помотала головой и посмотрела на него жалобно.

— Значит, даме рыбу, — постановил бессердечный Максим.

К своему удивлению, Дина съела почти всю порцию, рыба была отменно вкусной. Потом они выпили зеленого чая. От коньяка и обильной еды Дина слегка осоловела. Ее уже не накрывало страшной гробовой крышкой. Боль поселилась внутри, в сердце. Точно в него вживили маленького ежика с очень острыми иголками. Но если забыть про ежика и дышать не глубоко, а мелко, то иголки почти не кололись, не дырявили сердце насквозь, и оно почти не кровоточило.

Максим расплатился, они вышли на улицу, сели в его машину.

— Куда вас отвезти, Дина?

— Куда? — переспросила она и почувствовала, как иголки зашевелились.

— Может быть, к родителям?

— Мама с сыном в доме отдыха.

«Если бы Сережа-маленький был дома, — подумала Дина, — этого бы не случилось. Но, может, это у них не в первый раз, а триста двадцатый. Как больно!» Иголки впились в сердечную мышцу.

— Тогда к подруге?

«Моя единственная любимая подруга меня предала. Конечно, есть еще Настя, и Света, и Наташа. Но заявиться к ним на ночь глядя? Все рассказать? И домой я ехать не могу. Увидеть Сергея, объясняться с ним? Не выдержу. Ежик в груди раздуется, от сердца ничего не останется, а ежик будет все расти, и я превращусь в кровавый фарш. Только при мысли о Сергее мне нехорошо. Зачем так больно умирать?»

При скудном освещении салона Максим увидел, как побледнела Дина. Она дышала мелко-мелко, хваталась за грудь.

— Вам плохо? — испугался Максим.

В милой комедии «Французский поцелуй» главной героине, которая собралась падать в обморок, герой делает лечебную гимнастику: хватает за голову и начинает ее качать, опускает-поднимает, вверх-вниз, до коленей и обратно. И еще где-то, не помнит где, Максим слышал о таком способе первой помощи — обеспечить прилив кислорода к мозгу. Или отлив? Не важно.

Максим захватил Динин затылок и силой послал ее голову вперед и вниз. Во «Французском поцелуе» Мег Райан сидела на стуле, и Кевин Клайн свободно качал ее голову вверх-вниз. Дина находилась в автомобиле, поэтому первая помощь, оказанная Максимом, обернулась тем, что он с размаха шмякнул Дину головой о панель приборной доски.

— А-а-а! — завопили они хором.

Максим — от раскаяния, потому что он не собирался колотить головой дамы о панель. Дина — от ужаса, потому что Максим сошел с ума и стал драться.

— Простите! Ради бога, простите! — умолял Максим. — Я не хотел! То есть я хотел вам обеспечить прилив, он же отлив крови… или кислорода? Словом, хотел помочь, вы так жутко побледнели. Вам очень больно?

Дина прислушалась к себе. На лбу саднило, но сердце не болело! Исчезли иголки, спрятался ежик, и сердце стучало как обычно. Вернее, его не было слышно.

— Какой кошмар! — сказала Дина.

— Не то слово! — подхватил Максим. — Тысячу раз извините! Вам нужно что-то холодненькое приложить, — суетился он, вытащил ключи зажигания и протянул Дине.

«Какой кошмар! — думала она. — Чтобы избавиться от сердечной боли, мне нужно было получить по башке. Надо поискать в Интернете объявления для мазохистов. Что-нибудь вроде “За пять сеансов порки излечиваем от несчастной любви”».

— Максим, успокойтесь! Я верю, что не в ваших привычках оглушать дам подобным способом.

— Точно не в моих! Клянусь! Я вас приложил из лучших побуждений.

— Вы не могли бы дать мне денег в долг? Простите, что обращаюсь, вы и так много для меня сделали…

— Даже слишком, — хмыкнул Максим.

— Я выскочила из дома без сумочки, без телефона, без денег, только проездной на метро был в кармане. Завтра я долг отдам. И отвезите меня, пожалуйста, в какую-нибудь гостиницу.

— Чтобы поселиться в гостинице, требуется паспорт.

— Правда? — расстроилась Дина. — Но ведь есть гостиницы, где формальности не соблюдают.

— Наверное, есть, я их адресов не знаю, а вам определенно там не место.

— Дома свиданий? — догадалась Дина и брезгливо сморщилась.

Она держала брелок на лбу, на шишке, а ключи свешивались Дине на нос. Дина выглядела потешно — настолько, насколько может потешно выглядеть женщина, которая держится изо всех сил и которой только что нанесли легкие телесные повреждения. Максим порылся в ящичке под широким подлокотником между сиденьями, достал маленький фонарик в металлическом корпусе, протянул его Дине:

— Меняем компресс.

Дина отдала ему ключи, приложила фонарик ко лбу и пошутила:

— Фонарь на фонаре.

Максим завел машину и тронулся с места. Он все еще злился на себя, не мог понять, как угораздило его выказать себя кретином. Он очень испугался за Дину. Окажись на ее месте любой другой человек с признаками умирания, Максим тоже бы струхнул. Но не до потери разума — только идиот мог забыть про панель и ударить женщину.

Несчастная Дина была самой собой — в горе женщины забывают что-то из себя изображать, нести образ. Дина-сама-собой была очень обаятельной, несмотря на полукоматозное состояние. Кроме того, она не ныла и не плакала, чего Максим очень опасался и за что проникся уважением к Дине.

«Подведем итоги. Во-первых, когда я сытый, я очень добрый, но кретин, — мысленно перечислял Максим. — Вывод: не ходи на важные переговоры сытым. Во-вторых, Дина по-настоящему обаятельная женщина, и я ее уважаю. Вывод: я уважаю женщину, потому что она обаятельная». Максим крякнул, чтобы подавить смешок, и подумал, что молчание затянулось, как бы Дина опять не отключилась.

— Как вы? — спросил он.

— Хорошо.

— Давайте вести светскую беседу, — предложил он. — Что вы предпочитаете: истории, анекдоты, загадки?

— Мне все равно, пусть будут загадки.

— Отлично. Загадывайте.

— Я?

— Конечно, вы. Я веду машину, а вы меня светски развлекаете загадками.

— Хорошо.

За последний час Дина раз десять сказала «хорошо». В подчинении чужой воле она по-прежнему чувствовала спасение.

— Что нужно делать, когда вы видите зеленого человечка? — спросила Дина.

— Его надо схватить, связать, если станет брыкаться. И срочно вбрасывать информацию в социальные сети: я поймал инопланетянина на углу Садовой и проспекта Мира. Правильно?

— Когда вы видите зеленого человечка, нужно переходить улицу.

— Один ноль, — признал поражение Максим. — Дальше.

— Может ли страус назвать себя птицей?

— Запросто. Если твои предки летали, то ты птица, хотя никогда не увидишь неба.

— Страус не может назвать себя птицей, потому что он не умеет разговаривать.

— Дина, откуда у вас такие дьявольские загадки?

— Мы с сыном их любим.

— Последняя попытка?

— Хорошо. Что легко поднять с земли, а кинуть далеко трудно?

— Пятитысячную купюру. Поднять легко — понятно. А кинуть далеко — извините!

— Интересный ответ. Пожалуй, его можно засчитать.

— А правильный какой?

— Пушинка.

— Мы на месте, — сказал Максим, въезжая во двор.

— Где на месте? — вгляделась в темноту за окном Дина.

— У моего дома.

— Максим, это неудобно, спасибо, конечно, но я…

— А вы перестаньте жеманничать. Ехать вам некуда и не к кому. Не оставлять же мне вас на вокзале в самом деле. Вот если бы я подбил вам глаз, тогда другое дело, а с маленькой шишкой на лбу вам ничего на вокзале не светит.

Максим говорил и парковал машину, оглянувшись назад, подавал задним ходом, стараясь вписаться между другим автомобилем и деревом. Из-за того, что был занят сложным маневром, речь его звучала нейтрально, без нажима. Так говорят, когда хотят донести обыденную информацию, а не уговаривают, убеждают.

— Кроме того, — продолжал Максим, — не рассчитывайте, что я вам уступлю свою кровать. Вы будете спать на диване, он не раскладывается, сломался.

Про диван Максим соврал, но надеялся, что подтекст Дине понятен: приставать к ней Максим не собирается, ее женской чести ничто не угрожает.

Дина подтекст расшифровала и в очередной раз согласилась:

— Хорошо.

Нерассуждающая покорность чужой воле — свидетельство рабской натуры. Когда на нас обрушивается горе, мы все становимся его рабами.

Максим жил в старом панельном доме постройки семидесятых годов прошлого века. Но в квартире был сделан современный ремонт. Прихожую от гостиной, объединенной с кухней, отгораживал книжный стеллаж. Внутри квартиры всего одна дверь — в спальню. Зона кухни располагалась в нише, обеденный стол отсутствовал. Это была квартира холостяка, успешного небедного одинокого мужчины, который принципиально не планировал обзаводиться семьей, да и ночующих гостей не жаловал. Поэтому дверь в спальню была стеклянной, а в ванную и в туалет можно было попасть только из спальни. Зато холостяк любил поваляться на диване перед телевизором. Громадный диван-царь занимал центральное место в комнате и наводил мысли о неге, уютном горизонтальном положении тела — словом, диван манил, обещал и гарантировал. Кресел по бокам дивана, которые обычны в меблировке гостиной, у Максима не было. На низком столике перед диваном валялись журналы и газеты, стояли чашки с присохшими остатками кофе. Поперек спинки дивана висело несколько галстуков и пара несвежих сорочек. На диване клубился мягкий плед, подтверждая мысль о том, что хозяин любит здесь расслабиться.

Максим показал Дине, где находятся удобства. Удобства были совмещенными — большая душевая кабина, раковина, утопленная в стильную тумбу, зеркало с полочками, унитаз, рядом с которым стояла газетница, набитая журналами. Дина мыла руки, смотрела на себя в зеркало. Лицо осталось прежним, а жизнь перевернулась.

Дина не часто сталкивалась по работе с Максимом. В прошлом году начальница болела, Дина ее замещала, несколько недель пришлось тесно общаться с Максимом. Он произвел на Дину впечатление крепкого профессионала, делового современного менеджера, но человека не теплого, сухого и отчасти сноба. Полная противоположность руководителю компании Игорю Леонидовичу, в сердечности и мягкости которого не было слабости и благодушия. Они, Игорь и Максим, составляли отличный руководящий тандем.

По наблюдениям Дины, все мужчины, абсолютно все, смотрят на молоденьких женщин-коллег по работе двояко, будто меняют контактные линзы. Первые линзы — деловые, появляются в обстановке обсуждения производственных проблем, принятия решений. Взгляд не расслабленный, а сосредоточенный, и половая как и прочая принадлежность собеседника в такой ситуации значения не имеет. Женщина, мужчина, негр, эскимос, марсианин — не важно, главное принятие верного решения. Но рабочий день не на сто процентов состоит из важных деловых моментов, и бессознательно, хотят того или нет, мужчины в расслабленном состоянии цепляют другие линзы — с радужной хитринкой. И взгляд становится неформальным, комплиментарно ласковым. Именно так большинство мужчин смотрели на Дину. Но не Максим. У него второй набор линз был с дефектом. Не только на Дину, но и на остальных женщин он взирал как пресыщенный набоб, который признает, что без мадамочек никуда не деться, но зависимость от них чисто физиологическая, и вообще они, женщины, стоят ниже на лестнице эволюционного развития. Странным образом его почти-презрение действовало провокационно возбуждающе на сослуживиц, он был желанным объектом для интрижки, хотя никто не мог похвастаться победой над этим задавакой. Дина считала противоестественным, что здоровый крепкий мужчина, умный и внешне привлекательный, не женат, не воспитывает детей. Противоестественность говорит о душевной ущербности.

Но сейчас рассуждать о недостатках Максима, который спас ее, вытащил из-под гробовой доски, было по меньшей мере неблагодарно.

Пока она отсутствовала, Максим навел порядок — сгреб все с дивана и со столика, бросил за гардины. Вернувшаяся Дина обнаружила на столике бутылку коньяка, рюмки, сыр на дощечке с ножом. Максим чистил апельсины и раскладывал дольки на тарелке.

— Другой закуски нет, — извинился он.

— Опять пить? — испугалась Дина.

— Не опять, а снова. Вам положено пить с горя, а у меня вообще ни в одном глазу. Присаживайтесь.

Дина села в угол. Диван оправдал ожидания — принял тело нежно и мягко. Дине хотелось забраться на него с ногами, устроиться поудобнее, но Дина постеснялась принять непринужденную позу.

— Выпьем за здоровье добрых людей! — пододвинул ей рюмку Максим и жестом показал: поднимайте, чокайтесь со мной.

— Хорошо, — подчинилась Дина, чокнулась и пригубила коньяк.

Максим выпил одним махом, взял кусочек сыра, протянул Дине, но не отдал:

— Добрые люди обидятся. До дна! Вот правильно, молодец! Закусывайте. Отличный коньяк, верно? — Он снова наполнил рюмки.

— Вы меня спаиваете? — спросила Дина.

— Спаиваю, — подтвердил Максим. — Но без корыстных целей и для вашей же пользы. Тост номер два: «Чтоб они сдохли!»

— Кто?

— Плохие люди. До дна! А то некоторые не допивают, и плохих людей развелось — хоть соли их.

— Хорошо.

Дина выпила и получила дольку апельсина.

— Я не могу пить в таком ритме, — жалобно проговорила она.

— Пробовали?

— Нет.

— Если не пробовали, то и не зарекайтесь. — Максим говорил задумчиво, точно мысленно решал какую-то задачу.

Он действительно решал.

Максим никогда и никому не рассказывал о причинах своего развода с женой. Слишком уж отвратительны и унизительны были эти причин. Кроме того, не в его правилах было распространяться о собственной личной жизни, да и чужая его мало интересовала. Но Дина, стойкий оловянный солдатик, заслуживала того, чтобы понять: не одна она хлебнула из горькой чаши. Дина, конечно, это и так знала — общетеоретически.

— У меня была жена, — начал Максим почему-то запевным тоном, как былину принялся рассказывать. Поймал себя на этом и усмехнулся. — У попа была собака, он ее убил. Я жену не убивал, хотя чертовски хотелось. Она любила отдыхать в Тунисе, дважды в год туда ездила. А я любил жену и был верен ей, как большевик Ленину-Сталину. Решил сделать сюрприз — приехал в Тунис без предупреждения. Сюрприз удался. Она ездила туда… как бы культурно выразиться? За сексуальными утехами. У них служба поставлена: русские бабы и горячие тунисские альфонсы.

Признание далось Максиму нелегко, он точно выдавил из себя слова, а потом встряхнулся, отгоняя воспоминания:

— Вот такие пироги с котятами, их ешь, они мяукают. Добро пожаловать в клуб, Дина!

Максим наполнил рюмки, и они выпили, Дина, потрясенная, не капризничала. И Максим уже не казался ей снобом, пресыщенным набобом. Человек, переживший болезненную драму. Выходя из стен этого дома, он надевает защитную маску.

— А дети? — спросила она. — У вас есть дети?

— Дочь Ксения девяти лет. Я хотел ее забрать. Но бившая (он так и сказал с издевкой — «бившая», а не «бывшая») притащила Ксюху в суд. Девочка должна быть с мамой и тра-та-та в этом духе. Я не мог сказать: «Девочку не должна воспитывать мать-шлюха!» Я ничего не мог сказать. Но, к счастью, все устроилось. Дина! Рано или поздно все устраивается. Ксюха бо́льшую часть времени проводит у моей мамы, я приезжаю к ним. Бившая твердо усвоила: если при дочери начнут мелькать в доме мужики, то денег она не получит ни копейки. Выпьем?

— Хорошо, только…

— Разрешается не до дна, что я, зверь, что ли? Теперь ваша очередь исповедоваться. Вам ведь хочется выплеснуть?

— Наверное. Только у меня язык не поворачивается…

— Для неповорачивающихся языков есть наводящие вопросы. Как вы познакомились со своим мужем?

— Я с ним не знакомилась, он был всегда, с пеленок. Наши родители дружили, и сейчас его родители дружат с моей мамой, папа умер три года назад. Наши отцы дипломаты, вместе работали сначала в Париже, потом в Брюсселе. Все выходные вместе, все отпуска вместе. Я так часто слышала, как Сережа опекал меня в детстве, что кажется, будто помню сама. Пятилетним он возил колясочку со мной, новорожденной, в семь лет заявлял, что я самая красивая девочка на свете, и так далее. Он никогда не называл меня Диной, только Диночкой, и не стыдился перед другими мальчишками за свое сюсюканье. Сергей был мне как брат, но я никогда не была ему как сестра. Я была его девочкой, потом девушкой. Он встречал меня из школы, записался в секцию тяжелой атлетики, потому что занятия в ней совпадали с моими в секции художественной гимнастики, он пиликал на скрипке, потому что я училась играть на фортепиано, он терпеть не мог рисование, но ходил в художественную школу, потому что мне захотелось брать уроки живописи.

Рассказывая, Дина забралась с ногами на диван, согнув их в коленках. Максим укрыл ее пледом и сам устроился в другом углу, положив ноги на журнальный столик.

— В институте, — продолжала Дина, — появились молодые люди, которые проявляли ко мне интерес, да и я к ним. Начались жуткие обиды, Сергей буквально клокотал, лез в драку, устраивал мне сцены, обвинял в предательстве. Его гнев и ярость я могла бы вынести, ведь в юности острые реакции близких людей не больно-то нас трогают. Подумаешь, мама ругается. Подумаешь, Сергей беснуется. Но я не могла вынести его отчаяния, потерянности, щенячьего взгляда — его страданий. Когда страдают наши родные, мы готовы на любые жертвы. Сергей был очень родной, и я к нему вернулась, забыв про флирт на стороне. Сергей очень хороший, — почему-то убеждала Дина Максима. — Умный, сильный, надежный, верный… — Дина смешалась и горько рассмеялась: — Очень верный, как выяснилось. Давай выпьем?

— Давай, — согласился Максим. — За то, что перешли на «ты» без брудершафтов и поцелуев.

«Я бы не отказался», — добавил он мысленно.

— Хорошо, — привычно согласилась Дина. — А пьянствовать не так уж и противно. Почему я раньше редко заглядывала в рюмку?

— У тебя еще все впереди. Продолжай рассказывать.

— Тебе правда не надоело?

— Весь внимание.

Максим не любил чужих исповедей — этот повторяющийся жанр, одни и те же сюжеты, только с разными героями. Если случалось попасть под поток чужих личных откровений, он изображал внимание, но думал о своем. Спроси его потом, про что говорили Петя или Таня, он не смог бы ответить. Но Дину он слушал внимательно: ему нравился звук ее голоса, нравилось, что она не плачется, не проклинает судьбу, не казнит бессовестного супруга, а пытается разобраться в своей жизни, глядя на нее как бы со стороны.

— Я люблю своего мужа, то есть любила, вернее — я его полюбила по-настоящему после свадьбы. Что-то стало расти во мне — что-то хорошее, приятное, чувственное. И вообще мне нравилось замужем, я домашняя женщина. Мне нравилось подбирать мебель в квартиру, и шторы, и светильники, и сантехнику в ванную, и продумывать декорирование стен — мне нравится вить гнездо. А уж когда родился Сережа-маленький, я была на седьмом небе, а Сережа-большой на двадцать седьмом. Однако в глубине души… Спьяну легко тащить секреты из глубины души, — усмехнулась Дина. — Подсознательно я, наверное, всегда считала, что, уступив Сергею, я его облагодетельствовала. Я большой подарок для него. Когда с подарком обращаются нежно и бережно — это нормально и естественно. Поэтому, когда случилось… когда случилось то, что случилось сегодня, во мне, вероятно, не просто гордость обманутой женщины пострадала, а еще и оскорбленное возмущение благодетеля. Знаешь ведь, как это бывает, вроде бы человек и не ведет счет своим добрым поступкам, а потом, если облагодетельствованный повел себя нехорошо, человек возмущается: я ему столько сделал, а он мне…

— Навалил дерьма в шляпу. Пардон! — спохватился Максим. Он неожиданно забыл, что имеет дело не с приятелем, а с дамой.

— Грубо, но точно.

Максим плеснул в рюмки, и Дина без приглашения выпила. Коньяк проваливался в бездонную бочку, казалось, уже не хмелил, но действовал как обезболивающее. Страдающий человек не может оторваться от анальгетика.

— Я не психоаналитик, — пожал плечами Максим, — это они копаются в мотивах, реакциях. С моей точки зрения, важны факты. Была измена — факт. А плохо тебе, потому что мужа любишь или потому что подарком небес себя считаешь, значения не имеет. Какая разница: подстрелили тебя или зарезали, ведь все равно погибаешь.

— Да, погибаю.

— Я имел в виду — фигурально погибаешь.

— У меня такое чувство, как будто застыла перед пропастью. То есть уже качнулась, падаю. Какая-то секунда, доля секунды, когда ты еще на земле и уже летишь вниз. Секунда длиною во многие часы. В этот момент человек переживает дикий ужас. Миллион мыслей, воспоминаний — и ни одной мысли, пустота, только ужас. У тебя так же было?

— Наверное, не помню. Я был раздавлен и страшно взбешен. Так вот одновременно — раздавлен и взбешен. И еще, конечно, дико оскорблен по-мужски, даже перепуган. Что ты за мужик, если твоя жена ездит к продажным альфонсам? Дальнейшая жизнь показала, что по этой части у меня все в порядке. Я постарался вычеркнуть из памяти, забыть свое супружество. Не было его, и точка.

— Скажи мне, Максим… Если не хочешь, не отвечай…

— Если не захочу, не отвечу. Что?

— В популярной литературе весьма известна теория гиперсексуальности мужчин. Мол, они ничего не могут с собой поделать, когда видят смазливое личико, стройные ножки, кругленькие попки. Происходит выброс гомонов, и мужчина собой не владеет. Он не виноват, это зов природы, не порицайте его, заложника инстинктов.

«Какой вариант ответа, — задумался Максим, — ей подойдет?»

— Ты мне лучше не отвечай, только не ври, — попросила Дина.

— Мы с тобой уже столько приняли на грудь, что находимся в состоянии «ты меня уважаешь», и врать в этом состоянии западло. У нормального мужика с инстинктами все в порядке, и личики-ножки-попки, конечно, вызывают, то есть возбуждают. Но ведь кроме гормонов есть еще белое и серое вещество в мозгах, есть, бывают, — поправился Максим, — высокие чувства, порядочность, наконец… Что-то я не то несу, не могу подобрать слов.

«Я переспал со столькими замужними бабами, доказывая себе свой мачизм, — подумал Максим, — что по большому счету не имею права иметь право высказываться на данную тему. Чего имею — не имею? Кажется, я захмелел».

— Понимаю тебя, — кивнула Дина.

Что она поняла, было неясно. Максим попробовал не то что забросить удочку, а показать наличие снастей.

— Вот ты, Дина, очень симпатичная девушка. Ты мне нравишься, всегда нравилась. Обстановка располагает, — он внимательно смотрел на Дину: клюнет? Не клюнула. — Но я не собираюсь к тебе приставать, потому что я тебя…

— Уважаешь? — подсказала Дина.

— Точно. Минутку! Тогда получается, что всех остальных я не уважал?

— Выходит, чтобы не изменять жене, надо ее уважать, а женщину, с которой вступают во внебрачную связь, не уважают?

— Да, то есть нет. Пошел какой-то пьяный треп.

— А я еще не рассказала про Настю.

— Кто у нас Настя? — спросил Максим и разлил остатки коньяка.

Дина отпила, посмотрела на рюмку:

— Странно, идет точно вода. Настя — моя лучшая подруга, которую я застала с моим мужем, его застала, их застала… У меня стало плохо с русским языком.

— Нормально, говори.

— Родители не одобряли нашу дружбу, но я Настю обожала. Мы с ней сошлись в последних классах школы, когда наша семья вернулась из командировки. Сергей всегда ревновал меня к Насте и упрекал за то, что я себя ставлю как бы ниже Насти. Ее мнение решающее, куда Настя покажет, туда я и бегу, что Настя скажет, то я и делаю. Но мне это было приятно. Понимаешь, я такая блеклая, аморфная, простая, вялая. Не спорь! — остановила Дина жестом Максима. — А Настя — бурная, яркая, из нее фонтаном бьет жизненная сила, эмоции. Кроме того, мы относимся к разным социальным уровням. Мои родители — состоятельные люди, высококультурные и образованные, Настина мама — продавщица, а папа — слесарь в ЖЭКе. Возможно, во мне всегда сидело интеллигентское неудобство и заискивание перед человеком, которому выпал скудный жизненный шанс. О, прости, Максим, ты не любишь психоаналитических копаний. Но как бы то ни было, я всегда завидовала Насте и подчинялась ей. Сергею подчинялась, Насте подчинялась… Девушка с комплексом прислуги. Понимаешь, у меня было пять, десять джинсов, а Настя покупала поддельные китайские и так их расхваливала, кружилась в них, что мои фирменные джинсы казались тряпками. Я всегда радовалась, когда мои вещи перетекали к Насте. Но у нас разные размеры, Настя крупнее. Я специально покупала одежду, в которой утопала, чтобы она досталась Насте. Добренькой получаюсь, правда? Неправда! Мне самой это нравилось. Сергей говорил, что Настя меня использует. Но мне нравилось, что она меня использует! Моя жизнь катила как по рельсам: счастливое детство, институт, удачное замужество. А у Насти — ухабы, перепады, страсти. Я жила ее страстями. Она дважды выходила замуж по бешеной любви и разводилась с кошмарными скандалами. Меня устроили на работу в теплое местечко, где я благополучно продвигалась по карьерной лестнице.

— Дина, ты прекрасный работник.

— Спасибо! Настя сменила десять мест, если не больше. Ей страшно не везет на производственные коллективы. То попадаются сквалыжные бабы-сослуживицы, то тупые начальники. Настя хочет как лучше, но ее выдавливают на улицу. И все это, ее производственные конфликты, мы переживали вместе. Она не помнит, как звали ее руководителя в закупочной фирме, а я помню, потому что остро сострадала подруге. Честно говоря… Я тебе сказала, что по образованию Настя логопед, но она не совсем дипломированный логопед. Моя свекровь устроила Настю на какие-то скоротечные курсы, но это занятие не подошло Насте. Ей не хватало терпения возиться ни с шепелявыми детишками, ни с несчастными людьми, потерявшими связную речь после инсультов.

— Хорошенького работника ты мне хотела подсунуть! — насмешливо возмутился Максим.

— Я ркувову… О, господи! Руквово… Я ру-ко-во-ство-во-во-ся-ва-ла…

У Дины стал язык заплетаться враз, точно выключили рубильник. Только что был правильный слог, а теперь она не может выговорить ни слова.

— Кофе? — предложил Максим.

— Угу! — кивнула Дина с извиняющейся улыбкой. — Я немнжк слишк… Ой! — икнула она.

Максим варил кофе и думал, что Дина всегда выглядела как тепличная женщина. Прежде он никогда не задумывался, как она выглядит, женщины-нет по большому счету его не интересовали. В Дине не просто чувствовалась порода, а порода, отшлифованная хорошим воспитанием и образованием, прекрасными условиями жизни. Если взять двух девушек — одну дворянку голубых кровей, а другую крестьянку — нарядить одинаково, и хотя они рта не будут открывать, вы безошибочно поймете — кто аристократка, воспитанная гувернантками и привыкшая спать на перинах, а кто — от земли, от соломы. Десятки маленьких сигналов: мимика, манера держаться, взгляд, исполненный спокойного достоинства или настороженно затравленный, цвет кожи, наконец, — все это непросто подделать и трудно натренировать.

Когда Максим вернулся с чашкой кофе, Дина спала, свернувшись калачиком в углу дивана.

Утром голова у Дины не болела, но была не своей, туманной. Проснулась Дина от наждачной сухости во рту и в глотке. Первое, что увидела, было оранжевое и с буквами. Поморгав, Дина определила: оранжевое — это стакан с апельсиновым соком, буквы — на записке, прислоненной к стакану. «Кота зовут Майкл», — прочитала Дина. Она жадно пила сок и недоумевала: что такое «кота»? Дина оглянулась по сторонам, тихо застонала, вспомнив вчерашние события. «Кота» — это кот, у Максима есть кот. Был ли вчера кот? Дина не помнила. Она вообще смутно все помнила. Сергей и Настя — ежик в сердце зашевелился, но не кололся сильно. Хотелось еще пить и в туалет. Когда у человека жажда и настоятельный позыв сходить по-маленькому, душевные терзания отступают. Дина зашлепала босиком в кухонный закуток, нашла чайник с еще теплой водой, припала к носику. Так в кино пьют алкоголики. Наплевать. Максим Буданов — откуда он взялся? Откуда-то взялся. Они, кажется, ужинали в ресторане, а потом приехали к нему домой. Это его квартира — точно! Была какая-то мысль… Вот: квартира принципиально закоренелого холостяка. Туалет Дина нашла легко, значит, уже тут бывала.

Сидя на унитазе, рассматривая пальцы на ногах, она отметила: удачный лак для ногтей. Стоп! Именно эти слова она несколько дней назад сказала педикюрше. Но почему она видит свои пальцы? Потому что ноги голые, чулки отсутствуют. А также юбка, блузка, жакет. На ней чужая, явно мужская белая майка. Бюстгальтер и трусики на месте.

Дину пошатывало, то ли она еще не протрезвела, то ли это и есть знаменитое состояние похмелья.

«Мне изменил муж, — рассуждала Дина. — И я провела ночь в квартире другого мужчины. У нас что-то было? Не помню. Я бы обязательно помнила, если бы было! Что же я, совсем была… Кажется, совсем. А, и черт с ним, то есть со мной! Хотя обидно — предаться греху и не помнить».

Она забралась под душ и долго стояла под струями воды, одной рукой держась за стойку душа, чтобы не свалиться, а другой меняя температуру воды с кипятка на ледяную.

«Исходя из меблировки квартиры, Максим не мог меня, отключившуюся, просто раздеть и укрыть. Я спала на простынях, на подушке с наволочкой, на разложенном диване. Но откуда-то я знаю, что диван не должен раскладываться, он сломан. Меня нужно было поднять, куда-то отнести, а отнести можно было только на кровать в спальне, стульев и кресел здесь нет, постелить мне постель, переодеть и вернуть на место. Такие сложные маневры. А какая мне разница? — прислушалась к себе Дина и сама себе ответила: — Никакой разницы. Волнует это меня? Нисколько. Подумаешь, мужик таскал меня пьяную по квартире».

Дина провела рукой по голове, на лбу у линии роста волос нащупала болезненную шишку. И все вспомнила: ресторан, загадки в машине, ее страх отправиться домой, к Сергею; паркуя машину у своего дома, Максим сказал, что диван сломан, потом они пили коньяк, Максим рассказал про свой развод, она тоже откровенничала. Хорошо посидели. И алкогольная амнезия отменяется. Точнее, она распространяется на период от последних капель коньяка до утреннего пробуждения.

«Было или не было? Если было — это хорошо или плохо? А если не было? Хорошо или плохо? Значения не имеет, все равно ничего не помню».

Дина вымыла голову «шампунем для мужчин на каждый день», нашла в шкафчике чистые полотенца, закрутила тюрбан на голове, другое полотенце обернула вокруг тела. Намазала лицо гелем после бритья. Женской парфюмерии у Максима не было, фен тоже не нашла.

Уже лучше. После пробуждения голова кружилась со скоростью десять оборотов в секунду, а теперь только два оборота. Снова хотелось пить. И надо поесть. Горячего и острого, как прописал классик и доктор по образованию Булгаков. И еще кота покормить.

— Кис-кис! — звала Дина. — Майкл, котик, пойдем кушать!

Она сварила кофе и пожарила яичницу. Странным образом не смущалась тому, что хозяйничает в чужом доме. Дину гораздо больше волновало, что кот Майкл не показывался. Дина ходила по квартире с тарелкой и вилкой в руках, ела на ходу и звала кота. Потом она ходила с чашкой кофе и снова кликала Майкла. Кот не хотел выходить. Покончив с завтраком и уже разволновавшись не на шутку, Дина легла на пол в спальне и принялась шарить под кроватью. В темноте было не разглядеть, спрятался ли кот в дальнем углу, куда не доставала рука, но никаких звуков Дина не слышала и блеска кошачьих глаз не видела.

Она поднялась и присела на корточки:

— Майкл, кис-кис, выходи, пожалуйста! Тетя не кусается, тетя добрая. Я понимаю, у тебя стресс: пришла незнакомая женщина, пьянствовала тут, ночевала, завтракала. Но Майкл! Я тебе клянусь, что не останусь тут жить. Во всяком случае, на следующую ночь точно не останусь. Майкл, выходи, кис-кис.

Ответом ей было молчание. Взгляд уткнулся в маленький циферблат на телефонном аппарате. Одиннадцать двадцать. Надо позвонить маме. Сергей, разыскивая сбежавшую жену, мог испугать маму.

Дина сняла трубку, набрала номер маминого сотового:

— Мамочка, привет! Как ваши дела?

— Отлично. Что у тебя с голосом?

— Немножко осипла, ерунда.

— У вас все в порядке? Уже дважды звонил Сергей, говорит, что не может с тобой связаться.

— Я не на работе. Отпросилась. Я в косметическом салоне, телефон разрядился. Включи, пожалуйста, громкую связь, хочу поговорить с сынулей. Здравствуй, солнышко!

— Привет, мама! Я уже собрал из «Лего» полицейский участок!

— Молодец! Ты у меня настоящий инженер-конструктор. Давай ты сконструируешь для себя и для меня пропеллеры с моторчиками, как у Карлсона? Мы их повесим на спину и будем летать под потолком. Или вообще куда-нибудь улетим далеко.

— Давай! — обрадовался. — А папа тоже полетит?

— Не уверена. Кто-то должен оставаться на земле. Но знаешь, чего нельзя делать, когда летаешь над людьми?

— Чего?

— Нельзя бросать мусор, нельзя плеваться и нельзя писать с потолка.

Сережа-маленький ахнул и весело засмеялся.

— Дина! — возмутилась мама. — Что ты такое говоришь!

— Пардон! Просто я никак не могу найти кота.

— Что найти?

— Кота… такая шляпка модная.

— А мне пойдет?

— Посмотрим. Все! Бегу на массаж. Целую вас, мои родные! — Дина положила трубку. — Массаж мозгов — это то, что мне сейчас очень бы не мешало. Майкл! Имей совесть! Кис-кис-кис!

С утра у Максима были переговоры. В финансовый отдел он заглянул после десяти.

— Дина не звонила? Нет? Она просила передать, что ее сегодня не будет.

Ответом почему-то было недоброе молчание трех женщин. Они смотрели на него с нескрываемым осуждением: «Вот ты какой, оказывается!» Максим вышел за дверь и пожал плечами, ему было недосуг разбираться с настроением сотрудниц, его волновал предстоящий тендер на поставку томографов. Максим прошел в кабинет главы фирмы Игоря, мимоходом отметив, что секретарша в приемной тоже повела себя странно: поздоровалась холодно, сквозь зубы.

Со своим руководителем Максим был в полуприятельских отношениях. Они не дружили семьями, не оказывали друг другу личных услуг, но как-то само собой подразумевалось, что в случае необходимости один другому всегда придет на помощь. Игорь был на семь лет старше Максима, наедине они были на «ты», при подчиненных — на «вы». В интеллигентном и мягком Игоре с первого взгляда нельзя было заподозрить хорошего руководителя с железной управляющей рукой. Игорь излучал добро и человеколюбие, какая уж тут железная рука. Тем не менее он был не просто хорошим организатором, а прекрасным: селекционно отбирая сотрудников, создал слаженный работоспособный коллектив, в котором его обожали без лести и чинопочитания. Подвести Игоря, не выполнить его приказ, который всегда отдавался в форме просьбы, было как расписаться в подлости, сделанной хорошему человеку. Это был высший пилотаж управленца, и Максим считал своей жизненной удачей работать под началом умного и деликатного Игоря.

Они закончили обсуждать подготовку к тендеру, Игорь замялся, принялся перекладывать бумаги на столе:

— И еще такое дело, Макс… Ты, конечно, человек свободный, но нехорошо, когда в офисе все болтают про твои амурные дела. Сплетни и все такое. Дина-то замужем…

Максим постарался скрыть удивление: как могли узнать, что Дина у него ночевала? Не натыканы же у него в квартире камеры наблюдения.

— Можно поконкретней? — попросил он. — Что ты имеешь в виду?

— Нет, ну когда у вас было шито-крыто, никто не догадывался, хотя служебные романы — это…

— Недопустимо. С чего ты взял, что у нас роман?

Игорь пальцами выкручивал уши, точно они у него саднили, он зримо страдал от необходимости вести этот разговор.

— Весь офис знает, что она сегодня делает от тебя аборт, — на одном дыхании выпалил Игорь.

— Что-о-о? — Максим нервно захохотал.

— Неправда? — с надеждой спросил Игорь.

— Бред! Чумовой бред!

Максим принципиально не заводил интрижек на работе. Удовольствие не стоило того, чтобы попасть в зависимость от подчиненной. Как одинокий мужчина он вызывал интерес у незамужних женщин и у многих замужних тоже. Но женщины ведь не имеют обыкновения брать избранника приступом — не бросаются на шею, не зажимают тебя в углу. А многообещающие взгляды, кокетство, заигрывание никому не портили жизни. Достаточно было изобразить: «Спасибо, польщен! Ты тоже прекрасна, но — увы!» Почему «увы», каждая додумывала самостоятельно. Фантазии женщинам не занимать, особенно если нужно объяснить, что мешает возможному роману.

В другой ситуации Максим посмеялся бы над сплетнями и только. То, чего не было, не могло пугать, настораживать или портить настроение. Но ведь есть Дина, которую он приволок к себе домой, которую теперь заподозрили черт знает в чем. Еще один удар в добавление к измене мужа — это слишком.

«Почему меня волнует Дина? — спрашивал себя Максим. И отвечал: — Почему-то волнует».

— Кто принес тебе этот бредовый слух? — спросил Максим.

— Лена, секретарша.

— Вызови ее.

Строго говоря, расспрашивать и распекать Лену должен был начальник, но Максиму было не до субординаций, и он устроил Лене допрос с пристрастием. Лене рассказала Маша из финансового отдела. Маше — Оля из бухгалтерии, Оле — менеджер Вероника. Все они по очереди побывали в кабинете Игоря и получили от Максима нагоняй. Он старался не упоминать имени Дины, как бы подчеркивая, что она ему безразлична, а нажимал на то, что пострадало его доброе имя, его оскорбили, унизили, смешали с грязью. Игорь помалкивал, предоставив Максиму роль плохого следователя. Оправдываясь, сотрудницы апеллировали к Игорю, смотрели на него жалобно, но Максим не давал Игорю открыть рта, и начальник довольствовался сочувственными взглядами. В последнем действии спектакля на сцене появились зачинщики — охранник и администратор Катерина. Пунцовая Катерина тыкала в охранника: это он сказал. Трясущийся охранник мямлил про то, что вчера поздно вечером Дина и Максим уходили вдвоем, и она была очень расстроена, а он ее как бы утешал.

— Это все? — гаркнул Максим. — Из этого ты сделал вывод об аборте?

— Так ведь это… оно самое… — полуобморочно бормотал охранник.

Максим жалости не ведал, но ему надоело распекать несчастных любительниц сплетен. Поэтому Максим отвел душу на охраннике, охарактеризовав его мыслительные способности и человеческие качества не последними бранными, но предпоследними культурными словами.

— Не знаю, что ты будешь делать с этим козлом, — Максим повернулся к Игорю. — Завтра он увидит тебя с дочерьми и пустит слух, что ты содержишь гарем малолеток.

Максим вышел, громко хлопнув дверью. Он редко терял спокойствие, никогда не кричал на подчиненных, да это и не принято было в их фирме. Сейчас его гнев был большей частью напускной, театральный. Но сотрудники испугались нешуточно. Максим шел по коридору, а они, как тараканы, шмыгали в кабинеты, чтобы не попасться ему на глаза.

Сдерживая улыбку, Максим вошел в свой кабинет и набрал номер домашнего телефона.

Дина, в полотенце и с тюрбаном на голове, сидела на полу у кровати и на все лады уговаривала кота показаться. Зазвонил телефон, после семи гудков включился автоответчик.

— Девушка, возьмите трубку! — раздался голос Максима.

Он опасался называть Дину по имени. Не ровен час кто-нибудь подслушивает под дверью.

— Алло! — ответила Дина.

— Как самочувствие?

— Хорошо, то есть ужасно! Максим, я не могу найти Майкла!

— Майкла?

— Твоего кота. А вдруг он умер от стресса?

— Воняет?

— Чем?

— Дохлым котом.

— Нет… пока.

— Значит, еще жив. Спрятался куда-нибудь. Он у меня стеснительный аутист и отлично прячется в укромных местечках. Ты поищи его, пожалуйста, а я приеду через пару часов.

Дина быстро переоделась и принялась обыскивать квартиру метр за метром.

По дороге домой Максим заехал в ресторан и купил еды. Он позвонил в дверь, чтобы предупредить Дину о своем приходе, а потом открыл ключом. Дина встречала его в прихожей. Обычно тщательно причесанная, сейчас она выглядела, мягко говоря, лохматой. Такое впечатление, что вымыла голову, а причесаться и макияж нанести забыла. Но все равно мила, ей к лицу взволнованность.

Дина суетилась вокруг Максима, вынимавшего из пакетов судочки с едой и расставлявшего их на журнальном столике, и оправдывалась:

— Обыскала каждый закуток! Теперь я все о тебе знаю: что у тебя домработница маленького роста…

— Как ты определила?

— В ящичке, где хранятся моющие средства, лежат ее миниатюрные тапочки и резиновые перчатки самого маленького размера. Я знаю, какой фирмы белье, сорочки, ботинки ты предпочитаешь, что полотенца и постельное белье тебе безбожно портят в прачечной, что запасные ключи от машины ты прячешь за книжками…

— Ты их нашла? Вот спасибо! Приборы принеси, пожалуйста!

— Хорошо!

Дина направилась в кухонный отсек, достала из ящичка ложки, вилки и ножи, продолжая перечислять результаты обыска. Максим был странно равнодушен к ее стенаниям.

— Салат овощной, суп куриная лапша и котлеты по-киевски с пюре, — показал он на судочки-лоточки. — Нормально?

— Максим! Ты слышишь меня? Твоего кота нигде нет.

— Нет, — кивнул Максим, — и никогда не было.

— Как? — опешила Дина.

— Ты ведь умная женщина, и с дедукцией у тебя все в порядке — в смысле габаритов моей домработницы. Но неужели тебе не пришло в голову, что, кроме наличия самого кота, должны быть признаки его присутствия: мисочки для еды, корм, лоток для туалета? Ведь ничего этого нет.

— Нет, — механически повторила Дина. — Но зачем ты мне про него написал и потом заставил искать?

— Не заставил, а предложил, — уточнил Максим. — Чтобы занять тебя, отвлечь. В противном случае ты бы сидела тут и горевала о своей несчастной судьбе, а так — делом была занята. Опять-таки ключи мне нашла. Элементарный психологический трюк. Из меня получился неплохой утешитель горюющих женщин, верно? Не дать ли мне объявление: «Уникальная услуга! Если вам изменил муж, обращайтесь!»

— Не забудь указать, что твоя услуга предполагает ощутимый удар по голове.

— Каждый метод требует шлифовки. Извини! Шишка почти незаметна. Дина, еда остывает! Приступай!

Когда они покончили с обедом и пили кофе, Максим в лицах рассказал о случившемся в офисе. Дина не испугалась сплетен. Как и Максима, ее не волновали домыслы на пустом месте. Только на пустом ли? Отдельной строкой Максим выделил реакцию Игоря, который выступил добрым следователем, сочувственно взиравшим на корчи подследственных.

— Игорь Леонидович удивительный человек, — признала Дина, и Максим вдруг почувствовал ощутимый укол ревности.

— Безусловный лидер, отличный организатор, — продолжала Дина, — хорошо замаскированный пассионарий. Максим, ты меня ночью раздел, — без паузы перешла Дина к волнующему ее вопросу.

— Да, раздел. Ну и что? У меня мама в прошлом году ногу сломала, я ее купал. И дочку раздевал-переодевал не один год. Навыки имеются. Терпеть не могу, когда люди спят в одежде. Тем более, если люди — женщины. Если бы ты спала в одежде, то можно было бы подумать, что ты вдрабадан пьяная.

— Такое могло прийти в голову только слепому, глухому и с детства умственно отсталому. Раздел и… и все?

— А что еще надо было? — хитро улыбнулся Максим. — Надо было? — повторил он.

— Не надо. Спасибо! За все спасибо! Честно говоря, я от тебя не ожидала… то есть не подумай, что раньше я к тебе относилась, то есть относилась по-другому… — запуталась Дина.

— Да ладно! — махнул рукой Максим. — Я сам от себя не ожидал. Что случилось, то случилось. Самое страшное уже позади.

— А самое трудное впереди?

— Точно!

Максим посмотрел на часы и спросил:

— Какие у тебя планы?

— Поеду домой.

— Я тебя отвезу.

— Нет, благодарю, лучше на такси. Вызови, пожалуйста!

— Конечно. Дина, — замялся Максим, — я бы на твоем месте…

— Да? — подбодрила его Дина, ожидая услышать совет, как вести себя с мужем.

— На твоем месте я бы немного причесался.

Проводив Дину до двери, вернувшись в комнату, Максим недоуменно огляделся. Его жилище, которое он любил за максимальную приватность, его берлога, в которую, кроме мамы и дочери, он никого не допускал, с уходом Дины изменилась — погрустнела, если возможно применить это слово по отношению к квартире. Точно вынесли хрустальную люстру, и стало темнее, пропали радужные огоньки, или украли иконы, и пропала божья благодать.

«Ну да! — мысленно одернул себя Максим. — Люстра! Иконы! Придет же такое в голову».

Он вернулся за столик, достал портативный компьютер, вошел в Интернет и стал смотреть значение слова «пассионарий», которое упомянула Дина, а он не знал точного значения. Вроде «пациента» — от латинского «больной, страдающий, терпящий»? И это об Игоре? Все оказалось с точностью до наоборот. Человек, обладающий большой внутренней энергией, темпераментный, активный, лидер. «Значит, Игорь — замаскированный пассионарий, — ревниво думал Максим. — Такие нравятся Дине? А если без маскировки, то не подходят?»

Дина ехала в такси и никак не могла выработать план поведения, настроиться на разговор с Сергеем. Она совершенно точно знала, чего не хочет: видеть мужа и Настю. Но если подругу можно просто и решительно вычеркнуть из своей жизни, то с мужем и отцом ребенка так не получится. Кризис, трагичный для любой семьи, и тем более для такой идеально благополучной, как ее, — а у Дины мысли витают непонятно где. Там, где им витать сейчас не положено.

Несколько лет назад она сломала руку. Было чудовищно больно. Наложили гипс, и боль, уже не столь кошмарная, а вполне переносимая, держалась несколько дней. С душевными травмами, выходит, так же?

Вчера она умирала. Зависла в последней точке между жизнью и смертью. Накрывало гробовой доской, в сердце поселился ежик, который каждую секунду грозил раздуться и превратить Дину в кровавое месиво. Сейчас гроба нет, а ежик скукожился до размеров булавочной головки.

«Папа однажды сказал, — вспомнила Дина, — что если заходишь в интеллектуальный тупик, то нужно отойти в сторону, посмотреть на проблему издалека и с другой точки, под иным углом. Какая у меня другая точка? Теперь я свободная женщина. Преимущества неясны, но они определенно есть. И я могу думать не о том, о чем надо, а о том, о чем хочется. Впереди меня ждут шекспировские драмы и древнегреческие трагедии — тихий ужас. У меня, возможно, последние спокойные минуты».

Дина удовлетворенно поерзала на сиденье, улыбнулась и принялась обдумывать сюрприз, который преподнесет Максиму Буданову.

Звонок в дверь. Максим открывает. На пороге стоит курьер с корзинкой. В корзинке симпатичный маленький котенок с бантиком на шее и записка: «Меня зовут Майкл».

РАЗГОВОР НАЧИСТОТУ

Откровенные исповеди и задушевные беседы в поезде любят те, кому редко приходится ездить. Для меня лучшие попутчики — непьющие глухонемые.

Лучших попутчиков в поезде «Москва — Новгород» мне не досталось, но и те, что были, вполне устроили. Трое мужчин: смахивающий одновременно на бандита и милиционера парень в кожаной куртке, холеный новорусский клерк и прибалтийский артист, фамилии которого не вспомнить, фашистов в советских фильмах играл. Наше общение ограничилось двумя фразами. Поздоровались при посадке, попрощались, выходя из поезда. Во время бодрствования читали. «Фашист» — детектив, чиновник — бумаги в папках, милиционер-уголовник — «желтую» газетенку с пышнотелой оголенной девицей на первой полосе.

Я купила в вокзальном киоске два любовных романа и с удовольствием углубилась в первый. Успела перехватить снисходительные взгляды попутчиков: что с глупой женщины возьмешь? Я и не претендую на звание умной. До гроссмейстера международного класса не дотянула, с докторской диссертацией копаюсь уже пять лет. Будь я умной, не прозябала бы на кафедре дискретной математики с нищенской зарплатой доцента, а компьютерные программы для коммерческих банков писала.

Не важно, что с ними справится любой третьекурсник с нашего факультета. Зато не пришлось бы носиться по стране и в шахматных клубах играть с любителями за деньги. А женские романы для меня — как легкий сквознячок в заваленной рухлядью квартире, то бишь в моей голове.

Я погрузилась в перипетии отношений беременной героини, которая не хотела выходить замуж за любимого мужчину и отца будущего ребенка, так как не была уверена в искренности его чувств. Она подозревала, что уговоры пожениться продиктованы благородством, а не страстной любовью к ней, героине.

Фантастика. В реальной жизни ничего подобного не бывает. По собственному опыту и поведению подруг знаю: в сознании беременной женщины непомерно разрастается участок, отвечающий за самосохранение. Древние инстинкты настойчиво напоминают, что скоро ты станешь беспомощной и слабой. Срочно требуется самец для оборудования логова, охоты на мамонта, кормления тебя и младенца.

Но критиканские мысли пришли, когда я захлопнула книгу. С сожалением — интрига была выстроена мастерски и держала в напряжении до последних страниц. Взялась за второе произведение о трудной судьбе секретарши, излечивающей шефа от ненависти к женскому полу, приобретенной вследствие несчастной юношеской любви. Мимоходом отметила легкое удивление чиновника скоростью моего чтения. Поглощаю строчки я реактивно. В молодости муж любил заключать пари: мне давали газету со статьей на полстраницы, которую я осваивала за пять секунд и пересказывала содержание. Бутылка шампанского не была проиграна ни разу.

* * *

В Новгороде я провела три сеанса игры на десяти досках. Для проигрыша выбрала старичка, который наверняка с трудом наскреб деньги для участия в игре. И легкомысленно зевнула коня на левом фланге местной шахматной звезде, едва свела до ничьей. С ребятишками из шахматного клуба играла бесплатно. Поддавков не люблю, поэтому они все честно проиграли. В качестве компенсации показала им несколько изящных этюдов.

Как всегда, меня спрашивали, почему не продолжила шахматную карьеру. Я привычно отшутилась, хотя ответ очень прост. Однажды в Швейцарии во время женских соревнований уснула за доской, потому что накануне выпила какое-то психотропное средство от волнения. Фотография, на которой я во время матча дрыхну без задних ног (вернее, безобразно их раздвинув), откинувшись на стуле с открытым ртом, обошла все газеты. Разбудить меня не смогли, унесли на носилках. С тех пор в соревнованиях я не участвовала. Ведь если бы я выигрывала, то обязательно вспоминали: это та, что уснула в Цюрихе, а если бы проигрывала, то замечали: хоть и не спала, но зевала.

* * *

На вокзале в Новгороде я купила новый дамский роман и, сев в поезд, принялась читать. С попутчиками мне снова повезло — теперь три женщины, и, кажется, неразговорчивые. В купе стояла тишина, на зловещий характер которой я поначалу не обратила внимания.

Я выросла в редакторской филологической семье. Моя бабушка, мама и отец переписывали и правили чужие рукописи, переводили с русского на русский. Они отдали столько сил моему культурному просвещению, что еще в детстве напрочь отбили любовь к серьезной литературе, а попытки определить меня на филологический факультет я пресекла угрозами сочетаться гражданским браком с вернувшимся из тюрьмы соседом. И все-таки семена литературной отравы закопали в меня глубоко.

«Ее муж был мужчиной высокого роста», — прочитала я первую строчку. Слово «мужчина» в этом предложении лишнее. В самом деле, ведь не женщиной он был. Я спотыкалась на корявых предложениях, а когда прочла: «В туннеле по стенам бежали провода, кабели и телефоны», решительно захлопнула книгу. Читать произведение, в котором телефоны бегают по стенам, я не могу.

Поезд тронулся несколько минут назад, пригородные пейзажи угадывались за темным окном по мелькавшим разноцветным огонькам.

Сидевшая напротив пожилая женщина напряженно смотрела на свое отражение в окне, исполосованное электрическими росчерками. Ее поза: строго поджатые губы, вздернутый подбородок, неестественно прямая спина — олицетворяла обиду и возмущение. Я мысленно чертыхнулась. Девять из десяти: ее гнев вскорости прорвется в виде неудержимого словопотока. По диагонали от меня, в углу купе, сидела забинтованная в черное — узкие черные джинсы, плотно облегающая черная водолазка — девушка с короткими, едва отросшими после бритья головы волосами. В одном ухе у нее болталась серьга размером с браслет, в другом блестели маленькие сережки, штук пять. Девушка подмигнула мне как старой знакомой и взглядом показала сначала на мою визави, потом на попутчицу, сидевшую рядом. Разглядывать соседку сбоку было неудобно, но я обратила внимание, что она, скрестив руки на груди и положив ногу на ногу, лихорадочно дергает ступней. Словом, пребывает в состоянии нервного возбуждения.

Я ничего не понимала. Женщины ехали не вместе: пожилая уже сидела в купе, когда я пришла, а две другие появились перед самым отправлением. Вошла проводница и стала собирать деньги за постель. Моя соседка долго ковырялась в кошельке, собирая мелочь.

— Видно, сантехник немного зарабатывает, — процедила загадочную фразу пожилая женщина.

Реакция на ее слова была мгновенной. Моя соседка выхватила из сумки пачку зеленых купюр, перехваченных резинкой, и потрясла ею в воздухе:

— А это видели?

Проводница, девушка в углу и я ошарашенно уставились на деньжищи.

Та, для которой демонстрировалось богатство, презрительно хмыкнула и снова отвернулась к окну.

— Ночью закройтесь на секретку, — посоветовала проводница и уже в дверях, тяжело вздохнув, добавила: — Живут же люди.

— Проходимцы, подлецы и растленные личности в нынешних условиях живут хорошо, — бросила пожилая дама, не отрывая взгляда от отражения на стекле.

— Время ленивых бездельников и болтунов прошло, — парировала моя соседка.

— Невыносимо! — Пожилая дама принялась вылезать из-за столика. — Мне противно одним воздухом с ней дышать. Я поменяю место. — И вылетела из купе.

— Видели, какие у этой кобры ногти? — спросила нас миллионерша и сама же ответила: — Как у крокодила.

Теперь я могла рассмотреть соседку. Моего возраста, то есть в диапазоне уже за тридцать, но еще не пятьдесят. Модная стрижка, дорогой костюм, изящная сумочка. Упакована, как говорит мой сын, по высшему разряду, но провинциальный дух остался.

— Матушка моего первого мужа, — пояснила она. — Мы пять лет назад разошлись. Угораздило встретиться. Меня Таней зовут.

— Настя, — представилась лысая девушка.

— Людмила Алексеевна, — сказала я.

— Знаете, как эту величают? — Таня кивнула в угол, где только что восседала бывшая свекровь. — Марэна Виленовна. Представляете? Маркс, Энгельс, Владимир Ильич Ленин — полный революционный набор. Лицемеры!

Дверь купе поехала в сторону, и показалась наша попутчица. Мы с Настей как по команде уставились на ее руки. Ногти действительно чересчур выпуклые, но сами руки аристократически холеные.

— К сожалению, не удалось ни с кем обменяться, — посетовала Марэна Виленовна, обращаясь ко мне.

— Влипла как жук в навоз, — пожаловалась Татьяна Насте.

— Не собираюсь вести какие-либо разговоры с развратной особой, — заверила меня Марэна Виленовна.

— О чем можно говорить с человеком, у которого маразм начался в детском саду? — спросила Татьяна Настю.

Дальнейшее напоминало странный театр, в котором одновременно играются две пьесы. В обеих предусмотрены безмолвные персонажи (мы с Настей), атакуемые бывшей свекровью и экс-невесткой. Реплики они отпускали по очереди, но без промежутков и пауз. Татьяна рассказывала Насте историю своей жизни, Марэна Виленовна бросала мне в лицо риторические вопросы и гневные умозаключения.

— Как называют женщину, которая тащит в постель сантехника, делающего ремонт в квартире? — взывала ко мне Марэна Виленовна.

— Мой муж по профессии инженер, — доверительно сообщала Насте Татьяна. — Прежде подрабатывал в ЖЭКе, а сейчас свою фирму по ремонту фасадов организовал. Он у меня трудяга и умница.

— Есть особы, оценивающие мужчин по размеру их кошелька и, извините, гениталий, — просветила меня Марэна Виленовна.

— Первый муж был тунеядец, каких свет не видывал, — делилась Татьяна с Настей. — Музыкант, на виолончели пиликал. Целыми днями на диване с книжечкой валялся.

— Примитивным натурам не дано понять высокое искусство, — ядовито усмехалась Марэна Виленовна.

— Мамаша его боготворила, — продолжала Таня, — что Юрик ни сделает, все правильно. В смысле, он ничего не делает — и это правильно.

— Музыкант должен беречь руки от грубой работы, а душу — от повседневной грязи, — непререкаемым тоном заявляла Марэна Виленовна.

— Грязь должна была я вывозить или чужой дядя, — вспоминала Таня. — Замок сломался — свекровь мне: «Найди мужика, чтобы починил», автомобиль помыть — «найди мужика», утюг отремонтировать — «найди мужика», гвоздь забить — «найди мужика». Ну я и нашла настоящего мужика.

По ходу пьес мы узнали о Таниной вульгарности и о половой немощи ее первого мужа, услышали обвинения в дурном вкусе и в ханжестве, познакомились с нелицеприятной оценкой родственников с обеих сторон. У меня создалось впечатление, что они не пять лет назад, а вчера прервали свою кухонную брань. Сколько керосина осталось в запасе! Как азартно плескали его в огонь словесной схватки!

Настя делала мне знаки — мол, давайте выйдем. Она дождалась окончания тирады Марэны Виленовны и, не дав Тане открыть рот, вскочила:

— Извините, я на минутку!

Я дернула из купе вслед за Настей. Девушка ждала меня в коридоре.

— Вы курите? — Она протянула мне пачку сигарет.

— Нет, — сказала я и взяла сигарету. — Только чужие.

— Как вы думаете, они драться будут? — широко зевнув, спросила Настя, когда мы задымили в тамбуре.

— Только этого не хватало. Так мечтала отдохнуть, выспаться!

— Я вас знаю, — вдруг заявила Настя. — Я на психфаке учусь. Вы у параллельного потока матанализ читаете. А у нас Спиридонов. Жуть!

Я понимающе кивнула. Действительно, я читаю лекции по математическому анализу на психологическом факультете. Мой коллега Спиридонов называет их лекциями для кухарок. В том, что высшую математику поймут и кухарки, я не вижу ничего зазорного. На лекциях Спиридонова студенты либо засыпают, либо мучаются комплексом неполноценности по причине своей тупости. Совершенно напрасно — Спиридонова и академик бы не понял.

— Вашими лекциями торгуют, — сказала Настя. — Распечатка стоит сотню, а дискета восемьдесят. Но это в сессию, конечно. В начале семестра и за двадцатку можно купить.

Я тяжело вздохнула и пожала плечами: эх, в мой карман бы денежки.

— Думала, вы сами промышляете. — Настя верно истолковала выражение корыстной зависти на моем лице. — Послушайте, давайте нейтрализуем этих склочниц? Чертовски хочется спать, трое суток в Новгороде гудели. Я не дипломированный психолог, но кое-что в людишках понимаю. Надо их переориентировать.

И она изложила план, который показался мне чудовищным. Во-первых, из-за вульгарности сценария. Во-вторых, мне предлагалось актерствовать, чего я делать совершенно не умею.

— Ничего, — успокоила девушка, — я вас заведу.

От моих обвинений в неэтичности задуманного Настя отмахнулась:

— Вам что, спать не хочется? Они же до утра будут друг другу кости полоскать.

* * *

Мы вернулись в купе по очереди, с интервалом в несколько минут.

Я забилась в угол у окна и стала теребить салфетку на столе. Зачем согласилась участвовать в нелепом розыгрыше? Переживая, я не вслушивалась в смысл обвинительных реплик, которыми продолжали обмениваться наши попутчицы. Но тут Марэна Виленовна особенно громко взвизгнула мне в лицо:

— Можно подумать, сия особа специально села в поезд с целью трепать мне нервы!

— Очень надо! — возмутилась Таня.

— Это я села специально в этот поезд, — заявила Настя.

Все, началось.

Наши попутчицы уставились на девушку и хором спросили:

— Зачем?!

— Я хочу попросить Людмилу Алексеевну, чтобы она отдала мне своего мужа.

Таня и Марэна Виленовна перевели на меня удивленные взгляды.

— Что значит отдать? — промямлила я, накручивая салфетку на палец и боясь поднять глаза. — Он не котенок и не щенок.

— Он удивительный! Он талантливый! Он потрясающий мужчина! — пылко воскликнула Настя.

— Допустим, — вяло согласилась я. — Но все равно…

— Отдайте его мне! Саша любит меня!

— Петя, — поправила я Настю и подняла голову. — Прекратите этот спектакль, я отказываюсь в нем участвовать.

Но Настю было не остановить. Она принялась выстреливать фразы с пулеметной скоростью:

— Конечно, Петя, я от волнения ошиблась. Мы держали наши отношения в тайне. Петя очень уважает вас, но любит он меня! Вы умная женщина, неужели не замечали, как он страдает? Ведь он перед вами то заискивает, потому что винит себя и старается угодить, то злится, грубит и молчит целыми днями, потому что в вашей семье ему жизнь постыла. Он задерживается по вечерам, а в выходные уходит из дому, чтобы встретиться со мной!

— Они новый проект запускают, — едва слышно выдавила я, с ужасом сознавая справедливость Настиных слов.

— Бросьте! — махнула рукой девушка. — Его проект запускается в моей койке. Мы любим друг друга, и мы должны быть вместе. Жизнь проходит, ваша, можно сказать, уже прошла. Ну то есть не совсем как бы прошла, но с Петушком — точно.

— Петушком? — глупо переспросила я. — Перестаньте молоть чепуху! Она все выдумала, — обратилась я к Тане и Марэне Виленовне.

Но они, похоже, не верили и зачарованно переводили глаза с меня на Настю, как некоторое время назад мы на них.

— Разве можно такое выдумать? — искренне возмутилась Настя. — Петя мне рассказывал, как обязан вам. Вы диссертацию ему помогли написать и сейчас идейки подбрасываете. И ребенок, конечно. Петя волнуется, что развод отразится на ребенке…

— Не трогайте моего сына! Кошмар, идиотизм! Кто вам сказал про диссертацию?

— Петушок. И про ваше увлечение шахматами. Он их, между прочим, тоже любит, а играть совсем перестал. Очень приятно каждый раз жене проигрывать! Про то, как вы скандально храпели на соревнованиях, я тоже знаю.

Последняя фраза меня доконала. Значит, все правда, не розыгрыш? И Петино поведение в последнее время очень уж неровное: то он душка, то вредный монстр. И вечерами он задерживается, и в шахматы, будь они неладны, прекратил играть. Итак, у него есть любовница! Вот эта малолетняя шмакодявка.

— Вы! Вы… — задохнулась я от возмущения.

— Она же лысая! — поддержала меня Марэна Виленовна. — Не расстраивайтесь.

— Таких надо за ноги и головой об стенку! — Таня тоже была на моей стороне.

— Ах, вы не понимаете, — заломила руки Настя и тряхнула серьгой-браслетом. — Я хотела поговорить как женщина с женщиной.

— Какая ты женщина? — взвилась Таня. — Глиста ты болотная, а не женщина! Сопля мелкоструйная!

— Девушка, вы разрушаете семью, — вступила Марэна Виленовна. — Мужчины в определенном возрасте иногда влюбляются в молоденьких, но это временное затмение. Вы не будете счастливы, поверьте моему опыту. Ведь Петушок, простите, Петр, не счел нужным афишировать ваши отношения?

Мою судьбу обсуждали без моего участия.

— Он боится ее. — Настя ткнула в меня пальцем. — А она что, женщина? Синий чулок! Строит из себя интеллектуалку. А какие книжки читает, видели?

У девочки-подростка оказались змеиные зубы. Но не признать правоту ее слов я не могла. В самом деле: выбирать наряды не умею, косметикой не пользуюсь, высоколитературным произведениям предпочитаю дамские романы.

Будет ли счастлив муж с такой мымрой? Нет! Он потянется за первой юбкой, соблазнительно покачивающейся на бедрах. Даже если эти бедра цыплячьего размера, а вместо юбки — старенькие джинсы.

Татьяна и Марэна Виленовна дружно, каждая на свой лад, песочили Настю. Я их не слушала. Срочно задействовала мыслительный логический аппарат, чтобы доказать или опровергнуть измену мужа. Анализировала его поступки, слова, реакции.

Что он недавно сказал о моей фигуре? «Ты такая аппетитненькая, как сдобное тесто». Убираем из оборота речи художественные излишества, в данном случае эпитет «аппетитненькая». Что остается? «Ты — как сдобное тесто». Хорош комплимент!

Нет, надо идти другим путем. Как говорят? «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Произведем дополнение в обеих частях равенства. «Скажи мне, как твой муж относится к твоим друзьям, и я скажу, как он относится к тебе». Петя называет мою подругу Ольгу дурой, а подругу Лену дурой во всех отношениях. Недавно, когда дура во всех отношения, тьфу ты, Лена позвонила мне в половине второго ночи, чтобы поделиться горем разрыва с любимым человеком, мой муж поступил безобразно.

Лена рассказывает обо всем очень подробно: «Вот он вошел, стал переобуваться в тапочки, я сразу почувствовала, что между нами нет той связи…» и так далее. От меня требовалось только периодически вставлять: «Ага… ага».

Невелико самопожертвование, тем более что я взяла курсовые работы студентов и параллельно с «ага, ага» проверяла их. Через час Петя выхватил у меня трубку и рявкнул в нее: «Лена, моя жена давно спит, а пленку на магнитофоне с «ага, ага» заело».

Хамская выходка! Лена со мной неделю не разговаривала. Правда, Петя, отправив меня спать, сам проверил оставшиеся курсовые. Но я и не говорю, что он законченный злодей, хорошие качества у него тоже есть.

Необходимо проанализировать его высказывания, сделанные в состоянии большого эмоционального напряжения. Пять дней назад он наорал на меня: «Людка! Если я вылью этот суп тебе на голову, запомнишь ты, наконец, что я люблю горячий, а не температуры остывшего трупа?!»

Рассмотрим его слова с точки зрения информационного посыла. Что здесь главное? Угроза: «Я тебе вылью суп на голову». Значит, я его так раздражаю, что ему хочется нанести мне физический вред.

Анализ семейной трагедии шел у меня неорганизованно, общей картины не получалось. Надо составить систему уравнений и посмотреть, сколько в них неизвестных.

К сожалению, возникала не система уравнений со многими неизвестными, а набор примитивных тождеств. Отказался есть яичницу, потому что я опять забыла положить в нее лук, равно: искал повод для ссоры. Накричал на сына из-за тройки по алгебре, равно: переносит неприязнь ко мне на ребенка. Сказал, что задержался у приятеля, пришел нетрезвый, равно: развлекался с лысой девушкой.

Пока я мысленно доказывала себе неверность своего же мужа, Марэна Виленовна и Таня призывали Настю не разрушать здоровую семью. В какой-то момент Марэну Виленовну прорвало на личные откровения, и она рассказала, как ее муж несколько десятилетий назад увлекся молоденькой девицей.

Повествование прерывали периодические восклицания Тани: «Да вы что? А он что? А вы что? Николай Михайлович? Никогда бы не поверила! А Юрик знал? Конечно, помню ту кикимору. Вот стерва! Марэна Виленовна, ну вам досталось!»

У самой Тани тоже было чем поделиться с бывшей свекровью:

— Мою двоюродную сестру Веру помните? Уехала она, значит, к матери в Таганрог. А муж ее на фирму перешел работать, деньжата появились. А там молоденькая секретарша. Шуры-муры, он вид делает, что состоятельный, хотя в долгах по маковку…

Настя выскользнула из купе. Наверное, пошла курить. И мне хотелось, но не стрелять же сигарету у любовницы мужа. Таня пересела на диванчик к Марэне Виленовне, и через минуту они ворковали как записные подружки.

Я отмела попытки сердобольных женщин утешать меня, постелила постель, легла носом к стенке. Через некоторое время угомонились и остальные. Вернувшаяся Настя смиренным голоском пропищала:

— Большое спасибо за участие! Я должна подумать над вашими советами, — и забралась на верхнюю полку.

Прошел час, другой. Стучали колеса, на остановках я слышала ровное дыхание трех спящих женщин и ворочалась с боку на бок. Выстраиваемая мной система тождеств разрослась до гигантских размеров, что свидетельствовало об ошибке в методе. Необходимо начать сначала, с поиска самого веского аргумента в Настиных речах. Такой аргумент был.

Я тихонько встала, подошла к Насте и стала трясти ее за плечо.

— Что? Что случилось? — спросила она, открыв глаза.

— Откуда ты знаешь, что я заснула на соревнованиях? — шепотом спросила я.

— Спиридонов рассказывал на семинаре, — тихо ответила Настя.

— Старый сплетник! — вырвалось у меня. — А то, что говорила о Пете?

— О каком Пете?

— О моем муже!

— Но мы же договорились! Здорово получилось, правда? Они прямо слились в экстазе. У меня был только один прокол с именем. И я не знала, есть ли у вас дети. Классно сработало! А как вы обманутую жену изображали! Станиславский прослезился бы. Вы мне лекции свои дадите?

Не отвечая, я вернулась на свою полку. Уснуть не смогла. Принялась высчитывать по формулам вероятность получить в следующей поездке идеальных попутчиков — непьющих глухонемых. Вероятность была ничтожно мала.

ОТЕЛЛО В ЮБКЕ

Лариса, учитель русского языка, поздней ночью на кухне проверяла диктанты. На столе высилась пирамида тетрадей учеников 6-х «А», «Б», «В» и «Г» классов. Днем на уроках Лариса восемь раз прочитала вслух один и тот же текст (дважды в каждом классе — в обычном темпе и медленно диктуя), теперь должна проверить сто двадцать вариантов написания этого текста. От такой работы можно либо чокнуться, либо получить положительный, как второе дыхание у спортсмена, сдвиг по фазе. Лариса блаженно «сдвинулась» после первых тридцати диктантов 6-го «Б». Теперь она не просто помнила наизусть отрывок из «Записок охотника» Тургенева — текст диктанта на сетчатке глаза отпечатался как эталонная матрица. Лариса открывала очередную тетрадку, не пробегала глазами строчки, накладывала эталон. Ошибки мгновенно вылезали, Лариса исправляла их, красной ручкой ставила оценку. Скорость работы многократно возросла. Диктант на «двойку» занимал десять секунд. На «хорошо» и «отлично» — пять секунд, включая открыть-закрыть тетрадь, отложить ее в сторону.

Руки Ларисы мелькали, как у работницы на конвейере: левая переворачивала страницы в тетрадях, правая орудовала красной ручкой. В данный момент главное, чтобы ее никто не отвлек, не сбил второе дыхание. Впрочем, мешать некому: муж и сын спят, после полуночи телефон молчит. Лариса уже чувствовала приближение счастливого мгновения собственного отхода к Морфею. У нее приятно теплели плечо, бок и бедро — части тела, которыми она прильнет к мирно сопящему мужу. Слегка щекоталось ухо — скоро Лариса прикоснется им к Лешиной груди и будет слушать ровный надежный стук его сердца.

Непроверенными оставались диктанты 6-го «Г», когда раздался звонок в дверь. Матрица-шаблон мгновенно рассыпалась. Лариса застонала от досады: кого нелегкая принесла?

Принесло подругу Иру.

— Я убила Васю! — сообщила она не здороваясь.

— Убила так убила, — спокойно ответила Лариса. — Не ори, моих разбудишь.

— Зарезала мужа! Ножом по горлу! Ой-ой-ой! — голосила Ира. — Меня теперь в тюрьму! Дети сироты! Васечка мой любимый, что же я наделала!

— Проходи на кухню! Чего к порогу приросла?

Ира брела по коридору и продолжала твердить:

— Убила, зарезала, что теперь будет…

— Тебе чаю, водки или валерьянки? — спросила Лариса.

— Яду! Дай мне яд! Хочу умереть!

— Значит, водки.

Спокойная реакция Ларисы объяснялась не душевной черствостью, а характером дорогой подружки Ирочки. Если бы существовал рентген, который просвечивает сознание человека, то на снимке Ирины были бы видны две резко отличающиеся зоны. Первая нормальная — все, что касается работы (Ирка парикмахер), воспитания детей (у нее сын и дочь), ведения хозяйства (почти образцового) и так далее. Вторая зона — полный шизофренический мрак, обозначающий ее патологическую ревность.

И по ночам Ирка уже прибегала. Объявляла, что с Васей разводится, и просила Ларису выступить на суде свидетельницей многочисленных измен мужа. Лариса решительно отказывалась: ничего криминального за Васей она не замечала. Да и вообще подозревала, что Васины грехопадения — плод больной Иркиной фантазии. «Я этот плод собственными глазами видела из окна! — утверждала Ира. — Вася домой через двор шел, к телефону-автомату свернул и кому-то позвонил. Ясно? Своей пассии! Из квартиры побоялся. Потом врал, что забыл начальнику важную информацию передать, а тот в командировку уезжал».

Лариса плеснула в рюмку водки, взяла в другую руку стакан с компотом, повернулась к сидящей на табурете Ирине и только тогда заметила, что с ней действительно неладно. Волосы всклокочены, одета в ночную рубашку, на ногах комнатные тапочки, размокшие от уличной грязи, — в таком виде она мчалась два квартала. Взгляд безумный, руки ходуном ходят, зубы дробь выбивают.

— Ирка! — испугалась Лариса. — Ты что? В самом деле Васю… того?

Ира кивнула и затряслась пуще прежнего.

Лариса машинально опрокинула в рот водку, предназначенную подруге, задохнулась, запила компотом и потребовала:

— Расскажи все с самого начала.

— Он при-пришел, и я сра-сразу, — заикалась Ира, — сразу почувствовала, что от него пахнет чужими ду-духами.

— И ты закатила истерику?

— Да.

— А дети?

— Они у ма-мамы.

— Долго ругались?

— Часа д-два.

— Васины аргументы? Только точные его слова, а не твоя версия.

— Он сказал, что заключил выгодный контракт, и теперь их фи-фирма на год работой обеспечена.

— Что дальше?

— Обозвал меня ду-дурой и ушел спать.

— Происхождение чужих запахов объяснил?

— Сказал, что на радостях в ко-конторе все тетки его обнимали и целовали.

Картина преступления, как выяснила Лариса, выглядела следующим образом. В ванной в грязном белье Ирка обнаружила Васину рубашку с отчетливыми следами губной помады на воротнике. И на Ирку нашло затмение. Она рванула на кухню, схватила нож, бросилась в спальню, где и полоснула мужа по шее.

— Может, ты его не по-полностью? И не до-до конца убила?

Лариса тоже стала дрожать и заикаться от страха. Обеих подружек точно в электророзетку воткнули.

— Я кро-кровь видела. Я убийца.

— Bo-водки хочешь?

— Нет, во-воды.

Ирина вдруг стала лихорадочно чесать уши, толкать в них пальцы, вытаскивать и рассматривать, поднося к носу.

— Ты че-чего? — спросила Лариса.

— Ви-видишь? Нет? А я чу-чувствую, из меня мозги и ум вы-вытекают.

Лариса бросилась в спальню. Вид спящего, рокочуще храпящего, полностью живого Леши показался ей прекрасным. Но умиляться времени не было. Она сорвала с мужа одеяло:

— Проснись! Ирка мужа убила!

— Очень хорошо, — пробормотал Леша. — Отмучился мужик. — И перевернулся на другой бок.

Лариса возмущенно полезла на кровать, стоя на четвереньках, закричала мужу в ухо:

— Она правда его убила! Леша! Проснись, бесчувственный чурбан! Там Вася в море крови плавает, у Ирки крыша едет, а ты дрыхнешь!

— Не ори! — Леша сел на кровати. — Который час?

— Половина первого. Ирка мужа зарезала! Ножом по горлу, вжик! — Лариса ребром ладони чирканула по шее. — И все!

— Откуда ты знаешь?

— Она у нас на кухне сидит. Разум от горя теряет!

— Невозможно потерять то, чего не имеешь, — буркнул Леша и стал одеваться.

Пришел на кухню, посмотрел на сидящих рядом Ирину и Ларису. Поют на два голоса, а эти на две челюсти дробь отбивали.

— Дрожите? — Леша зло погрозил пальцем. — Раньше надо было дрожать!

Он почему-то объединил их в одну преступную группу.

— Пошли! — скомандовал Леша, развернулся и двинул в прихожую.

Женщины с торопливой готовностью подхватились за ним.

— Куда идем? — спрашивала Лариса мужа в спину, когда они спускались по лестнице. — В милицию?

— Там видно будет, — отрезал Леша.

По темной улице он шагал первым, Лариса с Ириной трусили следом на почтительном расстоянии — метра в три. Никто не сообразил, что на улице зябко и слякотно, не мешало бы переобуться и накинуть пальто. К нервной лихорадке Ирины и Ларисы добавился озноб холода, и они дрожали так, будто электрическая сеть, к которой их подключили, питается от высоковольтной линии. Леша тоже подрагивал — от мороза, естественно, а не от предчувствия кошмаров, поджидающих в Иркином доме.

Дверь в квартиру оказалась незапертой. Дальше прихожей Лариса с подругой не смогли заставить себя пройти. Вцепились друг в друга и застыли у вешалки. Леша, бормоча под нос ругательства, на место преступления отправился один. Лариса Ирину подбадривала, говорила, мол, адвоката хорошего найдем, что подруга была в состоянии аффекта, а это смягчающее обстоятельство, детей поможем воспитывать, передачки в тюрьму будем слать. Ира не слушала. Напряженно, вывернув шею, ловила звуки из спальни.

— Идите сюда! — наконец позвал Леша. Подруги отреагировали с точностью до наоборот: стали пятиться спиной к входной двери.

— Кому я сказал! — Леша выглянул из спальни. — Идите сюда!

Ира и Лариса продолжили отступление. Врезались спинами в металлическую дверь и стали втираться в нее, словно хотели протиснуться сквозь броню на свободу.

— Трусите! — презрительно констатировал Леша. — Как дурью маяться, так вы первые. А как ответ держать, так сразу в кусты. Вперед шагом марш!

Подруги по-солдатски подчинились команде, отлипли от двери и сделали маленький шаг вперед. Они семенили, тесно прижавшись друг к другу, напоминая сиамских близнецов, сросшихся от плеча до бедра, дрожащих одной на двоих крупной дрожью.

Лариса, переступив порог спальни, зажмурила глаза и открыла, только услышав голос Леши:

— Ну, и где он?

Разобранная постель. Пустая! Васи нет, но на подушке следы крови.

«Сиамские близнецы» перестали дрожать, распались на две самостоятельные части, и у каждой появились вопросы.

— Если труп увезли в морг, то здесь должна быть милиция, — недоумевала Лариса. — Где следователи?

— Где мой Вася? — прошептала Ирина. Закатив глаза, она стала медленно валиться набок. Лариса и Леша успели подхватить ее, уложили на постель.

— Эй, душегубка! — Леша похлопал Ирину по щекам. — Кончай обмороки!

Ирина очнулась, заговорила слабым голосом, монотонно, без интонаций и пауз:

— Где мой Вася, где мой Вася, где мой Вася…

Она смотрела в потолок, а из ее глаз лились слезы. Ларисе показалось, что ручейки соленой влаги могут оставить на щеках ржавые полоски, какие вода из сорванных кранов оставляет на раковине, — настолько неиссякаемым и бесконечным выглядело горе Ирины. Даже Лешино суровое сердце дрогнуло.

— Дай ей чего-нибудь успокоительного, — велел он жене. Почесал затылок, глядя на безучастную Ирину, добавил: — Или возбуждающего.

Леша отправился звонить по телефону. Ирина продолжала твердить: «Где мой Вася…» Ларису тоже заклинило на одной фразе. Сегодня, то есть уже вчера, смотрела передачу про здоровье, и там врач раз десять повторил, что лечение любого заболевания должно быть комплексным.

«Комплексно, комплексно…» — бормотала Лариса, приготавливая адскую смесь. Из бара взяла коньяк, налила в стакан на три пальца. Достала коробку с пилюлями и микстурами. Для подслеповатой Иркиной свекрови на каждой бутылочке было крупными буквами черным фломастером написано назначение каждого лекарства. Задача Ларисы упростилась. Три пузырька обозначены как «против сердца». Из каждого Лариса накапала в коньяк по двадцать капель. Добавила десять капель из бутылочки «от печени», потому что все лекарства на печень действуют. Задумалась над «слабительным» и все-таки отставила в сторону. Растолкла в порошок четыре таблетки: «от нервов», «от сильных нервов», «для хорошей мозговой деятельности» и «чтобы голова не кружилась» — высыпала все в коньяк. Какое в данный момент давление у Ирины, Лариса не знала, поэтому для надежности содержимое двух капсул «против высокого» и «против низкого» давления включила. Уже шла к Ирине со стаканом, остановилась на полпути, вернулась и добавила в раствор «противоаллергическое».

Когда Ирина, принуждаемая Ларисой, выпила адскую смесь, то перестала плакать, твердить свое заклинание про Васю, вытаращила глаза и принялась икать. Причем с каждым иком глаза ее все больше выкатывались из орбит.

«Я ее отравила!» — испугалась Лариса. Бросилась к телефону, но его занимал Леша.

— С кем ты разговариваешь? — воскликнула Лариса.

— С больницей.

— Годится! — обрадовалась она и выхватила у мужа трубку. — Здравствуйте! Здесь женщине плохо, я ей дала комплексно: коньяк…

Лариса закончила перечислять, и на том конце провода сказали, что у нее, у Ларисы, не все дома, и велели срочно промыть желудок бедной женщине, которая аптеку проглотила.

Ирина и сама уже брела к ванной, шатаясь от стены к стене и сотрясаясь от икоты. Лариса поспешила на помощь.

Когда освобожденная от комплексного лечения, умытая и переодетая, поддерживаемая Ларисой Ирина вернулась в спальню и рухнула на кровать, появился Леша.

Он выдержал театральную паузу, ухмыльнулся и заявил:

— Есть две новости: плохая и хорошая. С какой начинать?

— С хорошей, — ответили хором подружки.

— Вася жив, находится в больнице, состояние средней тяжести. В данный момент в операционной. Горло ему зашивают. Артерии не задеты. На твое счастье, Отелла, ты только кожу ему поранила.

До плохой новости добрались не сразу, потому что несколько минут подруги выражали бурную радость. Лариса — громкими возгласами, Ирина — тихим счастливым верещанием.

— Рано веселитесь, — злорадно заметил Леша. — Дело подсудное. В милицию уже сообщили. На тебя, Ирочка, уголовное дело заведут. Попытка убийства как-никак.

— Согласна! — Ирка молитвенно сложила руки, словно суд уже вынес ей приговор. — Я на все согласна! Только бы он, мой голубчик, жив остался! — И разразилась рыданиями, теперь уже счастливыми.

Леша махнул рукой и ушел в другую комнату смотреть ночной телевизионный канал. Лариса утешала подругу. Никакой химии — только гладила по руке и произносила ласковые сочувственные слова. Очевидно, какая-то часть лекарственного коктейля все-таки задержалась в организме Ирины. Она довольно быстро от рыданий перешла к плачу, затем к всхлипыванию, потом к мирному сопению.

Леша и Лариса отправились домой. На всякий случай забрали с собой печальное напоминание о случившемся — подушку со следами крови.

Ударил морозец, асфальт на тротуаре схватился ледяной корочкой. Одеты они были легко, быстро трусили, постоянно поскальзывались, теряли равновесие, поддерживали друг друга.

— Слушай, — вдруг проклацал зубами Леша, — а почему ты меня никогда вот так, по-мавритански, понимаешь, не ревновала?

— А был повод? — ахнула Лариса, затормозила, и ноги ее разъехались на полушпагат.

— Повод не важен, — попенял Леша, возвращая жену в исходное положение, — важно чувство!

— Я тебе покажу чувство! — заорала Лариса. — Все вы! Резать вас не перерезать! — И ударила Лешу подушкой по голове.

Пока он мелко, как полотер, шаркал вперед-назад ногами, чтобы не упасть, Лариса гордо зашагала вперед. И чуть не свалилась. Потому что в спину ей врезалась подушка, пущенная со словами:

— Свет не карает заблуждений, но тайны требует от них.

— Тайны? — возмутилась Лариса, подняла подушку с земли и отправила точно в мужа. — Вот тебе за тайны!

— Это не я! — вопил Леша. — Это Пушкин сказал!

За Пушкина ему тоже досталось. Несколько раз они падали, поодиночке и вместе, подушка трижды улетала мимо цели, наволочка из белой превратилась в серую. Они не замечали, что в голос хохочут, весело кричат на сонной улице. Пока не распахнулось какое-то окно и старческий голос не прокричал:

— Черти! Чтоб вы все переженились!

Леша и Лариса не могли последовать совету, так как были женаты десять лет; и столько же времени не целовались в подъезде. А тут вдруг, не дойдя двух лестничных пролетов до своей квартиры, обнялись и, как в юности, не могли ни оторваться друг от друга, ни шагу сделать. Вот до чего стресс доводит!

Диктанты 6-го «Г» Лариса проверяла на следующий день в спешке — на перемене между уроками. Поставила подозрительно много хороших оценок.

Ирина, конечно, дни и ночи пропадала в больнице. Но не в палате — туда ей путь был заказан, а в коридоре на обозрении всего медперсонала, который быстро вошел в курс дела и постепенно проникся к жене-ревнивице соболезнованиями и принимал горячее участие в примирении супругов.

Вася, лежащий на койке с перебинтованной шеей, разговаривать с Иркой не желал. Вернее, он произносил только два слова, но с упорной настойчивостью:

— Пошла вон!

Ирка чего только не говорила, как только не каялась, а он знай шипел:

— Пошла вон!

Так она и сидела на стульчике, принесенном сердобольной сестричкой, у дверей палаты. Точно кающаяся грешница. Народ с любопытством ожидал развития событий, которые упрямый Вася не желал развивать. Только один раз, после визита к нему следователя, Вася отступил от ритуального «Пошла вон!» и процедил:

— Пусть Лариса придет.

К визиту Лариса готовилась, то есть мысленно репетировала речь. Мол, Вася, тебя понять можно, но и Ирку пожалей, она осознала, неделю уже сидит под дверью и плачет горючими слезами, у вас дети, квартира и дачный участок, прости ее, дурочку, вот и мой Леша мавританской страсти твоей жены завидует.

Но все слова застряли у Ларисы в глотке, когда она увидела несчастную жертву пылкой ревности с забинтованной шеей. Вместо того чтобы убеждать Васю простить жену, Лариса кусала губы, удерживая смех.

— Насмехаешься? Весело? — процедил Вася. — Давай, давай! Когда твою подружку в тюрьму поведут, животик надорвешь!

— Вася! Мы же не допустим? — Лариса мгновенно посерьезнела, принялась лебезить. — Вася! Что ты, Ирку не знаешь?

— Знаю, — вздохнул он горько. — Слушай меня внимательно. Следователь нормальный мужик. Я ему версию выдал: будто брился и нечаянно порезался. Представляешь, каким идиотом по милости твоей подружки выгляжу? В полночь бреюсь и полосую себя по горлу! Ладно, проехали. В общем, скажешь ей так: она ничего не знает, ничего не делала, за нож не хваталась, кровь увидела, испугалась и бросилась к тебе. Понятно?

— Версия шита белыми нитками.

— Ясен пень! Все же знают, как было дело! Все! Милиция, соседи, врачи, мои сослуживцы! Думаешь, Ирке хватило ума язык за зубами держать?

— Она очень раскаивается! — заверила Лариса.

Вася скривился:

— Эта дурочка ничего не может толком сделать! Даже зарезать! Что может быть смешнее недорезанного мужа? Не знаешь? То-то! Все потешаются! Только глянут на меня — рот до ушей, а то и в голос ржут. Думаешь, приятно?

— Вася, а ты ее быстренько извини! Вы сольетесь в безбрежной любви, народ обольется слезами умиления, а?

— Нет! — отрезал он. — Не прощу! Я ей не клоун и не попка в клетке! Сколько лет терпел! Ладно, думал, ревность — это у нее внутренний недостаток, вроде косоглазия. Нехорошо обижаться на человека за то, что у него глаза в разные стороны смотрят. Но после того, как она меня перед всем миром идиотом выставила? Не прощу!

Странное дело, но Вася действительно не столько был обижен попыткой убийства, сколько тем, что превратился в объект насмешек и косых взглядов.

— Вася, — не сдержала любопытства Лариса, — а ты безвинно пострадал или все-таки у тебя с кем-то было?

Вася залился краской, раздулся от возмущения так, что швы могли лопнуть, приподнялся и заорал:

— Пошла вон!

Лариса пулей вылетела из палаты. За дверью Ирина набросилась с вопросами. Но что могла сказать Лариса? Только провести подробный инструктаж, как обмануть милицию и следствие.

Через десять дней Васю выписали. Он вернулся домой, но продолжал бойкотировать жену. Ира перед мужем на цыпочках ходила, он на нее — ноль внимания. На вопросы не отвечал, в разговор не вступал, относился, как к мебели — стоит на пути, обойдет. Ира от раскаяния чахла и стремительно теряла клиенток, которые вместо стильных причесок получали теперь недоразумение на всю голову.

Как-то Ирина сидела у Ларисы и жаловалась на холодность мужа. Говорила, что сейчас любит Васю еще больше, что он, когда суровый, красивее артиста Ланового в молодости, но пусть уж лучше не такой прекрасный, зато добрый и разговаривает, а не молчит. На работе сплошные накладки — сегодня клиентка просила «каре на ножке», а Ира сделала без ножки, вчера химию передержала…

Взгляд Иры упал на раскрытую ученическую тетрадь. До прихода подруги Лариса проверяла самостоятельные работы по разбору существительных как частей речи.

— «Чучело, — прочитала Ирина, — женского рода, единственного числа, неодушевленное». Точно про меня! Женского рода и уже столько дней неодушевленная!

— Там ошибка, — возразила Лариса. — Чучело среднего рода.

— Видишь? — покорно кивнула Ирина. — До чего я дошла! До среднего рода.

— Так продолжаться не может! — Лариса решительно направилась в комнату, где муж читал газету.

— Леша! В конце концов, ты мужчина! — заявила Лариса.

— Зачем твоей дорогой подружке мужчина? — спросил Леша не отрываясь от газеты.

Он уже часа полтора фоном слышал женское «бу-бу-бу» с кухни. Дружат с детского сада, лет тридцать. И тридцать лет они разговаривают! Безостановочно!

— Ты как мужчина, — пояснила Лариса, — должен дать Ирине совет против Васи как, в свою очередь, тоже мужчины.

— Больше я ничего не должен? — возмутился Леша.

— Есть другой вариант, — задумчиво отозвалась Лариса, — ты разговариваешь с Васей, объясняешь ему, как он не прав, третируя жену!

— По-моему, Вася готов каждому, кто только вспомнит эту историю, двинуть в челюсть.

— Отлично! Значит, ты выбрал мужской совет?!

Леша ничего не выбирал, но, когда жена потянула его за руку на кухню, не сопротивлялся. Все равно не отстанут.

Он прислонился к косяку двери и едва сдержал ухмылку: две женщины смотрели на него с затаенной надеждой, как на оракула.

— Ирина! — торжественно объявил Леша. — Даю рекомендацию. Бесценную, хотя и бесплатную. Поклянись мужу, что больше никогда сцен не будешь устраивать.

— Тысячу раз клялась! — заверила Ирка.

— Э, нет! — покачал головой Леша. — Ты предметно поклянись. Например, скажи: «Вася, теперь если я случайно застану тебя в постели с другой женщиной, то пойду готовить вам кофе. Клянусь!»

Лариса с Ирой потеряли дар речи. Ирину поразило, какой жестокой может быть клятва. А Ларису потрясло выражение лица мужа, когда он произносил рекомендацию. Потаенная мечта — вот что читалось на его лице!

— Бессовестный! — прошипела Лариса.

— Большое спасибо, Леша! — поблагодарила Ирина.

Она все сделала, как советовал Леша, и от себя добавила:

— Вася, я даже кофе в постель вам могу принести! Клянусь!

Вася был настолько потрясен, что скала его молчания треснула.

— У тебя крыша поехала? — спросил он Иру. Она не растерялась и тут же ринулась расшатывать трещину, оговаривая уступки:

— Только не мог бы ты, Вася, когда девушек домой приводить будешь, предупреждать заранее, чтобы я детей к маме отправляла?

И ведь она не шутила! Она морально была готова к подвигу. Вася это прекрасно понял. Он схватился за голову руками:

— Дура! Какая же ты у меня дура!

«Простил!» — поняла Ира и бросилась Васе на шею.

Ревность ее с тех пор как ножом (тем самым?) отрезало. И если порой случались легкие приступы былого недуга, Вася ей пальцем грозил:

— А кофе в постель? Забыла?

ГОРОШИНА ТРОТИЛА

Ирина прямо с порога спросила меня:

— Света! Как ты могла?

— А ты сама? Не строй из себя! Не святая! Кто у меня парня увел?

Но Ирина, оказывается, ничего не помнила! Смотрела на меня, как на взбесившуюся собаку. Ну, вроде той, что вчера хвостом крутила и руки лизала, а сегодня пена изо рта и кусает всех подряд. Да, я показала ей клыки, потому что провалами памяти не страдаю и обид не забываю.

Ирка на два года меня младше. Мы с детства живем на одной лестничной площадке, двери — напротив. Но особо никогда не дружили. Ирка — рохля, квашня и плакса. Умывалась слезами над книжками. Вроде той, что про Бима — не то черное, не то белое ухо. А я на спорт — легкую атлетику — налегала. Она поступила в музыкальное училище, я — в медицинское.

С молоденьким ординатором Сергеем я познакомилась в больнице на практике. Он мне сразу понравился: веселый и, хотя внешне не богатырь, двужильный. В той больнице было, как на фронте: везут и везут на «скорой» народ с травмами. Из процедурной не выйти, в туалет не сбегать, чаю не попить. Сергей по восемь часов стоял у операционного стола и еще шутил, нас подбадривал.

Но рассчитывать на то, что после дежурства он станет ухаживать и заигрывать, конечно, не приходилось. Поэтому я сама его пригласила.

У Ирки был день рождения. Подарочек ей преподнесла! Они как увидели друг друга, так оторвать взглядов не могли, все другие гости точно испарились. А они точно намагниченные. И потом каждый день мне глаза мозолили: ходили за ручку, целовались в подъезде. Главное — все время смеялись или улыбались. Как ни увижу — веселятся. Чему, спрашивается? Поженились и продолжали улыбаться, будто блаженные.

Я тоже вскорости замуж вышла. Но неудачно. Года после свадьбы не прошло, а мы уже так ругались, что соседи по батареям стучали. Пять лет прожили, как кошка с собакой. Конкретно даже не скажу, что меня в муже не устраивало. Все не устраивало! Зарабатывал три копейки, а гонору — на миллион. И вагон претензий: ты — грубая, ты — резкая, ты — плохая мать и хозяйка. Еще на Ирку указывал: вот, мол, идеальная женщина. Я за словом в карман тоже не лезла. Да если бы у меня муж был ведущий хирург, а не пропойца-автослесарь, вы бы на меня посмотрели! Развели нас быстро, потому что на суде муж сказал: «Я не могу жить с этой коброй», а я в ответ его мешком дерьма назвала.

И тут у меня нарисовалась проблема. Сын Валерка оказался совершенно не детсадовским ребенком. В папу пошел в плане любви к истерикам. Отведу Валерку в садик, а он там сидит в углу целый день и ревет: «Хочу к маме! Где моя мама?» Три месяца ревел, пока воспитатели не сдались. Забирайте, говорят, это — не детсадовский мальчик. Родители мои, как назло, уехали в деревню. Видите ли, на пенсии хотели пожить по-человечески. А я на хорошую работу устроилась — медсестрой в психиатрической клинике. Платят по повышенной ставке, с надбавками, никаких операций и перевязок. Хотя свои тонкости имеются. Врач назначит психу одну таблетку, а ты даешь на ночь три штуки. И он спит, как убитый, и ты отдыхаешь.

У Ирки и Сергея в тому времени уже трое детей было. После первой девочки решили второго завести, а родилась двойня мальчиков. Ирка мечтать о консерватории забыла. Куда ей! C тремя-то детьми и больной свекровью, которая с кровати не вставала. Ирка сама предложила: приводи ко мне Валерика, где трое, там и четверо. Меня это, конечно, выручило. И Валерка любил Ирку, «моя Илочка» называл. Еще положительно, что Ирка с детьми занималась, читать учила и музыке. Когда только успевала?

Я ей деньги предлагала — отказалась. Потом я хотела Ирке ценные подарки сделать, опять не сложилось. Куплю вазу хрустальную, поставлю на свой стол — как прописанная она в моей квартире, а у Ирки дети носятся, разобьют. Или сапоги Ирке зимние были нужны. Я купила — отличные на натуральном меху, лучше моих собственных. Но куда Ирке ходить? А я все-таки работаю, не дома сижу. Таскать им коробки конфет да бутылки коньяка, которые родственники пациентов дарят, глупо. Этого добра у них должно быть навалом. Сергея больные на руках носили.

И вот однажды забираю я от соседей Валерку и вижу, что Ирка и Сергей хмурые, не улыбаются, глаза прячут. Отулыбались наконец! Поссорились, наверное. Не все коту масленица. Я Ирку в коридор позвала.

— Из-за чего, — спрашиваю, — поцапались?

— Не важно, — отвечает, — мелочи.

Не захотела со мной делиться, не удостоила. А у самой от этих «мелочей» глаза на мокром месте и носом все время шмыгает.

Потом я в глазок увидела, что Сергей курит на лестничной площадке. Довела его «идеальная женщина» — он раньше сигарет в рот не брал. Я открыла дверь и пригласила Сергея: заходи, вместе подымим.

На жену он мне не жаловался, но от водки не отказался. И как-то быстро напился, я его, хихикающего, в спальню чуть не на себе тащила. Какой мужик! Мой бывший супруг в пьяном виде был абсолютным слабаком, да и в трезвом не блистал. А этот — герой! Лыка не вяжет, но егорит будь здоров. Везет же дурочкам!

Утром я не слышала, как Сергей ушел. А через некоторое время заявилась Ирка: «Света, как ты могла?» Как, как… Легко! Подумаешь, принцесса на горошине! А я тебе — горошину тротила под матрас, чтобы знала, как остальным бабам приходится!

Словом, я Ирке выдала все, что думаю о ней и о ее благоверном, который язык за зубами держать не может. Потом, правда, поостыла и даже пожалела о случившемся. Куда теперь Валерку девать?

Сына к родителям в деревню отвезла — там свежий воздух и молоко парное, а мне личную жизнь надо устраивать. Что у соседей за стеной происходило, не знаю. Если и ругались, то тихо, не как мы с бывшим муженьком. Со мной они не здоровались. Ирка глаза прятала и норовила быстро проскользнуть мимо, когда мы сталкивались. А Сергей прямо смотрел и с таким презрением — ой, ой, ой! Сейчас испепелюсь под его взглядом! Чихала я на его презрение! Мужики все-таки — неблагодарные сволочи. Я его пригрела, можно сказать, утешила, а он нос воротит. Потом у него мама умерла, меня даже на поминки не позвали, хотя тьма народу была.

Мой бывший тоже фрукт! Алименты платил только с зарплаты, а с приработков — дулю! День и ночь халтурил, а сыну — ни копейки. Мне, говорит, новую семью и ребенка (дочка у него родилась) обеспечивать надо, а ты Валерку в деревню сбагрила. А вот это не его дело! Он меня матерью-одиночкой бросил! Я к адвокату ходила консультироваться, только деньги напрасно выбросила, по закону бывшего мужика не прищучить. Но не на ту напали! Сама сообразила. Пригрозила бывшему, что в налоговую на него донесу. Помогло, стал отстегивать, как миленький.

Прошло несколько месяцев. Я с интересным мужчиной познакомилась. Брат одной нашей пациентки. Состоятельный, деньги мне все время совал: присмотрите за моей сестричкой. А за ней смотреть без толку — психически больная на всю голову, но тихая, мухи не обидит. Игорь, так брата звали, очень ко мне проникся, в ресторан сводил, духи французские подарил. Все культурно: к дому на машине подвез, в квартиру не поднялся, руку на прощание поцеловал. Когда он в очередной раз пришел сестру навещать, я его к себе на ужин пригласила.

Стол накрыла, как Ирка делала, — со свечами, салфетками, цветами в низкой вазочке. Смотрю — радуюсь, только вот приборы выбиваются. Вилки и ножи — примитивные, из нержавейки с пластмассовыми ручками. А у Ирки есть приборы серебряные, старинные, еще от бабушки достались — впечатляют, если кому объяснить или на ценителя попадешь. И решила я об обидах забыть и попросить у соседей эти чертовы приборы. Всего-то: два ножа, две вилки, чайные ложечки и лопаточка для торта. Дверь мне Ирка открыла.

— Кто старое помянет, — говорю, — тому глаз вон. Хватит нам дуться. Выручи! Дай на время свои приборы. Очень важного гостя жду, судьба зависит!

— Судьба от приборов зависит? — не усмехается, а мямлит, на меня не смотрит, пол разглядывает. — Хорошо, подожди.

Ирка ушла в комнату, я на пороге стою, и тут выскакивает Сергей. Трясется от злости, только кулаками не машет.

— Что тебе надо? — шипит. — Что ты к нам лезешь? От тебя одна подлость! Не смей к нашей двери приближаться!

Напугал! Я бы ответила, но тут, как назло, Игорь из лифта вышел. С букетом цветов, улыбается. И вдруг здоровается:

— Сергей Николаевич! Здравствуйте! Вы здесь живете?

Оказалось, что сестру Игоря мой сосед оперировал когда-то по поводу аппендицита. Они разговаривают, а я стою дура-дурой, не знаю, как половчее Игоря увести. И тут он говорит:

— А сейчас моя сестренка в клинике лежит, под опекой Светланы, — кивает в мою сторону.

Сергей, не глядя на меня, цедит:

— В таком случае примите искренние соболезнования!

И дверь перед нашим носом закрыл.

Вечер, конечно, насмарку. Хотя Игорю я пыталась объяснить, почему у меня с соседями война. Немного приукрасила: мол, Сергей за мной ухлестывал, когда мы вместе работали, потом случайно с Иркой переспал, она забеременела, пришлось жениться, но меня забыть не может, домогается. Игорь вроде поверил, но все равно не задержался, быстро ушел. А затем и вовсе пропал — сестру выписали, и поминай как звали.

Несколько месяцев мы с соседями жили в состоянии холодной войны, а потом случилось несчастье. Возвращаюсь как-то утром с дежурства, на нашей площадке гарью пахнет, а из-под дверей Иркиной квартиры тоненький дымок тянется. Пожар! Я стала звонить им в дверь — никто не открывает. Сбегала за ключом от их квартиры: еще с тех времен, когда дружили, у меня остался. Дверь распахнула — полно едкого дыма, но огня не видно. Вдруг слышу — тихий детский плач. Я стала кричать, звать по именам детей. Девочка старшая откликнулась, в шкафу от страха спряталась. Я ее в охапку и к себе. Вернулась, одного из близнецов из-под кровати вытащила, тоже отнесла. А второго нет, хоть убей. Задыхаюсь, кашляю так, что легкие наизнанку выворачиваются, из глаз слезы ручьем, а его нигде нет, не откликается и в дыму ничего не видать. Прибежали другие соседи, нашли, где горит. Потом выяснилось: Ира в магазин ушла, пока дети спали. Проснулись и стали играть со спичками, уронили их на ковер, он стал тлеть и жутко дымить.

Второго близнеца я под кроватью нашла, еле вытащила. В угол забился, за ноги его тянула, он уж был без сознания. Выхожу, шатаясь, с малышом на руках, тут Ирина поднимается. Увидела нас и в обморок грохнулась. Вернее, к стенке прислонилась, сама белее этой стенки, и медленно на пол сползла. Я крикнула соседям, чтобы нашатырю ей дали или водой полили, а сама побежала близнеца откачивать. Потом пожарные приехали. Когда «скорая» прибыла, малыш у меня уже дышал, хотя был очень плох. «Скорая» увезла детей и Ирину в больницу.

Три дня состояние детей, особенно того, которого я последним вытащила, было тяжелым. Сергей и Ирина от них не отходили, ночевали в больнице. А на четвертый день Ирина пришла вечером ко мне. Выглядела — краше в гроб кладут.

— Я, — говорит, — Света, хочу перед тобой на колени стать. Ты спасла наших детей. Это больше, чем наши с Сергеем жизни, это самое дорогое и святое, что у нас есть. Если бы дети погибли, я бы наложила на себя руки. Ты всех нас спасла!

— Ладно тебе! — отвечаю. — Не такая уж я подлая гадина, чтобы спокойно чаек попивать, если дети в дыму задыхаются или добро ваше горит.

Мы еще поговорили, как все случилось, как сейчас малыши себя чувствуют. Я думала, Ира не вспомнит о том случае, когда я с ее мужем переспала. Замнем для ясности, будто ничего и не было. Но она все-таки заговорила:

— Света! Я должна признаться, что все это время ужасно тебя ненавидела. Отвратительное чувство! Прежде ничего подобного не испытывала, а тут просто справиться с собой не могла. Как вспомню о тебе или увижу случайно, горло от ненависти перехватывает. Прости меня! Я только сейчас, когда сидела ночами у постели детей, все поняла. Ты любишь Сергея? Все эти годы любила, страдала? Бедняжка! Как мне жаль и неловко! Я не могу найти слов утешения.

У меня тоже слов не было, рот разинула от изумления. Какое утешение? Какая любовь? Чушь собачья! Сергей — хороший мужик, но чтобы сохнуть по нему столько лет! Бред!

Конечно, у меня язык чесался правду ей сказать, и противно, когда на тебя смотрят как на придурочную. Но язык я прикусила: пусть думает, что хочет, худой мир лучше доброй ссоры. Тем более, что Ирка предложила снова моего Валерку к ним приводить. А родители письмами меня завалили — приезжай, забери, что ты за мать, если ребенка не воспитываешь.

Ирина ушла, а я потом еще долго места себе не находила. Ира, понятно, ошибается, почему я Сергея соблазнила. Но и я-то не знаю! Зачем и с большим удовольствием нагадила людям?

ЖАННА ЖАЛУЕТСЯ

Звучит как логопедическая скороговорка для ребенка, не выговаривающего шипящие звуки: «Жанна жалуется на жизнь». Однако ничего не поделаешь, мою подругу зовут Жанна, и она всегда любила плакаться.

Например, когда учились в школе, Жанна сокрушалась:

— Мне мама купила чудный джинсовый костюмчик, а папа не разрешает ходить в нем в школу, чтобы не выделяться и чтобы другие ребята не завидовали. Оля, разве мне завидовали бы?

Еще как! Родители Жанны могли себе позволить баловать единственную дочь, а большинство наших одноклассников были из семей весьма скромного достатка. Про свой восхитительный рюкзак Жанна говорила, что цвет его нахально яркий. Про новые сапожки — что каблук маловат; про изумительную курточку — что молнии на карманах без брелоков, про дивный браслетик — что из золота низкой пробы. И так до бесконечности. Жаннины сетования диктовались не стремлением сгладить разницу между нею, богатой, и нами, бедными. До подобных высот благородства девочка Жанна не поднималась. Все по поговорке: кому суп жидок, а кому жемчуг мелок. И еще вопрос, кто сильнее плачет: нищий над последней краюхой хлеба или миллионер над недостатком злата. Бесятся с жиру нисколько не слабее, чем с голода.

Тем не менее в детстве я Жанну очень любила, и дружили мы взахлеб. Наверное, потому, что признавали и принимали особость друг друга: Жанна — капризная баловница с задатками ленивой аристократки, Оля — всезнайка с веселым быстрым умом. Премьерство Жанны разбивалось о мою насмешливость, улеты моего воображения тонули в Жаннином практицизме, и мы были счастливы. Кстати, Жанна всегда признавала, что я красивее. А ведь для девочки признать чье-то превосходство во внешнем виде — настоящий подвиг.

— Ты очень красивая, — говорила Жанна, — а я потрясающе симпатичная.

Проникновенная девичья дружба с первого по последний класс — это подарок судьбы. От глупых сказок-страшилок до возбужденных разговоров «про это», от кукол до сворованной у мамы косметики, от возмущенного неприятия мальчишек-дураков до панического желания им нравиться. С близкой подружкой можно обсуждать то, о чем не заикнешься в разговоре с мамой или с бабушкой, с сестрой или с другой девчонкой. Я совершенно убеждена, что для психического становления здоровой женщины тесная дружба со сверстницей необходима почти так же, как наставления умной мамы.

После школы, поступив в разные институты, мы с Жанной хоть и не тесно, но дружили. Без ежедневных встреч или многочасовой болтовни по телефону, без нетерпения: «надо обязательно подруге рассказать!», без оголтелого сопереживания и взаимного интереса, но все-таки дружили. Мощные канаты, которые нас связывали, постепенно истончались, однако мы продолжали называться близкими подругами. Канаты превратились в веревки, в шпагаты, в тонкие нити, а потом от них остались лишь воспоминания. Когда Жанна вышла замуж. Инициатором тихого затухания дружбы была я, а дело заключалось в супруге Жанны.

Общим приятельницам в свойственной ей манере Жанна жаловалась:

— Никогда не подумала бы, что Оля может мне завидовать.

Ни о какой зависти речи не могло идти, но ведь я не пошла на свадьбу Жанны, а потом не пригласила на свою, под разными предлогами отказывалась от празднования дней рождения ее и мужа, от встречи Нового года или просто вечеринки в ресторане. С рождением дочери я поздравила Жанну по телефону. Когда у меня родился сын, она примчалась с мешком подарков и говорила, что скучает без меня, давай, мол, как раньше дружить. «Конечно», — ответила я вежливо и снова ушла в подполье. Жанна побилась, побилась о мою твердокаменность и отступила. Версию выдвинула: «Оля завидует». Есть чему — у Жанны супруг банкир. Окружил ее роскошью — почти вызывающей для нашего областного города. Моя глупая любимая подруга!

И вот нам по тридцать лет. Я в Жаннином загородном особняке. Три этажа, анфилады комнат, зимний сад, бассейн, тренажерный зал, кухня как в ресторане, спальни как в кино про особ королевских кровей. Жанна провела меня по дому, а сейчас мы пьем чай в малой гостиной. У них еще есть большая гостиная и детская гостиная, а так же комната отдыха с розовыми обоями и мутными акварелями на стенах.

— Кто от кого здесь отдыхает? — рассмеялась я во время экскурсии по дому.

— Это же помещение для релаксации! Мне специалист по фэн-шую оборудовал.

— Тогда конечно. Без фэн-шуя нам не шунь не вышунь.

— Олька, ты издеваешься?

Спросила точь-в-точь, как в юности. «Олька, ты издеваешься или у меня правда на лосинах картина Ван Гога?» Как я соскучилась без Жанны! Без ее наивного барства, по-своему целомудренного, которое многими воспринималось как чванство.

Мы пьем чай (из чашек тончайшего фарфора, разумеется), и Жанна жалуется на ленивых охранников, на садовника, который загубил уникальный рододендрон, на повариху, которая никак не освоит японскую кухню, на горничную, которая через раз вытирает пыль под кроватью, на гувернантку, плохо обучающую ребенка английскому языку.

— Тяжело тебе, бедной! — улыбаюсь я.

— Да! Столько проблем. — Жанна сначала не улавливает иронии, отвыкла от меня, потом хмурится. — Ты столько лет носа не казала, а теперь позвонила, приехала. Думаешь, я не знаю почему? Тебе много надо? У нас все деньги просят.

— Но не всем даете? Да, я с протянутой рукой. Но, Жанетта, не зависимо от исхода переговоров, я хочу сказать, что очень рада тебя видеть. Стилисты, как ни старались, не испортили твоей природной обворожительности. Из тебя развилась русская женщина для плаката «Вот она без горящих изб и коней на скаку».

— Правда? — радуется Жанна.

— Истинная правда! — честно говорю я.

Мне все время хочется улыбаться. Так чистосердечно, наверное, улыбается человек, приехавший в места своего детства, где он встретился с милыми людьми, оставшимися в памяти в идеальном образе.

— Ты тоже прекрасно выглядишь, — возвращает мне комплимент Жанна. — Такая… струна… тетива… — Жанна подыскивает слова. — Будто в тебе все натянуто, ты на пике формы.

Натянуто — это верно, до звона, вот-вот лопнет. В противном случае, разве я пришла бы в этот дом? Мой поступок не подвиг унижения. Мой приход — бомба под шикарное семейное гнездышко Жанны. Но другого выхода я не нашла.

Мы с мужем взяли ипотечный кредит в банке. Квартиру требовалось ремонтировать, мы взяли еще один кредит. Если бы не кризис, мы выкарабкались бы из долгов через пятнадцать лет. Мы все рассчитали и были готовы работать как проклятые. Нам с Юрой было приятно сознавать, что наше все — это наш реальный труд. Как у достойных честных людей: заработал и трачу, не ворую, мзды не беру, смотрю людям в глаза открыто и спокойно. Однако кризис случился. Юру сократили, моя зарплата уменьшилась вдвое. Долги перед банком — как селевый поток, перед которым мы стоим, хрупкие и беззащитные. Да леший с ней, с квартирой, пусть отнимают! И забыть все хлопоты, когда выходных не знали, носились по рынкам, чтобы кафель или обои подешевле найти. Комната сына, в которой мы стены и потолок втроем разрисовывали и хохотали до колик… Живы будем, еще лучше нарисуем. Кухня моя, до миллиметра вымеренная, чтобы мебель поместилась… Ерунда! Люди города заново отстраивали, а у нас только квартира малогабаритная типовая. Жить есть где — у моих родителей, не на улице перебиваться.

Страшно было другое. Юра потерял веру в себя, черная финансовая дыра высасывала из него мужество. Сознание того, что не может обеспечить семью, разъедало его волю. Юра думал, что он слабак, неудачник, рохля, бракованный лузер. Вслух этого не говорил, но я отлично видела его состояние. Мои поддержка, оптимизм, вера в светлое будущее до какого-то момента действовали, а потом стали играть противоположную роль — Юра решил, что я милость к падшему изображаю, начал огрызаться и ехидничать. По характеру мой муж — настоящий боец, смелый, отчаянный, лихой. Но представьте солдата, идущего в атаку с полной уверенностью в победе, и вдруг неприятель возник в тылу, разбомбил обозы и родную хату, шквальным огнем поливает, а у солдата патроны кончились, и он беззащитен как младенец. В подобной ситуации у любого голова кругом пойдет, тут любой захлебнется от растерянности и паники. Другой вопрос, как долго паниковать будет. Юра четвертый месяц не может устроиться на работу, мы не в состоянии не то что взнос банку выплачивать, а даже проценты по кредитам. Банк возглавляет муж Жанны.

— Конечно, все решает Вадим, — говорит она, — но я его обязательно попрошу за тебя. Посмотри на люстру, муранское стекло, из Венеции, якобы точная реплика светильника из кабинета папы Римского. Кучу денег отвалили, но вдруг нас надули? Как ты думаешь?

— К сожалению, во время последней аудиенции у его святейшества я не догадалась задрать голову и рассмотреть люстру.

— Ты была на аудиенции?

— Жанна!

— А что такого? Говорят, если хорошо заплатить, типа пожертвования, то можно к нему попасть.

— Привлекательно. Но папа Римский в моем списке неотложных трат на последнем месте. Точнее — в списке вообще не значится.

— У тебя трудное материальное положение, да? А я вся в шоколаде. Поэтому ты раздружилась со мной?

— Не мели чепухи. Ты отлично помнишь, что завистью я никогда не мучаюсь. Сие качество слишком примитивно и недостойно моего развитого ума. Зависть абсурдна. Все равно, что, мечтая загореть, сожалеть, что не родился негром.

— Тогда почему?

Ответить я не успела. Ответ прибыл на своих двоих.

— Милый! — подскочила к мужу Жанна. — Это моя близкая-близкая подруга…

«Настолько близкая, — подумала я, — что семь лет не виделись».

Жанна заткнулась, не договорив, потому что супруг ее застыл на месте, смотрел на меня во все глаза. Как на визитершу с того света. В определенном смысле так и было. Я не отводила взгляда, слегка улыбалась. А чего нам, ожившим покойникам, стесняться? «Я все помню», — сказали его глаза. «Я тоже».

Пауза длилась несколько секунд, но по выразительности дала бы фору иной театральной.

— Здравствуй, Оля! — медленно, едва не по слогам, проговорил он.

— Здравствуй, Вадим! — вполне доброжелательно кивнула я.

— Вы знакомы? — ревниво удивилась Жанна.

Романа с Вадимом у меня не было. Только двухнедельная прелюдия к роману, правда, очень мощная. Я училась на четвертом курсе, он на десять лет старше, доктор математических наук в тридцать два года. Ни до, ни после я не встречала человека такого интеллекта и ума. Недаром, подавшись в бизнес, Вадим процветает. Он был единственным человеком, который мог перекаламбурить меня, прикинуться простачком, а потом выходило, что в дурочках-то я. И при этом говорил, что меня надо отдать на клонирование: остроумные красивые девушки — достояние человечества, как египетские пирамиды или сонеты Шекспира. Я притворно возмущалась сравнением с пыльными достояниями. Мы не могли наговориться, нашутиться, насмеяться. Фантазия уносила нас в немыслимые дали от первой темы, и в какой-то момент мы, хлопая глазами, замолкали: с чего началось-то? Вадим утверждал, что еще не встречал девушки, с которой было бы так легко. Я притворно таращила глаза: «Для тебя девушки — вроде летательных аппаратов, отличающихся по скорости отрыва от земли?» Вадим подхватывал, и через некоторое время оказывалось, что мы уже спорим об искусственном интеллекте.

В тот вечер он встречал меня у дома тети. Она живет на окраине, там до сих пор частные дома, деревянные заборы, неосвещенные улицы и отвратительная грунтовая дорога. Мы петляли по переулкам, сокращая путь, чертыхались, спотыкаясь. Нам было очень весело — представляли себя астронавтами, бредущими по незнакомой планете. При этом философствовали: неведомые планеты, как правило, оказываются на соседней улице. До цивилизации оставалось метров пятьсот — уже виднелись огни площади, на которой находятся кинотеатр, ресторан и памятник пограничнику с собакой.

Мы не заметили, откуда вышел детина, из какого проулка, мы смеялись и балагурили. И вот перед нами — огромная темная фигура. Пьяный двухметровый великан, ручищи как грабли, ноги — столбы. Он был страшен, точно ископаемое, восставшее из земли. Он смотрелся бы уместно только рядом с мамонтом.

— О! Девка! — прорычало ископаемое хриплым басом. — Щас я ее…

Далее он прорявкал, что со мной сделает, какими способами, в каких позах овладеет.

Это было чудовищно страшно: ночь, лунные тени, пьяный насильник-гамадрил. Я не знаю, как выглядят обезьяны гамадрилы. Но мне кажется, что они огромны и свирепы. И не животные вовсе, а промежуточные существа, не из природы, а в природу — от человека к обезьяне.

От ужаса у меня закаменели ноги. А у Вадима, напротив, спринтерскую скорость обрели. Бочком, бочком, вдоль забора припустил Вадим подальше от гамадрила. Но и от меня, естественно. Убежал.

Минус на минус — будет плюс, шок на шок — антистресс, страх на страх — безрассудство.

Я закричала во весь голос:

— Папа!

И, выставив руки кулаками вперед, пошла на детину. Папа — это с детства символ защиты. Мой муж, кстати, очень похож на моего отца.

Не знаю, что меня спасло. Вопль «Папа!», если гамадрил сам был родителем? Моя отчаянная храбрость? То, что он был сильно пьян? Гамадрил мог меня убить щелчком мизинца, но когда я стукнула его в грудь, он вдруг не удержался на ногах, упал. Точнехонько на забор деревянный, забор не выдержал и повалился внутрь участка, на чей-то огород. Насильник барахтался на земле, как гигантский паук. Хотя самые ядовитые пауки не способны столь грязно ругаться.

Я даже не сразу побежала прочь. Победа, скорая и неожиданная, саму меня потрясла. Удалялась я быстрым шагом, только на последних метрах перед освещенной площадью припустила.

Вадима увидела сразу. Перепуганным зайцем, потерявшим ориентацию в лесу, он метался перед кинотеатром. В голове почему-то крутились зоологические сравнения: гамадрил, паук, заяц…

Вадим подбежал, быстро и нервно заговорил:

— С тобой все в порядке? Слава богу! Я так и думал, что обойдется. Что за город! Ни одного милиционера. Они только взятки брать горазды. Я ведь за помощью бросился, ты понимаешь? Ты веришь мне, Оленька?

Я молчала. Шла домой и молчала. Даже плакать не хотелось. Только было очень горько: во рту, в глазах, в каждой клеточке тела. Вадим семенил рядом и оправдывался, от этого становилось еще горше. В последующие дни я тоже молчала. Он звонил — я клала трубку. Встречал меня после лекций, караулил у подъезда — я молчала, точно он невидимый и неслышимый, пустое место. Так мы и расстались.

Когда Жанна вышла замуж за Вадима, у меня не было других вариантов, кроме как исчезнуть из ее жизни.

Но ведь все это было тысячу лет назад, оправдываю я свое появление в доме Жанны. Мы повзрослели, стали циничнее, научились прощать непрощаемое, закрывать глаза на человеческие слабости, вместо кожи у нас формируется панцирь, спонтанные эмоции уступают место скепсису.

У Вадима есть прекрасный выход: он должен сейчас рассказать о том глупом случае, посмеяться над своей трусостью, выставить ее аффектной реакцией или каким-то другим мудреным словом назвать. Вадим же умный, он сумеет. Ну, Вадим, пожалуйста! Или мне предлагаешь выступить? Ответь на мой молчаливый вопрос взглядом. Отвечает: «Мне больно и неприятно тебя видеть». «Как упущенный приз?» — не удерживаюсь от внутреннего сарказма.

Юра, муж, рассказывал, как в юности, споткнувшись, не выиграл стометровый забег с препятствиями, первым финишировал приятель. И каждый раз, бывая у друга, Юра с тоской смотрел на кубок в серванте.

— Вы были раньше знакомы? — повторила Жанна.

«Прошу тебя! — молила я Вадима. — Еще одна попытка!»

— До свидания, — сказал мне Вадим холодно. — Жанна! До ужина я буду в кабинете, — развернулся и ушел.

Теплая встреча. Здравствуй и прощай!

Жанну изрядно напугала наша молчаливая битва взглядов.

— Оля, — плюхнулась она в кресло, — у тебя с Вадиком что-то было?

Жанна всегда обожала клятвы. «Жанна обожала» — опять логопедическая скороговорка.

— Клянусь всем своим дорогим, у меня с Вадимом ничего не было.

— Но я же не дурочка, видела, как вы смотрели друг на друга.

«Ты не дурочка. Ты милая, теплая, нелепо жалующаяся на сладкую жизнь. Ты парниковая женщина. Вадим взял в жены искусственно выращенную особь. Поливай ее удобрениями — и никаких забот».

— Да, мы были знакомы, пару недель, не больше. А потом произошла дурацкая история. Ты же знаешь, как мужчины не любят оказываться в смешном положении. У Вадима живот прихватило, и он…

— Начал пукать? — радостно перебила Жанна. — Ой, это он лука поел. От лука у Вадика такие газы! Когда в ресторан приходим, все без лука заказываем.

Жанна облегченно щебетала. Так матери сетуют на проблемы с кишечником у детей: «Мой сегодня опять жиденько покакал».

— Примерно так и было, — подтвердила я.

— Сейчас я пойду к Вадику. Чего конкретно просить?

Унимая просительские нотки в голосе, я поведала о двух кредитах, о том, что нам нужна реструктуризация займа.

Когда Жанна ушла, я чуть не откусила свой болтливый язык. Трудно мне было красивее историю сочинить? Сейчас Жанна рассказывает Вадику, что узнала, как он газы кишечные испускал. «Но ничего страшного, надо только шарики, которые гомеопат выписал, регулярно принимать… И вообще, ты не знаешь, какая Оля интересная, мы так дружили, так дружили…» Какая Оля, Вадим прекрасно знает. У него избыток информации и эмоций, связанных с Олей. А теперь Жанна сбивчиво рассказывает про наши кредиты и просит помочь.

Я сижу в кресле, обитом парчой, под люстрой папы Римского, жду, надеюсь на чудо. Прошло десять минут. Значит, Вадик втолковывает жене, что отступать от правил не в его принципах, что система работает, когда нет исключений, что если Оле потрафить, то почему десяткам других людей не помочь? Но тогда им самим придется закрывать бизнес и идти на паперть. Жанна, наверное, плачет. Вадим злится. Не думаю, что он мне мстит, отыгрывается. Для Вадика я — пройденный этап, в пройденном и должна оставаться. А я приперлась. Думала, что у меня бомба в руках, а это подмокшая дымовая шашка. Навоняла, шахидка недобитая?

Слегка поплутав по дому, я выбралась на волю. Шла до города пешком, игнорируя тормозивших водителей, приглашавших подвести. Если тормозят, видя меня со спины, значит, неплохо выгляжу. «Как заблудившаяся путана», — быстренько осадила я свои восторги. Погода была удивительной: светило солнце и сыпал мелкий дождь. Он налетал порывами, точно из пульверизатора кто-то брызгал мне в лицо. В старых кино показывали: истеричной дамочке, набрав в рот воды, плюют в лицо. Действенное средство.

Домой я пришла мокрая и спокойно-решительная. Застала Юру в момент открывания бутылки водки.

— Вот купил. Дешевле, чем пиво в пересчете на декалитры.

Последнее время стресс мой муж глушил в истинно русской манере — выпивкой.

Я взяла бутылку из его рук и, подойдя к раковине, перевернула горлышком вниз.

— Зачем? — спросил Юра под бульканье водки. — Красивые жесты — это только красивые жесты. Театр устроила.

— Да, театр. И мы меняемся ролями. Амплуа себя изжили. Я больше не буду тебя убеждать в том, что ты умный, сильный, настоящий и любимый. Все это правда, но я устала от заученных текстов. Сегодня, наступив на горло… тому, чему и определения-то нет… словом, к бывшему возлюбленному ходила просить. Чуть на колени не грохнулась. Слава богу, он сволочью оказался. Юра, я не просто устала. Я устала бороться за тебя с тобой. Иди ты к черту! На мне еще родители, мои и твои, а главное — сын. Мне силы нужны, а ты их сжираешь.

— Ты… ходила… к… бывшему любовнику?

— У… меня… никогда… не было любовников. У меня есть муж, и я не хочу, чтобы он переходил в категорию прошедшего времени — «был».

Водки осталось на донышке, я запрокинула бутылку и выпила из горлышка.

— Какая гадость, — закашлялась я, — это ваше мужское антистрессовое.

— Где ты была? — рявкнул Юра.

— Не кипятись. У любимой подруги.

— Такой любимой, что я о ней и не слышал?

— Повтор реплик. Хотя в первом действии говорилось о близкой подруге, с которой семь лет не виделись. Не перебивай меня! Сцена ревности по тексту не предусмотрена. Юра! К черту я тебя уже посылала, правильно? Тогда иди вагоны разгружать, в дворники, в автослесари, в сторожа. Куда-нибудь иди! Ты же студентом на двух работах вкалывал! Не сиди дома! Не кисни!

Юра подошел к окну, за которым хлестал уже настоящий дождь. Мелкие капли лупили в стекло как пули. Юру от них уберегала невидимая, почти эфемерная защита.

— Ты понимаешь, в чем главная проблема? — спросил он глухо.

— В чем же?

— В том, что мне досталась лучшая девушка всех времен и народов. За ней ходили толпами и облизывались, а она стала моей женой и родила потрясающего парня. Но я не смог сделать ее жизнь не то что сказкой, а просто небедной.

Юра с такой силой стукнулся лбом в оконную раму, что стекло чудом не разбилось.

— Все гораздо хуже, страшнее и ужаснее. — Я подошла сзади, обняла его за талию и прижалась к родной теплой спине. — Лучшая девушка нашей области, не будем народы и времена примазывать, вышла замуж за идиота, дебила и шизофреника. Это еще ерунда. У него и со слухом проблемы, и зрение на нуле, и соображалка в последнее время отказывает. Я очень тебя люблю!

— И я вас!

Откуда ни возьмись подскочил сынуля, захватил наши ноги, стиснул изо всех своих детских сил. Подслушивал, разбойник!

На следующий день мне позвонила Жанна:

— Оля, ты на меня не сердишься? Но Вадим совершенно непреклонен.

— Понятно, бизнес есть бизнес.

— Да, именно так он и говорит. Оля, ты не думай, что у меня всегда была безоблачная жизнь. Помнишь, появилась песня «Стюардесса по имени Жанна»? Это был ужас! У меня ведь оригинальное имя, папа выбрал. А тут! Никому не назвать себя. «Жанна? Хи-хи! Стюардесса?» Я так страдала, даже хотела имя сменить…

МУЖЧИНЫ ТОЖЕ ЛЮДИ

Провожая меня на машине в аэропорт, муж, как водится, злился на московские пробки, и поэтому в его нейтральных или даже доброжелательных высказываниях слышались ядовитые нотки.

— Сколько вы можете болтать? — спрашивал муж и сам же отвечал: — Сутками, наверное. Теперь вам представится такая возможность.

Вместе с четырьмя подругами я улетала в Турцию на десять дней, и никакие дорожные пробки не могли испортить мне предвкушения долгожданного отдыха. Мы выехали задолго до рейса, не опоздаем в аэропорт, даже передвигаясь со скоростью пешехода.

— О чем вы болтаете? — продолжал супруг вымещать на мне транспортные проблемы. — О мужиках, наверное? Больше четверти века чешете языками о мужиках!

— Еще о детях, внуках, кулинарии, нарядах, книгах, кино, спектаклях. О политике и спорте — редко. И о мужиках, конечно, куда от вас деться.

— Ага, и сходитесь во мнении, что все мужики — гады. Нам бы только удовольствие получить, а вам одни страдания.

— Нет, — примирительно возразила я, — мы сходимся во мнении, что мужчины… тоже люди. — И добавила не без насмешки: — Боковая ветвь развития.

— Тупиковая?

— Это ты сказал.

Я тихо рассмеялась, и он невольно заулыбался, расслабился:

— Можно подумать, что мы (имел в виду себя и мужей моих подруг) вам завидуем или ревнуем.

— Конечно, не завидуете, — легко согласилась я. — Мы ведь не на рыбалку едем и не на пивную оргию, не на футбольный или хоккейный матч.

Всего десять дней. Десять априори счастливых дней. На дольше не вырваться, хотя все пенсионерки.

Мои подруги: Катя, Ирина, Настя и Элеонора. Старшей из нас — Ире несколько лет назад исполнилось шестьдесят, младшей — Эльке-Элеоноре недавно отметили пятидесятилетний юбилей.

Катя

С ней я дружу с розового детства — сидели рядом на горшках в детском саду и за партой в школе. Катя трижды выходила замуж и столько же раз разводилась. От каждого брака у нее осталось по замечательному мальчишке, которых я люблю как двоих собственных оболтусов. В юности Катя влюблялась как подрывалась на мине: ее отрывало от земли и уносило высоко в небо, где она мечтательно парила. Контузия отшибала у нее все чувства, кроме жажды любимого, все мысли, кроме грез об очередном избраннике. Из небесных высей улететь в космос у Кати не получалось, и оставался только один путь — обратно на землю, где будни, рутина. По утрам муж взбешен, потому что не может найти парные носки, а по вечерам у него руки отваливаются, потому что устали на работе бумажки перекладывать и компьютерной мышкой двигать. Совсем не то и не так, как в облаках. Через три-пять лет брака от пылкой страсти не оставалось и следа, постепенно она, страсть-любовь, превращалась в свою противоположность. Надо отдать должное Кате, она не винила в охлаждении мужей, а переводила стрелки на себя.

— Он вроде бы такой же, как прежде, — говорила Катя. — Но я не могу его видеть. Все раздражает: как он садится и встает, чихает, зевает, спит, ест. Вчера, представь, он засунул вилку за воротник и почесал спину! Я едва удержалась, чтобы не вывалить ему кастрюлю с макаронами на голову. Раньше он сладко потягивался с рыком, и меня накрывало волной безумного вожделения. Эти руки, плечи, шея, перекатывающиеся под майкой мышцы — умереть или немедленно броситься ему на грудь со страстными поцелуями. Теперь он потягивается, утробно рычит, живот чешет, а я думаю о том, что он непроходимый тупица, неряха и законченный гиббон. Тысячу раз просила не скрести ногтями по телу, как блохастая обезьяна. Трудно запомнить? А он все чешется и чешется!

Мне казалось, что минное поле — фатальная заданность Катиной судьбы. Мою подругу всю жизнь сначала будет подбрасывать, а потом припечатывать к земной поверхности. Но к сорока годам Катя неожиданно вышла на разминированные просторы, растолстела и утратила интерес к мужчинам, перестала влюбляться.

Проходит год, два, три — а у Кати ни одного романа Я забеспокоилась:

— Куда делось твое буйное либидо?

— Устало и заснуло.

— Вечным сном? Может, у тебя с гормонами проблемы? Сдай анализы!

— Как ты себе это представляешь? Прихожу я к врачу: «Доктор, меня перестали волновать мужчины, и этому обстоятельству я чрезвычайно рада, возьмите у меня анализ»? Алёна, ты, как всегда, разводишь панику понапрасну. Я довольна своей жизнью: у меня прекрасные сыновья, замечательные подруги и интересная работа. Что еще надо человеку, чтобы встретить старость? — спросила Катя голосом Абдуллы из «Белого солнца пустыни».

И она совершенно права: единственная любовь, не подверженная взлетам, падениям и разочарованиям, — материнская.

Катя по профессии архитектор, работает в большой театральной мастерской, в которой прочно осела. А в молодости такой же галоп, как и в личной жизни, наблюдался и со сменой мест работы. Один проектный институт, другой, третий, четвертый… Какие бы возможности профессионального роста ни открывались, если Катя заскучала, если коллектив переставал ей быть интересен, она писала заявление и уходила. В театральной мастерской, по словам Кати, как везде: есть трудяги и лентяи, таланты и бездари, интеллигентные порядочные люди и вредные сквалыжники. Коль как везде, то нет смысла искать что-то новое. Да и лень.

Сказать, что Катю совершенно не заботит ее внешний вид, было бы неверно. От первого детского платьица и до погребального наряда каждую женщину волнует, как она выглядит. Другое дело — степень накала этого волнения. У одних оно раскаленное, панически маниакальное. Они тратят массу времени, сил, нервов, чтобы поддерживать заданный стандарт. Бедняжки никогда не могут избавиться от внутреннего страха: «Вдруг я сейчас плохо выгляжу?» Другие, хотя и производят впечатление махнувших на себя рукой, хотя и декларируют презрение к методам борьбы с возрастными изменениями, все-таки не обходят стороной зеркало и совершают минимум макияжных мероприятий.

Однажды мы ночевали в деревенском доме, и я подсмотрела, как хозяйка, девяностолетняя сморщенная старуха, подошла к зеркалу и пробормотала:

— Рожа! Ну, рожа! Чернослив. Может, мне голубую косынку повязать?

После последних родов Катя, как она выражается, «нарастила на костяк лишних сорок килограммов». При росте в метр шестьдесят это весьма немало. Катя распухла равномерно, словно ее накачали изнутри, соблюдая пропорции, чтобы при выкатившемся животе не болтались тонкие ручки, а из-под юбки не торчали худые ножки. У Кати появились мясистые щеки, набрякли нижние и верхние веки, закрывающие и прежде некрупные глаза.

— По утрам на меня из зеркала, — говорит Катя, — смотрит раскормленный китаец.

— И тебе приходит в голову мысль похудеть? — спрашиваю я с надеждой.

— Ничего подобного! Я приветствую его: «Здравствуй, китаец!» — умываюсь, подкрашиваю жиртрест мандаринчика и иду на работу.

Лишний вес вызывает проблемы со здоровьем: давление, одышка, боль в коленных суставах, которые не выдерживают лишних полцентнера плоти. Кроме того, для маленьких и толстых трудно подобрать одежду и обувь. Внешнее эстетическое несовершенство по шкале Кати-тучницы стоит после больных коленок, но все-таки перед хлопотами с гардеробом.

Возможно, это связано с тем, что Катя, хотя и утратила с годами игривость, задорность, восторженность, которые били из нее ключом, и сейчас нет-нет да и блеснет, особенно в легком подпитии. Скорчит рожицу, покрутит в воздухе руками и выдаст шутку, анекдот, неожиданное смешное наблюдение, и тогда кажется, что в этой груде плоти прячется озорной чертенок. Мужчины, несколько минут назад взиравшие на Катю с интеллигентным равнодушием, смотрят на мою подругу с удивленным восхищением, которое от неожиданности забывают спрятать под маску хорошего воспитания, предполагающего, что ты не будешь таращиться на женщину с выражением: «Надо же! А эта толстуха забавная штучка!»

Всплеск любопытства — еще не залог долгого интереса. Но ведь многие женщины живут с внутренней установкой: «Если бы я захотела очаровывать, то легко смогла бы. Просто мне не надо».

Настя

Мы вместе учились в технологическом институте, в том самом, где я потом проработала всю жизнь. В студенчестве мы вращались в разных компаниях и тесно с Настей не дружили. Она уехала по распределению на большой уральский завод, в перестроечные годы приехала, чтобы устроиться в Москве на любую работу — дворником, уборщицей в метро. Сорвалась с места, когда сын и дочь подрались из-за буханки белого хлеба, а в доме на последующее пропитание остался только брикетик сухого бульона. Настя позвонила, и я толком не поняла, кто говорит, какая-такая Настя Покровская?

— Мне нужно перекантоваться несколько дней. Если откажешь, пойму без обид.

Добрый ангел, который в тот момент сидел у меня на плече, проговорил моими устами:

— Приезжай, если тебя устроит раскладушка на кухне.

— Устроит, — ответила Настя и положила трубку.

В спальне у нас уже несколько недель обитала семья дальних и крайне беспардонных родственников. Они нашли работу, но делали удивленные глаза: «Зачем снимать комнату, ведь у нас есть жилье?» То, что я с мужем и двумя детьми теснимся в небольшой комнате, им казалось нормальным.

Услышав мое приглашение, муж процедил сквозь зубы:

— Незанятым остался только балкон. Там твой очередной приживальщик может спать сидя. А в ванной я тебя убедительно прошу никому не стелить.

Сейчас из всех моих подруг муж выделяет именно Настю и относится к ней не снисходительно-уважительно, а по-настоящему уважает. Настя очень надежная, если пообещала, то обязательно выполнит, ее слово — кремень, а доброта и сердечность всегда конструктивны. Выслушивать саги про жизненные невзгоды, сочувственно кивать, лить солидарные слезы — это не про Настю. «Неча ныть!» — любит повторять Настя, когда мы сетуем и хнычем.

Сейчас у Насти небольшой, в меру прибыльный семейный бизнес — корпусная мебель, встроенные шкафы, гардеробные, кухни эконом-класса. Для Насти и ее мужа, которые на уральском предприятии были ведущими конструкторами, нынешние профессиональные задачи — детские кубики. Но эти кубики позволяют прорве Настиных родственников не просто сводить концы с концами, а небедно существовать.

Настя, по-цыгански смуглая, жилистая, с пронзительным требовательным взглядом карих в черноту глаз, производит впечатление сухой, резкой деловой женщины — из тех, что быстры и безапелляционны в оценках, считают, будто каждый кузнец своего счастья — что наковал, тем и довольствуйся. На самом деле я не знаю другого человека, который столько бы помогал условным, седьмая вода на киселе, родственникам. Престарелые двоюродные тетушки, многочисленные троюродные племянники — все на ней. До сих пор уже, по-моему, третьему поколению Настя-донор служит.

Лет десять — пятнадцать назад, помню, вызвалась помочь Насте купить вещи для бедных родственников. Мы утюжили безумный Черкизовский рынок: зимнее пальто для тети Клавы, сапожки тете Мане, платье на выпускной Свете, куртки Вове, Мише и Коле…

Я волокла две тяжеленные сумки и бурчала:

— Почему нельзя просто отправить им деньги?

— Деньги они проедят, да и пропьют. Знаешь, Рокфеллер, оказывая помощь голодающим жителям Индокитая, не раздавал деньги, а вкладывал их в создание высокоурожайных и устойчивых к болезням сортов риса. И раздавал уже семена.

— Рокфеллер не жил бы в Бирюлеве в тесной двушке, купил бы себе приличную квартиру в центре Москвы, а уж потом благотворительством занялся. Ты все-таки в душе социалистка-коммунистка с идеями равенства и каждому по потребностям.

— В социализме не было ничего плохого, кроме ограничения передвижений. Подняли бы железный занавес, пустили бы мир посмотреть, и дальше мы бы сами докумекали, как догнать и перегнать.

Со временем характер Настиной помощи менялся: уже не шмотки, а оплата учебы в вузе, медицинской операции, или поручительство по банковскому кредиту. Может показаться странным, но большинство облагодетельствованных родственничков пылкой благодарности Насте не высказывали. Те еще социалисты и поборники равенства: если она выбилась в богатейки, то пусть отстегнет, поделится, чтоб «по справедливости». Да и облик Насти — холодный, манера общения — деловая не предполагали сантиментов. Ведь теплоту дарят тем, кто и так теплый и пушистый, а с холодными и строгими держатся отстраненно. Никому не придет в голову заключить в горячие объятия Снежную королеву.

Сетований, горького упрека: «Хоть бы кто спасибо сказал!» — мы от Насти никогда не слышали. И заподозрить в гордыне: не для них, а для себя стараюсь, хочу быть сама перед собой расчудесной — Настю было нельзя. Думаю, за ее внешним ледяным панцирем прячется нежная и совестливая до глупости девочка. Она не может позволить себе купить дорогую шубу, потому что у тети Клавы нет зимнего пальто. Поэтому купит тете Клаве пуховик, а себе шубу подешевле.

Наша компания не лишена известной женской слабости — перемывать косточки отсутствующей подруге. Обсуждая Настю, девочки сходились во мнении, что такова ее натура — командовать, руководить, взваливать на себя груз, свой и чужой, прокладывать дорогу, топать по ней с упорством рабочего вола. И мужа, мол, выбрала в соответствии со своими комплексами. Олег добрый, хороший, работящий, покладистый и совершенно безответственный. В том смысле, что никогда и никакой ответственности на себя не берет: как Настя скажет, как Настя решит. Я бы согласилась с этой точкой зрения, если бы однажды Настя не влюбилась. Тот мужчина был Личность — с большой буквы. Сильный, умный, волевой, блестящий политик и бизнесмен. Когда требовалось — жесткий до жестокости, на досуге — дурашливый, остроумный повеса. Такой — один на миллион или на десять миллионов. Роман их не закрутился, не состоялся, потому что Настя слишком горда, чтобы пускаться во вранье с тайными свиданиями, чтобы ходить в любовницах. А иных вариантов ни его, ни ее жизненные обстоятельства не предусматривали. И вот когда Настя открылась нам, когда я увидела ее совершенно ошеломленной не только тем фактом, что возможно существование подобных мужчин, но — более всего — пораженной теми чувствами, которые, оказывается, способна переживать, я поняла, что Настя по сути из того же теста, что и все мы. Или все-таки закваска покачественнее? Настя — национальное генетическое достояние, она из отряда великих русских женщин, у которых не только в лихолетье, в голод, в войну, но и в мирное благополучное время на первом месте стоит «надо!», а на последнем — «хочется».

Ирина и Элька

Мы были и остаемся с Ириной соседями по даче, наши участки через забор. В молодости сошлись на почве «моя свекровь — мое проклятье». Общались накоротке. У каждой дети, в стране смута и в магазинах шаром покати, мужьям зарплату не платят, учреждения их на ладан дышат, а свекрови, памятуя голод военных и послевоенных лет, ударились в натуральное хозяйство, на котором невестки, точно батрачки, должны с утра до вечера вкалывать. Мы с Ирой не то что картофель, морковь и огурцы выращивать не умеем, даже комнатными цветами никогда не увлекались. Времени для полноценного женского общения не выкроить, как и на то, чтобы поддерживать в мало-мальском виде свою внешность. Настроение затаенно-бунтарское: без маникюра и аккуратной прически мы себя чувствуем как беглянки из горящей бани — тазиком прикрылись и на улицу выскочили.

Бунт не состоялся, потому что в разгар дилетантских сельскохозяйственных утех Ирин папа переусердствовал на вспахивании целины под картофельное поле. Свалившись с «болями везде», решив, что пребывает на смертном одре, он признался в существовании параллельной семьи и наличии у Ирины сестры Элеоноры.

Ира пришла ко мне с квадратными глазами:

— Это какая-то Санта-Барбара, мыльная опера. Сестра! На десять лет младше! Только сестры мне не хватало. Она приезжает послезавтра.

Я нервно хохотнула:

— За картошкой? Так ведь только посадили. Можем оказать продовольственную помощь ранней зеленью. Сын говорит, что я неправильно называла крапивницей аллергический дерматит. Крапивница — это когда бабушка варит большую кастрюлю супа из крапивы. Извини, это у меня нервное! Ира, я вызвоню свою подругу Настю, чтобы приехала на выходные. Настя — она… с гаечным ключом. У нас всех, когда неожиданно случается обескураживающее событие, выбивающее из колеи, что-то внутри разбалтывается, сходит с резьбы. Настя вбуравливает ключ в твое подсознание и затягивает гайки. А пока ты наводишь на резкость свой замутненный взгляд, она действует. Осмотревшись в нашей квартире, Настя заставила родственничков, которые жили у нас нахлебниками, сделать ремонт в ванной и туалете. Они трудились на стройке, откровенно говоря, тырили материалы, потому что купить мы возможности не имели. Настя уже съехала от нас, но регулярно наведывалась, следила за ремонтом. Когда он закончился, Настя показала родственничкам на дверь: «Теперь все справедливо — вы расплатились за хлеб-соль и постой. Скатертью дорога!» О, какое это было счастье!

Ира посмотрела на меня с недоумением. У нее папа при смерти, мама в прострации, не знает, горевать или негодовать, свекровь шипит: она-де давно предчувствовала, Ирин папа внушал ей смутные подозрения. А тут я про неведомую подругу при гаечном ключе, организаторше ремонтов с замашками вышибалы. У Иры было лицо человека, который пришел посетовать, что боится надвигающейся бури, а в ответ услышал совет пригласить газонокосильщика.

Спустя некоторое время, глядя на Ельцина в телевизоре, Ирина скажет:

— Если бы на его месте была Настя, страна жила бы припеваючи.

Элька всегда знала о наличии старшей сестры, но никогда не пыталась объявить о своем существовании. Элька приехала, повинуясь воле умирающего папы, и выражение лица у нее было смущенно-извинительное. На платформе ее встречали мы с Настей. Так сказать, группа разведки, поддержки и подготовки.

Ирина ростом метр восемьдесят семь, мастер спорта по волейболу. Она не просто высокая, она большая, крупная, мощная. Я тоже не короткая, ниже Ирины на десять сантиметров, но я — жердь, и меня Катя никогда не называла «человек будущего», а при первом знакомстве с Ирой именно это определение выпалила. Они, люди будущего, такими будут, наверное: раса высоких, сильных, мощных, с добрыми лицами, с умными глазами, со щедрой улыбкой детей, не знавших горя и занимавшихся физической культурой с колыбели.

Мы с Настей, естественно, смотрели поверх голов, ожидая дылду Ириных габаритов. Народ из электрички стекал с платформы, но никого похожего на «человека будущего» не наблюдалось. Через пять минут на платформе, кроме нас, осталась только девочка, нет, все-таки молодая женщина, дюймовочка. Она была одета в псевдовзрослые одежды сорокового размера, но с плеча свисала вполне дамская и недешевая сумочка.

— Просите, я Элеонора. Вы не меня встречаете? — спросила она, приблизившись к нам.

Спросила с отчаянной смелостью, как ребенок, которого вытолкнули на сцену читать стих. Ребенок панически боялся публики, и только воля умирающего папы заставила справиться со страхом. Кстати, папа прожил еще двадцать лет, вполне благополучно с точки зрения здоровья, и преставился ночью во сне в восьмидесятилетнем возрасте.

Я смотрела на Эльку, как жираф на котенка. Жираф в принципе знал о существовании котят, просто не ожидал встретить в этих пампасах.

Настя первой пришла в себя:

— Да, мы вас встречаем. Я Настя, это Алена, мы подруги вашей сестры Ирины. Сразу двинем к месту или через чайную?

— Через что, простите?

— Чайная, — пояснила Настя, — забегаловка, проще говоря. Думаю, что чай там никакой дурак не пьет, да и спиртное паленое. Но у меня есть с собой коньяк.

Элька стиснула кулачки и прижала к груди. Она ожидала всякого, но только не того, что незнакомые женщины с ходу поведут ее в подозрительное место спаивать.

— На закуску имеется шоколадка, — поддержала я Настю. — Давайте в лесочке? Тут недалеко есть тихая симпатичная полянка.

Сидя на бревнышке, отмахиваясь от комаров, прикладываясь по очереди к горлышку фляжки с коньяком (стаканчики захватить не догадались), мы говорили не о предстоящей встрече двух сестер у постели больного отца, а о погоде, лесных цветах и растениях. Глядя на ажурные кустики папоротников, я рассказала, что свекровь утверждает, будто побеги папоротников едят. Мол, ей как-то привозили с Дальнего Востока, якобы вкусно, на черемшу похоже. Элька, по образованию биолог, сказала, что наши подмосковные папоротники — вид, который в пищу не годится.

— Скажи это моей свекрови, она чокнулась на подножном корме, — попросила я.

Настя, которая оценивала людей быстро, с ходу, раскалывала как орехи и редко ошибалась, сказала мне тихо, когда мы шли к поселку:

— Правильная девочка, хорошая. Можно дружить.

С Ириной Настя познакомилась час назад, а теперь мы вели к Ирине сестру. Это объединяло всех нас и создавало отношения более близкие, чем шапочное знакомство. Мы точно перепрыгнули через период естественного привыкания и разглядывания друг друга. Так бывает, когда малознакомые люди вынуждены вместе выполнять какую-то работу, переживать горе или радость, а присматриваться времени нет.

Фигура у Эльки статуэточно-миниатюрная, а голова достаточно крупная. Еще бы сантиметр-два прибавить в объеме головы, и Элька походила бы на карлицу. Такие женщины раньше были на вес золота в кинематографе, да и сейчас ценятся. Потому что в сидячем положении или без привязки к объектам известного размера эти женщины производят впечатление высоких. Большинство талантливых артистов низкорослы, но рядом с дамой вроде Эльки производят впечатление атлетов. Элька красива: белокурые волосы, правильные черты лица. В ее привлекательности есть что-то стеснительное, робкое, слабое, нежное. Возможно — из-за выражения близко сидящих серых глаз. Элька смотрит на человека и точно спрашивает молча: «Я что-то сделала не так? Я вас не обидела?» Понятно, что за Элькой всю жизнь толпой ходила мужская мелюзга — от старшеклассников до пенсионеров. Ее муж Игорь, замечательный и надежный как золото, фамилия тоже говорящая — Золотников, окучивал Эльку пять лет. Она предана мужу, но с девичества мечтала о высоком рослом парне.

Мужья подруг для нас святы, шутливый флирт приветствуется, а возможность серьезных отношений, измен никогда не становилась предметом даже гипотетических обсуждений. Уж слишком бы это было мерзко, так же отвратительно, как соблазнение детей. Надругаться над дружбой, которой мы очень дорожим, — святотатство. Жизнь не литературный роман и не киносценарий, в которых для закручивания интриги Катя была бы безответно влюблена в моего мужа, он, в свою очередь, сох по Насте, а Элька металась бы между супругом сестры и собственным. Какая пошлость! И как это далеко от жизни!

Над тем, чего не боишься, смеяться легко.

— Вы обратили внимание, как Элька косится на моего мужа и Ирининого? — однажды спросила я.

— Ах, — прижала кулачки к груди Элька, — чистая правда, я всю жизнь грезила о высоких мужчинах.

Элькин детский жест — кулачки у груди — очень трогательный, и когда она в привычной обстановке, когда не цепенеет и не смущается из-за какой-нибудь ерунды, умеет быть очень артистичной и потешной.

— Гиганты, гулливеры! — продолжала дурачиться, закатывать глаза Элька.

— Зачем они тебе нужны? — хмыкнула Настя. — Чтобы в кармане носили?

— Гулливер, кстати, — заметила я, — был нормального роста, а вовсе не великан.

— Элька, — подхватила Катя, — поверь моему опыту. Большой мужчина — это как громадный шкаф с маленьким-маленьким ключиком.

— Вранье! — хором закричали мы с Ириной.

Далее подобных шуток тема сексуальных отношений, подробностей частной интимной жизни в наших разговорах никогда не развивалась. Приглашать, пусть виртуально, подруг к себе в спальню никому не приходило в голову. Мы были воспитаны в культуре, которая уважала и ценила личные половые отношения и не отводила места и роли соглядатаям и советчикам, сколь бы ни был велик их опыт.

Возвращаясь к внешнему виду подруг, скажу, что наша компания производила, да и ныне производит забавное впечатление. Две дылды, Ирина и я, кубышка Катя, статуэтка Элька и для напоминания о гармонии мира одна нормальная среднерослая Настя.

Каждый человек, входящий в вашу личную жизнь, будь то муж, свекровь или брат супруга, привносит с собой маленький мирок в ваш собственный большой мир, раздвигает его границы, поселяется, требует внимания, общения, участия. Если воцарение нового персонажа оказывается негативным, то отгородиться от него, выстроить стену, не разрушив часть собственного пространства, невозможно, а отрезать получится только по-живому, с кровью.

Ирина и Элька — единственные дочери у своих матерей. В детстве девочки, конечно, мечтали о сестричке или братике. Во взрослые лета ни та, ни другая не помышляли о подобном подарке — новом человеко-мирке, о котором неизвестно: окажется он курортным оазисом или камерой пыток. Поэтому Ирина и Элька некоторое время настороженно приглядывались друг к другу. А потом слились в сестринской любви — счастливой и негаданной. И этой любви не помешало то, что девочки не просто разные внешне, у них и характеры противоположные.

Ирина — шумная, легко вспыхивает, орет на детей и на мужа, сюжеты в новостной передаче по телевизору: про несправедливость в отношении сирых и убогих, про коррупцию, про депутата, который на автомобиле задавил старушку, — способны вызвать получасовое извержение эмоций. Элька — женщина-перинка, облачко в юбке, никогда не повышает голос, не суетится. Ее волнение в ситуации, при которой мы сходим с ума (например, опаздываем на поезд, несемся по перрону), выражается только в ярком румянце на щеках. Однако в момент принятия решений, а подобных моментов было множество в их жизни, Ира всегда слушает Эльку, которая тихим голосом задумчиво говорит: «Мне кажется, лучше поступить вот так-то». Ира поступает, как кажется Эльке.

— Вы точно сестры? — однажды засомневалась Катя. — Ничего общего. Папа не напутал?

— У нас одинаковая, папина, форма ушей, — ответила Элька.

С тех пор мы их зовем Ушастыми или Ушастиками.

Настоящее кино, долгоиграющая многосерийная мыльная опера, началось в семьях Ирины и Эльки, когда папа вздумал умирать и проговорился. Он, понятно, был центром смерчей. Две мамы — источники торнадо. На линии огня, пересечения смерчей, стояли Ирина и Элька. Папа, Виктор Сергеевич, повторюсь, в эпицентре, который, как известно, точка покоя. Всякие опасения, что две жены, законная и гражданская, доведут его до тяжелого инфаркта, вскоре пропали. Виктор Сергеевич даже приободрился, помолодел.

Я и потом часто замечала: человеку важнее покаяться, чем получить отпущение грехов. Сбросил тяжкий груз и почувствовал большое облегчение, даже если груз-камень постоянно маячит перед глазами и ты спотыкаешься об него на каждом шагу.

Виктор Сергеевич полагал, что теперь имеет право даже иногда навещать дочь Эльку, проживающую совместно с мамой. После этих визитов, реальных или выдуманных, торнадо под названием «Ирина мама» бушевало с новой силой, а с Виктора Сергеевича как с гуся вода.

— Ушастики, — спрашивала я, — уж очень благодушен Виктор Сергеевич. Нет ли у него еще одной семьи в ближайшем Подмосковье? А у вас, соответственно, еще сестрички или братика?

— Он несколько лет назад, кажется, в Африку летал в командировку? — подхватывала Настя.

— С черненьким братиком вы смотрелись бы отлично, — разворачивала тему Катя. — Только форму ушей не забудьте у негритенка проверить.

— Элька! — возмущалась Ирина. — Они превращают нашу семью в «Ширли-мырли».

Года полтора или два, слушая рассказы Иры и Эльки, мы искренне переживали за бедных мам. Одна предательством длиною в двадцать лет оскорблена. Другая все эти годы сидела тихо как мышь, а теперь ее обвиняют в подлости. Женщины образованные, с хорошими манерами, они выказывали интеллигентность во всех областях жизни, кроме общения с соперницей. Личного общения никогда не было. Они друг друга не видели (и на похоронах Виктора Сергеевича не встретились, потому что мама Эльки ушла из жизни раньше), но общение их было скандально-интенсивным. Посредством дочерей и телефона.

— Набери номер этой сволочи! Я ей все скажу! — требовала мама Ирины.

На другом конце трубку держала Элька и озвучивала с ходу отредактированный вариант гневного послания Ириной мамы. Сестры были обязаны повторять в трубку дословно, но ответ сглаживали как могли.

Слушая потом пересказ телефонных баталий в изложении Иры и Эльки, мы хохотали до колик в животе. Потому что через два года перестали относиться к этому конфликту как к великой драме. Точнее — драма превратилась в фарс. Мамам было меньше лет, чем нам сейчас. Но мы-то были молоды, и мамы нам казались глубоко пожилыми.

Мы пришли к заключению, что у мам Иры и Эльки юные страсти уже погасли, нервы зацементировались, наблюдался сенсорный, то есть чувственный, голод, а теперь они получили возможность разогнать кровь и побуйствовать. Мы никогда не высказывали перед одной или другой мамой, перед Виктором Сергеевичем своего отношения открыто. Но в нашем тайном смехе, в иронии была изрядная доля юношеского верхоглядства, даже покровительственного пренебрежения.

Случись сегодня подобное, поведи себя наши дети аналогично, откройся их отношение, мы были бы глубоко оскорблены. Тогда веселились, а сейчас бы негодовали. Все верно, так я и думаю. Потому что мы и наши дети, невестки и зятья — совершенно другая генерация. Мы работали на износ — по месту службы и ночами — чтобы сшить на машинке или связать на спицах, крючком себе обновку, ведь хотелось выглядеть модно и красиво. Мы треть жизни простояли в очередях за мясом, овощами и школьной формой. Мы считали копейки — не образно, а натурально, случалось, что по утрам было не найти пятака на метро. Мы водили детей в спортивные секции, в кружки, и пока они занимались, прочесывали окрестные магазины — вдруг там что-то выбросили. Мы хронически недосыпали, если удавалось занять сидячее место в транспорте, отключались мгновенно…

Какие-то героини получаемся… Однако наши мамы, которые детьми пережили войну и послевоенную разруху, считали, что мы счастливо и легко живем. Читаем книги, толстые литературные журналы, следим за новинками, ходим по театрам и в кино, у нас вечные застолья и компании — праздник, а не жизнь.

Возможно, самая горькая печаль в том, что наши мамы не видят, как сложилась взрослая жизнь их горячо любимых внуков. Они не стоят по десять лет в очереди на автомобиль, они летают в отпуск в Турцию и в Египет. И это не просто точки на карте или тема сюжета в телевизионном «Клубе путешественников», а настоящие, реальные страны…

В отличиях Ирины и Эльки имелся и другой разрыв, по-настоящему драматический. Мы, рожденные с пятидесятого по шестидесятый годы прошлого века, относились к тому, надеюсь, последнему поколению женщин, для которых аборт был неизбежной составляющей сексуальной жизни. В гинекологических клиниках Москвы (только Москвы!) делалось до пятисот абортов в день. Так было, и я не хочу углубляться в анализ, копаться в давно решенной проблеме. Скажу только, что аборт не был для нас чем-то вроде прижигания бородавки. И наши мужья, которые провожали нас в клинику и встречали после операции, вовсе не походили на перепуганных вначале и смахнувших со лба пот в финале блудливых самцов. Но кому-то доставалось немного — два-три аборта, а кто-то не вылезал из абортариев. Ирина в числе последних. Сколько? Много. Очень много. Наверное, они с мужем были запрограмированы рожать «людей будущего», поэтому все противозачаточные ломались, рвались и попросту не действовали. А реальной возможности безудержно плодиться у них не было.

Ирина после очередного аборта. Серая, непривычно тихая, облизывает и кусает губы, точно ведет внутренний диалог, спорит, доказывает.

Мы уже давно знаем, что любой пафос надо сбивать юмором, шуткой, даже сарказмом.

— Нормальные женщины беременеют от поцелуя, — говорю я.

— Воздушного, — вставляет Настя.

— А ты… — продолжаю я.

Катя, наш главный циник, перебивает:

— А ты, Ирка, беременеешь, стоит Коле штаны снять.

— Не надо пошлостей, — морщусь я, — он ей просто подмигивает.

— Кто чем подмигивает? — не расслышала Элька, которая отвлеклась, что-то искала в сумочке.

Мы начинаем смеяться тихо, квохчем как курицы, потом гогочем в голос. Ирина в том числе. И Элька, у которой проблемы с точностью до наоборот.

Элька по природе изумительная мать, а детей у нее нет. Ее книга судьбы должна была бы представлять собой семейный альбом с фото карапузов, а вместо этого достался пухлый журнал истории болезни с многочисленными анализами, исследованиями, операциями. Элька с мужем прошли круги ада не в загробной, а в этой жизни, чтобы родить ребенка. Последние попытки — когда появилось экстракорпоральное оплодотворение, дети из пробирки. Эльке уже было много лет, за сорок, но надежда была, врачи обещали, денег ушло немерено, квартиру родителей Игоря продали. Не получилось…

* * *

Муж притормозил в очередном заторе и спросил меня:

— Почему Элька и Игорь не взяли приемного ребенка?

Я уже давно не удивляюсь тому, что мы мыслим параллельно на одну и ту же тему, возникшую ни с того ни с сего. После тридцати шести лет брака мы можем разговаривать как милиционеры — герои «Бриллиантовой руки» в потешном диалоге:

— Наверно, мне бы надо…

— Не надо.

— А что, если?

— Не стоит.

— Ясно. Тогда, может быть, нужно…

— Не нужно.

— Разрешите хотя бы…

— А вот это попробуйте.

Моего мужа зовут Андрей. Алена и Андрей — два «А». Как две пальчиковые батарейки — каждая по отдельности бесполезный предмет, а вместе они способны оживить множество устройств. Только нужно помнить, что батарейки располагаются в гнезде валетом — в той стороне, где у одного плюс, у другого должен быть минус.

— Не знаю, — ответила я мужу.

— Не хочешь говорить?

— Нет, честно, не знаю. Однажды задали этот вопрос Эльке, она молча отвернулась, не ответила. Мы перевели разговор на другое. Не хочет человек говорить, что ж его пытать. Со стороны может показаться, что мы полностью откровенны друг с другом, и за тридцать лет все секреты давно перестали быть тайной, а все-таки у каждой есть области, куда она не допускает. Мне кажется это нормальным, возможно, поэтому наша дружба не прокисает и не портится.

— И все-таки, — настаивал Андрей, трогая машину с места, — мне непонятно, всегда не понимал. Нет у тебя детей, не дал бог, возьми чужого, осчастливь сироту.

— В отсутствии Эльки мы часто говорили об этом. Понятно, что нежелание воспитывать сиротку продиктовано не династической придурью — мол, только своя кровь и свои гены, а чужое бракованное отродье нам не нужно. Несовершение очевидного поступка чаще всего бывает продиктовано страхом или нежеланием ответственности, хлопот. Элька с Игорем хлопот не боялись, но они, я думаю, преувеличивали ответственность за чужое дитя и боялись не справиться. Понимаешь? Они считали, что их ответственность возрастет многократно, и вдруг они не потянут?

— Это же глупо.

— Труднее всего развеивать глупые страхи. Мы не решились.

— И подсунули суррогат.

— Ворованного младенца при всем желании мы подсунуть, как ты выражаешься, не могли.

* * *

Первую собачку Эльке привезла Настя. После очередного выкидыша (это были крохотные недоношенные близнецы, они вроде бы даже чуть-чуть попищали перед смертью) Элька пластом лежала на кровати, бессмысленно глядя в потолок, ее муж на кухне тупо клеил из спичек кораблик, больше похожий на пародию вавилонской башни.

А тут Настя:

— Ребята! У меня времени в обрез! Вот! Щенок, ему только месяц. Родословная, паспорт, — выкладывала бумажки перед обескураженным Игорем Настя. — Инструкция по питанию… Элька! — заорала она. — Имей совесть, у меня переговоры с выгодным поставщиком накрываются! Неча ныть! Хорошенький, правда? — спросила Настя у Игоря, который держал в руках крохотный лохматенький комочек. — Элька! Едрить твою через коромысло, как выражается твоя ушастая сестра! Вот телефоны заводчиков. Хорошие ребята, не на продажу разводят щенков, а повязали свою, извиняюсь, суку, для здоровья. Я дала слово, что вы будете им регулярно отчитываться. Не подведите! И все вопросы заводчикам. Я в щенках ни бельмеса. Все, убегаю. Игорь, чего ты сидишь?

— А что я должен делать?

— Кормить щенка грудью! Шутка. Извини! С юмором у вас еще плохо. Неси собачонку жене.

Когда Настя ушла, Игорь так и сделал. Пришел в спальню, лег на бок на кровать рядом с женой, щеночка положил между ними. Маленький проказник, споро перебирая лапками с миниатюрными коготками, тут же полез на Эльку. Ткнулся ей мокрым носиком в щеку, в нос, лизнул…

На пятерых у нас девять детей: у меня двое сыновей, у Кати трое. Не повезло родить девочек. А у Ирины их две. У Насти сын и дочь.

Элька без видимой зависти выносила наши бесконечные разговоры о детях в молодости. С другой стороны, мы вряд ли бы терпеливо выслушивали кого-то другого про собачку, которой надо регулярно чистить зубки и вытирать попу после того, как она сходила по большому. Какие собачки, когда наши оболтусы что ни день, то выбрасывают фортели, за которые их следует четвертовать.

Сейчас внуков общим числом двенадцать. Внуки — это нектар, упоение и веселое безответственное счастье. Нам счастье, а ответственность на родителях. Элька участвует в нашем радостном блаженстве на полном основании. Дочери Ирины всегда обожали «тетючку Эличку», а младшая, когда вышла замуж, переехала к Игорю и Эле, родила сына, через два месяца вышла на работу, «бабулечка Эличка и дедулечка Игорюлечка» воспитывают ребенка с колыбели. Надо ли говорить о том, что на малыша обрушился чудовищный запас родительской любви, вовсе не подточенный собачками. Собаки, к слову, благополучно перешли на сухой корм, выгуливаются дважды в день без фанатизма, были согнаны с диванов и постелей и заняли свое, положенное по собачьему статусу место на подстилке в прихожей. А вот что вырастет из заласканного мальчика, еще вопрос.

— Элька, — как-то не выдержала я, — не нужно водить трехлетнего ребенка по лестнице за ручку.

— Но Мишенька скачет, может упасть и удариться.

— Скакать, падать и набивать шишки для мальчика нормально.

Игорь мгновенно встает на защиту жены:

— Когда английская королева Виктория была ребенком, был выпущен специальный закон — только за ручку водить ее по ступенькам. Так продолжалось до совершеннолетия Виктории.

— Королевские замашки, конечно, аргумент, — развела я руками.

Но, повторюсь, как бы бабушки и дедушки ни баловали внуков, расхлебывать родителям.

Муж Ирины трудится в Олимпийском комитете. Когда ушел из спорта, сделался чиновником, и весьма успешным. А у Ирины административная карьера не задалась. После физкультурного института она работала тренером по волейболу в детской спортивной школе. Поскольку Ирина шумная, большая, ее в любом помещении, включая спортзал, много, она производила впечатление активного лидера, который горы сокрушит и, как паровоз, с задорным свистом покатит в счастливые дали. Активная-то верно, только ее энергия не имеет ничего общего с талантами организатора. Ирину назначили заместителем директора спортшколы, и почти сразу же она стала фактическим директором, потому что формальный руководитель заболел на полгода. За шесть месяцев спортшкола едва не развалилась, а Ирина не выходила из клокочущего невроза. Ирина хваталась за все и ничего не доводила до конца, брала горлом мелкие проблемы и не видела главных, у нее были любимчики из числа тренеров, которые потом оказывались предателями, а уволившиеся «негодяи», перейдя в другую школу, оказывались замечательными тренерами. Ирина выслушивала вечером дельные советы мужа Коли, кивала, соглашалась, а утром поступала с точностью до наоборот, поддавшись своим эмоциям. Коле эта свистопляска вскоре надоела. Да и кто долго выдержит жену, которая ополоумела от производственных проблем и задвинула семью в дальний угол?

Нас, подруг, Ирина тоже изводила рассказами о предателях, об аварийной котельной, за ремонт которой строители деньги взяли и смылись, и так далее и тому подобное — бесконечно. Коля выдвинул ультиматум: увольняйся из директоров, или развод и девичья фамилия. Он, конечно, блефовал, но выдернуть Ирину из административного безумия могла только шоковая терапия. Ее начал Коля, а мы с энтузиазмом подключились.

Не давали Ирине слова сказать, засыпали ее вопросами, не требующими ответа.

Катя:

— Тебе что дороже, семья или эта раздолбанная школа?

Я:

— Ты была отличным тренером, правда? Твоя команда гремела? Твоих воспитанников переманили? Ты слепая?

Настя:

— Сколько можно ныть? Изнылась до развода. Не надоело? Не можешь послать их к чертовой матери и заняться тем, что по-настоящему умеешь делать?

Элька:

— Ты ведь сделаешь как следует, сестричка?

Ирина ушла из директоров, вернулась в тренеры. Из-за фиаско на руководящей работе она схватилась за привычную деятельность с утроенной энергией. Впрочем, без утроения Ирина не может. Несколько раз, заезжая за Ириной, я наблюдала ее тренировки. Зрелище доставляло мне истинное наслаждение.

Говорят, что многие оперные певцы не любят судить в жюри конкурсов исполнителей. Потому что, когда слушаешь вокалиста, невольно и беззвучно поешь вместе с ним, напрягаешь связки, а это вредно.

Ирина, наблюдая игру своих ребят, на каждую удачную подачу, хорошо поставленный блок, как и на промахи, ошибки реагировала бурно, вопила, не жалея связок. И неподдельные эмоции тренера действовали на ребят как энергетическое излучение высокой мощности. Да что там дети! Через некоторое время, незаметно для себя, случайные зрители, я в том числе, ловили себя на том, что вовлечены в спортивный спектакль — топаем ногами, аплодируем, хватаемся за голову… А играли-то не чемпионы, не мастера спорта, а тринадцатилетние мальчишки и девчонки!

Правильно ли поступала Ирина впоследствии, отказываясь тренировать юношеские команды в известных престижных клубах? Не знаю, потому что сослагательное наклонение не переношу, оно вызывает у меня приступы раздражения. Настя уверена, что Ирина отмахнулась от подарков судьбы. Катя, начисто лишенная честолюбия, пожимает плечами. Для Кати важен процесс, интересное действие, а где оно происходит — на сцене Большого театра или в сельском клубе, — не важно. Элька считает, что сестра поступила правильно. Ира один раз хлебнула ответственности, превышающей ее природные способности, и зареклась. Обжегшись на молоке, дуешь на воду. Так ведь и вода бывает кипятком.

Ире нравилось из нескладных мальчишек и девчонок, записавшихся в простую районную спортшколу, лепить атлетов, бойцов, наращивать им мышцы и воспитывать командный дух. Дети ее боялись и боготворили.

В свое время я с удивлением узнала, что у Эльки в подчинении пять сотрудников. Элька, пугливая и трепетная, — руководитель? Да еще и успешный, уважаемый? Она заведовала биохимической лабораторией в каком-то секретном институте и про род своих занятий рассказывать не могла. Но для Кати государственных тайн не существовало.

— Ты что? — округляла глаза Катя. — Химическое и биологическое оружие изобретаешь?

— Как тебе могли прийти в голову подобные глупости? — возмущалась Элька. И проговорилась: — Мы изучаем воздействие радиации на живые организмы.

— А где у нас радиация? — не унималась Катя.

— После испытаний атомного оружия, — ответила Настя.

И по лицу Эльки мы поняли, что Настя попала в точку.

— Его же испытывают не в Подмосковье, — выразила общее облегчение Ира, — а в далеких степях и пустынях.

После Чернобыля под эгидой Академии наук была сформирована большая группа ученых из разных институтов, перед которой поставили задачу исследовать влияние последствий аварии на генетический статус пораженных радиаций людей. Элька вошла в эту группу. Поначалу, как водится, денег на исследования отвалили, а заканчивали работу ученые на голом энтузиазме. Доклад группы исследователей не был засекречен, его просто не обнародовали, положили под сукно. Элька могла, не выдавая страшных тайн, рассказывать, и ее слова нас потрясли. Вывод был следующим: малые дозы радиации, Элька несколько раз подчеркнула — малые, как в зоне чернобыльского поражения, — никакого мутационного эффекта на генофонд не оказывают.

— Это подтверждение японских данных, — рассказывала Элька. — После Хиросимы и Нагасаки они проследили несколько поколений — чисто. А в Новергии люди живут на гранитной плите. Гранит фонит отчаянно, в некоторых местах наши счетчики пищали бы истошно. Ничего, живут норвежцы и не плачут, и гены их не мутируют.

— Но как же сюжеты по телевидению про двухголовых коров и треххвостых котов? — спросила я.

— Журналистские утки, — презрительно сморщила носик Элька. — Страшилки для невежд.

— Мы тут все невежды, получается, — сказала Катя. — Жуткая катастрофа, большое горе, а ты говоришь — ерунда.

— Я не отрицаю громадности катастрофы, — не согласилась Элька. — Я говорю, что влияние малых доз радиации на мутационные процессы живых организмов статистически ничтожно.

— Люди-то болеют! — напомнила я.

— Так им сказали, что болеть будут, — выступила на защиту сестры Ушастик Ира, которая ничего не понимала в работе Эльки, но была всегда готова ринуться на ее защиту. — Вот мне сказали. Девочки! Я такое пережила! Врач говорит: у вас опухоль, подозрение на рак матки, понаблюдаем, а потом операция. И я стала умирать натурально, силы с каждым днем теряла и плакала безостановочно. Детки малые, Коля у меня такой неприспособленный, как же я их всех брошу и на тот свет загремлю? А потом свекровь, все-таки свекрови иногда полезные, стала мне голову сверлить: сходи к другому врачу, сходи к другому врачу, я договорилась, у них аппаратура наисовременнейшая. Я сходила — никакой опухоли, загиб какой-то тень дает. И что? Я перестала умирать. Вернулась из поликлиники — такого шороху навела и на работе, и дома! Пока я умирала, бардак развели…

— Погоди, Ира, — перебила Настя. — Ты все правильно говоришь, если человеку поставить диагноз, он будет жить в соответствии с диагнозом. Но есть ведь государственная политика. Чернобыльцы пользуются льготами, получают добавки. Получается — незаслуженно. Их льготы отменят?

— Вряд ли, — ответила Элька. — Это было бы слишком непопулярное и социально взрывоопасное решение. Политика и наука редко шагают нога в ногу.

— С другой стороны, — возмутилась я, — антигуманно не объяснить людям положение вещей, того, что нет угрозы их здоровью. Вместо правды — подачки!

Элька пожала плечами, и мы впервые увидели на ее лице своего рода снобизм — мол, мы ученые, белая кость, в стерильных халатах, с пробирками, микроскопами и центрифугами, наше дело опыты ставить, исследования проводить, а вещать с трибун и невежд образовывать — извините!

Простых, элементарно однозначных людей не бывает — в этом я убеждалась много раз. Повесишь мысленно человеку на грудь табличку «добряк», или «зануда», или «самодур», а потом окажется, что добряк больше трешки в долг никогда не дает, зануда проявит деликатность в ситуации, когда многие ударяются в ханжество, а самодур выскажет сентиментальную привязанность к больной бабушке.

И каждая из нас не так проста, как может показаться с первой примерки. Холодная Настя — закоренелая благотворительница. У трепетной, нежной Эльки наличествует академическая чванливость. Гром-баба Ирина теряется при любой административной проблеме, даже если требуется всего лишь выбрать одну из фирм, шьющих спортивную форму. Я постоянно декларирую принципы и призываю ими не поступаться. Но принципы почему-то имеют вредную тенденцию меняться. Катя вроде бы жила в свое удовольствие, которое правильнее назвать ленью. Но воспитать троих мальчиков — очень разных, при разных отсутствующих отцах, в стесненных материальных обстоятельствах, — так воспитать, чтобы каждый сын состоялся как личность! Это требует способности выдерживать огромную психологическую нагрузку. Не поле перейти, а по скалам карабкаться.

Муж Эльки, Игорь, художник, окончил Строгановку, но на моей памяти никогда не писал картин маслом, не рисовал акварелей. Он работал в НИИ промышленной эстетики, оформлял рекламные плакаты, буклеты, этикетки. Выгодно на стороне зарабатывал — на спичечных этикетках и поздравительных открытках. Мне всегда казались подозрительными, неестественными рамки, из которых не выходил Игорь. Скажем, если бы я обладала живописным талантом и получила хорошее образование, то, конечно, на жизнь-пропитание рисовала бы афиши и вывески, однако для души обязательно ваяла бы что-нибудь вечненькое. А Игорь-художник был как слесарь-заточник: назатачивал за смену, инструменты в ящик сложил, отправился домой и забыл про работу. Подозреваю, что когда-то давно, в юности, у Игоря случился тяжелейший кризис, конфликт творческих порывов с посторонней оценкой их результатов.

Это как вы оделись на выход, ансамбль подбирали, макияж тщательно продумывали, а потом вам добрая приятельница заявляет: «Ой! Ты похожа на Мэрилин Монро в исполнении Раневской». Всё! Жизнь отравлена. Но одно дело недостатки внешнего вида или чужое злопыхательство, и совсем другое — извериться в своих талантах и мечтах.

Если я не ошибаюсь, то спасением, выходом из кризиса для Игоря стала Элька, их женитьба. Сама она никогда ни о чем не рассказывала. А мы, глядя на Игоря, который с Эльки пылинки сдувает, только радовались за подругу.

Девичники

Мне почему-то трудно определить время, когда наша женская компания окончательно сформировалась. С Катей я дружу всю жизнь, Настя приехала в Москву в перестроечное лихолетье — конец восьмидесятых, начало девяностых, тогда же познакомились и сошлись с Ирой и Элькой. Но я хорошо помню место, где все зародилось. Ресторан гостиницы «Минск» на улице Горького, ныне отсутствующий, улица переименована в Тверскую. С часу до трех в ресторане предлагался комплексный обед — салат, первое, второе и компот. Стоил обед рубль двадцать. В начале девяностых никак не мог столько стоить, поэтому у меня некий конфуз с памятью. Но то, что, сбегаясь на обед в «Минск» с разных концов Москвы, не часто — раз в неделю-две, именно там мы поняли, что в суматошной и беспросветно проблемной жизни получаем заряд оптимизма — совершенно определенно.

Мы стали называть наши встречи девичниками, и до сих пор определение присутствует, хотя вредная Катя говорит, что пора их переименовать в «бабульники». Потом были другие рестораны, кафе, квартиры, дачи — главное, чтобы на девичнике-бабульнике отсутствовали любимые, но посторонние — родители, мужья, дети, теперь уже внуки. Дали бы нам хоть несколько часов побыть наедине друг с другом, наговориться, насмеяться и напечалиться. Потом пусть приходят — встречают из кафе, приезжают на квартиру и усаживаются за стол, едят и выпивают, бросая на нас подозрительные взгляды: «Чем они все-таки тут занимаются, если так стремятся на эти посиделки?»

Никогда в жизни я не посещала психотерапевта, мои подруги тоже. Но у каждой из нас есть четыре психотерапевта, эффективность работы которых исключительно высока.

— Психотерапия, — говорит Катя, — это слишком мудрено. Любишь ты, Алена, красивые слова. Уборка помещения в смысле мозгов. Встретились, сор из башки вымели, мебель по местам расставили.

— В чистом жить приятно, — соглашается Элька.

— Сколько денег сэкономили, — усмехается Настя, которая любит себя выставлять корыстной особой.

Мы болтаем, Андрей правильно говорит — чешем языками. Много смеемся. Кто-нибудь первый рассказывает недавнюю историю, происшествие: с мужем, с ребенком, на работе, в чиновничьем кабинете, в поезде — не важно с кем, где и когда, главное — преподнести потешно, объектом потехи, как правило, выступаешь ты сама, рассказчица, твои реакции, твоя нелепость и откровенная дурь. В первой истории есть какая-нибудь зацепка, которая вытаскивает на свет другую историю, тоже смешную, не обязательно из нашей жизни: «у моей свекрови был случай…» — тоже годится, если смешно. «А помните?..» — и мы в который раз смеемся.

Над тем, как Иринин муж, который терпеть не может врачей, но, поддавшись громогласному и многодневному натиску жены, все-таки отправился в поликлинику. Коля перепутал кабинеты и ворвался к гинекологу. Опешившая докторша подумала, что это муж какой-нибудь беременной заявился скандалить, спросила: «На что жалуетесь?» В ответ, без слов, Коля спустил штаны и представил ягодицы с россыпью мелких фурункулов… Хирург принимал в соседнем кабинете. Повезло стоматологам, как говорится.

А история про то, как мои дети побирались «на апельсины»? Им хотелось настольный хоккей купить. Пошли по квартирам, говорили, что я в больнице лежу при смерти, а папа на кухне водку пьет, потому что у него нет денег на апельсины для мамы.

Или случай с Элькиной мамой в начале девяностых. Она несла в ломбард шубу. По дороге был стихийный рынок, на котором много приличных женщин с вещами стояли. Мама Эльки решила, что продать шубу на барахолке значительно выгоднее. Как на грех, случилась облава, всех торговок доставили в участок. У Элькиной мамы что-то с перепугу в мозгу заклинило, и она твердила: «Я не могу назвать вам свое имя и адрес, потому что у меня муж профессор». Строго говоря, мужа у нее не было. А Элькин папа, хоть и занимал высокую должность в строительном министерстве, профессорского звания не имел.

С тех пор про женщину, которая ведет себя неадекватно, несет ересь, мы говорим: «У нее муж профессор». А всякие несимпатичные и тайные явления называем «макраме», неграмотность и невежество — «остролябией».

Эти наши словечки появились после игры в «Контакт». Когда наши девичники проходят на даче и в нашем распоряжении целые сутки — день, ночь и еще день, вечерами, наболтавшись, мы играем. В карты, в настольные игры, в словесные. Одна из самых веселых игр со словами — «Контакт». Ее трудно описать, а сыграв один раз, навсегда полюбишь. Отгадывается задуманное одним из игроков слово, по буквам, первую букву он называет. Допустим, «М». Далее нужно, не называя, описать значение слова на «М». Например, я говорю: «Это первая еда многих живых организмов». Тот, кто догадался, говорит мне: «Контакт!» Но если ведущий произносит: «Это не молоко!», а именно «молоко» мы предполагали, то контакт не состоялся. Таким образом, задача заключается в том, чтобы мудрено описать слово, если ведущий не догадался, контакт состоялся — мы выкрикнули одно и то же слово, и ведущий нам открывает вторую букву. Самое потешное, когда те, кто в контакте, называют разные слова. Вы задумали «глина», а у того, кто вошел с вами в контакт, было «глист».

Играем, уже отгадали вторую букву, слово должно начинаться на «ма».

— Это такое занятие… — Я с трудом нахожу определение. — Одинокая женщина…

Не успеваю договорить, как Настя перебивает:

— Есть контакт!

Ведущая Элька молчит, у нее вариантов нет. Мы с Настей одновременно восклицаем:

Настя:

— Макраме!

Я:

— Мастурбация!

Подруги попадали под стол от смеха, а мы с Настей пререкались:

— Я же говорила, одинокая женщина!

— А чем одинокой еще, кроме макраме, заниматься?

— Тем самым!

С тех пор у нас «макраме» — это нечто общественно известное и признаваемое, но брезгливое, вроде однополых браков.

Однажды Ирина загадала слово, мы отгадали «остро…», а дальше — тупик, все перебрали, Элька тайно бегала в словарь смотреть. Редкий случай, признали: сдаемся.

И тут Ирина гордо произносит:

— Остролябия!

Ирина спортивный тренер, и с грамматикой у нее плохо, того, что название прибора начинается с «А», Ирина не ведала. Теперь она говорит про очередной киношедевр: «Разрекламировали на каждом столбе и на всех телеканалах. Мы с Колей посмотрели. Чистой воды остролябия».

Смысл коллективных игр заключается не в том, чтобы победить друзей-противников, а в том, чтобы получить удовольствие от самого процесса игры. Это хорошо понимает не только моя подруга Катя, но и маленькие дети, дошкольники. Однажды моя внучка на детском празднике во время очередного соревнования — беганья с ложкой, на которой лежит яблоко, вдруг бросила игру, с ревом убежала, залезла на дерево и, плача, кричала оттуда:

— Игры, в которых побеждает кто-то один, неправильные!

Она совершенно права.

Если вы хотите возвыситься среди друзей, оттолкнуться от них, как от трамплина… Летите, конечно, ныряйте… Только кто вас поздравит после финиша?

У меня в чемодане сейчас лежат игральные карты, кости и новая забавная настольная игра «Имаджинариум», которая, как я предвижу, доставит нам много веселых минут в отпуске.

Смех, потеха — это, конечно, здорово, но это — бонус, подарок. Над нашей жизнью не очень-то обхохочешься. И свои проблемы, душевное смятение мы несем подругам, твердо зная, что секрет за границы нашего круга не выйдет.

Помню, как мы узнали, о влюбленности Насти. Она хорошо выглядела: побледнела, и обычная цыганская смуглость кожи уступила место персиковому оттенку. Улыбка Насти всегда отдавала вежливым нетерпением: я вас слушаю еще пять минут, а потом — извините. Теперь она улыбалась испуганно-счастливо, как ребенок, ожидающий в цирке выхода зверей на арену. Ребенок знает, что звери дрессированные, не укусят, но это все-таки настоящие львы и тигры.

Мы подшучивали: «Бизнес налаживается? Квартиру покупаешь? Олег клад нашел на миллион? И на девятьсот девяносто тысяч купил тебе бриллиантовое колье? Вместо того, чтобы раздать богатство сирым родственничкам?»

Настя шумно выдохнула и с отчаянием призналась:

— Я влюбилась.

Прикусили языки. Немая сцена. Каждой понятно, что может случиться катастрофа, атомный взрыв, что кнопка пуска в руках у Насти, что взрывом в кровь и в клочья разнесет ее семью: мужа, детей-подростков, родителей. Настя не погремушка, которую смазливый мачо способен закружить в «Ча-ча-ча». Настя — скала, утес. И если в скале проснулся вулкан, то возможны смертельные землетрясения.

Мы молчали, а Настя рассказывала, какой он необыкновенный, один на миллион, и что у нее в сердце и в душе все перевернулось, смешалось, поет и плачет, нет опоры, она не находит, за что уцепиться, все ускользает, уплывает, тонет, а на поверхности только дурацкие сладкие мечты. Настя судорожно вытирала щеки, которые были сухи — слезы не текли.

— Он на меня смотрит, — говорила Настя. — Просто смотрит, и мое тело, и сознание уже не мои. Я точно паралитик, который вдруг стал танцевать, переживает восторг и страх. Не знаю, чего больше — страха или восторга. Я много раз читала в книгах про то, как он и она встретились глазами, пробежала искра…

— В воздухе запахло электричеством, — перебила я. — Все это литературные штампы. Тысячи женщин каждый день ездят в транспорте, встречаются глазами с тысячами мужчин. По теории вероятности, подобные искры должны были бы случаться постоянно, в вагонах метро и в троллейбусах только бы и наблюдались электрические дуги. Однако не искрит.

Я говорила торопливо, хотела дать передышку Насте, которая держалась за горло, точно задыхалась от счастья и испуга. Как и все девочки, я была взволнована, потому не замечала противоречий в своих словах.

— Со мной так было только раз в жизни, — продолжала я. — Причем всякие околонаучные объяснения про гормональные циклы, про якобы имеющее место подсознательное ожидание и готовность к любовным отношениям — ерунда. Я ехала в метро от врача, который подтвердил мою беременность — это был наш младшенький, Тимоха. Я мечтала о девочке, грезила о том, как скажу Андрею, как старшенькому Илюше объясним, что скоро у него будет сестричка. Словом, я была вся в мечтах и предвкушениях нового материнства. Потом меня словно кто-то окликнул, я подняла глаза — напротив сидел мужчина и смотрел на меня. Девочки! Он смотрел с нечеловеческой любовью и обожанием. Он держал в руках книгу, и книга дрожала. И я тоже задрожала, против воли, как под гипнозом.

— Алена, не вздумай писать книги, — сказала Ирина. — Из-под твоего пера будут выползать одни штампы.

— Возможно, ты, Алена, похожа на его первую любовь, — предположила Элька.

— Которая страдала лунатизмом, — продолжила Катя. — Ночью девушка вышла на крышу, он ее окликнул, девушка проснулась, закачалась, равновесия не удержала и полетела с третьего этажа, приземлилась у его ног…

— Рассыпавшись на части, — хмыкнула я. — Голова девушки откатилась и тихо прошептала: «Прости!» Тут все великие писательницы, как я посмотрю.

Мы трындели, потому что шок, вызванный Настиным признанием, требовал отвлечения, потому что мы растерялись, а тупо молчать было бы грубо. Настя со своей новой улыбкой смотрела на нас, переводила взгляд с одной на другую и одновременно смотрела мимо нас, куда-то в пространство.

Внезапный шок, теперь уж я это точно знаю, — это удар судьбы, не предполагающий мгновенного ответа. С судьбой не побоксируешь. Если человека, стоящего на пирсе, толкают в спину, ничего не понимая, он летит в воду, то первым делом должен ручками-ножками быстро перебирать, вынырнуть и доплыть до берега. А не разбираться в пучине: кто, зачем и почему желал его смерти. Это — потом.

Много лет спустя произошло: Элька и Игорь услышали по телевизору, что прогорел банк, в котором они держали деньги от проданной квартиры, деньги на очередную операцию по зачатию ребенка.

— Дует, — была первая реакция Эльки. — Где-то окно открылось.

И они несколько минут ходили по квартире и проверяли окна, заглянули даже в ванную и туалет, где окон не имелось.

В тот вечер наши телефоны раскалились. Мы перезванивались, выясняя, сколько денег пропало, кто позвонит Эльке и предложит посильную помощь и как эту помощь предложить, чтобы была безвозмездной, но ведь Золотниковы гордые, если возьмут, то в долг, а отдавать не с чего. Больше всех, конечно, нервничала Ирина.

— Мне проще самой нарожать, — стеная, повторяла она каждой из нас, — чем смотреть, как Элька мучается.

— Ты сестра, тебе и звонить, — постановила Настя. — И не вздумай про «нарожать» говорить! Думай иногда головой!

— А я чем думаю?

— Маткой. Это твой главный простаивающий орган, который шлет ошибочные сигналы в мозг. Ты поняла? Четко по делу: сколько пропало, столько получите, и никаких возвратов, иначе мы не подруги.

Ирина позвонила Эльке и с ходу выпалила:

— Они сказали, что мы не Ушастики, а дрянь неблагодарная, если ты денег не возьмешь. Я от себя добавлю: ты мне не сестра после этого!

— После чего, Ирочка?

— Если не возьмете наших денег от чистой души. А сколько надо? — со страхом спросила Ира.

Наше участие не потребовалось: тревога была ложной, банк не разорился, капиталы сохранились. Иногда случаются чудеса, и внезапные шоки оказываются холостыми залпами. Но психологическая помощь от поисков «откуда дует» остается.

Мы скоро выдохлись, сочиняя сценарий ужастика про мужчину, от взгляда которого я, слегка беременная, затрепетала и была почти готова, позови он, пойти следом. На почти я активно настаивала.

Первой заговорила Катя:

— Однова живем! Настена, имеешь право быть счастливой! Пошли всех на фиг и получай удовольствие.

— Уж ты у нас по части удовольствий эксперт! — набросилась на Катю Ирина. — Гебористка!

— Гедонистка, — машинально поправила я. — Человек, полагающий, что удовольствие — высшее благо и цель жизни. Мне кажется, у тебя, Настя, всегда были другие принципы.

— Не умничайте, — стояла на своем Катя. — Вам что, нравится, что Настька как ломовая лошадь? Впряглась и тянет, тянет…

— А воз и ныне там, — вырвалось у меня.

— Вот именно! — Катя расценила мои слова как поддержку. — Загнанных лошадей пристреливают. Каждой кобыле хочется хоть раз в жизни быть счастливой.

— С племенным кобелем, — из меня почему-то сыпались только реплики и ремарки.

— И-го-го, Катенька, — проржала ей в лицо Ирина.

— Перестаньте, — попросила Элька и, подбирая слова, медленно заговорила: — Настя, ты очень умная женщина, ты очень особая…

— Прямо из жития святых, — я хотела сказать серьезно, но получилось с сарказмом, который Катя мгновенно подхватила.

— Многие святые женщины в прошлом были проститутками.

— И не рассчитывай! — бросила ей Ира.

— Вы мне дадите сказать? — прижала кулачки к груди Элька. — Настя! Несмотря на свой ум и высокую нравственность, мне кажется, ты не знаешь некоторых вещей. Невозможно прожить с мужем, за которого ты вышла по любви, которого ты ценишь, уважаешь, о котором заботишься…

— От которого у тебя дети, — напомнила я.

— Да, дети. Это, возможно, самое главное, — продолжала Элька. — Так вот. Жить с этим человеком и однажды не встретить того, кто в определенный момент покажется тебе восхитительным, кто заставит сердце биться с неимоверной частотой…

— Хорошо говорит, — Ирина хотела шепнуть мне на ухо, но все услышали.

Элька посмотрела на сестру строго: «Помолчи!»

И закончила мысль:

— Такие встречи неизбежны. И все мы, девочки, это прекрасно знаем!

Катя, единственная, поаплодировала, остальные потупились.

Мне было пронзительно жаль Настю — стойкую, твердую, надежную, а сейчас расплавленную. Была железная женщина, а сейчас — лужа металла, из которой неизвестно что отольется-выкуется. Но точно известно — будет очень больно и тяжело.

— И хорошо, что такие встречи бывают, — подхватила я с натужным энтузиазмом. — Быстрый ток крови не дает нарасти бляшкам в сосудах. Профилактика атеросклероза и инфаркта.

— Ага, — съязвила Катя, которая поняла, что находится в меньшинстве, — тогда на клубах мужского стриптиза надо написать: «Растворяем женщинам бляшки!»

— Не бывали, не знаем, — в очередной раз упрекнула ее Ирина.

В тот день они, обычно певшие в унисон, нацепили роли доброго и злого следователя.

— «Быстрый ток крови» — не медицинское, а литературное понятие, — просветила невежественных подруг Элька. — И к механизму образования атеросклеротических бляшек оно никакого отношения не имеет. Настя! Взвешивать все за и против, когда речь идет о чувствах, невозможно. Они не поддаются арифметическим сложениям и вычитаниям.

— Но чувства можно задушить, — уныло заметила я.

— Или, напротив, взрастить и взлелеять, — упрямилась Катя.

Это был этап наших бесед-разговоров, когда еще можно высказывать свое мнение, дискутировать, спорить, выдвигать аргументы в виде пословиц и случаев из жизни различных персонажей. Когда Настя примет решение, маневра не будет. Как бы она ни поступила: сохранит семью или бросится во все тяжкие нового бытия, — мы встанем шеренгой на ее защиту. Ляжем на амбразуру, встретим грудями картечь, будем таскать с поля боя раненых. Потому что мы подруги, и Настя наша.

Мы не сказали Насте ничего такого, чего она не знала бы прежде. Одна другой мы вообще не можем «открыть глаза», «раскопать истинные мотивы», «вытащить на свет тайные стремления». Подозреваю, что и хороший психотерапевт не волшебник, он просто помогает вам быстрее пройти мыслительный путь, с меньшими эмоциональными затратами увидеть первопричину проблемы. Что такого может один человек открыть другому человеку, чего у другого человека не было в спящем подсознании, в тайных подозрениях и желаниях? Ничего!

Настя задавила, выжгла в себе нечаянную страсть к мужчине «одному на миллион». Настя, точно о срамной болезни, не любит об этом вспоминать. Катя, мне кажется, больше самой Насти сокрушается о возможных и потерянных шансах ее женской судьбы. Тогда, в момент истины, Элька, Ира и я стойко держались принципа: муж и дети — существуют, нуждаются в тебе, а будущее туманно. Нельзя затаптывать побеги привычных растений в эфемерной надежде, что на другом участке ты вырастишь экзотический чудо-фрукт. А теперь мы иногда спрашиваем себя: разве есть другие способы создать и выпестовать новое, не отрекшись от старого?

Вот вам и мои любимые вечные принципы, которые колоссы на глиняных ногах.

Нет ничего сакрального, великомудрого в моих разговорах с подругами. Но после нашего общения, и каждая убеждалась в этом десятки раз, мы чувствуем, по выражению Кати, как у нас убрали в голове, навели чистоту в мозгах.

Поэтому мы очень дорожим нашей дружбой, лелеем и оберегаем ее. Дружба — неправильное слово, отдает детскостью, юношеской компанейщиной, шашлыками, рыбалкой, посиделками у костра и прочим досуговым времяпрепровождением. Понятие «любовь» слишком расплывчато, многозначно и затерто. Первая любовь и любовь к родине, к животным, к цветам или к хорошему мясу средней прожарки. Понятия, которое поднималось бы выше любви и дружбы, слова, которое описывало бы счастливую смесь душевной привязанности, нежности, восхищения, эгоистической потребности, готовности к жертвам, я не знаю. Пусть будет любовь. Я люблю своих четырех подруг. Я знаю, что четыре изумительные женщины любят меня. Это великий подарок судьбы.

* * *

Пусть и шутливое, определение мужчин как тупиковой ветви развития не могло оставить моего мужа в благодушии.

«Сейчас он заведет об этом разговор», — подумала я.

Затор на дороге рассосался, скорость нашего автомобиля увеличилась, Андрей взбодрился и не без усмешки спросил:

— Почему вы, женщины, считаете, что знаете нас, мужиков, лучше, чем мы себя сами?

— Попробуй этот «умный» в кавычках вопрос перевести на английский, и ты поймешь, что формулировка отдает лингвистической беспомощностью. У тебя мама кандидат филологических наук!

— Мама в прошлом веке защитила диссертацию о деепричастных оборотах в работах Ленина.

— В свое время она за три минуты объяснила мне разницу между «одел» и «надел», а ты до сих пор путаешься.

Ныне я использую любую возможность сказать о свекрови доброе слово. Заслужена похвала, не заслужена — значения не имеет. Какими бы ни были взгляды сына на характер и интеллект мамы, упоминание о ее достоинствах будет ему всегда приятно, а уж о самой маме и говорить нечего. Теперь-то, при двух взрослых сыновьях, я это хорошо знаю. Будь моя воля, я на растяжках над проезжей частью вместо «С Новым годом, друзья!» повесила бы «Свекровь всегда права!».

На мужа правило безудержной лести, конечно, не распространяется.

— Оленьке (это жена нашего младшего сына), — продолжал сплетничать Андрей, — можно было бы деликатнее сказать, что слово «убираться» в отношении наведения порядка и чистоты в квартире — это просторечная ошибка. Оленька маме: «Я целый день убираюсь», а мама ей в ответ лекцию про глаголы с возвратной частицей.

— Любому человеку только на пользу повышение грамотности речи. Оленька привыкнет, я же привыкла. Научилась видеть за менторскими внушениями искреннее стремление воспитать идеал. И теперь, слава всевышнему, никто нас не заставляет выращивать картошку и собирать молодую крапиву для супа.

Муж покосился на меня, благодушную до кисейности, предвкушающую десятидневный отдых. Он был рад за меня, но все-таки ревновал и завидовал.

— Мы говорили о мужиках, — напомнил Андрей. — То есть вы все время говорите о нас.

— Если эта мысль тебя греет, то я с ней соглашусь. Подозреваю, что тебе хочется каких-нибудь пикантных подробностей.

— Опять встали! Ёпэрэсэтэ! Говори!

— Что?

— Про пикантные подробности.

В московских пробках хуже всего приходится не людям эмоционально возбудимым, не шустрым бегункам, как можно было бы предположить, а тем, кто не выносит препятствий на пути к цели. Препятствия глупые, абсурдные, не поддающиеся их воле, бесят и лишают присутствия духа. Андрей может часами разбирать шахматную партию, заново ставить и ставить фигуры на доску, он будет копаться в механизме старых часов за полночь, с фанатичным упорством ремонтировать утюг, который нужно выбросить на свалку. Но автомобильная пробка или вывеска на магазине «Перерыв до 14.00», когда на часах четверть третьего, способны разбудить в нем дикого тигра.

Я знаю, что в подобной ситуации его нужно сметать, поворачивать в сторону. Как если бы стоял злой человек, брызгал желчью, а вы ему — хорошенький пинок (метафорический, конечно), разворот в другую сторону. И вот он уже видит другую картину и забыл про источник ненависти. Вместо пинка могут быть мягкие объятия, вместо оплеухи — жалоба, женский скулеж, напрашивание на сострадание. Семейная жизнь — это танцы на лестнице компромиссов. Ступенька вверх, вниз, вправо, влево. Если вы любите своего избранника, то научитесь выделывать замысловатые па на неровной местности, и они будут доставлять вам удовольствие.

Скажи я Андрею прямо, что в автомобильных пробках и прочих ситуациях, вызывающих у него иррациональный гнев, я пинаю его, танцую на лестнице, разворачиваю в словесном танце, он оскорбился бы: «Я не дрессированный кролик!» На самом деле Андрей невольно ждет от меня именно этого спасения и облегчения от собственных отрицательных эмоций.

— Знаешь, какой вопрос мужчины не любят более всего? — забрасываю я удочку.

Андрею кажется, что крючок голый, а на самом деле там хитрая наживка.

— Где деньги?

— Нет, — качаю головой.

— Ты получил премию?

— Опять мимо.

— Сколько ты пропил с дружками в ресторане?

— Почему, — удивляюсь я, — тебя клинит, как выражается наш сын, на финансах? У нас что, других проблем нет?

— Ага! Ты меня любишь?

— Чаще всего, особенно когда ты спишь и не храпишь. Погоди, погоди! — Я выпрямилась на сиденье и повернулась к мужу. — Ты хочешь сказать, что мужчины, ты в том числе, не любят, когда женщины, я в том числе, спрашивают, любишь ли ты меня?

— Попробуй перевести этот вопрос на английский, — захихикал Андрей, довольный своей маленькой местью. — А какой вопрос-то?

— Сдаешься?

— Ладно, сдаюсь.

Вопрос, который мужчины не любят больше всего

Это был комплексный обед, он же один из первых девичников, в ресторане гостиницы «Минск». Нам было слегка за тридцать — тот возраст, в которой, была бы фантастическая возможность, хотелось бы вернуться. Дети уже подросли, ты вышла на работу, обладаешь женским опытом, который еще не сказался на внешности, рожать более не собираешься, а силы в себе чувствуешь громадные. Женщины от тридцати до климакса — это и есть настоящие женщины, у которых уже позади девичьи комплексы, эмоциональные потрясения влюбленностей, замужество, рождение детей и первичное сумасшествие материнства, а немощная старость еще за горизонтом. Впрочем, то же самое можно сказать и о мужчинах. Но для них все-таки бо́льшую роль играет карьера, честолюбивые гонки в забеге за жизненным успехом. Кроме того, многие из них еще не перебесились.

На девичник я опоздала, хотела вообще не приходить, не портить подругам настроение своим мрачным видом, но потом решила: пойду, может, развеюсь.

— Хвораешь? — спросили меня девочки, которые уже покончили с супом и ждали второе.

— Нет, но есть не хочу, буду только компот.

— Вся наша жизнь компот, — дурашливо, на мотив какой-то оперной арии пропела Катя. — Колись, Алена! Твои дети взорвали кабинет химии или тебя гложет простое женское желание придушить мужа?

Я скривилась и усмехнулась:

— Придушить будет слишком гуманно.

— Если тебе не хочется его кастрировать, — предположила Катя, — значит, речи нет о любовнице?

— Никакой любовнице это чучело не нужно. Кроме меня, дуры. Он заявился домой в пять утра! Уходя с работы, позвонил, спросил, что купить. Я сказала: хлеб и молоко. И все! Пропал. Я провела безумную ночь в обнимку с телефоном. Поймала себя на том, что грызу ногти, с детства такого не было, вот посмотрите, — показала на свои изуродованные ногти, — только вчера маникюр делала. Когда я объелась лаком для ногтей, принялась выть в подушку. Я сходила с ума, я не могла отогнать от себя жуткие картины: как его переехала машина, он истекает кровью, замерзает на снегу. Или на него напали бандиты с ножами…

— И опять-таки он истекает кровью на снегу, — продолжила Ирина.

— Или провалился в открытый канализационный люк, — подхватила Элька, — утонул в мутном зловонном потоке, который несет его тело в сточную канаву.

— Или попал под поезд в метро, — подала голос Настя.

— Или с крыши упала огромная сосулька точно ему в темечко, — внесла свою лепту Катя.

Сочувственно-насмешливая готовность, с которой подруги нарисовали жуткие картины, походила на приглашение: «Добро пожаловать в клуб!»

— Рассказывай дальше, — попросила Настя. — Заявляется Андрей в пять утра…

Я переводила взор с одной подруги на другую — все были подозрительно благодушны. Хотя обычно даже малая малость нервной тревоги вызывала дружный ответный порыв — лечить, спасать, рассуждать, плакать за компанию. А тут они вразвалочку: «И что дальше?» Как будто я не полумертвая или не полуживая после вчерашнего. Как будто я не «столб». Они меня называли: «Алена — ты столб нашей компании».

— Портфель держит в вытянутой руке, из портфеля капает. И говорит: «Дай три рубля с таксистом расплатиться». В такси он «нечаянно» сел на портфель, молочные пакеты лопнули, хлеб расквасился. То, что при этом пострадали служебные бумаги, мне кажется, Андрея волновало больше, чем мои страдания. Девочки, вы понимаете, что я пережила? — спросила я с подозрением.

Подозрения никто не уловил.

— Хотя Андрей, конечно, извинялся? — уточнила Эля.

— Настолько пылко, насколько похмельный мужик может каяться в пять утра, — ответила за меня Ира.

— Кажется, вам смешно? — обиделась я.

— Это смех сквозь слезы, — заверила Настя. — Где Андрей был-то?

— По его версии, — вредно вставила Катя.

— У друга Димки. Заехал на минутку передать какую-то деталь к радиоприемнику. Они выпили по рюмке, потом жена Димки накрыла ужин, и покатилось.

— Телефон у Димки, конечно, не работал, — заметила Элька.

— Работал, — возразила я. — Но ведь Андрею все время казалось, что он сейчас уйдет.

— Ага, — сказала Ира, — еще по одной, и разбежались. До боли знакомая ситуация.

— Толик однажды пропал на двое суток, — заговорила Катя (Толиком звали ее тогдашнего мужа, журналиста). — Он поехал провожать коллегу на вокзал и за каким-то чертом сел в поезд. Звонит — через два дня! — и сообщает, что находится в Смоленске, тут такой материал! Сенсация, бомба! Я не могла одна мучиться, подключила его маму и сестер. Нас уже по голосу узнавали во всех московских моргах и больницах. Ой, вспомнила! Толик рассказывал, на соседнем крейсере был аналогичный случай. В другой редакции, в журнале «Советская милиция», там все журналисты со званиями, как обычные милиционеры, то есть считается, что несут службу и их могут поднять по тревоге. Умер Брежнев — тревога, всем быть на рабочих местах, главный редактор должен отчитаться о боевой готовности коллектива. А одного корреспондента нет. Звонят ему домой, жена говорит: он ведь в командировке. Ни в какую командировку его не отправляли, закатился к любовнице. Во время утех, понятное дело, телевизор не включали, а когда утомились и включили — там мертвый Брежнев. Корреспондент пулей помчался в редакцию. Главный редактор молнии и громы мечет: «Ты где был?» А парень в струнку вытянулся и рапортует: «Скорбел!»

Мы отсмеялись, и Настя призналась:

— Олег тоже как-то «скорбел» почти сутки.

— С любовницей? — ахнула Катя.

— С пиломатериалами. Что тебя постоянно на адюльтерные версии тянет? Мы хотели заняться торговлей лесом. Олег трое суток гнал груженый «КамАЗ» из Коми. Приехал на склад и, пока разгружали, отошел в сторонку, присел на доски и отключился.

— Это простительная «скорбь», — вступилась я за Олега. — Он же не квасил с дружками, а непосильно работал.

Я чувствовала, что тугая пружина обиды на мужа отпускает. Андрея не оправдывает то, что не одинок в своем мерзком поведении. Но все-таки типичный мерзавец — это легче, чем уникальный.

— Как же! — хмыкнула Настя. — Прежде чем богатырски уснуть, он принял на грудь с хозяином склада и компаньоном Лешкой. Потом Лешка решил, что Олег, не прощаясь, отбыл домой, и склад закрыл.

— А телефона там не было? — спросила Элька.

— Спящему телефон без надобности, — ответила я за Настю. — Бедный Олег, как ему жестко было, наверное, на досках.

— Это я бедная! — не согласилась Настя. — Я звонила по долам и весям в ГАИ, спрашивала, не перевернулся ли «КамАЗ» с лесом на их участке. Мы взяли большую сумму в долг у полубандитов, если бы лес пропал, я бы в жизни не расплатилась, и как меня заставили бы платить, страшно было подумать.

— Меркантильная, — осуждающе покачала я головой, — ты печалилась о деньгах, а не о муже. Олег у тебя золотой парень.

— Пробы ставить негде, — хмыкнула Настя. — За полночь я догадалась позвонить Лешке и выяснила, что Олег в Москву прибыл. И тут, к твоему сведению, Алена, я перестала терзаться долгами и деньгами, а просто по-бабски сходила с ума.

— А телефон там был? — снова спросила Элька.

— Был, — ответила Настя. — И Олег, когда очнулся, по надобности ему захотелось, кругом темнотища, как здесь очутился, не помнит, чиркая зажигалкой, добрел до подсобки. И кому он первому позвонил? Не мне! А Лешке, спросить, где туалет.

— И те полчаса, которые Олег справлял нужду, прежде чем успокоить тебя, позвонить, ты ему простить не можешь, — сказала я.

Я питаю слабость к Олегу, мягкому, спокойному, покладистому. Если бы взять частичку Олежкиной благодушности, способности долго раскачиваться и перенести в моего мужа, который легко вспыхивает и заводится с пол-оборота, я жила бы с идеальным мужчиной.

— Мне он не позвонил! — заявила Настя и выдержала многозначительную паузу.

Обвела нас по очереди строгим взглядом, как следователь, который предупреждает свидетелей о даче ложных показаний.

— Олег снова завалился спать! — продолжила Настя. — А позвонил мне Лешка и спрашивает: «Олег тебя предупредил?» Я блею: «О чем?» Лешку зевота раздирает, и говорит он невнятно, сумбурно. Сказал бы просто: «Олег заперт на складе, не волнуйся». А Лешка бормочет, что Олег недавно выходил на связь, туалет искал, а освещение отключено. Какой туалет? Какое освещение? Дурдом, «муж профессор» в худшем варианте. Когда мы с Лешкой приехали на склад, включили свет и нашли Олега, он преспокойненько спал на досках, свернувшись калачиком. Час назад я молилась: только бы жив! А теперь мне хотелось дернуть за верхнюю доску, чтобы весь штабель его накрыл. У Олега, видите ли, кончился газ в зажигалке, дорогу в подсобку он не нашел и спокойно завалился дрыхнуть дальше.

— И все-таки у него есть смягчающие оправдания, — стояла я на своем.

— У них всегда есть оправдания, и всегда смягчающие, — сказала Катя. — А нам седые волосы закрашивать.

— Девочки, — заговорила Эля, — я читала, что в будущем появятся портативные беспроводные радиотелефоны, которые можно носить с собой и каждую минуту в любом месте легко выходить на связь.

— Фантастика, — скептически отреагировала Катя. — Видела я радиотелефоны, они есть у военных. У меня был один полковник. Здоровые штуки, я про телефон, а не про то, что вы подумали. Этот аппаратик в дамскую сумочку не положишь и в карман мужских брюк не засунешь. Никто не согласится их таскать.

— А стоить будут как крыло самолета, — поддакнула Настя. — Чтобы не вгонять жену в панику, радиотелефон не требуется, хватает городских и домашних, Москва давно телефонизирована. Дело не в телефоне, а в принципе.

С последним замечанием мы единодушно согласились.

Уже покончили с компотом, официантка убрала со стола, но расходиться не хотелось. В наших учреждениях к опозданию с обеда относились гораздо лояльнее, чем к опозданию к началу рабочего дня. Мы заказали кофе.

— Мне не повезло больше вас всех, — настала Ирина очередь поведать свою печаль. — У меня есть черный день в году — семнадцатое октября. Если семнадцатое попадает на субботу, то черной становится пятница, если на воскресенье, то понедельник, а то и вовсе нет системы, однажды это случилось двадцать четвертого октября в среду.

Мы переглянулись: эта дата ничего нам не говорила.

— День рождения Колиного начальника, завотделом в «Спортснабе», Василия Захаровича, — пояснила Ира. — Супруга зава, Клавдия Егоровна, — эсэсовская мегера. Она держит мужа в строгом ошейнике, на коротком поводке и периодически стегает плеткой. Что вы ухмыляетесь? Я серьезно говорю! Не удивлюсь, если она его поколачивает или гаркает: «К ноге!» Но раз в год, на день рождения, Василий Захарович перегрызает поводок и убегает на свободу. Возможно, у них такой уговор, не знаю. Одному в загул ударяться Василию Захаровичу неинтересно, сослуживцев завлечь — авторитет подрывать, он выбрал в компанию моего Колю. Во-первых, Коля не проболтается, во-вторых, благодаря большой массе тела не наклюкается до положения риз и до дома доставит, в-третьих, это уже стало привычкой, традицией. Я пыталась в приближении даты Колю не пускать на работу. Девочки, между нами, я ему однажды пургена в борщ насыпала, Коля четыре дня с унитаза не вставал. Бесполезно. Банкет был просто перенесен.

— Отравительница! — рассмеялись мы.

— Вам легко говорить! То есть не легко, сами знаете, каково ночь-заполночь от страха трястись. Но по графику! Каждый год! И ведь сначала я про этот график не помнила. Семнадцатое октября — не двадцать третье февраля и не восьмое марта. За год стиралось из памяти, про бабушкин день рождения забудешь в суматохе, уж про именины начальника тем более. Но потом, в преддверии, меня уже начинало колотить, и Колю я обрабатывала. И он клялся, что не задержится, а если задержится…

— То обязательно позвонит, — подсказала Элька.

— Вот именно! Ни разу не позвонил. Я подозреваю, что ему самому это все нравится. Они начинают чинно — в ресторане, а заканчивают на лавочках в скверике, а еще Василий Захарович любит на детских площадках, на качельках-карусельках догоняться водочкой и песни петь.

— Если ты точно знаешь, где и с кем Коля, — пожала плечами Настя, высказавшая общее мнение, — то почему нервничаешь?

— Потому что есть фашистка Клавдия Егоровна. В три часа ночи разные страшные мысли в голову лезут: где они, не ввязались ли в драку, потому что пьяному Василию Захаровичу песни петь или кулаками размахивать одинаково нравится. Не забрали ли их в вытрезвитель? У Коли перспективы перейти на хорошую должность в главный спорткомитет, а после вытрезвителя его и в дворники не возьмут. Не выдерживаю и звоню Клавдии Егоровне. И эта мымра отвечает: «Василий Захарович давно дома». А где мой Коля? Такая паника от страха нападает, что никакой пурген не нужен. Другой раз я ее попросила: «Не могли бы вы пригласить Василия Захаровича к телефону?» Отвечает: «Он давно отдыхает, и ваша просьба бестактна!» А она очень тактичная, гадина! То ли врет, имидж супруга поддерживает, то ли правду говорит. Я ведь не знаю! Сегодня какое число? Десятое октября, значит, через неделю. Я хочу их выследить. А давайте все вместе? — воодушевилась Ирина. — Представляете? Они в темном дворике на качелях вино хлещут, а тут пять женщин — как совесть женская упятеренная.

На наших лицах было написано: мы, конечно, за женскую солидарность, но все-таки играть поздно ночью в дамский патруль нелепо.

— Ладно, — махнула рукой Ирина, — сама справлюсь.

Она таки выследила мужа и Василия Захаровича. Лучше бы этого не делала. Во-первых, из-за длительного пребывания на холоде застудилась и заработала цистит. Во-вторых, никакого триумфа не вышло. Одно счастье, что мы не поддались на авантюру.

Выход Ирины на сцену состоялся, как и предполагал первичный сценарий. Детская площадка, качели, пьяные мужики, из кустов появляется Ирина.

— Ты? Откуда? — вскочил, переполошился Коля.

Василий Захарович был — в хлам.

— Баба? — икнул он. — Бабы отменяются. Дай ей десятку, и пусть убирается.

— Василий Захарович, это моя жена Ирина, вы ее не узнали.

— Жены тоже отменяются. Кровопийцы… кровопийки… Дай ей двадцатку… Споем мою любимую… Из-за острова на стрежень…

Не стану далее описывать это представление. Особенности русского мужского пьянства — тема следующей главы. Упомяну только Иринины слова, передающие ее ощущения: «Как будто меня дурной силой занесло в мужскую баню».

Мы безбожно опаздывали на работу. На Элькином лице была написана досада — не успевает рассказать свою историю. Игорь, который ее на руках носит, тоже не без греха?

— Девочки, — торопливо говорила Элька, когда мы шли к гардеробу, надевали пальто, — самое ужасное — это искажение любви. Ведь они клянутся, что любят! Если ты любишь, как можешь допустить, чтобы я мучилась, страдала, сходила с ума? Ведь ты знаешь, что сейчас со мной делается! Избавить меня от страха, паники легче простого — позвонить.

На ходу она озвучила наше главное терзание. Или все-таки второе по болезненности? Подозрение настолько кошмарное, что и размусоливать его не хочется, а можно вот так — на бегу, пунктиром обозначить, и всем понятно. Ведь когда ты ждешь пропавшего мужа, рисуешь страшные картины, тебе жутко от того, что с ним случилось несчастье. А если не случилось? Жив-здоров, загулял казак. Тогда его отношение к тебе не подпадает не только под определение любви, но и элементарной жалости, а также порядочности, совестливости, заботы. Конфликт терзаний — как жернова, размалывающие твое сердце.

* * *

Затормозив в очередной раз, Андрей не высказал раздражения.

— Значит, самый нелюбимый мужской вопрос: «Почему ты не позвонил?» — уточнил он.

— Нет. Правильная формулировка «НО почему ты не позвонил?» Союз «но» принципиально важен. Он предполагает, что мы допускаем, не приветствуем горячо, но и не противимся вашему желанию загулять с приятелями. Если хочется, то конечно, мы понимаем, иногда можно. НО разве трудно позвонить и предупредить?

— Бывают разные обстоятельства…

— Не надо про обстоятельства!

— И когда это было? Дела давно минувших дней.

— У нас сейчас все минувшее, кроме внуков. Что не исключает.

Наше с Андреем словечко «не исключает». Вместо пространных упреков и претензий можно сказать: «Не исключает!» — и все понятно.

— Во времена нашей молодости не было сотовых телефонов.

— Ой-ой-ой! Нашел оправдание. А совесть тоже отсутствовала? Или благородный принцип: «Не предупредил — не загулял» — был недостижимой моральной вершиной? Ладно, отвечай.

— На что?

— На главный нелюбимый вопрос. НО ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПОЗВОНИЛ?

— Э-э-э… В каждом случае…

— Одно и то же!

— Вопрос в некотором смысле риторический.

— Дай мне риторический ответ. И мы оба его знаем.

— Да? — Похоже, он искренне удивился. — Вы, женщины, вообще знаете ответы на все вопросы, которые задаете.

— Хочется лишний раз убедиться в собственной прозорливости. «Андрей, — пропищала я жалобным голосом, — но почему ты не позвонил?» И ответила басом: «Потому что ты бы мне испортила весь кайф!» Улыбаешься? У тебя сейчас лицо как у старого блудливого кота, который лежит на печке и вспоминает подвиги молодости.

Поток машин медленно двинулся. Славно, что мне удалось развеселить мужа. В противном случае он бы от злости сгрыз руль. Или меня. Желание развлекать и смешить Андрея присутствовало, потому что я находилась в радостном предвкушении. Увы, постоянно дарить женщине состояние счастливого ожидания невозможно, хотя именно оно делает из женщины доброго нежного ангела.

Надо развивать успех, коль я сегодня ангел.

— На самом деле, — сказала я, — корень всех проблем — пьянство.

— Разве? — не согласился Андрей. — Среди мужей твоих подруг алкоголиков нет.

— Как и трезвенников.

Муж на автопилоте

В одном из рассказов Чехов упоминает чиновника, который умер от двух распространенных в России причин: водки и злой жены. А какая при водке должна быть жена? Милая, нежная, добрая, подносящая с утра стаканчик, вечером заботливо снимающая брюки и ботинки с завалившегося одетым в постель алкоголика? С утра стаканчик, вечером грязные ботинки, а в промежутке супруг отсутствует либо физически — на работе, либо психически — в пьяном дурмане. При подобной «семейной гармонии» еще неизвестно, кому надо скорее лечиться: мужу от алкоголизма или жене от мазохизма.

Злую жену никогда не соглашусь считать причиной мужских бед, а водку поставила бы на первое место. И вот ведь что интересно! Первопричина всех проблем — она же объект постоянных шуток и источник юмора. Может, у нас в национальном характере какое-то замыкание случилось и припаяло смех к дурману? Наши лучшие кинокомедии от «Кавказской пленницы» до «Иронии судьбы…» построены на приключениях пьяных мужиков, и в любом застолье беспроигрышная увеселительная беседа гостей — воспоминания о хмельных происшествиях. Получается, с одной стороны, пьянство — страшный порок, а с другой стороны, большая забава. Разве не парадокс?

Мы дружили семьями. Точнее сказать — нередко собирались за праздничным столом. Если у меня, у Ирины, Насти, Кати или у Эльки день рождения, то каждая хочет видеть в этот день подруг, с мужьями в придачу. Складчина на Восьмое марта или Новый год, главная организующая сила — женщины, и компания по их желаниям. На майские или ноябрьские праздники удобно было собираться за городом — на нашей и Коли с Ириной дачах места хватало всем. Мужья относились друг к другу вполне терпимо, хоть и без особой любви. На день рождения Андрея у нас в доме всегда был другой контингент — семьи его дружков и приятелей.

В тот год Первомай был непривычно холодным. Злой ветер вперемешку со снегом, на улицу носа не высунешь, и трудиться на участке немыслимо. Остается только праздновать, отмечать День солидарности всех трудящихся, ныне, кажется, переименованный. Хотя трудящимся объединиться вовсе не грех.

Мужчины что-то оживленно и одновременно конспиративно обсуждали на крыльце, выйдя покурить в перерыве застолья. Мы подслушали: оказывается, их тревожило, что спиртного может не хватить.

Мы решительно воспротивились планам поехать за добавочной водкой:

— Хватит вам!

— Но ведь погода холодная!

— А! Теперь уже и от температуры окружающей среды зависит, сколько принять на грудь!

— Конечно!

Две противоборствующие группы, разделенные по половому признаку, вернулись за стол, не дойдя до открытого сопротивления. Потому что и та и другая группа знала о тайных резервах. Андрей и Коля не без оснований предполагали, что у меня и у Ирины припрятано. Водка — «для компрессов» и настойки «от простуды». Но тема пьянства и алкоголизма, естественно, стала главной.

— Игорь! — хмурилась Элька. — Тебе хватит. Помнишь, что было позавчера?

— А что было позавчера? — пожал плечами Игорь, сделавший вид, что страдает частичной амнезией. — Мы немного отметили на работе.

— Совсем немного! — укоризненно скривила губы Элька. — Ты пришел, правильнее сказать добрел до дома, позвонил в дверь, я тебе открыла. И ты спросил…

Игорь дурашливо закатил глаза.

— Как пройти в библиотеку? — подсказал Коля.

Посыпались другие варианты:

— Который час?

— Как вас зовут?

— Зачем брови выщипала?

— Почему в бигудях?

— Он тебе сказал: «Заходи, раз пришла»? — выдвинул версию Андрей.

Никто не угадал, но всем уже стало весело, Игорю в том числе.

— Он меня спросил, — с горьким смехом призналась Элька: «Давно я тут живу?» Со дня рождения!

— Но я ведь пришел точно по адресу, — оправдывался Игорь.

Мужчины любят обсуждать феномен так называемого пьяного автопилота.

Олег рассказал, как однажды выпивал с лесозаготовителем из Коми. Мужик разворачивал бизнес и работал как проклятый. Строил деревообрабатывающий завод, потому что сырой лес гнать невыгодно, при заводе планировался цех по производству мебельных плит. Словом, мужик света белого не видел. Приехал в столицу, контракты заключил и решил расслабиться. Они с Олегом нарасслаблялись в ресторане до положения риз и допоздна. С утра нанятое и оплаченное такси ждало их у ресторана, Олег отвез партнера в аэропорт, влил в него пять стаканов кофе, чтобы тот относительно твердым шагом прошел регистрацию и посадку в самолет. На автопилоте мужик благополучно доставил себя в воздушный лайнер. Олег сел в такси и почему-то назвал не адрес своего дома, а угол проспекта и улицы, где находится автобусная остановка, от которой обычно шел к дому. Назвал и отключился. Подъехав к заявленной точке, таксист растолкал Олега — прибыли! Водитель не задался вопросом, что пьяный мужик в час ночи будет делать у Загорьевского лесопарка. С другой стороны, хорошо хоть таксист не скрылся из аэропорта, дождался Олега.

— Помню, как хлопнула за мной дверца, машина уехала, — рассказывал Олег. — Впереди аллея — красивая, осенняя, фонари светят, желтые листочки кружатся, точно под музыку. А дальше обрыв, провал. Фонари, листочки, музыка и — бац! — я перед открытой дверью, за порогом стоит жена Настя.

— Все правильно, — подтверждает Настя, — только дорожка к нашему дому не освещена, и листочки к тому времени давно облетели, снег по щиколотку выпал. Но, девочки! Глядя на эту блаженную пьяную физиономию, я радовалась, что не Олег улетел в Коми, а правильный персонаж.

— Андрей тоже хорош! — подхватила я. Хотела говорить возмущенно, но нотки гордости за мужа невольно слышались в моем голосе. — Мы возвращались на дачу от приятелей, которые живут в соседнем поселке, нужно было проехать двадцать километров, гаишники там не водятся, и мне казалось, что Андрей выпил умеренно. Но когда он сел за руль, я поняла, что набрался под завязку. Да! Не спорь! — остановила я жестом Андрея, готового возразить. — Ты наклонился, сунул голову между колен и спросил, где тут газ и тормоз.

— Я шутил.

— Ты не шутил! Ты разогнуться не мог, я тебя за шкирку усадила и всю дорогу поддерживала, чтобы не заваливался.

— Но сначала наорала на меня.

— Я не орала, а шепотом говорила — все, что про тебя думаю. Представляете! У нас на даче дети, родители, они не лягут, пока мы не приедем. А с утра должны приехать мастера скважину бурить. Словом, заночевать у друзей мы никак не могли, потому что завтра Андрей будет мучиться жесточайшим похмельем и не то что за руль не сядет, ложку до рта не донесет.

— Так уж и не донесу.

— Молчи лучше! Ребята, это была самая страшная дорога в моей жизни! Мы ехали по проселку со скоростью десять километров в час, и каждую секунду я прощалась с жизнью.

— Ничего ты не прощалась, ты меня будировала.

— Мысленно прощалась.

— Но будировала? — спросил Игорь. — Изобрази.

Добрые друзья приписывают мне актерские способности. На самом деле этих способностей кот наплакал, но ломаться я не стала. Повернулась к Андрею, сжала кулачки на груди, подражая Эльке, уставилась на мужа с пронзительной мольбой, и мы представили действо в тесном салоне автомобиля.

— Андрюшенька, дорогой, любимый, солнышко! — быстро заговорила я. — Идиот, кретин, держи руль прямо, нас на обочину сносит. Андрей, помни, ты — кормилец, у нас дети маленькие и родители больные. Если ты сейчас навернешься до смерти и меня покалечишь, я тебе этого никогда не прощу. Я не каркаю, я не каркаю, зайчик. Это ведь не последний наш час? Ты ведь доедешь? Что бы я сказала в последний час? Как тебя люблю… Нет, я тебя совершенно не люблю, я ненавижу, когда ты напиваешься! Не буду, больше не буду. Ладно, про любовь. Ты мой светоч, ты держись, пожалуйста, мобилизуйся. Какая разница между мобилизуйся и мобилизируйся? Надо же, выговорил. Мы у Марии Алексеевны спросим, она кандидат русских филологических наук. Замучила всех правильностью речи. Спросим, если живыми доедем. Еще про любовь? Хорошо. А можно про любовь к родине? Потому что к тебе сейчас… Куда? Куда ты свернул? Это ведь не наш поворот!

Андрей, подыгрывая мне, изображал пьяного болванчика.

— Наш! — возразил он с притворно хмельным упрямством.

Мы еще некоторое время спорили: «наш — не наш», — а потом Андрей протрубил звуки остановившейся машины, выключенного двигателя и гордо произнес:

— Доехали! Автопилот, — он постучал себя по голове, — не подвел.

— Убить мало, — простонала я.

— Дачные утехи — отдельная статья, — вступила Ирина. — Коля, ты помнишь? Ты ничего не помнишь, бессовестный!

Родители Коли купили дом в деревне задолго до того, как дачу приобрели мы с Андреем. Молодежь из деревни много лет назад уехала, а старики еще коротали век. Ирина и Коля с ними подружились — привозили из города продукты и лекарства, в благодарность пенсионеры-сельчане присматривали за домом, поливали огород и цветники. Одной женщине исполнилось семьдесят лет, наших друзей пригласили на юбилей.

— Как деревенские пьют? — спросила Ирина и сама же ответила: — Выпьют, закусят, еще выпьют, закусят, потом затянут песню, поют громко, во всю мочь, практически кричат. Выпьют, закусят — и плясать, то есть ходить по кругу, притоптывая и скандируя частушки, большей частью неприличные. Во время пения и топтания хмель из них выходит, трезвеют маленько. Коля не пел и не танцевал, — осуждающе ткнула пальцем в мужа Ира.

— Не люблю, — подтвердил Коля, — и не умею.

— И еще ты не пьянеешь! — ехидно заметила Ира.

— Как правило. Но, ребята! — развел руками Коля, оправдываясь. — Они пьют огненную самогонку, градусов семьдесят, называется почему-то кальвадос. Я принес бутылку хорошего французского вина, дамы сказали — кислятина. Что и требовалось. Я бутылку к себе подвинул и планировал цедить ее весь вечер. Мужики призывали меня, конечно, кальвадоса отпробовать. И некоторые! — не будем показывать пальцами на мою жену — давили мне на ногу под столом — выпей, мол.

— Я тебе давила на одну рюмку, — возмутилась Ирина, — в плане уважения к хозяевам. А ты сколько принял? Не пьянеет он!

— После третьей общее число значения не имеет, — с видом знатока изрек Игорь.

— Девочки! — обратилась к нам Ира, правильно ища у женской половины сочувствия и сострадания. — Возвращаюсь я после хоровода за стол и вижу, что мой Коля улыбается! Совершенно ненормально улыбается, как блаженный. Точно он в другом, райском, мире пребывает. И там, в раю, он на своей любимой рыбалке, поймал не золотую рыбку даже, а русалку волоокую, которая его загипнотизировала. Словом, я таким идиотом Колю никогда не видела. Глаза выкатил, губы до ушей растянул, только слюни изо рта не текут. Коля, говорю, немедленно идем домой! Идем, говорит, а сам подняться не может. Приподнимется — и падает обратно на лавку. Я своим телом его загораживаю и призываю взять себя в руки. Деревенские нам, конечно, помогли бы. Посадили бы Колю в садовую тачку и с ветерком доставили бы к дому. Так после пьянок катают дядю Мишу, «на такси» называется. Но дяде Мише сто лет в обед, и после «такси» соседи полгода насмехаются. Допустить, чтобы пошел смешок — «московского Колю на такси отвозили», — я не могла. Наклонилась к Колиному уху и прошипела, что уже тачку готовят. Подействовало. Поднялся, устоял и еще на посошок потребовал. Кое-как мы добрались до калитки за огородом. Я решила идти не по главной улице, а задами, потому что нельзя было исключить варианта, что Коле придется передвигаться на четвереньках, а мне его погонять хворостиной, как барана. До четверенек дело не дошло, я изобрела способ стимуляции движения накальвадосенного мужика, способ чисто женский, мотайте, девочки, на ус. Пятилась спиной, сделаю десяток шажков и протягиваю Коле руки: «Иди ко мне, дорогой! Топ-топ, тихонько шагай, шагай. Не отводи от меня глаза, не смотри в сторону! Представь, что русалка — это я». Только он приблизится, отскакиваю и снова руки протягиваю, зову ласково. Коля по-прежнему улыбался придурочно, но смотрел на меня с надеждой, словно держался взглядом за мое лицо. Дорога, как вы понимаете, не асфальт, и на каждой колдобине Колю шатало отчаянно. «Не падать, а то — такси, — грозила я. — Стой ровно, то есть не стой, а иди. Ко мне, милый, ко мне!» Девочки, если бы он упал, то потребовалось бы пять мужиков, чтобы его поднять и на тачку водрузить. И тачка бы ломалась! Кое-как мы доковыляли до своего участка. Я вздохнула облегченно и ласковые слова отбросила, сказала все, что он заслуживает, и велела идти в летний душ — трезветь. Вы думаете, на этом все закончилось? Если бы! Действие второе, герои те же. Наш летний душ, как вы помните, представляет собой дощатую будку, на крыше которой стоит бочка с водой. Коля в будку вполз, а потом на моих глазах началось странное землетрясение. Душ стал раскачиваться: то на один бок кренился, то на другой, то на третий. Я не сразу сообразила, что это Коля раздевается, джинсы снимает, и его мотает из стороны в сторону. Да и черт с тобой, думаю. А потом пронзило: сейчас домик сложится, и Колю сверху припечатают двести литров воды. «Стой! — кричу. — Не двигайся! Выходи!» И при этом бегаю вокруг душа. Этот алкоголик, — ткнула Ирина пальцем в мужа, — штанов снять не мог, но на щеколду закрылся. Дверь открыть у меня не получалось, и он не помогал, только мычал что-то и валился на стенки. Девочки, я вам передать не могу, каким богам молилась, пока бегала в сарай за топором, какие картины мысленно рисовала. Хрястнула топором по двери, распахиваю, а он лежит, голубчик, спит. Майка на голову натянута, до конца снять не сумел, штанины в коленях запутались. Ох, зло меня взяло! Подмывало и Колю топором приложить за мои страдания.

— Это еще не все, не все, — перебил общий смех Коля. — Она ведь воду включила! Ребята, я просыпаюсь: мокро, холодно и темно. Где я? На голове мешок, руки-ноги связаны. Пытают? Украли и пытают? Сколько выкупа потребуют? Кто, когда, за что? Ничего не помню.

* * *

Я не делилась вслух с мужем воспоминаниями о том холодном Первомае и веселом разговоре за столом. Но совершенно определенно воспоминания Андрея были сходны с моими. Мы как два дерева, ель и дуб, скажем. Породы деревьев разные, но росли они на пригорке рядом, поэтому все внешние события у них были общими, как и воспоминания о временах, когда молоденькими гнулись и ломались под порывами ветра, а кора на тонких стволах была еще нежной и ранимой.

Слова Андрея показались мне вполне логичными:

— Надо позвонить Сереге Попову, давно не виделись.

История с Сергеем тоже на тему автопилота, но случилась она не в столь отдаленные времена, сотовые телефоны уже появились.

Но сначала несколько слов для ясности картины и расстановки сил, то есть снова о моих отношениях со свекровью.

Муж на автопилоте (продолжение)

Банальное, хотя и справедливое утверждение, что жизнь походит на раскраску зебры — чередование темных и светлых полос, не каждого хотя бы в старости приводит к мысли, что, зайдя на светлую полосу, надо ходить по кругу, а не торопиться в темную часть. «Полосатость» наших отношений с Марией Алексеевной наличествовала долго, четверть века, наверное. То мы со свекровью душа в душу, то затаились, переваривая обиды и претензии. Свекровь изрядно попила моей крови, но и хорошего сделала немало. О старой крови горевать нелепо, а хорошее не забывается.

Один пример. Как говорит наша внучка: «Я тебе, бабушка, приведу пример для примера».

Мы жили в Мытищах, в родовом гнезде Андрея, оно же двухкомнатная квартира в хрущевской пятиэтажке. Конец ноября, снега не было, но ударил мороз. Трехлетний сын сидит на подоконнике и подсчитывает:

— Дядя упал, а теперь тетя, снова дядя и тетя.

— Это, сыночек, гололед… — начинаю я пояснение климатических явлений.

— Гололедица! — перебивает Мария Алексеевна.

Объясняет разницу между «гололедом» и «гололедицей». Мама, то есть я, опять неграмотной оказывается.

Потешив свое филологическое эго, Мария Алексеевна обращается ко мне:

— Андрей пошел на работу в туфлях на тонкой кожаной подошве, они очень скользкие. Надо бы пойти его встретить на станцию с ботинками, чтобы переобулся.

«Кому надо бы?» — спрашиваю мысленно, вслух ничего не говорю, только пожимаю плечами.

— Упадет, ногу сломает, — гнет свое Мария Алексеевна, — или плечо вывихнет. Сегодня вечером будет праздник травматологов.

Никак не реагирую, свекровь идет в прихожую и начинает одеваться. Тут я соображаю: выйти сейчас на улицу славно. Альтернатива — заканчивать приготовление ужина в маленькой тесной кухне. И хотя мне самой не терпится вырваться на волю, я делаю вид, что оказываю любезность. Забираю у свекрови пакет, в который она положила зимние ботинки мужа, надеваю куртку, выхожу.

Когда Андрей увидел меня на платформе, возликовал. Пока дошел до меня, пять раз поскользнулся и два раза растянулся.

— Алена, ты умница, ты чудо! — восхищался муж, переобуваясь. — Я падал бессчетное количество раз. Правда, падал вместе со всем народом. Как тебе пришла в голову мысль встретить меня с ботинками? Это гениально, ты у меня гениальная женщина.

И когда мы пришли домой, Андрей продолжил восхвалять меня:

— Мама! Алена встретила меня с ботинками, представляешь? Она спасла мое тело от переломов, одежду от рванья, психику от стресса, язык от бесконечных ругательств. У меня чудная жена, верно?

«Сейчас она скажет, — замерла я, — что идея с ботинками принадлежит вовсе не мне. И кто тут чудная и гениальная, надо еще уточнить».

— Хорошая у тебя жена, — согласилась Мария Алексеевна. — Мойте руки, идите ужинать.

Она терпела шумные молодежные компании в своей квартире, вела хозяйство, когда я заканчивала учебу и начинала работать, нянчилась с внуками, да и в целом я всегда знала, что на хрупкие плечи свекрови я могу свалить домашние заботы, а сама отправиться в театр, на маникюр, на девичник. Но при этом стоило Марии Алексеевне указать мне на ошибку в речи или сделать замечание о нерациональном использовании продуктов, как я окрысивалась. Мне казалось, что меня, бедную, гробят, затюкивают, сживают со свету. К счастью, мы обе отходчивы, и обиды или раздражения постепенно затухают, а не накапливаются, не суммируются, чтобы потом быть представленными внушительным списком.

У нас с Марией Алексеевной выработался ритуал примирения после ссор, которые и были-то не собственно ссорами, а периодами «неразговаривания». Ритуал — это пироги. К ним у свекрови особое отношение. Во-первых, пироги экономически выгодны в семейном хозяйстве, но требуют много времени и хлопот. Пирожковый конфликт — это конфликт долга и удовольствия. Долг — внутреннее моральное требование питаться на минимальные деньги, удовольствие — это интересная новая книга, и телефонная болтовня с приятельницей, и сериал по телевизору. Во-вторых, Мария Алексеевна печь пироги не любит, но получаются они у нее — объедение. Конфликт наизнанку, потому что обычно нелюбимое блюдо бывает малосъедобным. И третье, психологически важное, — Мария Алексеевна любила, чтобы пироги мы ели с пылу с жару. Гости сидят за столом, под салфетками на одной тарелке «отдохнувшие» пирожки с капустой, на другой — с рыбой. Из духовки достается противень десертных пирожков с яблоками или с ягодами, отправляется «отдыхать».

Мирились мы на пирожковой почве. Я звонила и спрашивала:

— Вы пироги не собираетесь печь? Мы бы подъехали.

Или она мне звонит:

— Хотела тесто в субботу поставить. Не приедете на пирожки?

Вот и все объяснения. Кто первым позвонил, значения не имеет.

Была середина апреля. Погода, как говорил мой младший сын Тимоха, «соврательная». Он имел в виду «соревновательная» — зима соревнуется с летом. Днем солнышко припекает, к вечеру подмораживает.

Наше прибытие я рассчитала по минутам, специально заставила Андрея позвонить маме и уточнить, когда первый противень пошел в духовку. Мы с ним выходим из электрички, десять минут ходу до дома, поднимаемся на третий этаж, звоним в дверь… «Ах, как вы вовремя!» — радуется Мария Алексеевна.

Ничто не могло порушить мои планы. Однако случилось. В пятистах метрах от дома.

Это был хорошо одетый мужчина, двигавшийся параллельным курсом. Я мельком отметила его странную манеру передвижения — он нес себя как переполненный стеклянный сосуд, который нельзя расплескать или, хуже того, уронить.

— Серега, ты? Привет! — окликнул его мой муж.

Непростительная, роковая ошибка!

Мужчина остановился, посмотрел на моего мужа, узнал, прежде хмурое лицо разгладилось, и на нем появилось радостное облегчение.

— Андрюха!

Он раскрыл объятия, шагнул к моему мужу, рухнул на него и… отключился.

Андрей едва устоял, хотя не к добру встретившийся нам товарищ был невысокого роста и не толстый. Первой моей мыслью было, что человеку сделалось плохо — сердце отказало, инфаркт. Но потом я учуяла запах спиртного, смешанный с хорошим одеколоном. И румяное лицо спящего на плече моего мужа человека любые страшные диагнозы опровергало.

— Кто это? — спросила я мужа.

— Серега Попов, мой одноклассник.

— Мне кажется, он совершенно пьян.

— Понятное дело. Алена, помоги мне его куда-нибудь пристроить, а то сейчас уроню.

Метрах в десяти находилась скамейка. Я сбегала к ней, поставила свою сумочку и пакет с гостинцами для свекрови. Потом мы доволокли до скамейки Сергея. Он был абсолютно безучастен. Андрей опустился на лавку, Сергей тут же к нему привалился. Я стояла напротив и смотрела на двух типусов: обескураженного Андрея, который взглядом просил прощения, и Сергея, спящего безмятежно и сладко. Оба выглядели потешно, особенно Сергей, который положил голову на плечо Андрея и счастливо, по-детски улыбался во сне. Но мне было не до смеха, мы опаздывали к свекрови. Я вспомнила разговоры об автопилоте и принялась винить мужа.

— Зачем ты с ним поздоровался? Зачем остановил? Шел мужик на автопилоте, а ты ему: «Привет, Серега!» Все! Автопилот выключился, и теперь мы имеем храпящего пьяницу, остывающие пироги и безутешную Марию Алексеевну. Что ты головой вертишь?

— Пытаюсь вспомнить, в каком из домов жил Сергей. Кажется, во втором корпусе. Или в третьем? Не помню и подъезд забыл. Хотя он давно в Москву переехал, а тут, наверное, родители живут.

— Андрюшенька! — предложила я с предательским лебезением. — Давай его здесь оставим? Полежит, поспит, очухается. А может, повезет, кто-нибудь из знакомых увидит, домой доставит.

— Как тебе не стыдно! — попенял муж. — Его тут обчистят, разденут и в милицию заберут. Приличного человека! Серега — он… бизнесмен… кажется. «Знакомые увидят», — передразнил муж. — А мы кто?

— Мы шли к твоей маме пироги кушать и восстанавливать мои с ней добрые отношения. Для тебя кто важнее, пьяный бизнесмен или мама с женой? Вот и оставайся тут, а я пойду к Марии Алексеевне, пироги с яблоками уже «отдыхают».

Никуда я, конечно, не ушла. И если бы муж со мной согласился, мое уважение к нему поубавилось бы. Разве не парадокс? При моральном выборе подталкиваем мужа к неблаговидному варианту, а потом сами же нос воротим. У меня была одна знакомая, ее муж заведовал галантерейным складом. Она злилась на мужа, если вечером он приходил с работы без каких-либо украденных вещей. И при этом называла мужа за глаза ворюгой.

Закатные солнечные лучи едва теплились над крышами домов, невидимые струи ледяного воздуха выползали из закоулков. Исчезли тени, птицы уже не пели, сугробы не таяли, ручьи еще не покрылись коркой, но уже застыли. Соскучившись по весенним нарядам, я оделась легко и начала мерзнуть.

— Ты долго здесь собираешься сидеть? — спросила я мужа, приплясывая на месте. — Мне холодно и надо в туалет. Лезь ему в карман.

— Зачем? — не понял Андрей.

— Мы его сейчас обчистим, — фыркнула я. — Андрей, соображай! Надо достать его документы.

— Точно!

Андрей вытащил из внутреннего кармана пальто Сергея пухлый бумажник. В нем был паспорт.

— Он самый! Сергей Сергеевич Попов.

— Ничего себе! — возмутилась я. — Ты не был до конца уверен?

Мое возмущение Андрей оставил без ответа и стал смотреть прописку в паспорте.

— Москва, набережная Академика Туполева… Далековато.

— Поймаем такси, погрузим тело, заплатим, пусть везет по адресу, — предложила я.

— Опасно, — не согласился муж. — Давай проверим телефонную книгу в его сотовом, позвоним жене.

Со мной никогда не может случиться подобного, то есть пьяной я на улице не засну. Но если, не приведи господи, в результате несчастного случая окажусь в бессознательном состоянии, по моему мобильному телефону найти родных, друзей проще простого. В моей телефонной книге есть лаконичное: «муж», «свекровь», «сын Тимофей», «сын Илья», «невестка Оля», «Настя подруга», «Ира подруга», «Катя подруга»… Есть легко расшифровываемое «Нат Петров терапевт», «Вера Ив стоматолог», «Вадим Алекс завкафедр», «Ник Ник слесарь дэз», есть понятное только мне: «Марат окна», «Федя двери», «Вероника кухни» — это кадры, приобретенные в ходе ремонта квартиры.

Телефонная книга Сергея Попова была огромной, но совершенно неинформативной. Понятно, что разыскивать надо жену или родителей. Слов «жена», «супруга», «брат», «сестра», «папа», «мама» не встречалось. Он родителей по имени-отчеству записал, что ли? Ясно, что супруга носит женское имя. Их в книге на каждую букву алфавита было по десятку. Начиная с «А» — Ани: «Аня налоги», «Аня столовая», «Аня дача»… То же самое на «В»: «Вера брюки», «Вера парикмахер» и какая-то «Вера рельсы», на «Г» не лучше: «Галя ресторан», «Галя туризм», «Галя пятый номер»…

Сначала телефон Сергея терзал мой муж, не решаясь кому-либо позвонить. После его сообщения: «Черт, батарейка садится» — я выхватила аппарат. Кроме Веры с рельсами и Гали с пятым номером, имелись еще имена с цифрами: «Ната-2», «Оля-4», а также аббревиатуры: «ДРМ», «РЖ» и другие. Забегая вперед, скажу, что ДРМ означало «домашний родителей Мытищи», РЖ — «рабочий жены». Но кто мог догадаться? Тогда меня возмутили женщины по номерам и со странными характеристиками.

— Твой Попов — бабник! Алкоголик и бабник!

Однако долго распространяться на эту тему я не могла, на экранчике высветилось: «подключите зарядное устройство». Мне удалось сделать два звонка. Торопилась, набрала наугад, некую «Таню-1».

— Здравствуйте! — быстро заговорила я. — Вам знаком Сергей Попов? Нам срочно нужен адрес его родителей или телефон жены.

— А кто это? — протяжно спросила дама. — А почему я должна знать его адрес и жену?

— Нипочему! Попову сделалось плохо, нам нужно связаться с его родственниками.

— А почему вы звоните с его телефона?

— Потому что держу его в руках.

— Попова?

«Дура!» — хотелась рявкнуть мне. Мы торопимся, а она не дает ни одного внятного ответа, только вопросы задает. Нужно было ее в телефонную книгу записать как «Таня тормоз». Я отключилась и набрала другой номер — «Инна север».

— Здравствуйте! — тараторила я. — Знакомый вам Сергей Попов потерял сознание…

— Упал, очнулся, гипс, — заливисто рассмеялась женщина на том конце. — Это какой Попов — из «Трансгаза» или из Нефтеюганска? Вообще-то я сейчас в Париже…

Телефон прощально пиликнул и погас.

— Она в Париже, — сказала я мужу. — А мы в Мытищах. Что делать?

— Холодно становится, — пожаловался Андрей.

— Так, принимаю решение! Бегу домой, потому что более терпеть нет мочи. Ты пока напрягай мозги, звони своим одноклассникам. Кто-то ведь должен вспомнить, где жил Попов.

Я пулей понеслась к дому, взлетела на третий этаж. Мне открыла свекровь, в квартире изумительно пахло выпечкой. На лице Марии Алексеевны было написано разочарование. Без лишних слов я бросилась ей на шею:

— Мы опоздали из-за форс-мажора, он учился в школе с Андреем. Ой! Извините!

Я бросилась в туалет. Когда вышла, попыталась быстро объяснить ситуацию Марии Алексеевне:

— На подходе к вашему дому нам встретился Сергей Попов, но тогда я еще не знала, как его зовут. Он был вусмерть пьяный и передвигался на автопилоте. Андрея угораздило автопилот выключить, то есть поздороваться с Сергеем. Мы его дотащили до лавочки, теперь они там сидят, Андрей мерзнет, а Сергей дрыхнет. Вы не помните, где живет Сергей?

Мария Алексеевна хлопала глазами:

— Как это — передвигался на автопилоте?

— Не важно, забудьте. Вы помните Попова?

— Да, кажется. Такой маленький и худенький?

— С тех пор он сильно вырос. Где живут его родители?

— Где-то рядом, наверное. Зачем они вам нужны?

То ли мне в последние полчаса изменила обычная дотошность изъяснения и я невнятно выражаюсь, то ли у остальных людей внезапно испортился понятийный аппарат.

— Не исключено, — сказала я свекрови, — что нам придется доставить товарища сюда.

— Какого товарища?

— Мария Алексеевна, вы, главное, не волнуйтесь! Можно? — Не дожидаясь ответа, схватила теплый пирожок с блюда. — Мы скоро, — невнятно, жуя, бросила я, выскакивая за двери.

Андрей и Сергей сидели на лавочке, слившись, тесно обнявшись.

— Я об него греюсь, — проклацал зубами муж. — Звонил нашим, кого достал, никто не помнит, где Сергей жил.

— Прекрасно! Значит, потащим его к твоей маме. Она будет в восторге. Сбегаю в хозяйственный, куплю садовую тачку.

До Андрея юмор не дошел, ответил серьезно:

— На третий этаж и на тачке не поднять.

— Тогда буди его!

— Эй, Серега, проснись! — толкал приятеля в бок Андрей.

Деликатно толкал и безрезультатно.

— Что ты антимонии разводишь! — Я схватила Сергея за плечи и стала ударять о спинку скамейки. — Сергей Попов! Немедленно очнитесь! Война, тревога! Наступление захлебнулось! Отступаем, фланги прорваны! Приказ командования: «Спасайся, кто может!»

Почему-то из меня сыпались команды из игры наших сыновей в войну. Какой-то участок сознания Сергея мне удалось пробудить к жизни — он приоткрыл один глаз и почти помог нам поставить себя на ноги. Выражение лица при этом у него было недовольное, как у человека, которого отвлекают от приятного занятия досужими просьбами.

Дальнейшее продвижение — форменный кошмар. Пять сотен метров до подъезда показались мне длиной в сотню километров. Несколько раз мы Сергея роняли и сами падали, потому что под раскисшим снегом был лед. Моя новая белая куртка превратилась в грязную помойную кацавейку. Самым сложным и физически тяжелым оказалось поднимать на ноги упавшего алкоголика.

Я, тяжело дыша, пыхтела:

— Не роняй его! Только не роняй, держи! Прислоняй! К дереву прислоняй! Отдохнем.

Мы ввалились в подъезд. В тепле помещения остатки сознания Сергея покинули, он сомкнул глаза, обмяк и свалился бесформенной грудой. Впереди три этажа, шесть лестничных маршей.

— Только за ноги тащить, будет башкой ступеньки считать, — злорадно предложила я.

— Подожди здесь, — сказал Андрей, — может, Вовка дома, я сбегаю.

Вовки дома не было, но на помощь пришел брат Вовки Витька. Персонаж из фильмов про разложившийся советский пролетариат. В бесформенных линялых спортивных штанах, в майке, обтягивающей арбузный живот. И чего в фильмах не услышишь — с отравляющим запахом пота и перегара. Зато Витька проявил классовую солидарность — без дополнительных уговоров помог Андрею внести груз в квартиру мамы.

Она, только представьте, первым делом не на странное появление бесчувственного тела в ее квартире отреагировала, а на меня:

— Алена, ты ужасно выглядишь!

Протуберанец обиды внутри меня вспыхнул, заплясал и тут же погас. Пахло примиренческими пирогами, я чертовски устала, мне до слез было жаль новую куртку, с утра белоснежную. Кроме того, головная боль из-за пьяно-бесчувственного Сергея Попова теперь не моя, а Марии Сергеевны.

— Куда складировать? — спросил Витька.

— В комнату, на диван, — распорядился Андрей.

— Он грязный, — возразила я. — Хорошо бы сначала раздеть. И есть опасность, что он, извините, обмочится.

Все-таки обида на свекровь давала о себе знать.

— Что сделает? — переспросила Мария Алексеевна.

— Может в штаны надуть, — Витька оказался понятливее. — Когда сильно вмажешь, такое бывает. А вы пирожки пекли? — спросил он, потягивая носом, с явным намеком.

Я не заметила, как шагнула на кухню, взяла с тарелки пирожок и принялась жевать. С палтусом, изумительно вкусно. Андрей последовал моему примеру. Витька — за компанию. Наши с Андреем действия были, очевидно, продиктованы стрессом, Витькины — голодом и подражанием. Мы жевали, Сергей Попов лежал на полу под обувной полкой. Мария Алексеевна таращила глаза:

— Ничего не понимаю! Что происходит? Приносят с улицы пьяных! И, не раздеваясь, грязными руками едят мои пироги.

— Очень вкусно, мама, — пошамкал Андрей.

— Точно! — подтвердил Витька.

— Что вы делаете? — повторила Мария Сергеевна.

— Кто виноват и что делать? — Я проглотила последний кусочек. — Два классических вопроса русской литературы, как вы любите повторять, Мария Алексеевна. На диван лучше клеенку подстелить. У вас должен быть на антресолях упаковочный полиэтилен от нового телевизора. Сейчас Андрей и Витя разденут нашего дорогого школьного друга и поместят на диван. Потом Андрей отправится в магазин покупать зарядное устройство для айфона Сереженьки. Когда телефон зарядится, мы продолжим звонить Таням-Маням-Валям, имеющим странные определения. Твой Сережа Попов — большой оригинал, я до буквы «Ю» не дошла, может, у него жена значится как «Юля шуруповерт»?

— Вы хотите оставить у меня этого забулдыгу? — ужаснулась Мария Алексеевна.

— Мама, это Серега Попов! — упрекнул Андрей.

— Такой маленький худенький мальчик, — вернула я свекрови ее слова. И тут же повинилась: — Не волнуйтесь, мы вас не бросим.

Люблю это выражение на лице свекрови: Алена — наша надежда и опора, если она взялась за дело, то можно не волноваться.

Витька получил гонорар в виде пакета с пирожками, Андрей отправился покупать зарядное устройство, Сергей сладко спал. Меня, признаться, более всего волновало, сумею ли вернуть куртке первоначальную белизну. Пока я стирала в ванной, Мария Сергеевна стояла за моей спиной и сыпала вопросами. Где мы нашли Сергея? Почему он такой пьяный? Как мы его доволокли? Надолго ли тут останется?

Грязные разводы легко смывались, поэтому мое настроение становилось все лучше и лучше. Я спокойно отвечала на вопросы свекрови, а когда вернулся Андрей, скривилась, чтобы спрятать ухмылку. Андрей внутренне кипел. Если бы на месте Сергея Попова оказался не его, а мой школьный друг, то мы ведь все равно потащили бы пьяного. Однако Андрей имел бы полное основание выплеснуть свою злость, а тут ему приходится давиться.

Я с трудом сдерживала смех.

— Весело? — спросил муж.

— Очень! — рассмеялась я. — Андрей, вдумайся, ситуация чрезвычайно потешная. Видел бы ты свое лицо, когда Серега на тебя рухнул, и потом вы сидели на лавочке, обнявшись, и как ты глазел в его документы, в телефон… Умора!

— Ты себя не видела, — наконец улыбнулся муж и передразнил: — Не роняй его! Прислоняй!

Когда телефон Сергея ожил, нам не пришлось звонить всем подряд. На экранчике высветилось короткое «Яна».

— Слушаю, — ответила я.

— Кто это? — испуганно спросила женщина.

— Добрая самаритянка, точнее, жена доброго самаритянина. Простите за нескромный вопрос, хотя что в нем нескромного? Вы, случайно, не жена Сергея?

— Не случайно. Жена. Где он? Что с ним?

— В данный момент укутан в полиэтилен…

Пребывая на волне смеха и игривости, я не подумала о том, что мои слова можно истолковать как упаковку трупа в пластиковый мешок. Яна разрыдалась громко и безутешно. Из телефона неслись вопли и стоны.

Я передала трубку мужу:

— Сам говори с женой твоего друга.

— Алло! Не плачьте! — увещевал Андрей. — Жив он! Жив! Просто сильно выпил. Кто не пьет? Все мы не пьем. Почему в пленке? — Андрей бросил на меня гневный взгляд. — Э-э-э… У нас диван новый, не распакованный…

Оттого что соврал, Андрей и злился, и подавился смехом.

— Передаю трубку жене, ее зовут Алена, она вам все объяснит.

Конечно, это была игра — передавать трубку друг другу. Мы заслужили веселье, избавив пьяного Сергея от возможных опасностей. Но я прекрасно понимала, что никакой потехи не было бы, не отстирайся моя куртка. За испорченную обновку я долго бы дулась на мужа. Если у меня хмурое настроение, то и он в миноре.

Однажды подслушала разговор наших сыновей, тогда еще студентов. Они оказались свидетелями нашей перепалки с Андреем.

Уйдя в свою комнату, старшенький сказал младшенькому:

— Они как экономика Америки и Канады. Мама — Америка. Когда экономика Америки страдает, Канада ложится в постель.

Чтобы внятно донести до встревоженной и, следовательно, не вполне вменяемой Яны суть произошедшего, я представила на своем месте Настю. Она не стала бы заводить песню от царя Гороха, расписывать наши эмоции и чувства, пересказывать выпавшие на нашу долю испытания. Настя бы сразу успокоила женщину и говорила четко по пунктам.

— Пункт первый — ваш муж жив-здоров, и ничто ему не угрожает. Пункт второй — Сергей находится в квартире мамы его школьного друга Андрея по адресу… Пункт третий — разбудить и транспортировать Сергея в данный момент проблематично. Пункт четвертый — нам хотелось бы знать ваши планы.

— Я приеду, — отрапортовала Яна.

С набережной Академика Туполева до Мытищ она добралась с рекордным временем — за сорок минут. Не удержалась и по дороге позвонила родителям Сергея, которые не замедлили явиться.

Все-таки наши мужики отлично устроились! Только представьте: он беспробудно спит на свекровином диване, сначала родители-старички встревоженные, потом жена Яна (похожая на Эльку, тоже трепетная, но без Элькиной мужественной беспомощности) — стоят у дивана, взирают, руки заламывают, бормочут, что такого никогда не было, им и стыдно, они и счастливы. А свекровь моя терзается, шепчет мне на ухо: «Полиэтилен! Как неделикатно мы под Сереженьку подстелили!» Поскольку идея была моя, то вспылить бы, однако не хочется, и только одна зависть: хорошо они, мужики, устроились!

Детям нашим пирожков не досталось — гости смели.

У Сергея, естественно, имелись все основания отключиться посреди Мытищ. Сергей, когда они с Яной пригласили нас в шикарный ресторан, весьма оправдательно рассказывал. А вы видели когда-нибудь мужика, который, напившись до беспамятства, не нашел бы потом аргументов своему бесчинству?

Накануне своего падения (на грудь моего мужа) Сергей был в дальней командировке — перелеты, бессонные ночи. Из аэропорта поехал на встречу со смежниками в загородном ресторане. Там, понятно, выпили. Машина Сергея сломалась, заглохла недалеко от Мытищ. Он оставил водителя дожидаться эвакуатора, а сам решил отправиться к родителям, пройтись, проветриться. Не дошел.

Свекровь, когда в детсадовском возрасте наши дети говорили «задружил» и «раздружил», морщилась. Таких слов нет, хотя они образованы по всем правилам русского языка и очень понятны. Мария Алексеевна терзала внуков, предлагая синонимы вроде «подружился» и «перестал дружить». Но «подружился» — это навеки, а «задружил» — еще посмотрим, как дело пойдет, легкая форма приятельства. «Перестал дружить» — значит, поссорился, а «раздружил» — мне с ним стало неинтересно, но мы не враги.

После ресторанного застолья Андрей с Сергеем задружили, а у меня с Яной, которая активно пыталась упрочить наше общение, постоянно приглашала то в театр, то на выставку, то на загородную экскурсию, близких отношений не возникло. Хотя она очень милая и симпатичная женщина, ее стремление задружить льстило. У меня четыре подруги. Четыре — это много, еще одной не протиснуться, не хватит времени пересказывать наше общее прошлое, и душевных сил жалко. Мы все ловили себя на том, что сколь интересной ни была бы новая знакомая, она не прибьется к нашей компании. Это как хороший предмет гардероба, жакет например: застегивается на четыре пуговицы, и дополнительную не пришпандорить, даже если она из чистого бриллианта.

* * *

Легка на помине. Позвонила свекровь. Андрей включил громкую связь, из динамика на приборной панели мы услышали взволнованный голос Марии Алексеевны.

— Я вас не отрываю? — поздоровавшись, спросила она. Тут же поправилась: — Вам удобно разговаривать?

Мы тихо, беззвучно крякнули. Наши дети не говорят прямо, но мы, по их терминологии, уже «не догоняем» — молодежные интересы, знания, устремления, юмор. Восьмидесятитрехлетняя Мария Алексеевна «не догоняет» еще больше. Однажды она позвонила Тимофею и вежливо спросила: «Я тебя не отрываю?» — «Бабушка, я не пиявка», — ответил младший внук. Бабушка растерялась, а он всего-то имел в виду популярный анекдот: «Звонит пиявка пиявке и спрашивает: я тебя не отрываю?»

О семье Тимохи и пошла речь.

Наши дети нас любят, сомнений нет. Но в последнее время относятся к нам снисходительно-почтительно, как к заслуженным инвалидам. Мы с Андреем — инвалиды третьей группы, работающие, а бабушка — первой группы, уже нетрудящаяся. Старики, вроде моей свекрови, стараются не досаждать родным своими заботами, монологами-рассуждениями. С другой стороны, остро хочется и рассказать про встревожившие события, и донести свои переживания, и привести примеры из прошлого, и поделиться опытом, и предостеречь от ошибок. Стремление втиснуть большой объем информации в небольшую форму приводит к сумбуру в торопливой речи.

— Вчера я была у Тимошеньки, — рассказала Мария Алексеевна. — Ах, Феденька (правнук) — чудо трогательное! Асенька (жена Тимохи) — само совершенство. Хотя когда мама разгуливает с голым животиком, а на пупке сережка… Меня попросили посидеть с Феденькой, пока они ходили в театр с Гошенькой. Славно, что детей приучают к искусству. Накануне, правда, у меня скакнуло давление, но я, вы знаете, всегда с радостью откликаюсь и даже считаю, что вы мало меня привлекаете…

Мы с Андреем переглянулись: судя по дребезжащему голосу Марии Алексеевны, что-то случилось, но ребята не могли ее обидеть, нахамить, выставить дремучей старушенцией. Любимым инвалидам не хамят.

— Мама, что произошло? — спросил Андрей.

— Мы читали с Феденькой книгу, которую оставил Тимофей и сказал, что она классная, — ответила Мария Алексеевна. — «Классная», — сочла нужным пояснить свекровь, — значит, что книга увлекательная и интересная. Я не спала всю ночь!

Скосив глаза на мужа, обозрев его ухо и щеку, я легко прочитала мысли мужа: «Он им, бабушке и трехлетнему пацану, «Камасутру» подсунул, что ли?»

— Мария Алексеевна, как называлась книга? — спросила я.

— У меня все записано. Перевод с немецкого, авторы…

Она продиктовала не только имена авторов, название издательства, тираж, год выпуска, но и загадочные цифры выходных данных книги, понятные только профессионалам издательского бизнеса:

— Английские Ай, Ди, один, пять, два, один, восемь, семь, ноль. Далее большими английскими Ай, Эс, Би, Эн и цифры…

Можно подумать, что мы бросимся искать эту библиографическую редкость. Или накатаем жалобу в Комитет по печати?

— Мама! — потерял терпение Андрей. — Как книга называется?

— Я ведь говорю! Я волнуюсь! У меня давление то падает, то поднимается, всю ночь и утро меряю.

— Мама!

— Кавычки открываются. «Маленький крот, который хотел знать, кто наделал ему на голову». Кавычки закрываются.

— Что сделал? — хором спросили мы.

— Наделал! — с вызовом повторила Мария Алексеевна. — Имеется в виду — накакал. Вы не ослышались — справил большую нужду. Сюжет следующий: крот выползает из норки, и тут ему на голову падает теплая дурно пахнущая колбаска… Боюсь, что с документальной точностью я не процитирую, хотя на каждой страничке большой рисунок и только несколько строк текста. Именно то соотношение, которое требуется для развития интереса к литературе маленького ребенка…

— И что крот? — спросил Андрей, сорвав у меня с языка тот же вопрос.

— Пошел искать обидчика. Птичка, козлик, лошадь — каждый перед ним поднимал хвост, показывал форму своих испражнений и доказывал свою невиновность. Злодейкой оказалась собака, которой крот, забравшись на будку, в отместку тоже наделал на голову. Вы меня слышите? Что вы молчите?

Мы давились от смеха. Фекальные приключения — это, конечно, пошлость. Но ведь смешно! Даже нам потеха, а дети смеха ради не пожалеют мать родную, не говоря о бабушке.

— Скажите, какое поколение мы вырастим благодаря подобной литературе? — вопрошала Мария Алексеевна. — Если не о духовном, высоком, не о героизме и благородстве будем читать детям, а о различии форм какашек у лошади, козы и сороки? Сынок, я тебе читала классику. Ты в пять лет практически знал наизусть «Руслана и Людмилу» и «Конька-горбунка».

«Однако не помогло», — подумала я, и тут же Андрей, чутко уловив непроизнесенную шпильку, повернулся и скорчил рожу: «Попрошу без инсинуаций!»

Мы въехали на территорию аэропорта, а Мария Алексеевна вошла в патетический раж:

— Вдумайтесь, это вовсе не безобидно! Чего стоит финал подобного так называемого произведения! Это философия и идеология! Если тебе кто-то наделал на голову, найди его и отомсти, наделай на его башку!

Мы пристроились в хвост очереди автомобилей, медленно двигающихся к месту высадки пассажиров.

Я отключила громкую связь и взяла трубку, перебила свекровь на полуслове:

— Мария Алексеевна, я в шоке от вашего рассказа! Спасибо, что рассказали. Это системное явление! У них две трети детских книг переводные. В энциклопедии о космосе ни слова о Гагарине, в красивой толстенной книге о мировой истории про Бородинское сражение вскользь, а про Ватерлоо три красочных разворота, Вторую мировую войну выиграли американцы… За красной «Тойотой», — тыкала я пальцем, показывая мужу, куда можно втиснуться. — Это я не вам, Мария Алексеевна. Мы паркуемся в Домодедове. Здесь нельзя больше пяти минут стоять, иначе платить придется, — на чистом глазу соврала я. — Главное, что у наших детей есть вы и мы. Согласны? Андрей вам сегодня позвонит или подъедет.

Новая гримаса мужа: «Кто тебя за язык тянул?»

— Целую, обнимаю, береги себя! — быстро попрощалась свекровь.

«И чем мы отличаемся от своих детей?» — подумала я, нажимая кнопку отбоя.

Мы остановились почти напротив моих подруг. Они стояли на возвышении перед входом в здание аэропорта: Катя, Настя, Ира и Элька — живописная группа в окружении чемоданов. Размахивали руками: мы здесь! В ответ мы с Андреем тоже отсалютовали и жестами показали: сейчас воссоединимся.

Вытащив из багажника мой чемодан на колесиках, муж торопливо говорил:

— Турция — мусульманская страна, закупите спиртное в дьюти-фри.

— Не учи ученого!

Мы поднимались по пандусу, слегка разведя руки для предстоящего объятия. Я — обе руки, Андрей — одну, вторая была занята чемоданом. Это было счастливое предвкусие. Его излучали мои подруги, да и я сама. Мне показалось, что люди вокруг, по-вокзальному нервные, суетные и напряженные, стали озираться и принюхиваться — потянуло свежим, вкусным, чистым, веселым и бесшабашным.

Осталось несколько шагов, и Андрей будет здороваться с девочками, целовать их в щечки, отпускать колкие комплименты. Он уже не ревновал меня. Он за меня радовался.

— Это не мужчины тоже люди, — тихо напомнил мне муж шутливую характеристику. — Это просто наши женщины недосягаемо совершенны.

В его словах была ирония, но чуть-чуть.

ГРЕЗИЕТКА

Пятнадцать лет назад грезиеткой я называла девушку Олю, мою ровесницу. Я была студенткой университета, а Оля — коммунального техникума. Она приехала к нам в Москву, прожила месяц и оставила после себя не лучшие воспоминания. Оля — подруга моей двоюродной сестры из Петрозаводска. Заявилась в столицу ради своего жениха Леши, курсанта какого-то военного училища.

Сказать, что Оля была влюблена в Лешу, значит ничего не сказать. Это была не страсть, а настоящая болезнь, лишившая Олю любых мыслей, кроме грез о Леше, отбившая всякую активность, не направленную на встречу с женихом. Днями Оля валялась на диване, слушала сентиментальные (и, откровенно говоря, пошловатые) песни, крутившиеся по кругу. К вечеру поднималась, долго и тщательно красилась, напяливала мой наряд (вначале спрашивала разрешение, а потом брала без спроса) и ехала на свидание к Леше. По воскресеньям свидание начиналось в полдень.

Меня Оля нервировала и раздражала, как мелкий камушек в ботинке.

— Может она пол подмести и картошку к ужину почистить? — зло спрашивала я маму.

— Не придирайся к Оле, — отвечала мама. — Видишь, девушка не в себе.

— Но она совершенно в себе, когда трескает приготовленный тобой обед. А посуду за собой помыть любовь не позволяет?

Мама все прощала Оле-нахлебнице, потому что Оля расписывала свою любовь весьма трогательно:

— Все время думаю о нем и только о нем. Мечтаю, картинки мысленно рисую, прямо как кино. Мы с Лешей на море, или в лесу, или гуляем. Я с ним постоянно разговариваю про себя. Не могу без него! Совсем! Мне нужно, чтобы он каждую секунду был рядом. Умираю без него! Так чувствую: Леша рядом — я живая, нет Леши — умираю. На все могу пойти, чтобы только не отлипать от него.

Она и не отлипала. Видела я их вместе: Оля спрутом повисла на его руке, голова поднята, губы просят поцелуя. Леша стесняется, но целует, дрожит вожделенно. Оля еще и еще требует, не видит ничего вокруг, ее не интересует, что люди подумают.

Леша извиняется:

— Оль, я же в форме. Погоди, сейчас в скверик уйдем.

Ничего особенного Леша из себя не представлял. Рост и интеллект средние, манеры и повадки провинциальные. Уголки рта у него были чуть задраны вверх, поэтому выражение лица — клоунское, но доброе. Часто улыбается. Улыбка замечательная — недалекого парня, славного, но туповатого.

Примерно за неделю до Олиного отъезда я не выдержала и устроила ей разнос. Пришла днем из института, Оля на диване в позе покойницы, умершей в счастливую минуту: лежит на спине, глаза в потолок, блаженная гримаса. Магнитофон стенает: «Мы с тобо-ой два берега у одно-ой реки…»

«Покойница» повернула ко мне голову и слабо спросила:

— Настя, ты пришла?

— Нет, мой призрак прибыл. Чтобы спросить: у тебя совесть есть?

— Что?

— Валяешься на диване, а в раковине гора немытой посуды. Барыня? Мы обязаны тебя обслуживать? Хорошо устроилась. Можно подумать, что ты не из Петрозаводска прибыла, а прямо из Вестминстерского дворца. Принцесса! Особа королевских кровей.

— А?

— Два! Сядь, когда с тобой разговаривают!

Оля опустила ноги на пол. Смотрела на меня недоуменно, точно я говорю о чем-то отношения к ней не имеющем, вроде движения планет.

— Никогда не приходило в голову, — зло спросила я, — что если ты живешь у людей, то неплохо было бы по мелочи отблагодарить за гостеприимство? Пропылесосить полы, окна помыть, в магазин сходить, ужин приготовить?

Моя сестра, Олина подруга, так и поступала, когда приезжала. После визитов кузины наша квартира сверкала. Хотя мы всячески журили Машу — лучше бы в музей сходила, — в глубине души были очень ей благодарны.

Про музеи я и вспомнила, распекая Олю.

— Можно понять, если бы в музеях ты свой культурный уровень повышала. Который не выше плинтуса, — не без ехидства подчеркнула я. — Но ты целыми днями проминаешь диван. Мечтаешь! Грезишь о занюханном курсанте!

— Ты про моего Лешу?

— Эпитет «занюханный» отменяется. Извини, забудь.

— Настя, что мне надо сделать?

— По пунктам, доходчиво, для особо умных, читай — тупоголовых.

— Что читай? Я книжки не очень люблю.

— Заметно. Итак, по пунктам. Первое. Мой за собой посуду и выбрасывай в мусор ватные тампоны, которыми макияж смываешь. Каждое утро в ванной груда этой мерзости. Почему мы должны за тобой убирать? Второе. Перед уходом складывай свое белье в чемодан, а не разбрасывай по стульям. Лицезреть твое исподнее никакого удовольствия.

— Я так волнуюсь перед встречей с Лешей.

— Не оправдание. Твоя мавританская страсть еще не повод нам с мамой твои трусы и лифчики собирать.

— Но ведь у вас нет мужчин, твой папа умер.

У меня перехватило дыхание. Идиотка Оля смерть моего отца рассматривает как индульгенцию на женское неряшество.

— Ой, Настя! Ты чего покраснела?

Несколько минут назад я мысленно подбирала слова, чтобы деликатно сказать Оле по поводу пользования моими нарядами, но тут отбросила хорошие манеры.

— Последнее и главное! Я тебе больше не разрешаю брать мою одежду! Поняла? Тебя к элементарному не приучили — носила чужую вещь, верни выстиранной, а не воняющей твоим пролетарским потом.

— Но у вас стиральная машина автоматическая.

— Наша машина не про тебя куплена. Голубые джинсы! Новенькие, я их берегла. А ты вчера напялила, теперь они в зелени. Леша тебя по траве кувыркал? Иди ты со своим Лешей, со своей любовью знаешь куда?

Новые, испорченные джинсы были главной причиной моего гнева. Но и оправдание имелось: тогда, пятнадцать лет назад, мы жили на мою стипендию и маленькую мамину зарплату. За стильные джинсы можно было душу дьяволу продать. И Оле я выдала, во-первых, что она заслуживала, во-вторых, что заслуживала, но в «культурном» состоянии духа мною не было бы озвучено, плюс, в-третьих, совершенно лишние проклятия ее родителям и всем предыдущим предкам, не сумевшим привить Оле разумные правила чистоплотности и общежития.

— Если бы не моя сестра Маша, я показала бы тебе на порог! — орала я.

— А что на пороге? — спросила Оля, заглядывая в прихожую.

Свет не видывал такой дуры. Как Маша с ней дружит?

Двоюродная сестра была бы мне роднее всех родных, даже будь они в наличии. Машку я обожаю с пеленок, она мой кумир, недостижимый идеал, моя радость и мечта. Постоянная мечта об общении как желании счастья. Мы редко видимся, но подолгу, на каникулах, и практически не ссоримся, хотя дружбу с другими девочками я выдерживала не более трех дней. Они становились скучными, о чем я прямо заявляла. С Машей не скучно, потому что ласковое солнышко никогда не надоедает. Утром проснешься — и хочется солнышка.

Напуганная приступом моего бешенства, Оля отправилась мыть посуду. И кокнула мамину любимую чашку, папин подарок. Я онемела. Слова кончились. В глаз ей, что ли, заехать? Но девица на голову меня выше и значительно крупнее.

Мою немоту Оля восприняла как извинение или отступление. Или — как нечто иное, черт разобрал бы, что творилось в голове этой влюбленной дурынды. Но она попросила:

— Настя, можно я в последний раз возьму твою красную блузку? Леша говорит, блузка мне очень идет.

Непробиваема! Можно не терзаться интеллигентски, что наговорила человеку пакостей. С гуся вода. Она ничего и никого, кроме дорогого Леши, не воспринимает.

— Бери, — позволила я. — Последний раз.

Вечером у меня сердце кровью обливалось, когда мама складывала черепки, прикидывая, можно ли склеить чашку.

— Ольга разбила, — донесла я. — В кои веки заставила посуду вымыть, она удружила.

— Тебя просили оставить Олю в покое, — упрекнула мама.

— Хорошенькое дело! Я же и виновата в том, что у непутехи руки не из того места растут.

Далее мама сказала совершенно удивительное:

— Не надо завидовать Оле.

— Кто завидует? Я?

Мама махнула рукой, как она делала всякий раз, когда считала спор бесполезным, и мне следовало дойти до истины своим умом.

Завидовать Ольге мне казалось верхом абсурда. Я не старая дева и не обижена мужским вниманием. У меня свой роман, достойный и приятный. Моему парню, Борису, курсант Леша в подметки не годится, с какой стороны ни посмотри: ни внешне, ни образовательно. Конечно, нам с Борей любовь мозги не отшибла. Мы с удовольствием встречаемся, но не воем от тоски, когда расстаемся. Нам интересно и хорошо вместе, мы скучаем друг по другу. Но вполне можем провести студенческие каникулы в разных местах — я на море, он — в походе. И отлично отдохнуть, без ежесекундных терзаний: ах, где моя любовь, почему не со мной? Да потому, что каждый человек обладает индивидуальностью, которую следует беречь, а не растворять до остатка в избраннике. Какая у Оли индивидуальность? Микроскопическая. То ли дело я! Без ложной скромности. Большой круг интересов: годовой абонемент в бассейн и два абонемента в консерваторию, научный студенческий кружок, ни одной достойной художественной выставки не пропускаю или премьеры в театре (у моей подруги мама — билетер). У меня день занят от рассвета до заката интересными и полезными делами. Лучше было бы, как Оле, тупо грезить о парне, потерять волю? Передвигаться сомнамбулически, не замечая, что доставляешь другим людям лишние хлопоты? Не читать книг, не ходить в кино, музеи, театры, забросить научную работу, полезное общение? Нет, спасибо, я лучше в здравом уме останусь. Мама ошибается, что бывает с ней редко.

И обе мы предположить не могли, что вырастет из бешеной любви Ольги и Леши.

О дальнейшей судьбе Оли я знала от сестры. Оля и Леша поженились, его отправили служить на Дальний Восток. У них родились дети, две девочки. Потом у Леши произошла какая-то неприятная история, закончившаяся смертью солдата. Лешу сделали крайним и выгнали из армии. Ребята вернулись в родной Петрозаводск. Не сразу, но получили квартиру. Леша работает на стройке, Оля — техником-смотрителем в ЖЭКе.

Все эти годы Оля присылала нам с мамой открытки на Новый год и Восьмое марта. Текст всегда одинаков: поздравляю, желаю счастья и здоровья. Мы не отвечали. Не из-за небрежения. Просто обмен праздничными открытками ушел из нашего обихода. На словах, по телефону через сестру передавали Оле приветы.

Я тоже вышла замуж, за Бориса. Нашему сыну одиннадцатый год. Забияка, разбойник и охламон, сынишка — моя главная радость в жизни.

Когда мама умерла, я впала в глубокую депрессию. Как ни странно, помогла мне выйти из эмоционального ступора Ольга. Прислала очередную новогоднюю открытку, в которой мне и маме (!) желала счастья и здоровья.

Меня взорвало, схватила телефон, набрала номер сестры в Петрозаводске:

— Скажи Ольге: моей маме здоровье уже не требуется!

— Настя, что с тобой? Почему ты кричишь?

— Потому что твоя распрекрасная подруга своими куриными мозгами не может запомнить, что мама умерла! Понимаешь? У-мер-ла! Ты приезжала на похороны.

— Да, конечно. Что Ольга-то сделала?

— Открытку новогоднюю прислала, маму поздравляет! Идиотка. Передай ей, что связи с тем миром я не имею и как там со счастьем обстоит, не представляю.

— Хорошо, передам. Настенька, хочу попросить прощения за Олю. Извини, она забыла. Ольга перед каждым праздником подписывает полтора десятка открыток, такая у нее привычка с молодости, когда жили на Дальнем Востоке и все родные и знакомые находились за тысячи километров.

— Мне плевать на ее привычки. А ей плевать на память о моей маме, коль не может запомнить, что мамы уже нет.

— Настена, я понимаю твою горячность. И хорошо, что она появилась.

— Чего-чего?

— Борис говорит, что ты последний месяц точно биологический робот. Функции выполняешь, а эмоции отсутствуют. Настя, сходи на сорок дней в церковь, поставь свечку за упокой тети.

— Я же атеистка.

— Все равно сходи.

— Еще не туда поставлю свечку, — колебалась я, — за здравие вместо упокоя.

— Что мне нравится в атеистах, — рассмеялась Маша, — так это их боязнь не соблюсти правила, в которые не верят. А на Ольгу не держи зла. Она в принципе не плохая…

— А без принципов?

— Без принципов наша жизнь теряет смысл.

— Философия! Машка! — втянула я воздух носом, потому что потекли, наконец, слезы, долго копившиеся. — У тебя голос совсем как у мамы. Почему ты на нее больше похожа, чем я?

— Зато ты похожа на нашу бабушку, которая тридцать лет была председателем передового колхоза.

— Колхоз — это звучит. У меня на работе сплошной колхоз. Машка, — плакала я и по-детски просила, — хочу к тебе, очень хочу!

— Приезжайте! Сейчас. Летом. Когда угодно. Настена, не плачь… Ой, я тоже захлюпала…

Разделенные сотнями километров, мы обливали слезами телефонные трубки. Не знаю, как для Маши, а для меня слезы были живительным потоком чистой воды, который пробил каменные залежи тоски, отчаяния, бессилия, которые заваливают, когда теряешь близких и любимых.

После Нового года у меня вспыхнула болезнь позвоночника. И раньше с ним были проблемы, а тут — полный швах. Ноги помертвели, от боли я ревела как подстреленный бизон. Сделали очень сложную операцию, к счастью — успешную. Реабилитация, то есть медленное выкарабкивание из пучины недуга заняла несколько месяцев — до лета.

У мужа были планы на отпуск, но я твердила — в Карелию, в Петрозаводск, к Маше и только к Маше. Устроилось удачно. Боря с нашим сыном и Машиной дочерью сплавляются по карельским рекам, я живу у Маши. Надежный присмотр. И ежедневная лечебная физкультура — мой крест на всю оставшуюся жизнь. Сын очень напугался моей болезни, прочитал в Интернете: главное при реабилитации после данных операций — физкультура — и суровым надзирателем заставлял меня выполнять упражнения. У сына были мамины, его бабушки, глаза. Так я считала, родня молчаливо не соглашалась, отводили взгляд, когда я утверждала. Краем уха слышала: Настя ошибается, глаза у мальчишки точь-в-точь отцовские.

Отпуск — это две недели, больше никому из сносно зарабатывающих москвичей не предоставляют. Первые два дня в Петрозаводске, когда сплавщиков собирали, — кутерьма. Дочка Маши набрала в поход косметики, мой сын тайно притащил из Москвы самодельный арбалет и рогатки. На диких зверей собрался охотиться.

Забыла сказать о Машином муже. По профессии Семен… кто бы вы думали? Грузчик. Точнее — бригадир грузчиков. Умный, начитанный, с прекрасной речью, совершенно самодостаточный щедрый человек, остроумно рассказывающий о свой работе: как рояль на десятый этаж по воздуху, через балкон, поднимали, как везли якобы унитазы, коробки опрокинулись, и в них оказались запчасти к винтовкам. Семен навсегда избавил меня от снобизма столичной дамочки с двумя высшими образованиями. Не в образовании дело, а в человеческом достоинстве.

Сплавщики отбыли. Дети покачивались под тяжестью рюкзаков за плечами. Семен сказал, имея в виду себя:

— Таможня пропустила контрабанду. Щипцы для завивки волос — это наша дочура. Электрических розеток им по пути не встретится. А твой, Настя, поволок-таки рогатки и арбалет. Пусть. Ноша должна продавить хребет, чтобы от нее отказаться.

— А что тайно несет Борис? — напрасно спросила я.

После легкой заминки Семен ответил:

— Взрослый человек. Отвечает не только за себя, но и за детей.

Могла бы и не спрашивать. Борис наверняка в запасные штаны и чистые футболки засунул водку. Допинг, необходимый наркотик для поддержания хорошего настроения и бодрого духа. Одной бутылки на две недели ему не хватит. Значит, минимум взял две или три.

— Так лучше, — сказала я.

Имея в виду, что мой муж в легком постоянном подпитии сносный и относительно надежный человек. Когда трезв — хмур и немногословен. Под хмельком у него и координация лучше, за детей можно не волноваться.

Маше и Семену не требовалось уточнений. Они верили мне, как верят только родные люди. Знали, что своего сына и племянницу я не подвергну опасности.

На следующий день Семен тоже уехал в командировку — перевозить и устанавливать многотонный церковный колокол.

Маша убирала в квартире. Мою помощь решительно отвергла:

— Делай упражнения! Не смей пылесос трогать! Я сама, а ты: раз два-три-четыре, повороты, наклоны. Без халтуры! Глубже вдох, сильнее выдох!

Мы взопрели: я — от эгоистичной физкультуры, Маня — от полезной уборки. Сестра меня баловала. Какое удовольствие, когда тебя балуют! Меня баловали только мама и Маша. Сын учится этой науке. Научится — еще большее счастье будет.

Ух! Устали! Мы плюхнулись: Маша на диван, я — в кресло.

— Кто первым в душ? — спросила Машка.

И тут же одновременно завопили:

— Я-а-а!

— Я-а-а!

Нам было под сорок лет, взрослые женщины. А мы сцепились в рукопашной, как подростки, как тридцать лет назад. Боролись на диване, свалились на пол, катались от ножек стола до телевизора. Я таки Машку — на лопатки, припечатала к ковру.

— Ой! — вопила она. — Кто у нас на спину больной? Кто был парализованный? Да на тебе бочки возить! Иди к Семену в бригаду заместителем главного грузчика.

После душа мы закутались в махровые халаты. Мне достался халат Семена: кисти на середине рукава, по полу длинный шлейф тянется. Маша веселилась, говорила, что я похожа на детдомовца, которого отогрели, отмыли, подходящей одежды не нашлось, и сиротку одели во взрослое.

Мы пили чай с мятой. Оля спросила:

— У Бориса это… с выпивкой серьезно?

Я неопределенно взмахнула рукой. Мамин жест: мол, не хочу сейчас об этом говорить. В последнее время я стала ловить себя на том, что повторяю мамины движения, мимику.

Да и что бы я сказала Маше? Что наш брак — добровольное сосуществование тихого алкоголика и честолюбивой дамочки, чьим грандиозным планам мешает слабое здоровье?

Сестра переменила тему:

— Оля настойчиво приглашает к себе. Давай сходим ненадолго, а то неудобно.

— Почему бы и нет?

— Согласна? Замечательно! Прямо сейчас ей позвоню.

Получив сообщение о визите, Ольга, наверное, засуетилась. Потому что Маша ее успокаивала: никаких столов парадных не устраивай, только чайку попьем.

Квартиру Оля с Лешей получили за выселением. На ремонт у них денег не было, да и не накопилось до сегодняшнего дня. Квартира представляла собой унылое зрелище. И не только потому, что требовалось давно поменять окна, двери, пол, ободрать старые обои и наклеить новые — словом, ремонтировать основательно. У Оли было грязно. К нашему приходу она, очевидно, пыталась навести порядок. Но такая уборка называется — развести грязь ровным слоем. Никуда не делись пустые банки под столами, воткнутые в обрезанные пластиковые бутылки побеги комнатных растений с клубкам белых корней — пересадить следовало месяца два назад, чайная посуда с коричневыми неотмытыми потеками, помутневшие хрустальные вазы, солидный слой пыли в серванте и на экране телевизора.

Сама Ольга за годы, которые мы не виделись, раздобрела, точно вспухла. Но и я не помолодела. О чем Ольга мне сообщила, едва мы расцеловались:

— Какая ты стала! …Усохшая.

— Мерси! — усмехнулась я.

— Ой, извини, ты же болела!

— Не заразно.

Оглядевшись в квартире, я невольно подумала: «Чему она дочерей научит? Вырастут такие же неряхи».

И ошиблась. Ольга показала комнату девочек. Порядок и чистота идеальные. Книги на полках стоят по росту, куклы сидят чинно, причесанные как перед балом. На полированных письменных столах — ни пятнышка, тетрадки, учебники — стопками, ручки, карандаши — в стаканчиках. Не валяются ни брошенная в спешке блузка, ни джинсы.

— Это все моя Ленка, старшая, — сказала Ольга. — Забодала всех чистотой. Плешь проела — поменяйте нам обои старые, краску купите, я на окна и батареи смотреть не могу…

Ольга жаловалась на дочь, мы прошли в кухню, где запущение всегда более заметно. Несмотря на то что мы предупредили — только чай, Ольга затеяла пир. И, естественно, ничего не успела. На плите булькали в кастрюльке выпустившие белок яйца — для оливье. На столе — картошка в мундире, которую начали чистить для салата и селедки под шубой, сама селедка, халтурно освобожденная от костей, в блюдце замоченный чернослив, который планировалось нашинковать грецкими орехами, уже освобожденными от скорлупы, горой насыпанной, соленые огурцы в банке, вареная колбаса, пустые пакеты, ножи, ложки, разделочные доски — на столе не было пяти квадратных сантиметров пустого места. Словом, картина: много хочу, мало умею.

— Ой, девочки! — глупо и бодро сказала Ольга. — Я сейчас быстренько все доделаю.

«Здесь быстренько часа на два», — подумала я, но вслух сказала:

— Для чего еще подруги, как не в помощь?

Мы распределили обязанности и приступили к работе. Ольга продолжила рассказывать о дочери. Будто кран закрыли на минуту, а потом снова открыли.

— Ты, говорит, мама, неаккуратная. А когда мне аккуратной быть? Как проклятая с утра до вечера, весь дом на мне. Я ей: не нравится, сама убирай. Она: за вами, мол, не наубираешься. И в туалете воняет. А это, отвечаю, сортир, а не розарий. Ну, туалет-то она моет. Перчатки натянет и драит. Ты, говорю, еще маску напяль…

— Оля, — перебила я, — а младшая дочь?

Ольга запнулась, словно только вспомнила наличие второй дочери.

— Со старшей пример берет, тоже гонор начинает показывать. И вот Ленка мне…

— Как девочки учатся? Я увижу их сегодня?

— Не, они у бабушки. Учатся? Да, нормально. Значит, Ленка мне претензии…

Все родители время от времени жалуются на детей. Но львиная доля в наших жалобах — гордость за детей. Я, скажем, возмущаюсь: сын два месяца сидел в каком-то молодежном чате, прикидывался летчиком-полярником и морочил головы взрослым девушкам. Подтекст моих речей — мальчик с компьютером на «ты». В Ольгиных словах подтекст не просматривался. Но предположить, что она из двенадцатилетней девочки сделала себе врага, было нелепо. Да и вникать не хотелось. После нашей с сестрой веселой потасовки и совместного принятого душа настроение было самое благостное.

— Будет тебе, Оля! — примирительно сказала я. — Радуйся, что дочери такие чистюли. Безо всякого твоего усилия, — не удержалась от шпильки. И тут же перевела на Пушкина, вспомнила его слова. — Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей.

— О, ногти! — подхватила Ольга, которой каждое лыко было в строку. — Как сядет Ленка за маникюр, так три часа возится. Кутикулы выводит. У меня отродясь никаких кутикул не было…

— Оль, хватит! — попросила Маша. — Несешь и несешь! Можно подумать, что ты дочь не любишь.

— Как не люблю? — опешила Оля. — Разве можно не любить?

— Тогда не наговаривай на ребенка. А то Настя подумает, что ты не мать, а ехидна.

— Ты что? — испугалась Ольга. — Настя, правда?

— Ни в коем разе, — успокоила я. — Стремление к совершенству бесконечно. Хотя… чего тебе стремиться? Ты всегда была воплощенным совершенством.

Маша лягнула меня под столом ногой. Оля иронии не поняла.

— Помнишь, — спросила я, — как ты надевала мои вещи и однажды я тебе устроила разнос?

— Не помню, — удивилась Оля. — Так было?

— А как мамину чашку разбила?

— Что-то смутно вспоминаю.

— Ничего удивительного. Ты была настолько поглощена Лешей, что ничего вокруг не замечала.

На лице Ольги скорее досада отразилась, чем благостное воспоминание. Я не успела понять, в чем дело, как пришел сам Алексей.

Если за прошедшее время Ольга раздалась, я усохла, то Леша почти не изменился. Слегка заматерел и морщин мимических прибавилось. Он по-прежнему улыбался, стеснительно и мило. Не знал, как здороваться со мной, — обняться? за руку?

Ольга приветствовала мужа вопросами, заданными грубым тоном:

— Майонез купил? Забыл?

Меня поразило ее лицо. Ведь как на него прежде смотрела! Как на божество! Не дышала, налюбоваться не могла. А теперь! Губы поджала, в глазах — неприкрытое презрение.

Я подошла к Леше, поцеловала его в щеку:

— Здравствуй!

— Настя! Сколько лет, сколько зим!

Он еще шире улыбнулся, что тут же было отмечено Ольгой:

— Чего лыбишься? Все лыбится! Всю жизнь с улыбочкой. А майонез кто купит? Нам для оливье нужно и в селедку под шубой слоями покрывать.

Ругать Лешу за улыбку, природную, неотъемлемую составляющую его лица и мимики, все равно, что обвинять человека в том, что глаза у него зеленые, а не карие.

— Несись в магазин, — продолжала командовать Оля. — Одна нога здесь, другая там. Еще вина купи… или… Девочки, может, шампанского или коньяка? — расщедрилась она.

И меня снова шокировала игра ее лица: повернувшись к нам, Ольга излучала добро и радость, обратившись к мужу — злобную усталость.

— У меня денег не было, — оправдывался Леша.

— А у тебя их никогда нет! — с готовностью усмехнулась Оля. — Работничек! Добытчик! Захребетник!

— Помолчи, — скривился Леша. — Хоть при чужих.

— А Настя нам не чужая, мне от нее скрывать нечего. Держи деньги. И майонез на перепелиных яйцах не покупай, перепелиными я брезгую.

«Она брезгует! — мысленно возмутилась я. — Посудой в жирной смазке не брезгует. С газовой плитой, которую столетие не мыла, живет не страдает. На драный линолеум и тараканьи следы не морщится. А диетические яйца не угодили принцессе!»

Маша поняла мое состояние и постаралась перевести все в шутку, когда Алексей ушел.

— Ведь как Ольга высчитывала? Выходит замуж за лейтенанта, через два года он старший лейтенант, потом капитан, майор… Словом, к тридцати годам Ольга у нас генеральша.

Юмор на данную тему Ольге был недоступен. Она серьезно подтвердила:

— Вот именно! Из-за него недоучилась, техникум бросила, увез на край света.

Уж вернулся Леша из магазина, а Ольга продолжала расписывать его недостатки. Как Леша медленно продвигался по службе, только до капитана дослужил, каким олухом себя выставил в той истории с самоубийством солдата, как Лешу сделали крайним, а он только ушами хлопал… Называла мужа, который тут же находился, только в третьем лице: «он», «его», «ему». Попытки Маши заткнуть подругу не увенчались успехом. Ольгу несло. Сменила пластинку: час назад старшую дочь хаяла, теперь мужа.

Леше было неудобно, но не слишком. Он слабо огрызался, но жену не приструнивал. Привык.

Настроение у меня испортилось. Не могла постичь, как роковая любовь может переродиться в пошлые дрязги. Хотя известно: любовная лодка разбилась о быт. Но у Ольги была даже не лодка, а космический корабль, который летал в космосе, высоко над всем земным. А потом, выходит, с орбиты спикировал?

Закончив с оливье, я вымыла руки под краном и сказала Ольге:

— Достаточно! Все поняла. Леша пока не оправдал твоих надежд, это еще в будущем.

— Да чего от него ждать…

— Оля! Хочу тебе сказать, что мужчины вообще, все и каждый в частности, имеют уйму недостатков. Вот, например, мой муж Борис. По выходным ездим на дачу. И он ведет машину так, что солнце лупит мне в глаза.

Ольга кивнула, надеясь услышать, как я вторю ей, думала, что в моем лице встретит активистку популярного женского клуба «Мой муж тиран и кретин».

Ольгиных надежд я не оправдала:

— Как будто трудно Борису встать пораньше и переставить солнце на другую сторону. Правда, к даче одна-единственная дорога. Лентяй! Так и мучаюсь: утром на дачу — солнце в лицо; вечером с дачи — светило в физиономию. Одно утешает: Борису в равной степени достается.

Маша и Леша рассмеялись. До Ольги не сразу дошло.

— Это юмор? Я тоже анекдот знаю. Муж говорит жене: дура! А она ему: да, я дура! А был бы ты генералом, называли генеральшей.

Ольга торжествующе посмотрела на Лешу. Он привычно улыбнулся, будто извиняясь за неудавшуюся карьеру и одновременно намекая, что не в карьере счастье.

Милый вечерок предстоит, подумала я. Женщина, которая мечтала стать генеральшей, до гроба не простит мужу обманутых надежд. Если она и признает превосходство других мужчин из высшего командного состава над ее супругом, то никогда не согласится на превосходство их жен. Никогда. Супруга генерала ничуть меня не краше, просто удачливее. Ей повезло, а мне не подфартило. Будто замужество — это долгосрочные инвестиции. Только через несколько лет станет ясно, купила акции успешного предприятия или провального. Но ведь тогда, в космический период ее любви, Ольга не думала ни об акциях, ни об инвестициях — даже в других словах, но с аналогичным смыслом. Она пассивно умирала без Леши и активно умирала в его присутствии, требуя, как наркоман дозы, поцелуя, объятия. Интересно, на каком этапе произошла переоценка? Когда беззаветно любимый начинает рассматриваться в качестве средства передвижения по карьерной лестнице? Через год, три, пять после свадьбы? Когда рай в шалаше оборачивается прозябанием в трущобе?

— Настя!

— Настя!

Ольга и Маша окликают меня, а я не слышу.

— Задумалась о чем-то приятном? — спрашивает Ольга. — Или о ком-то приятном?

Намек прозрачен, но в нем не чувствуется солидарности неверной жены. Скорее — вызов супругу: я могла бы иметь (как Настя?) батальон любовников, но я верна тебе, неудачнику. В том, что она верная жена, я не сомневалась. Блудливые жены не пилят мужей с утра до вечера.

— Оля? Когда, через какое время после свадьбы, ты стала смотреть на Лешу как на паровоз, способный доставить в генеральскую благодать?

— Чего-чего? — Ольга не понимает меня.

— Мы с тобой давно не виделись, когда-то ты умирала без Леши…

— Ой, умирала! — перебивает Ольга. — Девочки, так страдала! Один раз увидела его на крыльце училища… Выходит, я два часа на улице ждала, красивый, стройный, у меня дыхание остановилась, и так по-маленькому захотелось! Испугалась! Что ж я тут обсикаюсь? По ногам потечет, все увидят: дежурный офицер и мальчики на вахте? Еле сдержалась. А потом? Стоило мочевой пузырь в узел завязывать? Посмотрите на него! Чего ты улыбаешься? Вспомнил, да? Нашел дуру, которая за тобой в огонь и в воду. Неси оливье на стол. И тарелки достань из серванта. Которые внизу, от сервиза.

— Леша, я тебе помогу, — подхватилась Маша.

И не забыла полотенце — протереть тарелки, которые наверняка были пыльными.

— Настя! Ты еще моей старшей дочки не видела! — Ольга не оставляла попыток разжалобить меня.

— Да, представляю, какая нелегкая у тебя жизнь.

Ольга не помнит и не может помнить тот момент, когда у нее произошла переоценка ценностей. В отличие от меня и прочих личностей, подверженных анализу мотивов, задуренных психологией, Ольга живет сегодня и сейчас, на полную катушку. Если и тянет из прошлого воспоминания о чувствах и состояниях, то с единственной целью оправдать сегодняшние якобы проблемы.

Вопрос, кто из двух в семейной жизни счастливее? Первая — это я. Умная, чего лукавить, способная простить, понять, принять. И вторая — дура дурой, но с фейерверком страстей, пусть негативных, которым предшествовали сверхпозитивные. Ольга мужа поедом ест, я оставляю за Борисом право губить судьбу и печень. Ольга скатилась с облаков, я передвигалась по прямой.

— Настя, эй! Это у тебя после операции? После наркоза?

— Что?

— Отключаешься все время. Ой, чего скажу! У нас тут есть один целитель! Тебе к нему надо. Не черный ворожей, а с молитвами лечит. В восьмидесяти километрах от города живет. К нему очередь! С утра машины выстраиваются.

— Ты ездила?

— Ага!

— О чем просила?

— Нельзя рассказывать, — замялась Ольга, и впервые с ее лица сошло выражение абсолютной уверенности в своей правоте. — А то не сбудется.

— Следовательно, знахарь не помог?

— Пока.

— «Пока» имеет временные ограничения? От месяца до второго пришествия?

— Всегда ты такая, себе на уме, — упрекнула Ольга, точно мы виделись каждый день и она знает меня отлично. — То молчишь как рыба, то подковыриваешь, будто вилкой колешься.

— Рыба с вилкой?

— Я ж необидное имела в виду.

Рыба с вилкой — сюжет для вывески ресторана морской кухни. Однако я не могла не признать, что абсурдный образ имеет ко мне отношение. Кровь моя холодна, как у рыбы. В житейских морях я плаваю легко и свободно. Вилка — предмет из другого мира — также имеется. Если меня довести, способна вонзиться в горло противнику.

За ужином мы с сестрой объединили усилия, пресекая Ольгины попытки оседлать любимых коньков: трындеть про строптивую дочь и неудачника мужа. Я расспрашивала Лешу про былую службу и нынешнюю работу, но в этом доме ему рта раскрывать не позволялось. Стоило мужу начать рассказывать про гейзеры Камчатки, как встревала Ольга:

— Ты в них ошпарился. Представляете, девочки, приехал из командировки красный, как рак. Вот дурак!

Заговорил Леша о строительстве нового здания, Ольга перебила:

— Все со стройки тащат, крупно или по мелочи, один мой честный. — Последнее слово Ольга произнесла с удвоенной брезгливостью. — Сосед просил: утеплитель импортный достань, по магазинной цене возьму, а Лешка отказался. Трусом был, трусом и остался.

Было бы простительно и понятно, если бы Ольга, называя мужа дураком и трусом, взглядом, улыбкой, намеком давала понять, что на самом деле им гордится, критикует кокетливо, обзывает в шутку. Ничуть не бывало. Ей нравилось унижать Лешу, что и делала безо всяких намеков на женскую игру.

Когда покончили с горячим — пережаренной свининой с картофельным пюре, — мое терпение иссякло. Я расчехлила холодное оружие и нацелилась на Ольгу. Сложила приборы на тарелке, где осталась большая часть еды, вытерла губы салфеткой и заявила:

— Ребята, спасибо! Не каждое застолье, не каждый поход в гости способен поменять твои принципы.

Все посмотрели на меня удивленно, и я пояснила:

— Прежде была абсолютно убеждена, что рукоприкладство недопустимо в супружеских отношениях или просто — в общении мужчины и женщины. Если он поднял на нее руку, то она должна немедленно бросить агрессора. Послать его к черту, вызвать милицию, посадить в тюрьму — любые варианты приветствуются, кроме дальнейшего совместного существования.

— Правильно, — кивнула Маша.

— Но теперь я поменяла точку зрения.

— Почему? — спросила сестра.

— Потому что на месте Леши я давно бы накостыляла Ольге, потому что она заслуживает быть выпоротой. За грязь, которую льет на мужа и которую развела в доме, за то, что крысится на дочерей, наверняка прекрасных девочек. Таких баб, как Ольга, надо пороть изредка, но крепко, чтобы помнили свое назначение, чтобы не мололи языком и ценили, что имеют.

Это было грубо — признаю. Если бы показали на дверь, вышвырнули вон, я поняла бы.

Но их реакция была поразительной! Леша улыбался своей детски-мудрой улыбочкой. Маша закрыла руками лицо — смеялась.

А Ольга ответила со странной тоской:

— Куда ему, олуху. Пороть! — хмыкнула она.

Будто мечтала о крепком мужском кулаке, который подсветит ей синяк под глазом или сломает ребра.

Как всякий нахал и грубиян, не получивший отпора, я распоясалась:

— Ольга, — сказала я, — деньжонок-то подкопи, на алиментах не пошикуешь.

— Каких алиментов? — удивилась она.

— Леша тебя не сегодня-завтра бросит. Мужик красивый, сильный, умный. И зарабатывает, наверное, не гневи бога, порядочно. На кой ляд ему жена в роли бензопилы? На Лешу, определенно, уже охота объявлена. А ты в дальнейшем конкурсе не участвуешь, срезалась на первом туре.

Леша улыбался как-то по-особенному: с тайной гордостью и легким страхом. Я попала в точку? Мало того, что наболтала лишнего, так еще и накаркаю.

Но непробиваемая Ольга ничуть не насторожилась.

Махнула рукой:

— Кому он нужен.

— Кроме тебя, — уточнила Маша.

— Кроме меня, — согласилась Ольга и скорчила гримасу.

Изобразила мученицу и подвижницу, которая несет тяжкий крест.

Леша и Ольга нас провожали. Идти по тротуару в шеренгу по четыре было невозможно, поэтому мы разбились на пары. Маша с Олей что-то горячо обсуждали. Наверное, меня. Оля возмущается, Маша оправдывает мое поведение. Сестра обладает уникальной способностью позитивного сплетничания. В девяносто девяти процентах случаев у человека, с которым пять минут взахлеб общались, мы, сплетничая, выискиваем недостатки. А Маше не требуется самоутверждения за чужой счет. На критику, выпад, злою иронию у нее всегда есть пример, когда обсуждаемая персона продемонстрировала положительные качества. Маняша считает, что надо жить, опираясь на лучшее, что есть в человеке. Плохого, конечно, никто не лишен, но и ангелы среди людей не водятся. Иными словами, глупо тратить жизнь, расходуясь на негатив, когда можно наслаждаться позитивом. Это как путать сахарницу с солонкой. Пересластить не страшно, а пересолил — в рот не возьмешь. В этом Маша очень похожа на мою маму. Внешне — ни чуточки, а по характеру, настрою — один человек. Я же, обликом, — мамин слепок, но их духовная высота мне недоступна. Да, честно говоря, и не привлекает.

Мы с Лешей, убежав вперед от сестры и Ольги метров на двадцать, поболтали всласть. Причем, говорил в основном Леша. Дорассказал и про гейзеры, и про строительство уникального здания, про оригинальный метод опалубки, который предложил Алексей и его коллеги, а теперь из Москвы приехали инженеры-специалисты, мотают на ус, перенимают.

Опираясь на его руку, жилистую и мускулистую, вспоминала, как на этой руке пятнадцать лет назад висела Ольга, умостив его локоть меж двух полушарий своих некрохотных грудей. Я презирала тогда Ольгину прилипчивость, меня тошнило от их вожделения, которое наэлектризовывало воздух. Леша казался мне примитивным самцом, а Ольга — похотливой самкой. Теперь же я сама чувствовала, и не легкое сухое вино, выпитое за ужином, тому причиной, что от этого мужчины исходит настоящая сила — нежная, влекущая, надежная, головокружительная, по-настоящему сексуальная. К порывам я не склонна. Возможно, потому, что слишком мало в моей жизни было поводов для безрассудных поступков. А вот к анализу и прогнозу склонна в высшей степени. Ну, что Леша? Через две недели он мне наскучит до оскомины, потому что закончится пересказ его интересных жизненных событий, общим счетом с десяток, и начнутся повторы. Другое дело — муж Борис. Латентный алкоголик, несостоявшийся нобелевский лауреат, теоретик вне науки, он способен будоражить мой ум…

— Настена? Дрожишь, замерзла? — спросил Леша.

Мне показалось, что он захотел высвободить руку, на которую я опиралась, обнять меня за плечи, согреть. Но вовремя вспомнил, что сзади идет жена, только накрыл другой рукой и крепче прижал к себе.

— Почему ты с ней живешь? — спросила я.

Можно не удивляться моему вопросу: несколько последних часов я только и делала, что лезла в чужую жизнь.

— С этой брюзжащей мымрой? — продолжала я.

— Настя, не надо! — Леша слегка нажал на мою руку. — Ольга — жена. Точка. На кого ее брошу? А девчонки? Они у меня замечательные, жалко, что ты не познакомилась. Сочувствуешь мне?

— Невольно.

— Зря.

И не поднимая лица, я знала, что он сейчас улыбается, привычно, рефлекторно, обаятельно.

— Лешка, ты мне казался простым как валенок. Но сейчас я не понимаю тебя. Утаптываешься в землю под каблуком у постылой жены.

Он тихо рассмеялся:

— Настя! Ты хорошая, нормальная, теплая. А тогда, раньше, была сухой и твердой, как указка. Первая учительница в школе, — хмыкнул он, вспоминая детские страхи, — указку из рук не выпускала. Я отчаянно боялся указки, она мне казалась волшебной палочкой злой колдуньи.

— И меня тогда, пятнадцать лет назад, боялся?

— Нет. Я и помню-то тебя смутно. Только впечатление: указка, но без ядовитого наполнения. Не обижайся! — спохватился Леша.

— Кто обижается на впечатление, произведенное в прошлом столетии?

— В этом ответе — ты вся.

— То есть?

— Не могу пояснить, словарный запас не позволяет. Но вообще-то мы говорили обо мне, несчастном.

— А ты полностью благополучен? — ухмыльнулась я.

— Полностью только пациенты сумасшедшего дома счастливы, и то после лекарств. У меня все в порядке, на всех фронтах успешные наступления.

Он называет «успешным наступлением» свою вялую оборону от натиска жены?

— Лешка! — догадалась я. — У тебя есть другая женщина!

— Ничего тебе не говорил, — не без бахвальства ответил он.

— Которая боготворит тебя? Для нее ты — царь, бог и воинский начальник? Как Ольга в молодости? И давно связь? И не первая, поди?

— Много будешь знать, — его улыбка перешла в самодовольный смешок.

— Ларчик просто открывался.

— Что? — не понял Леша.

От моего минутного влечения к нему не осталось и следа. Дамский угодник! Козел на капустных грядках. Лешка, конечно, без труда находил… чего там «находил», сами в руки шли — одинокие женщины, которые влюблялись в него без памяти. А чего не влюбиться? Красивый, непьющий, мужественный и нежный одновременно — гремучая смесь для женской души. Гад и сволочь! Любовницы его, поведясь на Лешину якобыслабость, думали, что оторвут его от семьи, получат в личное долговременное пользование. Дуры! Он к Ольге намертво приклеен. Хотя ее заслуга только в том, что первой на пути встретилась.

— Настя, какой «ларчик»? — повторил Леша.

— Который сундук с шутихами.

— Что? — снова не понял Леша.

— А тебе Ольгу не жаль? — резко спросила я.

— Только что ты называла ее мымрой, — напомнил Леша.

В голосе его прорезалась досада. Половой признак: мальчики, юноши, мужчины не любят, когда им тычут в лицо справедливой критикой, когда напоминают о дурных поступках. Чтобы сносно существовать, мужчина должен внутренне уважать себя более, чем уважают его окружающие. Даже мой сын, неправильно решив уравнение, пыхтит: «Я только знак перепутал, а так — все правильно».

— Предательством смываешь унижения в семье, зализываешь раны на стороне? — спросила я, оставив без внимания Лешин упрек.

Ответа я не получила — мы подошли к Машиному дому.

Элементарная вежливость диктовала, что Ольгу и Лешу с дочерями следовало пригласить в Москву. Девочки — пожалуйста. Но терпеть бесконечные жалобы Ольги? Или смотреть на физиономию доморощенного Казановы?

Если моя деликатность хромала, то у Ольги отсутствовала напрочь.

— Выберемся к тебе обязательно, — пообещала Ольга. — Давно я в Москве не была.

— Конечно, — без энтузиазма отозвалась я. — Показать девочкам столицу.

Мы попрощались, вошли в подъезд. Поднявшись на два этажа, в окно на лестничной площадке я увидела удаляющиеся фигуры Ольги и Леши. Он обнимал ее за плечи, она держалась за его талию — сладкая парочка, да и только.

У Ольги мы от чая отказались, пили его с Маняшей дома. Сестра заварила какие-то травки, угощала меня чудными вареньями и желе собственного производства — из брусники, черники, голубики, костяники.

— Наверное, мама была права, — сказала я.

Маша кивнула.

— Соглашаешься, даже не зная, о чем речь, — попеняла я.

— О чем угодно. Рано или поздно ты всегда приходишь к мысли, что мама пыталась донести до тебя истину, а ты ершилась.

— Мне ужасно не хватает мамы.

— А мне тети. Что на сей раз до тебя дошло?

— Когда Ольга в первый раз к нам приехала, паразитирующая влюбленная грезиетка! Мама сказала, что я ей завидую. Было обидно до слез. Тупой неряхе завидую я, вся из себя умная и правильная. А на самом деле, не отдавая себе отчет, я желала влюбиться с той же силой, что парализовала Ольгу. Страсть как безумство, помешательство, перечеркивание правил, устоев, морали — огонь души. Не случилось. Да и к лучшему. Что мы имеем на месте вулкана любви Ольги и Леши? Не лаву застывшую — увековеченный памятник великого счастья, а зловонное болото, к которому противно приближаться.

— Преувеличиваешь. Они, слава богу, не померли на пике своей любви, чтобы остаться в вечной памяти. Ромео и Джульетта, проживи вмести десять, двадцать, тридцать лет, неизвестно, какими эпитетами обменивались бы.

— Хочешь сказать, чем выше градус любви, тем ниже и больнее падение? Хотя синяков на Ольге я не заметила.

— Не слишком верь, когда Ольга клянет мужа.

— Маня, ты знаешь, что Лешка изменяет Ольге?

— Все знают.

— Даже так? — поразилась я. — Выходит, Ольга поедом ест мужа, вымещая боль измены?

— Как раз Ольга в полном неведении.

— Не поверю, что не нашлось доброй, в кавычках, души, которая не посчитала бы нужным раскрыть Ольге глаза.

— Периодически пытаются раскрыть.

— И что?

— Ольга не верит. Домой придет и Леше говорит: «Мне тут намекали, что ты с Анькой Павловой шуры-муры крутишь. Куда тебе, недотепа!»

— А он улыбается своей фирменной улыбочкой, — предположила я, — мотает головой и смотрит верным псом, хоть и беспородным, к собачьим выставкам не допущенным, зато своим и преданным.

— Примерно так. Хотя сравнение с собакой мне не очень нравится.

— Да он пес гулящий! Маня, а Ольга не придуривается? Может, это фантастическая игра на грани фола?

— Нет, Ольга не актриса.

— Тогда она сделана из мрамора, если не сказать — железобетона. Каменная баба. И ты ее жалеешь. Вот! Поняла, почему с Ольгой дружишь. Как со слепой, милость к инвалидам.

— Заблуждаешься. Я не оказываю милость Ольге, просто дружу с ней. Каменная она? Возможно. Точило-точило море камень, а он в гальку превратился и только красивее стал.

— Ты все время меня поправляешь, к каждому слову придираешься.

— Больше некому, я отдуваюсь. Ты Ольгу слепой назвала, а сама? Будто дальтоник — черное и белое. Чтобы оттенки заметить, тебе года, десятилетия требуются.

— Ой, вы все такие радужные! А я в черно-белом свете?

— «Мы все» — это твоя мама и я. Тети не стало, приходится мне окуляры тебе подкручивать. Не злись, пожалуйста! Когда ты вспыхиваешь, начинаешь говорить бог знает что. А потом терзаешься. Попей еще чайку?

— Наливай.

Сдерживая гнев, я глотала травяной чай, не чувствуя его вкуса.

— Маня?

— Да?

— О чем мы спорим?

— Пытаемся понять, почему Ольга вызывает у тебя активную неприязнь. А мне с ней легко, и тетя к ней хорошо относилась. Иными словами: мы говорим о тебе.

— Обо мне?

— Конечно. Разве не ясно?

— Допустим. Но поясни мне! Что в Ольге вас привлекает?

— Искренность чувств. Никаких двойных стандартов, интриганства, вранья. Живет как поет. Всегда что на сердце, то и на языке.

— С языка у нее льется бесконечный поток обвинений и претензий мужу и дочерям.

— А девочки замечательные.

— Мне постоянно приводят Ольгиных дочерей в качестве аргумента.

— Ты знаешь более убедительный аргумент в защиту хорошей семьи, чем славные дети?

— Но ты-то не пилишь дочь с утра до вечера, и я не собираюсь воспитывать сына на упреках. Не спешим брать на вооружение тактику великого педагога Ольги.

— Каждой семье — свое. Помнишь, бабушка говорила: всяк молодец на свой образец. Неужели тебе не ясно, почему Ольга так ведет себя?

— Совершенно не ясно.

— А кто у нас умный? — хитренько спросила Маша. — Кто у нас скромный? Кто ничтоже сумняшеся вешает на людей бирки и еще вслух поясняет значение надписей?

— Признаю критику. Такая вот я, рыба с вилкой.

— Кто-кто?

— Ольга меня назвала рыбой с вилкой. Даже не с трезубцем.

— Не могла Ольга, — уверенно помотала Маша головой, — выдать подобное сравнение. Ольга не злая, да и образное мышление у нее отсутствует. Это ты, как водится, слова из речи выхватила и приписала человеку то, что он отродясь не думал произнести. Я иду чайник подогреть, — поднялась Маша. — А ты задачку решай, Кобалевская!

В детстве я мечтала стать великим математиком. Женщиной-математиком, как Софья Ковалевская. Фамилию кумира перепутала и твердила: «Буду как Кобалевская». Мама и Маняша, поначалу недоумевавшие — кто такая Кобалевская? — потом уличили в ошибке. И если требовалось меня приструнить, говорили тихо: «Опять Кобалевская полезла».

— Сдаюсь! — подняла я руки, когда сестра принесла чайник. — Решение не найдено.

— Все очень просто, Настя. Все сложное — просто.

— Только не дави меня софизмами!

— Ольга боится сглазить, поэтому ругает детей и мужа. Знаешь, как подходят в коляске, в которой лежит младенец, и, чтоб не сглазить, плюют через плечо и говорят, что ребенок противненький. При этом улыбаются, всячески показывают, что дитя — прекрасное. У Ольги страх сглазить, накаркать беду разросся до гигантских размеров. Она такая — ни в чем удержу не знает.

— Гипертрофированное язычество.

— Можно и так сказать.

— Глупость и мракобесие!

— Настя! Если ты не смогла решить задачку, это еще не значит, что условия формулировали дураки. — Маша впервые за вечер повысила голос. — С чего ты взяла, что у Ольги проблемная семья, что у них разлад?

— У них — сказка! — Я не заметила, как, вторя сестре, тоже заговорила на повышенных тонах. — Идиллия! Муж гуляет направо и налево, дети, заходя в туалет, нос зажимают. Мамочка только и знает, что жаловаться. Это счастье?

— Да! — твердо сказала Маша. — Это их личное счастье. Потому что универсального счастья не бывает, только личное. В лотерею выигрывают, и то каждый радуется совпавшим потребностям — одному утюг необходим, другому холодильник позарез.

— Можно деньгами взять. Главное — выиграть.

— Ольга выиграла.

— А я?

— Ты брусничное варенье не попробовала.

— Машка, не юли!

— Отступление по теме, иллюстрация из прошлого.

— Валяй. Любите вы с мамой давить меня житейской мудростью.

Я поймала себя на том, что не в первый раз объединяю умершую маму и здравствующую сестру. Но Маша не обижалась, а мне доставляло удовольствие говорить о маме в настоящем времени.

— Ехала в поезде из Москвы, с зимних каникул, десятый класс, — рассказывала Маша. — В купе еще трое военных, форма зеленая, но работниками МВД были, как я поняла. Не милицейская форма, понимаешь? А просто военная.

— Цвет формы имеет значение?

— Не имеет. Просто я не знала, что в МВД есть люди, по-другому одетые. Я на верхней полке лежала, они внизу распивали и разговаривали. Тетя, когда провожала и увидела, что с военными поеду, обрадовалась.

— Они к тебе приставали? — Я похолодела.

— Что ты! Просто пили и беседовали. Настя! Ты хочешь быстро и ясно: икс, плюс игрек, минус зэт… Суть тебе подавай. Но мы, не Ковалевские, так не можем.

— Извини, рассказывай.

Про себя я с благодарностью отметила: Маша сказала Ковалевская, а не Кобалевская.

Машка лежала на верхней полке, закатившись к стенке. Внизу выпивали мужчины в военной форме. Они называли себя комиссарами. А были политработниками — второе Машкино откровение: мужественное слово «комиссар» обозначало — «политработник», как «сельхозработник». Одни пашут на ниве, на колхозном поле, другие — бороздят мозги, выходит. Комиссары-замполиты ехали с совещания, проводившегося в Москве. На какое-то время Маша, обдумывая новые понятия, отключилась от разговора. Снова прислушалась, когда кто-то из них повысил голос:

— Привожу пример. Замначальника колонии привозит жену. Божий одуванчик, Золушка, из кружев сделана. И она ему! Все знают! Каждое утро поднос в кровать. На подносе — чашка кофе, пончик или там горячий бутерброд. И вазочка! Обязательно маленькая вазочка, в которой цветок. Специально на подоконнике выращивала, каждый день розочку в вазочку. Розочку — в вазочку! На подносик, в постельку. Этому хрену, который до свадьбы не поимел только семидесятилетнюю тещу начальника. И после женитьбы! Регулярно в госпиталь бегал, когда сестричек на практику прислали. А она ему: розочку — в вазочку!

— Твои действия? — спросил другой голос.

— Вызвал Золушку, раскрыл ей объективную картину.

— Скотина!

— Попрошу в выражениях! Мы, коммунисты, всегда должны стоять за правду!

— И кого ты своей правдой счастливее сделал?

Маша перепугалась, что военные станут драться. Но они только кричали друг на друга, ругались, забыв, что ребенок на верхней полке, кто-то сходил за дополнительной выпивкой в вагон-ресторан. А потом они дико храпели на три голоса, не давая Машке уснуть.

Она ворочалась и пыталась понять, кто прав, — тот, кто Золушке глаза открыл, или комиссар, который правдолюбца скотиной назвал.

И еще много лет, время от времени, возвращаясь к их спору, Маша искала ответ. Ей очень не хотелось бы оказаться на месте слепой Золушки, но и чудовищную боль нельзя человеку причинять. Даже хирурги во время спасительной операции не режут скальпелем тело, пока человеку не дали наркоз.

— Нашла ответ? — спросила я.

— Нет, не нашла.

— Хотя все элементарно. Есть черное и белое, неправда в красивых одежках и правда в голом виде.

— В одежках — симпатичнее, а голые… Ты помнишь, как мы впервые увидели голых?

— В бане? Тебе было десять а мне восемь. Жуть.

В петрозаводском доме отключили воду, и нас повели мыться в городскую баню. Конечно, мы не раз бывали на пляжах, но купальники, узкие полоски материи, отлично, как оказалось, маскируют тело. Мы с Маней в общей мыльной пережили стресс: десятки голых женщин! Отнюдь не Венеры, напротив. Тут и сям висячие груди, складки на боках, сплывшие животы и под ними темные кустики волос. Эти кустики были особенно отвратительными — мы не знали, что у женщин там подобное вырастает. Конечно, мелькали и стройные девушки, и шклявые девчонки нашего возраста, но они терялись в массе безобразных голых фигур, каких не увидишь на картинах художников. Говоря взрослым, а не тогдашним детским языком, мы получили эстетический шок. Помню, я подумала, что животные гораздо симпатичнее людей, хотя и не носят платья. А Маня разревелась в голос — от неожиданного и острого разочарования. Моющиеся женщины сновали с тазиками от больших кранов к мраморным лавкам, терли друг другу спины, шутили-похохатывалии, были возбужденно радостными, точно не в бане находились, а на празднике. Хотя им следовало глянуть в зеркало и умереть от ужаса. Мы боялись посмотреть на мою маму, которую никогда не видели голой (в купальнике — не считается). И у нее тоже кустик? Мама буквально волоком тащила нас по скользкому полу, велела брать тазики, окатывать кипятком лавки. Мама здоровалась с кем-то, в ком невозможно было узнать соседку, полную, добрую… когда в одежде.

— Первый раз моются? — спросила соседка.

— Впервые в бане, — ответила мама. И велела нам охранять лавку: — Маша с одного торца, стой тут, перестань плакать! Настя, ты с другой стороны! Что ты окаменела? Это обычные женщины. Говорите всем, что занято. Видите, сколько народу.

— Полгорода без воды, — подтвердила соседка. — Что, девчонки, не понравились вам бабы в натуральном виде? Привыкайте. Сами такими станете. А в мужском отделении, думаете, сплошь красавцы? Как же! Аполлоны. У них, брюхатых, еще между ног болтается…

Подоспевшая с тазиком кипятка мама попросила соседку не развивать тему. Окатила лавку, расстелила клеенку, принесенную из дома, усадила нас. Поняв, что и под дулом пистолета не заставишь нас передвигаться по мыльне, сама принесла тазики с теплой водой. И мыла нас по очереди. С непонятным ожесточением — сильно терла мочалкой спину, дергала волосы, вспенивая шампунь.

Ойкнув, я возмутилась:

— Мам, ты чего? Больно же!

— Терпи. Как вам не стыдно? — злым шепотом спрашивала мама. — Смотреть на взрослых женщин точно на уродов! Это не кунсткамера. Приятно старушке, что вы таращитесь на нее брезгливо? Марш под душ и на выход.

Одеваясь, мы снова увидели соседку — в платье, привычно добрую и острую на язык, жизнь вернулась на свой круг.

— И меня теперь, — усмехнулась Маня, — нагишом увидит дочка или какая-нибудь девчонка — испугается.

— Если еще пять-семь килограмм наберешь, — успокоила я. — Тогда в нудисты всей семьей подашься.

— Вот это — не про нас.

— Как меняется представление о прекрасном теле. Знаешь, еще до операции мне дали вредный совет — ходить в парилку, распаривать хрящи в позвоночнике. Глупость, но я тогда хваталась за любую возможность, лишь бы не операция. И вот как-то в парилке отсидела до полного не могу, добрела до двери, пытаюсь открыть, дергаю ручку — не поддается. Я двумя руками рву — ни с места. Умираю, круги синие перед глазами, а дверь не открывается. И тут с верхней полки спускается женщина… Брунгильда! Высокая, мощная, атлетичная. Отстранила меня и, одной рукой легко дернув за ручку, выпустила на свободу. Я приползла, задыхаясь, на диванчик и подумала, что никогда не видела женщины красивее. Тут не благодарность даже во мне говорила, а подлинное восхищение красивым телом, женственным и сильным одновременно.

— У Ольги тоже физическая сила — будь здоров. Мы как-то картошку копали у моей свекрови в деревне. Морозы ранние обещали, надо было срочно урожай собрать, а мужья, как назло, не могли вырваться. И Ольга мешки таскала, самую тяжелую работу на себя взяла. Я с ног валилась, а она, пока последний мешок не приволокла, не остановилась.

— Ага, возвращаемся к нашим баранам, к Ольге и Леше. Бараны — это образно, ничего личного.

— Да, — согласилась Маша, — из крылатого выражения.

Меня вдруг охватила легкость, которая случается в научных исследованиях после долгих поисков и разочарований, после бессмысленных опытов, когда ты неожиданно и остро предчувствуешь успех. Еще нет положительного результата, опыт не закончен, а интуиция уже ликует: победа!

Я приняла решение — и это победа. Но с сестрой не поделишься. Даже с Маняшей я не могу обсуждать проблемы своего мужа. Только с ним. Мои победы почему-то связаны исключительно с ломанием самой себя. Хотя, впрочем, что здесь уникального? Проще расквасить человеку нос, чем избавить его от химер.

Внутренняя работа мысли, которая давно меня терзала, не препятствовала способности вести беседу.

— Машка, правда есть правда и только. Факт, реальность, историческая последовательность событий и поступков. Остальное — трактовка и философия. Еще искусство, поэзия, например: «Ах, обмануть меня не трудно. Я сам обманываться рад». Леша изменяет жене — факт, Ольга дура, тоже факт. Ты — за поэзию и философию. Я — за реальную достоверность. Ни ты, ни я не поменяем установок. Более того, продолжим отстаивать их со свойственным нам темпераментом: ты — спокойно и ласково, я — грубо и несдержанно.

— Каждому — свое, — в который раз повторила Маша.

Я поморщилась:

— Не люблю обывательской мудрости. Вроде: все проходит, время лечит, скромность украшает, каждому свое, солнце встает на востоке, заходит на западе. Но самое интересное! Почему время лечит, кого скромность украшает? И если бы люди не задумались, какие силы поднимают солнце всегда на востоке, они бы остались жить в пещерах. Кстати, время не только лечит, но и убивает.

— Ты, наверное, хороший ученый.

— Неплохой.

— И все-таки грезиетка.

— Чего-чего?

— Когда ты впервые сказала, что Ольга грезиетка, я даже не поняла, как ты ее обозвала. Потом догадалась: грезиетка — от слова грезить. Суффикс «к» в русском языке имеет, кроме прочих, уменьшительно-пренебрежительное значение — профурсетка, нимфетка.

— В тебе заговорила учительница русского языка.

— Я и есть учительница, простая земная учительница русского языка. И спокойно живу, не зная, как работает сотовая связь и чем принцип передачи изображения у плазменного телевизора отличается от жидкокристаллического. Честно признаться, я и про движение солнца не ведаю, и многие другие вещи для меня загадка.

— Спрашивай — расскажу, если интересно. — Я откровенно веселилась.

— Не интересно, скромная ты наша всезнайка. Пойдем спать.

Маня стала убирать посуду со столика.

— Извини, — повинилась я. — Больше не буду. Договори, на самом интересном остановилась.

Сестру обидеть трудно, во всяком случае, на меня она обижалась редко и многое прощала. Но если уж случалось, то Маня каменела, заковывалась в броню обиды, которую ничем не прошибешь. Вот и сейчас все мои извинения, заискивания, подобострастные речи, даже попытки физического контакта — обнять, поцеловать — действия не возымели. Маша сухо говорила, что пора спать, поздно, увертывалась от моих рук.

Я долго не могла уснуть. На что Маша обиделась? Хоть бы сказала. Нет, сколько помню, никогда свои обиды не выставляет. Постепенно оттаивает, становится прежней, но без упреков и объяснений. Как мама. Несколько раз мама серьезно на меня обижалась. Вспыхивала и замыкалась, общалась сухо и только по необходимости: обед на плите, не забудь выключить газ, у тебя сегодня занятия с репетитором по английскому. Потом проходило, рассасывалось.

Неожиданно пришедшая мысль чуть не подбросила меня на кровати. Я живу у Маши больше недели, а говорим мы только обо мне: моей болезни, моей работе, моем самочувствии. Сегодня случилось отступление: перемывали косточки Ольге. Маша, как водится, позитивно сплетничала. Но ведь у Машки тоже есть семья, муж Семен, дочь. И мне в голову не пришло спросить сестру, есть ли у нее проблемы, что ее беспокоит. Нормальную жену и мать обязательно что-то беспокоит. А такая эгоистка, как я, талдычит исключительно про себя, насилует дорогих людей якобы умными наблюдениями и выводами. Чтоб она сгорела, Ольга… вместе с мужем. Дочерей можно оставить.

Самобичевание имеет автоматическую связь с самооправданием. Как выключатель и электрическая лампочка. На выключатель нажали — появился свет. Начал казниться — и тут же защитная реакция, доводы в свое оправдание. Маша и Семен для меня — почти родительская семья. До определенного возраста ребенок не анализирует отношений родителей, они для него идеальны и абсолютны, вне сомнений и критики. Поэтому, если родители расходятся, ребенок может винить себя — «я был плохим мальчиком» или «я некрасивая девочка, поэтому меня не любят». При чем тут чужие разводы? Опять меня уносит. Есть Машка, которую я обидела, хотя люблю безумно, точнее — бездумно, как маму. Мне давно следовало повзрослеть. Но Маняша сама виновата: подчеркивает, что заступила на вахту после моей мамы… Оп-ля, еще одна лампочка зажглась…

Я не заметила, когда уснула. Но и во сне меня терзали демоны, засыпали вопросами, на которые я не находила быстрого и правильного ответа. В наказание задавали следующую задачку, говорили, что она проще, но все равно я не находила решения. Демоны грозили меня убить за тупость и бестолковость, но оттягивали момент, подбрасывая новые вопросы. И это было так больно и страшно, как бывает только во сне: ты зависла на краю смертельной пропасти, знаешь, что в тебе есть силы отпрыгнуть от края, но сила твоя тебе не подчиняется. Утром я встала разбитая, как после пытки.

— Плохо себя чувствуешь? — спросила Маша, и с нее слетела часть брони. — Спина болит?

— Душа.

— А, — Маня повернулась к плите, на которой жарила омлет с помидорами. — Сок выпей.

Каждое утро сестра поила меня свежевыжатым из фруктов и овощей соком. Маша считала, что главное лечение — в правильном питании, плюс народные средства, вроде отвара из трав или продуктов пчеловодства. Мол, только из природы можно взять биологическую помощь. Программа «Малахов плюс» в конкретном исполнении.

Ерунда. Я абсолютно убеждена: не молотая фасоль с прополисом действуют, не ромашка с пчелиными какашками, а вера в их чудодейственную силу. Если человек верит, если настроил себя, он способен снести гору, даже если она — злокачественная опухоль внутри организма. Я искренне завидую тем, кто умеет иррационально, ненаучно и мощно настраиваться на победу в проигрышной ситуации. У меня не получается. Я верю только в достижения цивилизации: антибиотики, синтетические гормоны, скальпель умелого хирурга. На эту тему мы спорили с сестрой каждое утро. И шли на компромисс: я пью соки, отварчики трав, принимаю половину чайной ложки одной гадости, две столовые ложки другой. Маша критику мракобесия смиренно слушает: «Говори, говори, но ротик открой!» И радостно улыбается, когда, проглотив ее колдовские снадобья, морщась, заявляю: «Какая гадость! Только ради тебя».

Омлет мы ели молча. Вместо кофе — моего неизменного допинга — Машка налила какую-то бурду из ячменя и других российских злаков. Сестра давно пытается излечить меня от кофемании. Аргумент: кофе тоже на земле выращен — не принимается. В России ведь кофе не растет, а надо питаться продуктами, выращенными по месту жительства.

Машка хитрая: использовала свою обиду, чтобы влить в меня ячменное пойло.

— Вкусно? — спросила сестра.

— Терпимо.

Маша встала, открыла холодильник, достала две баночки, из одной мне следовало половину чайной ложки принять, из другой — две столовых.

Она немного растерялась — рук не хватило. Поставила баночки на стол, налила в две чашки горячей воды из чайника, опустила в них ложки, чайную и столовую, — подогреть, чтобы я холодное не глотала. И все ее действия, движения, манипуляции с баночками и ложками, за которыми стояла забота великой силы, вызвали у меня спазм. Кто еще обо мне так позаботится? Сын вырастет, но так не сумеет.

Я зарыдала в голос, от невозможности выразить благодарность и признательность.

Женщины редко плачут по утрам. Как правило, за день накапливают аргументы своей несчастной жизни, а к вечеру выдают. Исключения — те, кто провел бессонную, в кошмарах, ночь. Это про меня.

Маша растерялась. Секунду назад я была строптивой младшей сестричкой с комплексом вины, временно покладистой. А теперь навзрыд плакала, комплекс того не заслуживал. Маня ложки подогревала каждое утро, ничто в последовательности ее действий не нарушилось. Но я-то впервые оценила, и корежило меня отчаянно.

— Ма-а-шка, се-с-стренка, — слова недоговаривались, спотыкались, рвались, — хоть тебе скажу, маме не успела. Я вас, тебя и ее, очень люблю всегда, по-другому не умею… как умею…

Я плакала и объяснялась в любви — маме и сестре, мертвой и живой. Маша стояла напротив. Изумленная, с ложками в руках, чайной и столовой, она села на табурет и неожиданно гаркнула:

— А ну-ка закрыла рот!

И уголок моего сознания, не участвовавший в истерике, хмыкнул: «Таким тоном она порядок в классе наводит. Руки на стол и слушать задание!»

— Открыла рот! — приказала сестра, противореча предыдущему велению. — Пей лекарство!

Сквозь судорожные рыдания я выкрикнула:

— Ложки пустые!

И зашлась смехом.

Никогда не верила в литературные выдумки, будто рыдания могут перейти в смех. Мгновенные превращения — в сказках и в фантастике. Любовь мгновенно не оборачивается ненавистью, дождь переходит в снег постепенно, жадность за секунду не становится щедростью, черное становится белым через серое.

Но случилось именно так. Я хохотала. Машка, посмотрев на ложки, которые тянула к моему рту, ойкнула и подхватила смех. Раз смеется, значит — не злится.

Приняв снадобья, я спросила:

— За что ты на меня обиделась?

— Не на тебя, на себя.

— То есть? За что — на себя?

— За неспособность доказать любимому человеку — тебе — очевидные вещи.

— Ничто не очевидно…

— Не дави софизмами, — вернула мне сестра упрек. — Тогда, в бане, когда мы в первый раз увидели голых некрасивых женщин, разве тебя не поразило, что твоя мама не стала утешать нас, а разозлилась?

— У нее всегда на первом месте стояло как ты себя ведешь, а уж потом почему ты так себя ведешь.

— Почему обычно ясно, а как надо исправлять в реальном моменте действительности.

— Советы великих педагогов и психологов с точностью до наоборот. Ой! — подняла я руки, почувствовав, что Маша оседлает любимого конька. — Только не про каждому свое. Бабушка говорила: бывает добро, да не каждому ровно. А? — погордилась я воспоминаниями о бабушке, которая воспитывала Маню, а меня видела изредка. — Каждому своя педагогика и психология — это уж слишком.

— В самый раз. Чаю брусничного выпьешь?

— Хоть настой цикуты, только скажи…

Я нарочно замолчала: сообразит ли Маня?

Сообразила.

— Почему я назвала тебя грезиеткой, — улыбнулась сестра.

— Какая из рыбы с вилкой мечтательница трепетная?

— Не кокетничай. Прекрасно знаешь, что мы всегда пасовали перед… — Машка покрутила руками в воздухе, подбирая слова, и выдала почти научное: — Перед возможностями твоей мозговой деятельности.

— Машка!

Мое эгоистическое желание поговорить о себе любимой оборвало ночное воспоминание. У сестры тоже семейная и прочая жизнь!

— Ты чего всполошилась?

— Машка! Что у тебя с Семеном? И вообще, какие проблемы? Расскажи мне.

Сестра смотрела на меня с удивлением, замешанным на подозрении в помешательстве.

— Настя!

— Да?

— Может, померить тебе температуру?

— Иными словами: с чего я вдруг стала интересоваться твоими проблемами?

— Вот именно.

— С Ольгой ты наверняка делишься, — ревниво заключила я, — а со мной — не хочешь. Не достойна.

— Настя!

— Да?

— Иди ты к черту!

Машка послала меня от души — легко, искренне, в то же время — ласково, как надоедливого, но истово любимого ребенка.

И мне захотелось обидеться, надуться, чувствуя свою власть, закатить истерику. Я тысячу лет не переживала подобных желаний.

Не удалось выступить — Машка была не склонна потакать моим капризам.

— Кобалевская! Глаза с мокрого места убрать. Пей.

— Сколько со мной хлопот.

— Приятных хлопот, которые забота.

— Добрая сестричка. Трава травой, веником отдает твой чай. Хватит тянуть, говори!

— Горе от ума — вот твой диагноз. Все-то ты анализируешь, всему-то ищешь объяснения, а потом примитивно раскрашиваешь в черное и белое. Грезиетка на свой лад. О! Снова задумалась, ищешь в моих словах подтекст, исток и тайный смысл. Хотя я сказала только то, что сказала, никакой задней мысли.

— Да, хорошо, я подумаю над твоими сло…

— Настя!

— Поняла, думать не надо. Машка, но это тяжело без привычки — не думать.

— Старайся.

Вымыв посуду после завтрака, мы поехали к Машиной свекрови в деревню. С пересадкой, на двух автобусах. Тридцать километров преодолели за полтора часа. Дом у мамы Семена был небольшим, но изумительным, много раз перестраивающимся, подновлявшимся, но сохранившим очарование северной русской избы.

Бодренькая Машина свекровь после приветствий заверила меня:

— Тебе, Настя, травки, которые поспели, заготовила. Остальные еще соберу и высушу.

Я поблагодарила и выразительно посмотрела на сестру:

«Кто еще не в курсе моих недугов?»

«Ладно тебе, — ответила взглядом Маша. — Радуйся, что добрые люди о тебе заботятся».

«Хитрованка! — мысленно возмутилась я. — После такого внимания не пить ваши снадобья невозможно».

«Ага. Что и требовалось», — улыбалась Маша.

Разговаривать без слов, взглядами, можно только с очень родными людьми, с которыми ты настроен на волну частиц, доселе наукой не открытой. У меня получается только с сестрой. Борис, муж, никогда не имел этой способности. Сын отлично читает мои мысленные послания, но отвечает вслух, слова опережают мимику: «Мама, ты радуешься, правда?.. Мама, не злись, я хотел как по-честному, Ванька первый мне заехал в ухо…»

В саду и на огороде было много работы. Машка впряглась и запахала. Я тоже хотела подсобить. Таскать тяжести, чем я хуже Ольги, которая мешки с картофелем на горбу носит. Но сестра с искренней досадой меня отсылала прочь:

— Настя, у тебя позвоночник! Тебе больше двух килограммов поднимать нельзя! Брось лопату и тяпку не трогай! Мама, скажите ей!

— Шла б ты, девонька, в дом, ужин приготовила. Сёма приедет, а у меня петушок свеженький в кастрюле кипит.

Машина свекровь недвусмысленно давала мне понять: не крутись под ногами, займись трудом по силам и здоровью.

Ладно, я вам покажу, что кандидаты математических наук в кулинарии способны сотворить.

— Беспозвоночные, — тихо сказала я Маше, чтобы старушка не слышала, — могут продолжить упражнение с тяпкой. Следующий этап эволюции, позвоночные, приступают к интеллектуальному труду.

— Там не интеллектуально, — неожиданно отозвалась старушка, — продукты в холодильнике и в шкафчиках. Сёма удобно сделал, все под рукой.

«Получила?» — мысленно спросила Маша.

«Еще не вечер», — ответила я многозначительно.

Окошко в кухне, как и во всем доме, было крохотным. Теплосбережение с учетом суровых зим. В русских избах никогда не делали больших окон — улицу только дурак греет. Но окошко распахивалось, и через него видно Машку со свекровью, копошащихся на земле. И вливался чистый воздух, какой бывает только на Русском Севере, и вытягивался кухонный смрад, от которого в Москве спаса нет. Хочешь стейки дома готовить — получи газовую камеру, никакие вытяжки не спасут.

Когда-то Машка, студентка пединститута, филологического факультета, рассказывала мне о словах, которые непереводимы на иностранные языки — «авось», «заодно» и др… В ответ я (английский, немецкий — легко, испанский — со словарем) озвучивала иностранные слова, которые переводились не одним, а двумя-тремя нашими словами, точной кальки не имелось. Маня заткнулась. А я, по обыкновению, выдала мудрую мысль… точно не помню, вроде «лингвистического воплощения национального самосознания».

Сейчас, наблюдая за огородными работами Маши и свекрови, я трудилась под мысленные непереводимые лозунги: «Где наша не пропадала! Я вам покажу кузькину мать!» Заразившись трудовым азартом сестры, я наготовила на роту. Домашняя лапша на курином бульоне, жаркое, рыба под маринадом — все в больших кастрюлях. Пять салатов, отчасти классических, но в основном фантазийных. В свое время, читая рецепты, я поняла, что русская кухня в разделе холодных закусок позволяет смешивать практически все продукты — главное, заправить их майонезом.

Спина у меня отваливалась. Если бы Машка знала, что я три часа пребывала в самой вредной для моего позвоночника позе — стоя у стола, слегка согнувшись, — то, конечно, запретила бы мне готовить. Но я получала удовольствие, подвергая опасности здоровье. Подвиг — это всегда жертва.

Приехавший вечером Семен за ужином нахваливал мою стряпню с оттенком удивления — не предполагал, что умею готовить. Маня подтрунивала, спрашивала, когда я в общепите работала, моя рука, мол, поставлена на большие объемы. Сёмина мама, кажется, внутренне сокрушалась — я перевела столько продуктов, сколько у нее за месяц уходит.

Мы, три женщины, смотрели на ужинающего Семена с умилением, только кулачками щеки не подперли. Аппетит у Семена — отменный, а что еще нужно бабам, как не накормить тяжело работавшего мужика?

«Бросить Москву, — мечтала я, — купить здесь домик, выращивать капусту, огурцы в тепличке, потом их солить. Грибы и ягоды собирать, дышать чистым воздухом и не заботиться о том, что директор института проталкивает диссертацию очередного блатного тупицы, которого тебе в начальники потом назначат». Горожан время от времени посещает фантазия — уехать в глушь, в деревню, вести натуральное хозяйство. Мечтать не вредно. Требуется только задвинуть в дальний угол вопросы: в какой школе будет учиться наш сын? кто станет возделывать огород, если муж из всех сельхозорудий признает только газонокосилку? и на какие средства вообще мы будем жить? Кроме того, у нас есть дача — крепкий домик на шести сотках, три яблони, две сливы, неприхотливые многолетние цветы, траву Борис косит дважды в сезон. Сделать из домика конфетку, а из участка — образцовый питомник у меня нет сил. Поэтому молча соглашаюсь с мужем: дача — для ленивого отдыха, для шашлыков на природе.

Домой мы возвращались на стареньких «жигулях» Семена. Мой муж меняет машины каждые три года, пока не кончилась гарантия и автомобиль не стал требовать частого ремонта. Семен относится к своей машине, как деревенский мужик к коню, — надо ухаживать, заботиться до последнего. Купил лошадь — береги. Меня устраивает позиция мужа: если нам по карману менять машины, чего ж не менять. С другой стороны, в отношении Семена к своему «железному коню» было что-то атавистическое, несовременно трогательное. Маша и Семен могли себе позволить купить новый автомобиль, но не покупали и старую колымагу считали едва ли не членом семьи.

Мы везли остатки моей стряпни.

— Не свиньям же отдавать, — сказала мама Семена. — У нас поросят только Глашка Кривая держит, противная баба. А Сёмушка, в город приедете, покушает.

Изо всех сил я сдержала смех: мать, которая не надышится на сына, сравнивает его с поросятами.

Я дремала на заднем сиденье, повалившись на баулы, не поместившиеся в багажник, — Сёмина мама затоварила нас под завязку. Причем основная часть подарков предназначалась мне. Ладно, травки-муравки, сушеные грибы реально взять с собой в Москву. Но тащить в поезд банки с маринованными огурцами, пакеты с молоденькой картошкой?

Маша с мужем на переднем сиденье тихо переговаривались. Сквозь дрему я слышала, как они обсуждают командировку Семена. Маня спрашивает про какого-то Склярского, или Шклянского, — звуки плывут, нечеткие в моем восприятии. Тем не менее соображаю, что Склянский-Шклярский — это начальник Семена, ответственный за… в данном случае — обвязывание колокола веревками, установку домкратов, веретен и других подъемных механизмов. Начальник без Сёмы — нуль, по каждой мелочи бегает советоваться, а когда дело сделано, лавры себе забирает, гоголем выступает, как же — руководитель. Машке обидно за мужа, и в то же время она разделяет его позицию: кто надо — Семену цену знает, а в грудь себя кулаком бить не станем.

«Гордость пуще зазнайства» — моя последняя мысль перед глубоким чистым сном.

В разгрузке машины я не участвовала. Момента прибытия в город Петрозаводск не помню. В квартиру Семен, очевидно, нес меня на руках. Положили на кровать, раздели, одеялом укрыли. Проснулась я, помолодев на двадцать лет. Как просыпалась в юности, без спазмов застывшего позвоночника, без напоминаний себе, что стонать надо тихо — сын услышит. И, стиснув зубы, растягивая мышцы спины, постараться не разбудить мужа. У него еще законных полчаса сна. Удивительно, но спина — как новенькая, хоть и после вредного стояния у кухонного стола и плиты. Настроение — забытое: радость от наступившего дня, от того, что живу и мои любимые — живы. Мамы нет. Да. Но ведь и всех нас когда-то не будет. Я прислушалась к себе — тоска по маме приобрела новые краски. Ее, тоски, да и не было вовсе, только светлая грусть.

Решение, которое я приняла, когда разговаривали с Маней про черное и белое, почти не пугало. Осталось дождаться мужа, поставить его перед выбором.

Я прошлась по квартире. Понятно: сил не хватило растащить все по углам — свалили, где ни попадя, в коридоре и на кухне. Дверь в большую комнату была приоткрыта. Мне уступили супружескую спальню, Маша с мужем спали в гостиной, разложив диван. Я заглянула. Они не сплелись голубками. Они лежали друг к другу спиной. Но Семен закинул на Машкино бедро руку — держу свое. А Машка голой, из-под одеяла вылезшей, вывернутой назад ногой, втиснулась между ног Степана.

Несколько секунд я смотрела на них, отметая планы убрать в квартире, приготовить завтрак… Какой, к лешему, им завтрак?

Вернулась в маленькую комнату, нашла бумагу и фломастер, и скотч. Написала.

Прилепила на дверь большой комнаты листок: «Личного времени до 11.30. Целую. Настя».

Выходя из квартиры, я задавалась вопросом: «Случались у мамы ситуации, когда она отправлялась гулять без нужды, чтобы оставить нас с Борисом наедине? Чтобы могли мы без стыдливой оглядки: только тише, тише — предаться заветному и почти постоянному желанию…» Не помню. Да и кто в молодости обращает внимание на предоставленные условия? Есть момент — лови.

Я гуляла недалеко от Машиного дома, по рыночку, которым стихийно заполнился пустырь около универсама. Хотелось что-нибудь купить, но дребедень на прилавках не стоила того, чтобы вести ее из-за моря. В столице такой — навалом. Лучше уж огурцы маринованные Машкиной свекрови. Неожиданно увидела Ольгу, которая стояла у прилавка с детским бельем и сварливо торговалась. Мне бы подойти к Оле и повиниться за плохое поведение. Нет. Не идут ноги. Ложь во спасение Ольге не нужна, мне — тем более. Но я отметила, что Ольга купила семь трусиков одного размера, семь — другого, гольфики, и носочки, и какие-то подвязочки, мне, имеющей сына, неведомые современные девчачьи атрибуты… Можно сколь угодно рассуждать о недостатках матери, как я чесала язык об Ольгиных грехах, но если дочери ее каждый день меняют трусы, то она — хорошая мать.

К полудню, купив фрукты, я вернулась домой. Маша и Семен уже навели порядок.

— Спасибо! — тихо шепнула мне Маня.

Глаза у нее были счастливыми, как у женщины после неторопливой любви, когда не боишься, что тебя услышат в соседней комнате или что сейчас в дверь забарабанят дети.

Я хотела пошутить: «Быстро справились, вещи успели разложить», — но не стала ерничать.

Семен отправился на вокзал встречать сплавщиков, через час привез их.

Борис и дети ввалились в квартиру. Довольные и усталые, пахнущие партизанами — кострами, лесом, несвежей одеждой. И с планами в следующем году пройти более сложный маршрут.

— Уф! Все! — шумно выдохнул Борис. — Сдаю туристов. Если не считать ссадин, порезов, синяков, товарный вид не пострадал. Где мои призовые сто грамм?

Семену ничего не оставалось, как отвести моего мужа на кухню и налить водки.

— Так продолжаться не может, — сказала я неожиданно вслух. Думала, что мысленно себя настраиваю.

— Права, сестренка, — торопливо согласилась Маша. — В пьянстве не бывает равновесия. Водка обязательно перетянет чашу весов.

— И мы — у последней черты. Если он не остановится…

— В следующем году нельзя с ним детей отпускать.

— Да и будет ли он моим мужем в следующем году?

— Настя! — испугалась сестра.

— Без паники. Я сильная, я разберусь.

Обед прошел очень весело. Вымытые дети, перебивая друг друга, рассказывали о сплаве. Борис умело направлял их сумбурные речи, напоминая о событиях, называя географические точки. Боря наполнял свою рюмку, дети ели торопливо, напрочь забыв о пользовании ножом. В походе Борис заставлял их вести дневники — хоть коротко, но фиксировать события каждого дня. Записи были лаконичными и не содержали информации, которой Борис наверняка снабжал детей. Он неплохо знает ботанику и зоологию, разбирается в геологии, почвоведении. Борис — весьма эрудированный человек. И совершенно определенно — на детей обрушилось столько впечатлений и знаний, сколько переварить они не могли.

«Сломался ободок для волос», «В магазинчике не было туалетной бумаги, а наша промокла и испортилась», «Гербарий соберу в следующем году», «Закат и восход солнца — самые красивые его выступления на небе» — это племянница. Последняя запись делает честь ее художественному мышлению.

«Не могу запомнить, кто сосна, а кто елка. Папоротник размножается спорно», «Видел зайца, он в три раза больше кролика», «Арбалет утонул, а рогатка сломалась», «Папа признался, что не знает, почему северное сияние. Посмотреть в Интернете» — это сынуля.

Наевшись, сплавщики завалились спать. Маша с мужем отправились по каким-то делам. Я два часа сидела на кухне и читала книгу. Глаза бегали по строчкам, рука переворачивала страницы. Закрыв ее, я не помнила ни содержания, ни названия книги.

Зазвонил телефон, я сняла трубку. Это была Ольга.

— Настя?

— Да.

— Я тебе звоню.

— Да?

Мои сухие ответы, повергли Ольгу в ступор.

— Хотела сказать… может, глупость… но ты, наверное, подумала… — мямлила Ольга.

— Я тебя внимательно слушаю. Оленька! — вырвалось ласковое обращение. — Говори, что наметила.

— Ты не думай, что подумала, — выпалила Ольга.

Крякнув, я попросила:

— Ты не можешь поконкретнее?

— Я очень люблю дочерей и мужа! — В голосе Ольги послышалась визгливость, как следствие большой напряженности нервов. — Ты не переживай из-за нас!

С ума сойти. Она думает, что я ночей не сплю, терзаясь их проблемами. У меня своих навалом. С другой стороны, разве не удивительно, что после твоих жестких, если не сказать хамских речей, подруга тебя успокаивает? Я назвала Ольгу подругой? Приехали.

— Большое спасибо тебе, что позвонила. — Мне не требовалось натужно придавать голосу сердечность. Елей из меня тек свободно. — Правда, спасибо! Еще — простите меня. Ладно?

— Конечно.

— Оль, а у меня в семье полный швах.

Не знаю откуда, почему вырвалось это признание. Кому-кому, но не мне Ольге исповедоваться.

И тем поразительнее был ее ответ:

— Это же видно. Настя, ты такая умная! Маня говорит — как математик Кобалевская… Ковалевская… Ну, очень умная! Ты затормози и вычислишь.

— Как-как?

— Когда нас, баб, несет, то нужно силой себя затормозить, язык прикусить и до завтра рта не раскрывать.

— Оля-я-я! — изумленно пропела я.

Никогда бы не подумала, что узколобая Ольга способна прийти к тем же выводам, что и я. Торопливо попрощалась, пригласила в Москву и положила трубку.

У теории вероятности есть автор — Эйнштейн. Теория невероятности — та же штука, но вывернутая наизнанку, титула не имеет.

Только положила трубку — звонок от Леши.

— Настя, я тебе звоню.

— Да.

— Хотел сказать…

— Слушаю.

— Э-э-э… — заминка точь-в-точь как у Ольги.

Наверное, сейчас улыбается застенчиво-мужественной улыбочкой.

— Лешка, — (опять родственные нотки), — я не выдам и не предам. Хотя ты — сволочь. Такую женщину разменивать!

— Настя, спасибо! Тебе бы она поверила.

И как в ситуации, когда я увидела тоску Ольги по крепкому мужнину кулаку, так теперь услышала его, Алексея, надежду доказать свою ценность. Извините, дорогие, я тут проездом.

— Что ты хотел сказать? Ведь готовился?

— Да.

— Леша, не тяни. На вас, в Петрозаводске, влияют горячие прибалтийские парни.

— Настя, не переживай, у нас все хорошо! А девочки наши… Я и не мечтал таких произвести и ростити.

«Ростити» было невероятно трогательное выражение из лексикона Машкиной свекрови. Улет, как говорит мой сын, имея в виду ощущения неожиданные или последствия действий непредвиденные. С чего Ольга и Леша думают, что их семейные дрязги меня волнуют?

И тут Машкином голосом в мозгу тренькнуло: «Радуйся, что люди твое беспардонство воспринимают как участие. Пока воспринимают».

— Леша, у меня самой с мужем проблемы.

Привет, подсознание! Если тебя будет прорывать каждые десять минут, то я за себя не отвечаю.

— Это видно, Настя. Но ты не дрейфь. Мужики, они…

— Одинаковые?

— Да.

— А женщины разные?

— Точно.

— Врешь, конечно, но все равно приятно слышать. Леша, научи меня, как надо с мужиками себя вести.

— Как с детьми. Нам главное знать, что нас любят.

— Толково, — согласилась я.

— А то! Настя, прости указку.

Я не сразу вспомнила, что он сравнивал меня со страшным орудием первой учительницы.

— Прощаю. А жене твоей прощаю рыбу с вилкой.

— Чего?

— Поинтересуйся у Ольги. Пока! Жду вас в Москве.

Зайдя в спальню, я растолкала мужа: вставай, надо поговорить. Борису повезло с ферментами печени. Они вырабатывались в большом количестве и нейтрализовывали алкоголь за час-полтора. Подремал — и снова огурцом, готов к новым возлияниям. Жестокими похмельями Борис никогда не мучался.

«Подруге хорошо, у ее мужа язва открылась, — вспомнила я слова героини старого советского фильма, — пить бросил». Когда-то фраза мне казалась смешной, теперь — без намека на юмор. Лучше язва, чем пьянство.

Мы пришли в скверик у набережной, облюбовали скамейку. По дороге Борис купил две бутылки пива. Ловко откупорил одну, стал пить из горлышка.

— Лепота! — сказал Борис, оторвавшись от бутылки и разведя руками.

— Да, красиво. Бегущая вода и зелень вокруг — это гипнотически действует на человека.

— Если бы ты знала, сколько бегущей воды и зелени последнюю неделю мне пришлось наблюдать. Поэтому — блаженство сидеть на лавке, в цивилизации, дуть пиво. Не хочешь? — он открыл вторую бутылку.

— Нет. Я хочу с тобой поговорить: о главном, о важном, о себе. Выбирай тему.

— Что-то мне подсказывает, что тема как раз одна и та же.

— Борис, я тебя люблю.

— Надеюсь, — захлебнулся муж.

— Вот и глупо. Надеяться, что жена за столько лет совместной жизни не потеряла пыл?

— Ты потеряла, но говоришь, что любишь?

— Скажи, я сексуально привлекательна?

— Не приходится сравнивать…

— Врать-то! Просят на вопрос ответить — отвечай, не виляй хвостом. По десятибалльной шкале. У меня?

Борис услышал в моем голосе металл и не стал юлить:

— Семь и пять десятых.

Я никогда даже мысли не держала, что муж может быть мне неверен. Спасибо Леше и Ольге! Вот уж действительно: в каждой семье есть шкафы со скелетами. Страшно представить, сколько в Борином личном шкафу скелетов — читай: внебрачных связей. В моем — только пыль.

— Настя, Настя, ты где?

— Здесь, с тобой.

— Ты могла неправильно понять…

— Я все правильно поняла. Не бойся, я тебя не стану пытать и заставлять каяться.

— Тогда чего от меня хочешь? Сбегаю еще за пивом?

— Сиди!

— Я мигом.

— Не умрешь! Боря, ты уникальный человек. Мне не встретился другой мужчина, обладающий столь бурлескным интеллектом, невероятной скоростью запоминания информации, способного к мгновенной остроумной реакции… Да и просто — владеющий знаниями практически во всех областях…

— Вырастают крылья, — перебил меня Борис, — слетаю за пивом?

— Нет! Ты меня дослушаешь.

— После положительных качеств, в казенных характеристиках идут отрицательные.

— Борис! Ты болен. И название болезни — алкоголизм.

— Мы же с тобой обсуждали! У меня метаболизм…

Ах, как ловко и красиво Борис лет пять назад, когда я почувствовала тревогу, объяснил мне про свой обмен веществ, про ферменты, которых у него в избытке. А бедные эскимосы, азиаты и прочие не-белые европеоиды этих ферментов почти лишены, поэтому спиваются стремительно.

— Ты меня, Боря, не обманул. Просто сам ошибся. Водка — не лекарство. Винный отдел магазина — не аптека. У меня — горе от ума. У тебя — несчастье от громадного ума. Не обольщайся, в истории России таких алкоголиков — навалом. Не бывает! Боря! Слушай меня! Не бывает алкоголизма с положительным итогом!

— Никогда не видел тебя столь возбужденной. Ты прекрасна! Пару бутылок пива…

— И забудь про меня и сына.

Борис походил на дикого зверя, вроде льва или тигра, попавшего в капкан, но еще мечтающего о легкой свободе.

— Иди! — сказала я. И вдруг рассмеялась облегченно. — Пей. Насилуй свои ферменты, разрушай печень. Закрывай глаза на то, во что превращаешься. Ты давно не на горку бежишь, а катишься с нее. Хочешь примеров? Их десятки. Вспомни…

— Не надо. Замолчи! Бутылка пива — мелочь, я схожу, ты посиди…

— Нет, уйду.

— Куда?

— От тебя.

Борису срочно требовалось выпить, усилием воли он не сорвался с места, но разозлился.

— Бросишь меня? — спросил муж.

— Да!

Он не мог не почувствовать в моем искреннем выдохе: «Да!» — затаенной мечты о свободе, надежде на другие встречи, отношения, на мир чувств, который я отрезала от себя, выбрав Бориса.

В тот момент мне страстно хотелось, чтобы Борис рванул за пивом — как выписал мне путевку в другую жизнь. Но муж никуда не двинулся. Напротив — откинулся на спинку деревянной скамьи, закинул ногу на ногу.

— Какие у нас варианты? — спросил Борис.

Он, конечно, уловил мое разочарование, и его злость удвоилась: и пива не выпить, и супруга блажит.

— Вариантов два, — сказала я. — Мы расстаемся, пока ты окончательно не скатился в пропасть. Наша семья распадется. Но в преждевременной кончине есть своя прелесть — о людях остается память как о сильных и молодых, а не о беспомощных и дряхлых. Вариант второй — ты бросаешь пить, бесповоротно и решительно. Не ограничиваешь себя, не заменяешь водку пивом, а завязываешь навсегда. Будет трудно, но я люблю тебя и готова помогать и терпеть. Помочь выкарабкаться из депрессии, которая неотвратимо наступит, — да! Пассивно наблюдать, как ты превращаешься в ничтожную личность, извини, — нет.

— С чего вдруг, откуда такие настроения?

— Боря, не надо! Если человеку неприятна тема беседы, он начинает выяснять, откуда, почему она возникла. Уходя от сути. Не читать же мне лекцию о вреде алкоголизма. Ты все прекрасно знаешь, только на себя не распространяешь, хотя давно попал в зависимость.

— Но могу я поинтересоваться, почему именно сегодня ты завела этот разговор?

— Надоело быть грезиеткой. И жить с грезитером тоже. Ты принял на грудь — и радостен. Я обманываю себя и делаю вид, что ничего страшного не происходит. С моей стороны — подлость. С твоей — болезнь или безволие. Хватит.

— Самая пагубная форма общения — ультиматумы.

— Это когда они десять раз на день. А у нас с тобой впервые.

— И шантаж!

— Не пари же мне с тобой заключать.

— Давай не будем торопиться, надо обдумать…

— А пока ты сгоняешь за пивом?

— Настя, обещаю серьезно подумать над твоими словами.

— Лучше обними меня, — я придвинулась, умастилась под мышкой у Бориса, он обнял меня за плечи. — Посидим так тихонько, ладно? Как влюбленные перед разлукой. Мне больно тебя терять, да и сын…

— Я никуда не спрыгиваю.

— Помолчи. Тепло с тобой, хорошо, привычно. И даже почему-то не хочется пытать про скелеты.

— Какие скелеты?

— У которых сексуальность на десятке.

— Настя!

— Помолчи, говорю! Мне ведь очень-очень тяжело и страшно. Борис, если бы я знала, что поможет, я бы стала на колени. Но мы с тобой никогда не любили театральщины и не доверяли ей.

Наверное, мы долго сидели, обнявшись и напряженно думая, у меня затекла спина. Но я чувствовала, что Борина злость растворилась. Подняв голову, я подставила лицо для поцелуя. Борис легонько коснулся губами. Я замотала головой — не так, поцелуй меня по-настоящему.

Потом я встала и пошла по аллее. Очень хотелось оглянуться, но я приказывала себе не делать этого. Я знала, что шагаю в новую жизнь: без Бориса или с Борисом, но уже с другим. Он мог пойти за пивом или за мной. Он должен сделать выбор.

Борис догнал меня у перекрестка.

ВСТАТЬ, СУД ИДЕТ!

1

Татьяна любила приходить на работу рано, в начале восьмого утра. Переодевшись, обходила палаты. Это был не врачебный обход в полном варианте, а быстрая проверка — все ли благополучно в ее королевстве. Татьяна заведовала отделением реконструктивной хирургии в городской онкологической больнице. Отделение было небольшим — пять палат, три хирурга, включая Таню, пять медсестер, включая старшую медсестру Иру, которая не дежурила сутки через трое, а работала с восьми до семнадцати. Отделение в основном специализировалось на раке молочной железы. Когда имелась хоть минимальная возможность, женщинам, отняв грудь, пересаживали мышцу со спины, потом и сосок можно было сделать, — поэтому отделение называлось реконструктивным. Если не знать, то никогда не догадаешься, что грудь у женщины ненатуральная, ведь можно носить платья с глубоким декольте. Американцы в аналогичных случаях пересаживают жировую ткань с живота. Это еще вопрос, чья методика лучше. Но и американки, и россиянки, полностью лишившись груди, без пластики, переживают стресс посильнее того, что испытывают мужчины, которым удалили яички.

Проблемных больных было двое: сорокалетняя Оля и двадцатисемилетняя Вера. Оля страдала из-за дренажей — трубок, по которым отходил экcсудат из прооперированной ткани. Трубки спускались в пластиковую бутылочку, бинтом привязанную на поясе. После первых Олиных слез: «Вытащите из меня трубки, умоляю!» — врачи решили, что она блажит. Человек, выбитый из колеи страшным диагнозом, перенесший многочасовую операцию, редко сохраняет полную психическую трезвость ума, не поддается панике и эмоционально устойчив. Онкологи давно привыкли к тому, что их пациенты сплошь невротики. Оле десять раз объяснили, что дренаж обязателен, но Оля твердила как заведенная: вытащите, вытащите. У нее поднималась температура на фоне отсутствия воспаления и приема антибиотиков, что было крайне плохо.

— Доброе утро! — поздоровалась Татьяна, войдя в палату.

Вера ответила, а Оля лихорадочно задрала ночную рубаху и показала бутылочку:

— Смотрите, Татьяна Владимировна! Чуть больше половины накапало. Можно уже снять?

— Еще немного потерпите, ладно? Какая температура?

— Тридцать восемь и три. Но я не могу, не могу! — заплакала Оля. — Я не могу, когда в меня что-то вставляют. Сережки не ношу, к пломбам в зубах месяцами привыкаю. Пожалуйста, вытащите дренаж!

«Не могу, когда в меня что-нибудь вставляют» врачи слышали много раз. Хирург Петя Сомов, балагур и любитель кровожадных медицинских анекдотов, острил в ординаторской: «Как она с мужем спит? Как он, не вставляя, заделал ей двоих детей?»

А Олин муж рассказывал, что когда Оля сломала средний палец, ей поставили маленький аппарат — металлические спицы проходили через кость и крепились снаружи на маленьких кольцах. Травматолог обещал Ольге, что аппарат ставится на семь дней. «Вы что, неделю не выдержите?» Оля собрала волю в кулак и кое-как выдержала. Когда пришла снимать пыточное устройство, травматолог заявил: «Вот теперь, когда вы привыкли к аппарату, я вам сообщу, что носить его надо три недели минимум». Оля развернулась и ушла. Дома, плоскогубцами, сама разобрала аппарат и вытащила спицы, обработала ранки спиртом. Средний палец так и остался у нее кривым.

— Я вас поняла, Оля, — сказала Татьяна. — Обещаю что-нибудь придумать.

«Надо вызвать психолога и назначить транквилизаторы», — подумала она и повернулась к Вере.

Эта молодая женщина была не только хороша собой, но и умна, за несколько лет сделала блестящую карьеру в иностранной фирме. Вера жила с молодым человеком, гражданским мужем. Он иногда навещал Веру, и Татьяне не нравилось выражение его лица — смесь брезгливости со страхом. Многие люди, образованные, понимающие, что рак нельзя подхватить в коридорах и палатах онкологического стационара, все-таки испытывают ужас перед этой клиникой. При росте метр семьдесят Вера весила пятьдесят килограммов, постоянно сидела на диетах, следила за фигурой. Вера — идеал, к которому стремятся современные девушки: красивая и успешная, впереди у нее закачаешься какие перспективы. Впереди у нее жесткая химиотерапия.

Полгода назад Вера обратилась в частную косметическую клинику, чтобы увеличить бюст. Тамошние хирурги во время операции увидели небольшое образование и ничтоже сумняшеся удалили. Хорошо, хоть на гистологию отправили, не манкировали требованием, предписывающим любое образование исследовать на клеточном уровне. Анализ показал рак, Вера была в заграничной командировке, ее не могли найти, потом про нее забыли, потом вспомнили… Татьяна была уверена, что в момент обращения к пластическим хирургам у Веры была первая стадия, а к ним Вера поступила с третьей. Хирурги-онкологи сплошь и рядом сталкиваются с тем, как навредили коллеги, разворошившие змеиное гнездо.

Операцию Вере сделали неделю назад. Теперь ждали приговора гистологов, чтобы определить тактику дальнейшего лечения. Кусочек раковой ткани, забранный на операции, исследовали на реагирующие рецепторы. Грубо говоря, на то, чем «питается» злокачественная опухоль и что может быть для нее смертельным ядом. Самый благоприятный вариант, к счастью нередкий, это гормонозависимые опухоли молочной железы. Они «кормятся» женскими гормонами. И последующее лечение заключается в приеме препаратов, блокирующих выработку женских гормонов. Но есть зловредные опухоли, оставляющие семена микрометастазов, против которых действенна только тяжелая артиллерия химиотерапии.

— Пришел ответ из лаборатории, — сказала Татьяна. — Увы.

— Значит, химия? — уточнила Вера.

— Да.

Ольга вытерла слезы и тайком перекрестилась — только бы у нее была гормонозависимая опухоль. Пусть облучение предстоит, пусть лекарства пить несколько лет, если не всю жизнь, только не химия. Три дня назад у женщины из соседней палаты, проходившей курс химиотерапии, случился инсульт, увезли в другую больницу.

Худенькая, почти анорексичная, Вера имела букет внутренних заболеваний, выявленных во время обследования, — хронические гастрит и панкреатит, шумы в сердце из-за плохой работы митрального клапана, малокровие. Все эти заболевания в обычной жизни неопасны и почти незаметны, но на фоне химиотерапии могут стать роковыми. Поэтому для Татьяны Вера была проблемной больной. Хорошо бы пристроить Веру к химиотерапевту Бочкареву из областной больницы, но тогда обидится свой местный химиотерапевт Кривич. В конце концов, с Витей Бочкаревым можно встретиться и показать историю болезни Веры или просто по телефону поговорить, не впервой. Химиотерапия — жесточайшее испытание для организма. Последствия в виде облысения — самые безобидные, осложнения практически неизбежны, доктора бессильны. Лекарства одинаковые, но у Бочкарева почему-то осложнений меньше, чем у Кривича.

В последней двухместной палате была занята только одна койка. Со второй койки больную перевели в другую палату. Расчищали пространство для блатной пациентки, о которой предупредил главврач. Доктора не любят «позвоночных» пациентов — тех, кто думает заручиться особым вниманием хирурга, нажимая на связи в эшелонах власти. По-человечески можно понять стремление застраховаться, но доктора воспринимают это как навязчивое давление, как подозрение в халтуре. Операция может быть успешной и не очень. Но закономерность: у министра — успешная, а у шахтера — провальная, отсутствует. Роль играют сотни факторов, из которых организм больного — первейший, а настроение хирурга — последний, потому что он оставляет за порогом операционной свои житейские проблемы. Последний год у Татьяны был изматывающе трудным, но у операционного стола она забывала о своих печалях, словно и не было развода с мужем, суда, болезней родителей и сына. По-своему Таня даже отдыхала на работе, хотя после многочасовых операций едва стояла на ногах.

Она вошла в палату и поздоровалась. На кровати сидела женщина лет сорока в ярко-красном плюшевом спортивном костюме.

Таня достала из кармана маску и надела на лицо. Жест не мог оскорбить: поддавшиеся истерии, связанной со свиным гриппом, в транспорте ездили, по улицам ходили люди в масках, а уж врачу тем более полагается.

Это была Журавлева. Фамилия нередкая, и вчера Таня не обратила на нее внимания. Но это была та самая Журавлева. Невысокая, полноватая, но не толстая — крепко сбитая. Такая фигура почему-то встречается у женщин — руководительниц среднего звена, от начальниц ЖЭКов до заведующих молочными фермами.

Никого в жизни Таня не ненавидела с такой силой, как эту Журавлеву.

С тех пор как они не виделись, Журавлева почти не изменилась. Только раньше она взирала на окружающих с чванливым барством, а сейчас — с выражением растерянности и беспомощности, типичным для пациентов в этих стенах.

— Меня зовут Татьяна Владимировна, — представилась Таня, стараясь контролировать голос, чтобы не задрожал.

— Завотделением? — уточнила Журавлева.

— Да.

— Вас предупредили обо мне?

— Да.

— Говорят, вы прямо кудесница. Ради вас в эту сиротскую богадельню легла. Могла бы на Каширку или в Институт Герцена устроиться.

Журавлева смотрела на Таню и не узнавала. Говорила заискивающе, хотела польстить, но невольно выпячивала свою значимость.

— Есть жалобы? — спросила Таня.

— Ой, ну ничегошеньки не болит! Прямо не верится, что у меня рак. — Журавлева говорила с интонациями человека, которого обвиняют в пьяном дебоше, а он спиртного в рот не берет. — Может, все-таки ошибка?

— Исключено.

— Я вас отблагодарю, не поскуплюсь, только вылечите!

«Ты уже сделала для меня все, что могла», — подумала Таня и, не ответив, вышла из палаты.

Другому пациенту Татьяна обязательно сказала бы, что ему повезло, захватили рак на ранней стадии, и потому вероятность излечения велика. Что когда рак дает о себе знать, как правило, лечение вообще бесполезно либо помогает в единичных случаях. «А вам действительно повезло, бог уберег, значит, не нагрешили много», — сказала бы Татьяна. И поскольку все больные боятся операционного стола, как предсмертного одра, Таня завела бы речь о том, что операция — это самое простое, волноваться не нужно. А вот следующие этапы лечения! И рассказала бы про то, как кусочек пораженной ткани отправят на исследования, будут анализировать рецепторы. Если образовательный уровень пациентки позволял, Таня использовала в речи медицинские термины. Интеллигентным людям нравится владеть специальной терминологией. Если пациентка была невысокого культурно-образовательного уровня, Татьяна говорила максимально доступно. Она считала, что больной должен бороться с недугом активно, в одной связке с доктором, совместные усилия многократно увеличивают шансы на выздоровление. Тех врачей, которые видели в пациентах только бездушные объекты для профессиональных манипуляций, Таня не понимала. Такие были и в их клинике. Они говорили больным: «Зачем вам знать, что мы проделали в ходе операции? Она прошла успешно. Какая вам разница, что за лекарство вам назначено? Все равно в этом не разбираетесь. Выписано — пейте и не задавайте глупых вопросов». С точки зрения Тани, вопросы были очень правильные. Человек не должен относиться к своему организму как к автомобилю, который сдан в ремонт.

Заканчивала беседу Таня словами о том, что рак можно победить, только выполнив комплекс лечебных мероприятий. «Поэтому вы должны быть готовы к борьбе, иметь терпение и волю к победе. Это очень важно! А операция? Я таких десятки сделала, и ваша пройдет успешно, не беспокойтесь». Татьяна сознательно принижала значение операции: если человеку, который страшится взять высоту, сказать, что первая высотка — ерунда, а следующая по-настоящему трудная, тогда человек переключит внимание на будущие проблемы, и психическое напряжение слегка спадет.

Ничего этого Татьяна Журавлевой не сказала. Развернулась и ушла. Заперлась у себя в кабинете. Громко сказано — кабинет. Каморка пятиметровая, из бывшей кладовки переделанная. Поместились только стол с компьютером, два стула, на одной стене вешалка для одежды, на другой — полки с книгами. До врачебной пятиминутки еще полчаса. Таня сидела, положив локти на стол, закрыв лицо руками.

2

Татьяна вышла замуж в двадцать девять лет. Они с Вадимом расписались, когда Таня была на седьмом месяце беременности и он, наконец, смог развестись с первой женой. Таня не относилась к разряду синих чулков, просто в хирургию была влюблена больше, чем в тех молодых людей, которые проявляли прыткий интерес. Если женщина полностью отдает себя балету или бизнесу — это кажется нормальным, но если она днюет и ночует в больнице, возникает подозрение в некоей неполноценности. Родители вздыхали, наблюдая, как Таня вечерами шьет маленькие тряпичные куклы, вышивает крестом, гладью и бисером. Конечно, мелкая моторика пальцев очень важна для хирурга, виртуозного владения иголкой можно добиться только практикой. Но неужели дочь так и засидится в старых девах? Поэтому папа и мама встретили Вадима с распростертыми объятиями. Да и было чему радоваться: достойный молодой мужчина, с прекрасными манерами, воспитанный, деликатный, предупредительный, профессия престижная — адвокат. Смущает, что он женат, есть дочь, но Вадим говорит, что несколько лет как разъехался с женой, они не общаются. Развод — только вопрос времени и юридических формальностей, которые, к сожалению, не просты.

С Вадимом Таня познакомилась на дне рождения подруги. Они сразу отметили друг друга, переглянувшись за именинным столом. Не искорка страсти пробежала, а трезвое сознание подсказало: мы подходим друг другу. И потом бурная любовь не запылала. Возможно, Тане не дана была способность любить мужчину, как не наградил ее бог музыкальным слухом.

Человек может прожить, не увидав моря, не попробовав ананаса, не услышав классической музыки, — и ничего страшного с ним не происходит, свою жизнь он не считает пропащей. Сожалеть о том, чего не хочется, глупо.

Их союз с Вадимом спаяли не любовь и даже не сердечная дружба, а взаимная выгода, комфорт совместного существования. Они много работали, полноценный отдых, пусть и короткий, был необходим. И тратить его на взаимные претензии, упреки, капризы — не рационально. Правда, однажды, услышав песню в исполнении Нани Брегвадзе: «Просто встретились два одиночества», Таня подумала, что это про них с Вадиком.

Он не хотел ребенка, Таня настояла — ей скоро тридцать, куда дальше тянуть. Вадим поставил условие: отселяемся от твоих родителей, у нас должна быть своя семья. И тогда родители совершили ужасную ошибку: продали свою трехкомнатную квартиру в тихом центре, купили себе однокомнатную на окраине. Разницу в деньгах отдали Вадиму, который еще взял кредит в банке и купил двухкомнатную квартиру в новом престижном жилом комплексе. Все сделки были совершены до того, как Таня с Вадимом расписались.

Когда Игорьку исполнилось полгода, Таня вышла на работу. Отделением тогда заведовал Сергей Семенович, Эсэс, как его все звали. Татьяна была его любимой ученицей. Эсэс хворал и собирался на пенсию, мечтал оставить отделение Татьяне, но требовалось хотя бы еще годик поработать вместе.

Няней стала бабушка, мама Татьяны. И папа практически поселился в новой квартире. Он помогал ухаживать за Игорьком, да и не скажешь пожилому человеку, чтобы отправлялся на ночь глядя к черту на кулички. Без мамы Татьяна ничего не добилась бы в карьере. Ночные дежурства плюс наезды в клинику по выходным. Это завел еще Эсэс: если никто из хирургов отделения не дежурит по больнице, то приезжают по очереди, один — в субботу, другой — в воскресенье. Пусть на полдня, но приезжают, делают перевязки. Вот и выходило у Тани, что каждый третий выходной в месяц был рабочим.

Иногда она мысленно корила себя: «Я плохая мать», — но тут же вспоминала, как американец, присутствовавший на ее операции, сказал, что она, Татьяна, хирург от бога. Возможно, сыну не повезло с мамой, зато повезло с бабушкой, а еще больше повезло Татьяниным пациентам, которых она отводит от невидимого края могилы.

Вадима присутствие тещи и тестя раздражало. Татьяна не соглашалась на то, чтобы старики с ребенком перебрались к себе. «Мы и так мало видим сына, — говорила она, — а если переедут, вообще оторвемся от Игорька, ведь не наездишься к ним».

Мягко говоря, муж был нечадолюбив. Он никак не участвовал в воспитании дочери от первого брака и к трогательному взрослению сына, которое Таня отмечала ежедневно, был равнодушен. Вадим ссылался на мнение каких-то ученых, утверждавших, что отцовская любовь просыпается, когда с ребенком возможно интеллектуальное общение. «Было бы чему просыпаться», — тихо комментировал Танин папа, который обожал дочь еще до ее появления на свет. Родители видели, что у Тани в доме неблагополучно. Вроде мирно, но холодно. Без ссор, но и без радости.

Даже когда семья создается по большой любви, неизбежны конфликты, трудности, преодоления. А когда семья — добровольное партнерство, она вообще нежизнеспособна. С партнерами имеют дело, пока те выполняют договорные обязательства. А кому нужен партнер, который нарушает правила игры? Татьяне казалось, что Вадим-партнер должен пожертвовать удобствами ради сына. Вадим считал, что Таня-партнер пренебрегает его интересами в угоду бабским глупостям.

И все-таки, когда Вадим заговорил о разводе, у Тани навернулись слезы. Крах, он и есть крах, обидно, когда семейный корабль идет ко дну, даже если корабль дырявый. Но потом Таня поняла, что ей не столь горько терять Вадима, сколь жалко их старую квартиру. Там витал дух бабушки и дедушки, но пришлось их вещи на помойку вынести. Там была Танина любимая с детства уютная комната — настоящее гнездышко девочки, постепенно превращавшейся в женщину. Там прошла жизнь родителей: мама переступила порог дома восемнадцатилетней испуганной девушкой и оказалась в теплой дружной семье, которой служила верно, истово. Стены той квартиры видели, как стареют Танины родители, а она взрослеет, как умирают друг за другом бабушка и дедушка, надолго замолкает смех, но потом начинает звучать вновь, боль потери утихает. Каждая вещь в их квартире имела свою историю, будь то фото в рамках на пианино или картины на стенах, в шкафах хранились детские рисунки папы и Тани, рукописи дедушки, пытавшегося писать мемуары, и перевязанные выцветшей ленточкой поздравительные открытки, которые собирала бабушка. Еще многое дорогое — бесполезное, ненужное, захламляющее, с чем можно смириться в старой квартире, но глупо держать в новой. Если уж Тане было тяжко расставаться с «плюшкинским барахлом», как называл все это Вадим, то что говорить о Таниных родителях.

Теперь, после развода, Таня с родителями будет жить в двушке, обустроенной на вкус Вадима в стиле холодного хайтековского минимализма, который даже смех ребенка плохо согревает. А Вадим отправится в однокомнатную.

Обидно, но других вариантов нет, старую любимую квартиру не вернешь. Так рассуждала Таня, но не Вадим.

Он объявил о намерении развестись рано утром, специально встал в шесть, вместе с Таней, хотя обычно может себе позволить спать подольше.

Таня проглотила слезы, мысленно обругав себя за то, что оплакивает потерю не мужа, а старой квартиры. Она негодная жена, и муж ее бросает справедливо.

— Когда ты переедешь в Жулебино? — спросила Таня.

— Я? — изумился Вадим. — Это ты, то есть вы переезжаете в Жулебино. Чем скорее, тем лучше.

— О чем ты говоришь? Вадим, я опаздываю, у меня сегодня три операции. Одна — сложнейшая.

— А у меня сложнейший судебный процесс.

— Давай обсудим это вечером? Пожалуйста! Ты сообщаешь информацию, сначала шокирующую, потом чудовищно бессмысленную, а мне надо бежать…

Таня говорила и одевалась в прихожей, она призывала Вадима не пороть горячку, хотя сама летела как на пожар.

Больная, которой предстояла сложная операция, очень просила утром увидеться с ее мужем, просила как о небесной милости. Ясное дело: муж пациентки будет денежную благодарность в конверте вручать. Это — нормально, правильно и… ерунда. Таня благодарности в виде купюр принимала, по цепочке подчиненных раздавала и не знала медиков, которые чурались бы гонораров и жили на одну нищенскую врачебную или сестринскую зарплату. Но Татьяна придерживалась правила ничего не брать до операции. В сглаз не верила, однако предоплату считала недопустимой. Всякое может случиться, и здесь не бизнес на крови. Да и в конвертах мало кто приносил, большинство выражали благодарность спиртным — это хирургу Сомову, единственному мужчине в отделении, который счастливо не спился на дорогущих коньяках и виски. Тане и Веронике, третьему штатному хирургу, чаще всего дарили духи и прочие парфюмерные наборы. Таня не любила экзотических ароматов. С легкой душой передаривала французские духи. Ее атмосфера — больничная: с антисептиками, с подваниванием общего на два отделения туалета, с хлоркой, с запахами больничной еды, развозимой по палатам. Вероника дорогой парфюм ценила. Она стажировалась в Америке, она из династии почетнейших врачей. А руки выросли-таки не из того места. Хорошо хоть, сама это понимает, не прет на рожон, не качает права, не задействует папу-академика. Но за Вероникой глаз да глаз нужен на операции. Простейший ход десять раз отрабатывает, на одиннадцатый только получается терпимо.

Хирургия, как любое рукоделие, передается от учителя к ученику. Как ни описывай краснодеревщик в пособии технологию изготовления дивана или вышивальщица — тайны наложения стежков, тот, кто по написанному будет стараться повторить, изведет много дерева и выбросит много вышивки. А человеческий организм — это не мебель и не кусок материи на пяльцах.

О гонорарах, хирургах-подчиненных и даже о предстоящем разводе Татьяна по дороге на работу не думала. Она мысленно прокручивала ход предстоящей операции. Пропускала начальный этап — Вероника натаскалась, она ассистирует.

Опухоль в молочной железе — не типичный флюс на типичной ягодице. Рак у всех свой и в своем месте, хотя это место размером с дыньку. Молочная железа, по сути, — железистая и жировая ткань с протоками и сосудами. Красивый бюст — это много жировой ткани, и только. «Раком» наш народ злокачественную опухоль назвал, потому что эта онкология была самой распространенной, и груди больных погибающих женщин походили на чудовищные клешни рака-монстра.

У пациентки, которую Таня будет оперировать, злокачественное образование в виде кривой кляксы располагалось в одном из нижних квадратов молочной железы. Проблема заключалась в пластике — как красиво и изящно сделать пересадку, ведь сосок пациентке можно оставить. Татьяна долго сидела над анатомическим атласом, продумала основной и резервный варианты. Теперь, протискиваясь в вагоне метро, ухватываясь за поручень, отвоевывая место в стратегически важном углу около дверей, Таня вдруг поняла, что начинать надо с резервного варианта.

После четырех с лишним часов стояния у операционного стола, когда спина ныла, как побитая, когда старшая медсестра Ира отпаивала Татьяну чаем в ординаторской, уговаривала хоть бутербродик съесть, Таня счастливо улыбалась. Она нашла красивое решение. Грудь у женщины будет — загляденье, никто не догадается, что в прошлом был рак.

— Наверное, муж какой-то подарок хороший сделал? — спросила Ира, для которой все счастье женской судьбы заключалось в мужском внимании.

Улыбка растаяла.

— Подарок замечательный, что и говорить, — пробормотала Таня.

В Танино отсутствие у Вадима с ее родителями состоялся разговор. Можно только представить, что муж им наговорил. Мама, папа, Игорек уехали в Жулебино. Когда Таня вернулась домой, их вещи были собраны и упакованы в большие клетчатые сумки, с какими мелкооптовые торговцы шастают по рынкам. Не в чемоданы или в коробки — в сумки. Вадим потрудился их купить. Он сказал, что «Газель» для перевозки вещей уже стоит во дворе. Он отказывался обсуждать с Татьяной это возмутительное выселение.

— Я подам на тебя в суд! — вспыхнула Таня.

— Опоздала, я уже подал иск. На развод и раздел имущества, тебе придет повестка. Посторонись, подержи дверь лифта, я буду выносить вещи. Кстати, драгоценности, которые тебе дарил, я оставил себе, у меня есть магазинные чеки на каждую цацку.

Тане ничего не оставалось, как отправиться к маме, папе и сыну.

На суд она шла в полной и абсолютной уверенности, что справедливость восторжествует. Драгоценности, посуда, компьютеры, домашний кинотеатр, фотоаппараты, видеокамера — черт с ними, пусть подавится. Но квартира! Пусть не вся новая квартира им отойдет, но бо2льшая часть — соответствующая взносу Таниных родителей. Квартиру можно продать, получить деньги, продать жулебинскую однокомнатную, в итоге купить что-нибудь не столь тесное, как их нынешнее жилье. Головная боль, конечно, но другого выхода нет.

Родители решительно настояли на том, чтобы отправиться на суд вместе с Таней, все-таки это их деньги присвоил Вадим, они свидетели. Танина мама любила смотреть по телевизору передачи про якобы реальные судебные процессы, но не догадывалась, что они с папой выступают не свидетелями, а ответчиками с обидным дополнением — «третьи лица». После суда мама сказала: «В телевизоре все совершенно иначе». И больше никогда не смотрела передачи, в которых торжествует липовое правосудие.

Судьей была Журавлева. Она быстро проговорила что-то вроде: процесс по иску… объявляется открытым, суд в составе… Потом спросила, есть ли отводы суду. Таня прекрасно видела, как Журавлева и Вадим обменялись понимающими взглядами. Да Вадим и не скрывал, всем видом показывал: я с судьей вась-вась. И тем не менее Таня не стала выдвигать отвод Журавлевой: какая, в сущности, разница, кто судья, если закон на их стороне?

Развели Таню с мужем быстро. Вадим представил список совместно нажитых вещей и заявил, что по каждому пункту может доказать свое право на собственность. Хотя ей многое из этого списка не было бы лишним, Таня не стала возражать. За два месяца до суда Вадим выказал себя таким мерзавцем, что противно после него пользоваться вещами. Иное дело — квартира.

И тут началась фантасмагория. Вадим купил квартиру до женитьбы и уже поэтому был ее полноправным владельцем. Таня и ребенок даже не зарегистрированы в этой квартире. В свое время ей показался разумным довод мужа: лучше вам прописаться в Жулебине, чтобы после смерти твоих родителей, дай им бог долгих лет, без проволочек вступить в права наследования.

— Вы можете доказать, что передавали истцу деньги на покупку квартиры? — спросила Журавлева.

— Конечно, — ответил Танин папа.

— Я вас слушаю.

— А что я должен говорить? — растерялся папа.

— Вы можете представить суду расписки о передаче денег?

Расписок у них не было.

— Вы можете представить свидетелей передачи сумм?

Папа покрылся пятнами, а мама смертельно побледнела.

— Я вас хочу спросить! — вскочила Таня.

Она хотела спросить: «Какие могут быть расписки или свидетели, когда деньги отдаются практически мужу, вопрос регистрации брака — дело нескольких дней?»

— Суд спросить? — вытаращила глаза Журавлева.

Она была шокирована. Словно Таня не просто сморозила глупость, а нанесла чудовищное оскорбление.

Вадим прятал улыбку, смотрел в стол, перебирал бумажки, которых притащил целую кучу. А Таня не подумала даже договор о продаже их старой квартиры захватить.

— Но я вижу, что вы готовы принять неправильное, несправедливое решение, — продолжала Таня. — Вы ведь должны понимать, кто здесь обманщик, а кто обманутый!

— Вы получаете замечание о неуважительном отношении к суду, — процедила Журавлева.

Квартира отошла Вадиму.

Родители Тани были морально раздавлены. Они шли в храм закона, а оказались в тупике правосудия. У папы было предынфарктное состояние, у мамы — предынсультное. Пришлось положить их в больницу. Таня отменила операции, взяла отпуск, чтобы выхаживать родителей. Как назло, расхворался сын. Выручила Ирина. Она тоже взяла отпуск, сидела с Игорьком. А когда Таня падала с ног, Ирина ехала в больницу вместо Тани, которая оставалась с сыном. Они перешли на «ты». Ирина оказала бесценную помощь. Единственным недостатком была Иринина болтливость, она не закрывала рот. Все мужчины у нее делились на настоящих мужиков и подонков. Маленькому Игорьку Ирина заявляла: «Твой папа мерзкий подонок и сволочь!» Ире казалось, что, если она будет неутомимо поносить Вадима, Тане станет легче.

А Таня почти не думала о бывшем муже. Все зло мира сосредоточилось для Тани в Журавлевой. Таня не подозревала, что может испытывать такую испепеляющую ненависть, почти маниакальную, не отпускающую ни днем, ни ночью. Журавлева, наделенная властью судить людей, не могла не видеть, на чьей стороне правда. Слепой увидел бы, глухой услышал бы. Журавлева цинично, по закону — не придерешься, сотворила произвол. Журавлева виновата в том, что Танины родители едва не умерли от горя, постарели на десяток лет, превратились в брюзжащих старичков, разочарованных в системе правосудия, не верящих в справедливость. Журавлева виновата в том, что Таня и сын спят на раскладушках, а старенькие родители — на тесном диванчике. В пятнадцатиметровую комнату просто не втиснуть больше мебели. И никаких перспектив, Танина зарплата даже ипотечный кредит в банке не позволяет получить. Мама иногда плачет: «Как хорошо мы жили в старой квартире, она мне снится». В маминых слезах виновата Журавлева. Папа говорит: «Скорей бы в ящик сыграть, вам легче будет». И в этом виновата Журавлева.

«Виновата, виновата, виновата!» — бухало в голове.

«Да что же это со мной? — думала Таня. — Я сама виновата в том, что вышла замуж за Вадима, была наивной доверчивой простушкой. Недостойно перекладывать свою вину на другого. А достойно судить людей нечестно? Вот опять! Это какой-то злостный душевный псориаз — чешется, покрывает сознание язвами и не поддается лечению».

Ненависть к Журавлевой терзала Таню несколько месяцев. Лишь благодаря работе и необходимости поддерживать родителей, изображать перед ними оптимистку, которая верит в светлое будущее и врет, что в банке обязательно дадут ипотечный кредит, вот только экономический кризис пройдет, Таня выкарабкалась из мучительной депрессии. Через год она вспоминала о Журавлевой как о страшном сне — было, прошло, надо жить наяву, а не в дурмане ночных кошмаров. Через два года почти не вспоминала о Журавлевой. Сволочь и сволочь, Журавлевых много, что ж, теперь из-за них вешаться? Хотя Татьяна отчетливо представляла, что слабовольный человек мог бы и повеситься. Несправедливость для кого-то бывает страшней войны.

Через два с половиной года Татьяна обнаружила Журавлеву в палате своего отделения. И ненависть, не растворившаяся, а, напротив, устоявшаяся, мутная, набродившаяся, — ударила, как взрыв болотного зловонного газа, не продохнуть.

3

Главврач попросил Татьяну зайти к нему в кабинет после пятиминутки. Кирилл Петрович был хорошим хирургом и отличным организатором. Последнее качество для руководителя важнее. Одно время министерство здравоохранения возглавлял оперирующий хирург. Стране в целом и медикам в частности не нужен практикующий министр-хирург. Те четыре-пять часов, которые он простоит у операционного стола (плюс передвижение по московским пробкам), важнее потратить на организацию дела во вверенном ему министерстве и на наведение порядка с охраной здоровья граждан в государстве.

— Журавлеву видела? — спросил Кирилл Петрович.

— Видела. Я оперировать ее не буду. — Татьяна решила сразу поставить точки над «и».

— Как это не будешь? — удивился главврач.

— У нас есть другие хирурги.

— Танька, ты с ума сошла?

Таньками, Вовками, Машками, Сережками главный называл их только в минуты большого расположения, например, после особо выдающегося трудового успеха, то бишь блестящей операции. А тут назвал Таню простецки от растерянности.

— Мне, — потыкал Кирилл Петрович в телефонный аппарат, — по поводу этой Журавлевой только Президент страны и Папа римский не позвонили.

Таня вздохнула и отвернулась, всем видом показывая непреклонность.

— Личное? — допытывался главврач. — У тебя с этой бабой связано что-то личное?

— Да.

— А что? — спросил Кирилл Петрович с любопытством, которым страдала записная сплетница Ира, но которое странно было видеть у главврача.

— Не важно.

— Очень даже важно! Колись!

— Извините, Кирилл Петрович.

— Ты меня под монастырь подведешь! Уперлась она! Ты знаешь, что Перепелкин (это был главный онколог Москвы) сказал Журавлевой? Он ей сказал: «Если бы у меня были сиськи, в которых завелась бяка, я доверился бы только Назаровой».

Если Кирилл Петрович и хотел польстить, у него не получилось. Похвала прозвучала как обвинение.

Таня подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза:

— Журавлеву я оперировать не буду!

— Будешь как миленькая! И прооперируешь, как богиня.

— Нет! Завтра я напишу заявление на отпуск. Вернее, послезавтра, завтра операция сложная, больная давно ждет!

— Видела отпуск? — Главный врач показал Тане кукиш.

— Видела. Возьму больничный, имею право, как любой российский гражданин.

— Ты не гражданин! — рявкнул Кирилл Петрович. — Ты хирург! Тебе капризы не положены. — Он сбавил тон: — Делаешь пластику Журавлевой, и я отправляю тебя на международный конгресс в Париж. На неделю!

— Спасибо, нет!

— А через три месяца слет онкологов в Милане. Не твоя специализация, зато шопинг там, говорят, фантастический.

— Не трудитесь меня подкупить.

Кирилл Петрович вскочил, обежал стол, распахнул дверь кабинета, заорал:

— Лена! Нам сколько чая ждать? Ты задницей к стулу прилипла?

Никакого чая он до того не просил и вообще не имел привычки чаи гонять с подчиненными. Только с высокого полета родственниками пациентов.

Лена принесла чай на подносе, украдкой посмотрела на Таню: держитесь! Секретарь главврача дружила с Ирой, они были в курсе всех больничных сплетен, обладали некоей теневой властью, которую, впрочем, никогда не использовали во вред любимым докторам. То, что доставалось нелюбимым, как правило бесталанным, не в счет.

Кирилл Петрович стоял у окна, смотрел на улицу. Водил пальцем по стеклу. Не слышал противного скрипучего звука, думал о чем-то своем. Вспоминал?

Он отошел от окна, сел не в свое начальственное кресло, а напротив Тани за приставной столик. Крутил чашку с чаем на блюдце, высчитывая скорость вращения, при которой напиток не выплеснется. Таня, никогда прежде не видавшая Кирилла Петровича в таком состоянии, уж собралась рассказать ему про свою ненависть к Журавлевой.

Не успела. Заговорил Кирилл Петрович.

— После института меня распределили в Брянск. Повезло, потому что там был классный хирург, Виктор Александрович Протасов, который поставил мне руку, научил уму-разуму. И богатая практика — пять щитовидок в день, три опухоли желудка или легкого.

«Повезло, — мысленно согласилась Таня. — В столичных клиниках ребята по десять лет «стоят на крючках», то есть держат края вскрытой полости, наблюдают с завистью, как оперируют шефы».

— Мы жили на окраине, снимали домик с палисадником и удобствами во дворе, — продолжал Кирилл Петрович. — Потому что рояль жены Катьки не помещался в комнату общежития. Я купил мотоцикл и каждое утро с ветерком подкатывал к больнице. Рядом с нашей хибарой стоял кирпичный дом начальника райотдела милиции. По тем временам — поместье, по нынешним — заурядное строение. Но там был сад. В Брянской области замечательные яблоневые сады…

Кирилл Петрович замолчал, Таня не торопила. Приоткрылась дверь, заглянула Лена, оценила обстановку и тихо закрыла дверь. Наверное, в приемной кто-то важный чужой или свой с неотложными проблемами. Лена держит оборону.

— Мой старший Васька, ему тогда было восемь, с пацанами залез в соседский сад за яблоками. Вообще-то Васька был домашний, на улицу не выгонишь. Книжки читал и по пять часов за роялем сидел. Катька тряслась от радости: способности уникальные и усидчивость поразительная. Она в Брянске от скуки выла бы, если бы не Васька. Мечтала о его выдающейся карьере. Своя не удалась, в студента-медика втюрилась, так хоть сын пробьется. А в тот черный день дернула нелегкая Ваську на улицу отправиться, с местной шпаной связаться…

Кирилл Петрович снова замолчал. Вертел чашку, чай выплескивался на блюдце, Кирилл Петрович не замечал.

— Он спустил на мальчишек собак. Ну, вот скажи мне! — грохнул Кирилл Петрович чашкой так, что весь напиток выплеснулся на стол. — Сколько три пацана могут яблок своровать? Ну, пять килограмм, пусть центнер! Я бы ему сто центнеров привез. Там яблок было — как грязи!

Таня знала, что жена главврача аккомпаниатор в филармонии, старший сын Василий — в каком-то компьютерном бизнесе, а младший пошел по стопам отца, учится в медицинском.

«Вас за двадцать лет не отпустило, — думала она, — а хотите, чтобы у меня через два года ненависть рассосалась. Собака наверняка порвала мальчику сухожилия».

— Пес порвал ему предплечье. В клочья. Мы всем отделением двенадцать часов штопали. Три через три часа сменялись, Виктор Александрович во главе бригады или я, ребята ассистируют. Никакой микрохирургии, как ты понимаешь, но сработали мы классно. В Москве лучше бы не сделали.

«Но про музыку пришлось забыть», — подумала Таня, и в подтверждение ее мысли Кирилл Петрович сказал:

— Но про рояль Ваське и Кате надо было забыть. Они пытались, конечно, реабилитация прошла отлично, функции кисти полностью восстановлены… для бытовых нужд, но не для настоящих занятий музыкой. Мильтона этого я хотел убить. Страстно хотел! Утром просыпался с желанием убить и вечером ложился с желанием убить. Коллеги и жена Катька дули в уши: не связывайся, пожалуйста, не донкихотствуй! У местных бонз все схвачено: в суд подавать бесполезно, набьешь ему морду — тебя же засудят, карьера коту под хвост, семья туда же. Вот такая история. Но сказочке еще не конец. Прошло полгода, дежурю я по больнице, и привозят среди ночи по «скорой» нашего доблестного защитника правопорядка — эту суку. Прободная язва, сильнейшее кровотечение. Тут бы мне его и прикончить — легко, без усилий, никакая экспертиза не подкопалась бы. И я руки не замарал бы — просто фактор времени, просто больной погиб на операционном столе. С подобным диагнозом при позднем обращении случается в пятидесяти процентах случаев.

— Но вы его прооперировали?

— Правильно мыслишь, девочка. Как бы я жил с таким грехом? Хотя, когда он выписывался, пришел благодарить, я ему высказал все, что накипело, в выражениях далеко не дипломатических. Он за десять метров меня обходил потом. Я тут насвинячил? — уставился главврач на лужицы чая на столе. — Нервы ни к черту.

— Кирилл Петрович, я вам очень благодарна за то, что сочли необходимым рассказать мне эту историю. Я искренне тронута. Но в операции Журавлевой нет никакой экстренности. У вас не было выбора, а у меня есть. И я его сделала. Петр Сомов может прекрасно провести операцию, Вероника проассистирует.

— Считайте, что я этого не слышал! И не вздумайте писать отказ от операции, не пройдет. — Главврач поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Он смотрел на Таню с хмурой досадой: я с тобой разоткровенничался, а ты плевала на мои откровения.

— Кирилл Петрович…

— Доктор Назарова, можете идти, готовьте больную к операции.

Таня шла в свое отделение и думала о том, что не имеет морального права оперировать человека, которого ненавидит всей душой. А случись неудача или осложнения? Выяснить, что у Тани личные счеты с Журавлевой, проще простого. И законница Журавлева затаскает ее по судам. Но эти опасения — на десятом месте. На первом — абсолютная Танина непереносимость этого человека. Не видеть Журавлеву, не слышать, не лечить, вычеркнуть из памяти, забыть навсегда. Если есть Бог и он наказал Журавлеву, то почему заодно и Таню? За какие грехи?

В коридоре Таню остановила пациентка Оля:

— Татьяна Владимировна, вы обещали, что мне снимут дренажи, а Петр Александрович не соглашается.

Татьяна вдруг стала орать:

— Я вам ничего не обещала! Хватит устраивать истерики! У вас серьезнейшее заболевание, а вы из-за какой-то блажи не даете себя лечить. Я не делала бы вам операцию, знай, какие фортели начнете выкидывать. Я вас выпишу за нарушение режима! Выдирайте дома дренажи, хоть это вам не спицы из пальца клещами вытащить. Если вы лучше меня знаете, как вести послеоперационный период, — скатертью дорога!

Из перевязочной выскочили Сомов, ординаторша Люся и Вероника. Прибежали дежурная медсестра и Ирина. Распахнулись двери палат, и ходячие больные высыпали в коридор.

Татьяна заткнулась, только когда увидела одобрительное выражение на лице Журавлевой: правильно, надо в ежовых рукавицах всех держать!

Развернувшись, Таня быстро ушла в свой кабинет. За десять лет работы она кричала на врачей и сестер, за закрытой дверью ординаторской, считанное число раз. И поводы были более чем серьезные. Татьяна умела разговаривать с больными жестко, но никогда не повышала на них голос. Могла сказать: «Если вы не будете продолжать лечение, то умрете через два года». Но никогда не верещала на невротичную пациентку на глазах всего отделения. Спасибо Журавлевой! Ее присутствие уже дает о себе знать.

Минут через десять в дверь поскреблась Ира, вошла, не дожидаясь приглашения, села на стул.

— Там, — кивнула она на стенку, — все шепотом разговаривают, передрейфили.

— Что с Олей? Плачет?

— Нет, в ступоре. Я ей феназепаму дала.

— Ира, сколько раз повторять? Только врачи делают назначения!

— Да ладно! — отмахнулась Ира. — Слушай, эта Журавлева ведь судья? Та самая, что тебя с Вадимом разводила и квартиру ему присудила?

На «ты» Ирина и Таня переходили только без посторонних.

— Тебе, Ирка, в сыске работать.

— Мне и тут неплохо. К главному ходила от операции отказываться?

— Все-то ты знаешь. Лена донесла?

Ира пропустила вопрос мимо ушей и принялась горячо убеждать:

— Правильно, Таня, не соглашайся! Если что наперекосяк, тьфу, тьфу, тьфу, — Ира суеверно постучала по столу, — эта Журавлиха затаскает по судам, мало не покажется.

«Мыслим одинаково», — отметила Таня.

— Возьми больничный, — советовала Ира. — По уходу за ребенком, например. Педиаторша в районной поликлинике вашей — мировая баба! Она поймет. Хочешь, сама с ней поговорю?

— Спасибо, не надо! Пригласи ко мне, пожалуйста, Веру Панову — ту, что с Олей в одной палате.

Ира была разочарована быстрым окончанием разговора, но подчинилась беспрекословно. Таня отбросила мысли о Журавлевой, о главвраче, о своем начальственном приступе в коридоре. Надо было решать с Верой.

«Какая славная эта Вера», — думала Таня. Волосы собраны в задорные хвостики над ушами. Пестрые веселенькие бриджи, белые носки и смешные пухлые розовые тапочки в виде поросят. Одежда и прическа Веры — вызов диагнозу. Так наряжаться в скорбной больнице может только человек, не смирившийся с судьбой. Это прекрасно для самого человека и отлично действует на других пациентов. Вот только сверху на Вере майка с фривольной надписью на английском, а под майкой левая выдающаяся молочная железа с силиконовым протезом, а правая железа отсутствует — провал. Вере не делали пластику, туманно пообещали, что в будущем она сможет поставить такой же протез, как в левой груди. Будущее было не очень вероятным и очень-очень отдаленным.

«Как же мне всех вас жалко!» — всхлипнула про себя Таня.

Когда Таня была маленькой, мама водила ее в поликлинику, там висели санпросветовские плакаты про пользу мытья рук, про грипп и кариес. Будь Танина воля, она сейчас выпустила бы плакаты, нет — по телевизору социальную рекламу запустила бы: фото худющей девушки-супермодели и рядом в столбик ее диагнозы. Однажды Таня с приятельницей-гинекологом ходила на показ мод.

— Все — кандидатки в мои пациентки, — шептала на ухо подруга, когда по подиуму маршировали глистообразные девицы. — По женской части полнейшая дисфункция. Чтобы смогли родить, надо полгода лечить и откармливать.

Веру откармливать было некогда, полугода в запасе у них не имелось.

Она вошла и присела на краешек стула, на котором три минуты назад нога на ногу сидела Ира.

Таня не успела рта открыть, Вера заговорила первой, выпалила:

— Татьяна Владимировна, вы были не правы по отношению к Оле! Она ведь не притворяется!

«Знаю, что не права, — мысленно ответила Таня. — Безобразно сорвалась. Но у меня, девочка, есть смягчающие обстоятельства в соседней палате».

— Я пригласила вас, чтобы не Олины, а ваши проблемы обсудить, — сказала Таня.

— У меня хер-ту-нью? — спросила Вера.

Неблагозвучное для русского уха английское название рецептора — одного из самых зловредных.

Вера, не без помощи Татьяны Владимировны, была подкована в онкологии, прочитала в Интернете все, что было доступно непрофессионалу.

Татьяна кивнула и продолжила:

— Мы вас выписываем, как только химиотерапевт Борис Иванович Кривич назначит вам лечение. Дело одного-двух дней. Вы можете получать это дальнейшее лечение в районном онкодиспансере по месту жительства или в поликлинике при нашей больнице, под наблюдением Бориса Ивановича. Но рекомендовала бы вам… — Татьяна замолчала, собираясь с духом. — Рекомендовала бы вам обратиться к другому специалисту, Виктору Семеновичу Бочкареву. Он работает в больнице, которая расположена за городом. Далеко ездить, да и не дешево, наверное, обойдется. Кроме того, врачи не очень любят пациентов, прооперированных в других клиниках.

Таня уговаривала Веру и одновременно разубеждала. Таня сама не знала, чего больше хочет: передать Веру в надежные руки или избежать новых проблем с Кривичем, их отношения и так далеки от радужных.

Мужественная Вера, стойкий оловянный солдатик, задрала голову — не хотела, чтобы пролились накатившие слезы.

— Я все поняла, Татьяна Владимировна. Только ответьте мне честно, пожалуйста.

«Сколько мне осталось жить?» — готовилась Таня услышать привычный вопрос. И не угадала.

— Вы мне советуете обратиться к другому врачу, потому что не хотите портить статистику своей клинике?

— Что за глупости вы несете! — возмутилась Таня. — Зачем бы я стала посылать вас в другую клинику? Чтобы их статистику попортить? Вера, думайте, что говорите! Мне в голову не пришло бы подсовывать своему приятелю и лучшему химиотерапевту столицы безнадежного больного.

«А ведь подсуну, — подумала Таня. — Вдруг выкарабкается».

— Спасибо, Татьяна Владимировна!

В глазах Веры за линзой непролившихся слез светились страх и надежда, отчаяние и мужество, испуг маленькой девочки и готовность к бою зрелой женщины.

— Только вы, пожалуйста… — начала Таня.

— Все будет тип-топ, — улыбнулась Вера. — Кривича рекомендации принять, отблагодарить горячо материально. Насколько горячо?

— Увольте меня от ответов на подобные вопросы. Бочкареву я позвоню и дам вам его координаты.

«Если он согласится», — мысленно добавила Таня. Она не хотела набивать себе цену, описывая, как непросто ей будет уломать Бочкарева.

— Татьяна Владимировна, — заглянул в кабинет Петя Сомов. — Больная Журавлева в перевязочной.

«А я туда ее приглашала?» — чуть не вырвалось у Тани.

Приглашений не требовалось. Каждого поступившего больного хирурги осматривали в перевязочной.

Они вошли туда по очереди, Таня, натянув маску, первой. Коллеги последовали ее примеру и закрыли лица масками.

Татьяна быстро, скороговоркой представила Журавлевой докторов:

— Петр Александрович Сомов, хирург, ваш лечащий врач, Вероника Алексеевна, хирург, Людмила Сергеевна, ординатор. Со мной вы уже знакомы. Мы вас слушаем.

Коллеги переглянулись. Обычно Татьяна говорила теплее, подбадривала: «Расскажите, как вам повезло захватить опухоль на ранней стадии?»

Журавлева говорила как по писаному, заученно. Наверное, не раз произносила эту речь перед родными и подругами. Раковые больные либо скрывают свой диагноз, либо посвящают в свои проблемы весь белый свет. Журавлева рассказывала, как маммография выявила образование, как сделали пункцию и анализ показал наличие раковых клеток. Она не могла поверить.

«Никто не верит до последнего», — подумала Таня.

Потом посыпались фамилии и звания специалистов, у которых консультировалась Журавлева. Во мнениях расхождения не было — только операция и последующее лечение. Встал вопрос — у кого оперироваться? Журавлева уже дошла до главного онколога столицы.

«Сейчас скажет про сиськи», — подумала Таня.

И Журавлева повторила комплимент Перепелкина и посмотрела на Таню с робостью и сомнением одновременно: вы такая умелая, как говорят?

По тому, как прищурились глаза Таниных коллег, можно было догадаться, что они польщенно улыбаются: знай нашего шефа!

— В клиниках, где вы консультировались, — сказала Таня, — есть высококлассные специалисты, которые оперируют не хуже, если не лучше меня.

«Почему бы тебе там не остаться?»

— Скромничаете? — спросила Журавлева с тем же изучающе-просительным выражением глаз.

— Отнюдь, — честно ответила Таня.

На ее микрохирургической операции как-то присутствовал американский коллега. Американец был слишком восторженным, он сказал Перепелкину: «У вас богиня стоит возле операционного стола». Перепелкин — слишком впечатлительный — записал Таню в суперспециалисты. При этом ни Перепелкин, ни главврач не предложили ей место более почетное, денежное. Впрочем, это говорит скорее об их прозорливости. Таня терпеть не могла руководить, административные заботы нагоняли на нее тоску. Ей и десятка подчиненных было много. В идеале Таня хотела бы работать просто хирургом: больной — операция — выхаживание. И никакой головной боли с выстраиванием служебных отношений, с обеспечением отделения всем необходимым, никакого просиживания на совещаниях. А зарплата, понятно, достойная, как у западных коллег. Но таких вариантов в отечественной медицине не предусмотрено.

— Раздевайтесь, — сказала Таня Журавлевой и, когда та оголилась до пояса, сделала приглашающий жест Сомову: — Петр Александрович!

После Сомова больную осмотрели Вероника и ординаторша Люся, хотя обычно первой это делала Таня. Она не хотела прикасаться к Журавлевой, но коллеги смотрели удивленно. Они решили, что дурное настроение заведующей связано со взбучкой, которую Татьяна Владимировна получила от главного. Интересно, за что?

Таня тщательно вымыла руки, вытерла полотенцем. «Это только пациентка, — уговаривала она себя. — Какая тебе разница, кому принадлежат данные сиси?»

И на какой-то момент Татьяна, прощупывая пальцами молочные железы женщины, забыла, кто перед ней находится. Задала несколько вопросов, уточнила ответы.

Может, и получилось бы растворить ненависть, заменить ее профессиональным интересом, если бы Журавлева не вздумала острить:

— Меня за всю жизнь столько не лапали, как в последний месяц.

В этих стенах произносились фразы много циничнее, острее и фривольнее. Но слова Журавлевой почему-то подействовали на Татьяну как холодный душ: «Я тебя, гадина, лапаю?»

— Одевайтесь, — сказала Таня. — О подготовке к операции вам расскажет Петр Александрович. Всего доброго! — И повернулась к коллегам: — Начинаем перевязки. Людмила Сергеевна, пригласите, пожалуйста, Филиппову из первой палаты.

Перевязки закончились к обеду. Загрохотали тележки с большими кастрюлями, запахло кухней, из соседнего гинекологического отделения раздался зычный голос буфетчицы тети Дуси. Поступали и выписывались пациенты, но, сколько себя помнит в этой клинике Таня, час обеда, как гонгом, отбивался тетей Дусей.

— Девушки-красавицы, — кричала она в коридоре, — комсомолки, отличницы ходячие! Выходи за кормежкой!

Больничную еду не жаловало большинство больных, две трети содержимого кастрюль уходило в помои. Танина бабушка, пережившая военный голод, пришла бы в ужас, увидев, сколько продуктов идет в отвал. Тане рассказывали, возможно, привирали, что в столовой одной из больниц висел плакат: «Не солите еду! Соль — яд для свиней!» Объяснялось просто: главный повар сбывал объедки на близлежащую свиноферму.

В Танином отделении питанием медперсонала, как и прочими хозяйственными делами, руководила Ира. Она получала деньги из специального «фонда», созданного на «пожертвования» благодарных больных, готовила дома, каждый день ехала на работу с судочками и плошками.

Во время обеда Петя травил анекдоты, над которыми ординаторша Люся смеялась с чрезмерным усердием. Коллегам хотелось узнать, почему главный вызывал Татьяну Владимировну, за что фитиля вставил. Вопросов они не задавали, вопросы были написаны у них на лицах. Но Таня не стала ничего говорить. Сделала выговор Люсе за то, что истории болезней не заполнены, выписки не подготовлены. Давно, и не только в Танином отделении, сложилось так, что на ординаторов спихивали большую часть писанины.

Ирина после обеда ушла к старшей сестре по больнице получать медикаменты, заявился инспектор противопожарной охраны, сказал, что в пятницу состоится инструктаж, на котором присутствие всех сотрудников, включая медсестер, которые не на дежурстве, обязательно. Вот приказ главврача.

— Но позвольте! — возмутилась Таня. — Как это всего отделения? А кто будет с больными? Кроме того, пятница — операционный день. Прикажете операции отменять?

— В пятницу у вас операционный, в четверг у аборминальных, в среду у тракальных, под всех не подстроишься.

Он так выражался: называл абдоминальных хирургов аборминальными, а отделение торакальной хирургии — тракальным. Про инспектора ходили байки, очень схожие с теми, что рассказывают про преподавателей военных кафедр в университетах.

Татьяна достала сотовый телефон и набрала номер Ирины:

— Ты скоро? Поторопись, пожалуйста!

— Распишитесь, что с приказом ознакомлены, — протянул инспектор листок с фамилиями завотделений. Напротив многих уже стояли подписи.

Таня поставила подпись и спросила, что это за второй список, которым как бы невзначай помахивал инспектор.

— Тут распишутся те, кто прослушает инструктаж. Отсутствующие без уважительных причин будут лишены премии. Не шуточки шутим, дорогая Татьяна Петровна.

— Владимировна.

— Я и говорю. Привожу примеры. В доме престарелых в поселке Верхний Смысл…

Таня слышала про этот страшный пожар. У поселка было действительно странное название — Верхний Смыв, но никак не Смысл. Таня выслушала про три пожара в медицинских учреждениях, пока не пришла Ирина и не увела инспектора.

В ординаторской — комнате, в три раза большей Таниного кабинета, но все-таки тесной, — находился диван, ради него пожертвовали отдельными столами для докторов. Угловой стол, на котором стоял монитор компьютера, был один на всех. Но с диваном не расстались бы ни за какие коврижки. На нем можно было прикорнуть в спокойное ночное дежурство. Когда во время многочасовых операций спина у Тани каменела от боли, а этап операции позволял оставить коллег продолжать работу без страха, что напортачат, она выходила из операционного блока, поднималась в отделение, ложилась на диван и уговаривала спину расслабиться. Обещала, что займется физкультурой, пойдет в бассейн и не будет глушить боль инъекциями, к которым прибегала в тех случаях, когда уйти от операционного стола возможности не было. Через тридцать-сорок минут Таня вставала, возвращалась в операционный блок, мылась и переодевалась в стерильное. И напрочь забывала про обещание заняться спиной — до очередного приступа.

Благодаря дивану их совещания проходили почти в домашней обстановке. Подчиненные сидели на диване, Таня — на вращающемся кресле. Они обсудили план завтрашней операции, текущие дела, выписку больных. Все, о чем говорили, было для Тани ясно и для нее лично было тратой времени. Это требовалось хирургам Пете и Веронике — объяснять принятые ею решения. Таня не показывала виду, но тяготилась необходимостью растолковывать для нее очевидное. Доля руководителя-наставника. Таня считала, что из нее такой же наставник, как из козы гармонист. Стоит ей уйти в отпуск, Петр и Вероника отказывают пациентам со сложными операциями, делают только элементарные. Ее подчиненные безынициативны, боятся рисковать, задавлены ее мастерством и авторитетом. При этом чувствуют себя хорошо и вообще — милейшие ребята.

Отпустив Петра и Веронику домой, велев Люсе садиться за компьютер и оформлять выписки, Таня вернулась в свой кабинет. Пришла Ира. Неучастие в противопожарном инструктаже обошлось им в бутылку дорогого армянского коньяка из стратегических запасов. Ирина расписалась во второй ведомости за всех сотрудников, включая медсестру, которая находилась в декретном отпуске.

— Все откупятся, — пришла к выводу Татьяна. — Уверена, что инструктаж не состоится.

— Откупятся, — кивнула Ира без осуждения. — Что поделаешь, у человека дочь замуж выходит, а хорошее спиртное дорого.

— Ловко! Верхний Смысл. Надеюсь, у него не много детей. Ира, иди домой, до завтра!

— А ты?

— Еще остались дела.

Ирина не любила уходить раньше Татьяны, но так случалось почти каждый день.

— Как твоя спина? Массаж сделать?

— Спасибо, не надо! Пока!

Таня разговаривала по телефону с Бочкаревым, в дверь просунулась голова Светы Бабкиной, которую завтра будут оперировать.

Прикрыв микрофон рукой, Таня сказала ей:

— Обязательно к вам загляну. Через несколько минут.

И продолжила излагать Бочкареву анамнез Веры.

Когда закончила, Витя возмутился:

— Тань, ты сама все понимаешь. Я не господь бог. Это ты у нас богиня.

После восторгов американца Таня опасалась, что к ней приклеится прозвище. Обошлось, но иногда всплывало.

— Витя, я тебя очень прошу!

— Ты знаешь, как у нас не любят больных, на стороне соперированных. А ваш Кривич перестал со мной здороваться.

— А вот это надо расценивать как комплимент.

«Он не отказал по медицинским показателям», — отметила Таня.

— Почему ты хлопочешь о мадам? Денежная?

В Бочкареве отлично уживались высокий профессионализм и элементарная жадность. Это не страшно. Плохо, когда первая составляющая отсутствует.

— Не обидит, — заверила Таня. — Мне ее жалко.

— Ну, даешь! А остальных не жалко?

— Всех жалко, но Веру жальче. Увидишь ее и сам все поймешь. Витя, Кривич девочку не вытянет, не говоря уж о районном диспансере.

— А я вытяну?

— Ты можешь попытаться. Если не ты, то никто.

— Будет врать-то!

— Как на духу!

Витя Бочкарев еще поломался, Таня расхваливала его на все лады, пока не получила согласие осмотреть Веру.

Таня пошла в палату к Светлане Бабкиной, в пустом коридоре прохаживалась Журавлева. На Тане не было ни маски, ни шапочки. «Сейчас узнает меня», — невольно остановилась Таня. Но Журавлева не узнала, хотя нашла нужным заметить:

— Я смотрю, все ушли, одна заведующая работает.

Таня ничего не ответила, пожала плечами и пошла дальше. Что можно было ответить? «Это вас не касается!» Нет, лучше: «Не ваше собачье дело!»

Присев около кровати Светланы, Татьяна привычно спросила о самочувствии, заговорила о том, что волноваться не надо, что она обязательно заглянет утром.

— Татьяна Владимировна, я хочу вас спросить.

— Да?

— Вот я все думала, думала, откуда у меня злокачественная опухоль, — замялась Светлана.

— Вы не одиноки. Над проблемой происхождения опухолей бьются лучшие умы человечества.

— Но, понимаете, я вот подумала… В общем, когда мы с мужем это самое, любовью в смысле секса занимаемся, он любит соски мои сильно-сильно сосать, прямо покусывает. Может, поэтому?

Татьяна невольно рассмеялась. Какого бреда здесь только не услышишь!

Но три Светины соседки не улыбались, заинтересованно ждали ответа доктора. Очевидно, данная теория происхождения рака уже была всесторонне обсуждена.

— Светлана Даниловна, не вините мужа, накусать вам опухоль он не мог при всем желании. Да и желания наверняка не было. Я видела вашего супруга, очень приятный мужчина и к вам, похоже, относится трогательно.

Светлана расцвела, заулыбалась. Словно положительные качества мужа относились к ней напрямую. Впрочем, ничего удивительного. Кажется, Лермонтов сказал, что мерой достоинства женщины служит мужчина, которого она изберет. Если следовать этой логике, вспомнить Вадима, то с достоинством у Тани швах, нулевое значение.

Таня посмотрела на часы — половина шестого. Нужно пролистать журналы, найти интересующую статью. Или сразу в Интернете искать? Управится до семи, в восемь будет дома, часок поиграет с Игорьком, уложит его спать. Сын так скучает без нее, что в девять не угомонится, будет жалобным-жалобным голосом уговаривать посидеть с ним. Пора отдавать Игорька в детский сад. Как выбрать хороший и близко от дома? Говорят, очереди в детсады огромные. Значит, нужна протекция, чтобы попасть без очереди. Кто бы мог посодействовать? Хорошо бы маму и папу отправить в санаторий, в Кисловодск, например. А кто будет с Игорем? Пригласить няню. Где ее взять? Сгодится и немолодая женщина, нагрузка невелика — отвести ребенка в сад, привести обратно, накормить, ночевать во время Таниных дежурств.

Она механически просматривала оглавления в специальных журналах, стопку которых сняла с полки, и думала о домашних делах. Старалась о них думать. Мешали мысли о Журавлевой. Они напирали, как в киношной сцене, когда герой изо всех сил удерживает дверь, в которую с противоположной стороны бьется плохой бандит. Нападающий, как правило, побеждает.

Какой мерзкий циничный взгляд у Журавлевой. Она смотрит на меня как на прислугу, подавальщицу в занюханной столовке. Кто я для Журавлевой? Докторишка из заштатной больнички. Но, с другой стороны, от докторишки жизнь зависит. Жонглировала фамилиями специалистов. Я должна в ноги упасть и благодарить, что на мне выбор остановила? Ценить как великую милость? Она этого ждала, точно ждала.

Краем сознания Таня понимала, что преувеличивает. Но это был очень дальний и очень маленький край. Как и два с половиной года назад, внутренние обличительные монологи закручивали спираль ненависти. Что бы теперь ни сделала, ни сказала Журавлева — все будет лишним доказательством ее подлой натуры, добавит медяков в копилку Таниного отвращения.

Ночью Таня долго не могла заснуть, пыталась проанализировать свои чувства. Если их хорошенько проанализировать, то можно справиться с навязчивыми душевными корчами. Нужно только разложить все на мелкие кусочки, а потом не собирать кусочки в прежнюю фигуру, постараться создать новую, позитивную.

В ненависти было упоение, потому что ненависть — тоже страсть, а любая страсть щекочет нервы. После суда было упоение раздавленного и униженного. Теперь — упоение власть имеющего. Таня знала немало людей блеклых, скучных, лентяев и бахвалов, не заслуживающих уважения. Но если бы любому из них понадобилась Танина профессиональная помощь, она, не раздумывая, сделала бы все возможное. Журавлева — другое дело. Между презрением и ненавистью такая же разница, как между легким штормом и цунами. Жажды мести не было, хоть за это спасибо! Но Таня стопроцентно знала: она не имеет морального права лечить человека, которого ненавидит всей душой. Утреннее спонтанное «не хочу!» превратилось в разумное и аргументированное «не имею права!». Сложенная фигура оказалась еще суровей, чем первая.

Да и как бы ни прошла операция, вывернись Таня наизнанку и продемонстрируй высшую степень хирургического мастерства, последствия известны. Когда Журавлева узнает в Тане обиженную участницу судебного процесса, никогда не поверит, что хирург старалась изо всех сил. Послеоперационный период бывает сложным, больных одолевают всякие страхи, мерещатся ужасы. А тут готовый врач-вредитель Татьяна Владимировна Назарова.

Что же делать? Может, поговорить с Журавлевой прямо? «Вот я, та самая Назарова, которая испытывает к вам понятные чувства после несправедливого суда. Вам лучше обратиться к другому хирургу». Это будет скандал! Вселенский. Свое «честное имя» Журавлева отстоит легко, а Татьяна окажется мстительной мерзавкой, надругавшейся над онкологической больной. Скандал выплеснется за стены больницы, главврач этого никогда не простит.

4

Журавлева поступила в понедельник. Вторник был операционным днем. Четыре операции: три опухоли щитовидной железы и рак молочной железы. Для Тани жизнь делилась не во времени — до работы и после работы, а в пространстве: операционная и весь остальной мир. В операционной Таня находилась в своей стихии. Не звонили сотовый, городской и местный телефоны, не досаждали пациенты и сотрудники с десятками мелких проблем, растворялись печали о неустроенной личной жизни, отступал комплекс «я плохая мать». Только любимая работа под тихую приятную музыку.

Петя Сомов пытался ставить в проигрыватель забубенный рок, но Таня решительно запретила. Напомнила про музыкальные эксперименты над крысами. Те, что слушали классику, прекрасно развивались и плодились. А крысы — «поклонницы» тяжелого рока не только исхудали, но перестали размножаться, постоянно пребывая в нервном возбуждении. Впрочем, и за крысами ходить не надо. Музыка-фон не должна быть зло-тревожной.

Операционных было три — анфилада больших светлых помещений. Соседнюю операционную занимали хирурги из гинекологии, они стояли по обе стороны стола, на котором лежала спящая под наркозом женщина. У гинекологов было включено радио. Для Татьяны обстановка давно привычная, а ординатор Люся, чей взгляд еще не замылился, отметила в первые дни работы:

— Нормальный обыватель грохнулся бы в обморок.

— Почему? — удивилась Таня.

— Только вообразите здесь простого человека, далекого от медицины. Что он слышит и видит? Под музыку Вивальди из человеческого тела вырезают кусок плоти и пришивают в другое место. А рядом два мужика копошатся в разверстом женском нутре. При этом радио сообщает о пробках на дорогах, и Ваня Мане шлет привет, просит песню передать. Что-то в этом есть от обморочного сюра.

Татьяна не любила праздной болтовни во время работы, но семьдесят процентов манипуляций в ходе операции — рутинные. Коллегам не хочется тупо молчать, невольно возникают разговоры на посторонние темы. И Таня их поддерживала. В ответ на Люсино замечание об обморочном сюре рассказала, как в одном из медицинских институтов, где традиционно высокий конкурс, абитуриентам прокрутили документальные ролики. Первый — бригада реаниматоров спасает человека, у которого остановилось сердце. С художественным кино это не имеет ничего общего. Звучит мат-перемат, пот льется градом по лицам врачей, под мышками у них расползаются темные пятна, конвульсивно дергается тело больного, когда бьет разряд дефибриллятора, открытый массаж сердца — все безуспешно, человек умирает. Второй ролик — про экстренную операцию при открытом переломе бедра и разрыве артерии. И теперь уже хирурги, забрызганные кровью, далеки от киношных воспитанных, вежливых врачей. Никаких тебе: «Будьте любезны, скальпель!», а весьма площадная лексика: «Вася, хрен собачий! Куда ты суешь?» Нечеловеческое напряжение, счет идет на секунды. Третий ролик — осложненные роды. Роженица полубезумна от боли, страха, ее силы на исходе, ножное предлежание плода. У врача перекошенное лицо, он орет и на роженицу, и на акушерку, рассекает промежность, льется кровь… Финал не показали. Наверное, специально, как и финал операции с открытым переломом. После киносеанса половина абитуриентов забрали заявления.

Они, Таня и коллеги, делали свое дело и обсуждали, правильный ли это ход — обрушить на вчерашних школьников, мечтающих о медицине, страшилки для непрофессионалов. Ведь не всем судьба на переднем крае жилы рвать. Кто-то должен участковым врачом трудиться, старикам аспирин выписывать или детишек от ветрянки лечить. Дерматологи-венерологи тоже славно устроились: был у тебя пациент шелудивый, как шишка, — мази прописал, стал пациент гладкий, как девичья коленка; инъекции сделали — и нет срамной болезни. Врачи всякие важны, врачи всякие нужны. Мнение Тани и ее коллег, понятно, не учитывалось. Но экспериментов с введением в профессию с помощью документальной съемки больше не проводилось. Большой конкурс — престиж института.

Две щитовидки оперировали Вероника и Петя, сменяясь в роли ведущего хирурга и ассистента. Таня находилась рядом, наблюдала. Третью щитовидку, семидесятилетней женщины, Таня оперировала сама. Узел на узле, спайка на спайке, прорастание опухоли в соседние ткани — кропотливая работа, затянувшаяся. Свету Бабкину взяли на полтора часа позже, чем рассчитывала Таня. Впрочем, пациентка все это время не тряслась от страха, а пребывала в благодушном и расслабленном состоянии благодаря введенным утром препаратам. Когда Светлану привезли в операционную, с каталки переложили на стол, музыка не играла. Это было негласным правилом: пока больной вне наркоза — никакого музыкального сопровождения. Пациент решит, что тут песни поют, а не жизни спасают. Татьяна спустила маску, чтобы Света увидела ее лицо, и показала два больших пальца: все будет отлично! Из капельницы в Светину вену струился наркотический раствор. Света отключилась со счастливой улыбкой. Пока анестезиолог интубировал больную, то есть вставлял в трахею трубку, по которой пойдет газовая смесь, Татьяна рассказывала про Светину версию происхождения ее рака. Коллеги смеялись. Операцию вел Петя.

— Ну, давай смотреть, — подбодрила его Таня, — чего там ей муж насосал и накусал.

Таня подключилась только один раз, когда Петя и Вероника ошиблись. В мелочи ошиблись, но Таня не терпела даже мелких погрешностей. Комплекс отличницы, с детства: все, за что берусь, делаю на «пять».

На завершающем этапе Таня сказала Петру:

— Хорошо поработал. Иди в отделение, мы зашьем, передохни чуток и сделай перевязки, которые не успели до операций. Семеновой из третьей палаты надо швы снять. Она будет верещать. Семенова верещит при виде клизмы. Пусть Ира ее заговорит.

Можно было не предупреждать. Ирина не хуже завотделением, а то и лучше ведала обо всех капризах пациентов. И в то же время для Ирины, медсестры-профессионала высшего класса, постоянно сменяющиеся больные стояли на втором месте. На первом — доктора, о них забота. Татьяна — вне классификации, как особо охраняемая матка в пчелином улье.

Татьяна шила виртуозно. Если у больной не имелось врожденной особенности организма к образованию рубцовых тканей, то после Таниной операции на теле у больной оставалась миллиметровая линия, первое время красноватая, а потом и вовсе незаметная.

— Смотри, Вероника! — говорила Таня. — Игла входит под углом в девяносто градусов, так легче проколоть, теперь поворот, захватываешь ткань, стягиваешь. Попробуй. Хорошо! Угол меньше, не торопись. Узел слаб. Давай заново. Теперь лучше. Ай, перетянула. Ты их чувствуй.

— Кого, Татьяна Владимировна?

— Ткань-тело, иголку и нить.

Хирургическая сестра шумно дышала носом, недовольная затянувшимся мастер-классом. И так ведь каждый раз у Татьяны Владимировны! Можно было закончить полчаса назад! Анестезиолог и его ассистентка открыто выражали нетерпение: сколько нам здесь торчать?

Татьяна не обращала внимания на их эмоции. Сколько надо, столько и будете торчать. Работать!

У Вероники получалось вполне удовлетворительно. Главное — Вероника старалась.

Ординатор Люся приплясывала на месте:

— Ну, хоть стежок! Ну, дайте пошить! Хоть узел завязать!

Татьяна разрешила после подробнейшей инструкции, которая, похоже, пролетела мимо ушей ординатора, обалдевшей от счастья. Анестезиолог и его ассистентка, хирургическая сестра, Таня и Вероника застыли над телом спящей пациентки, наблюдая, как Люся делает первый шов. Их интерес ничем не отличался от интереса людей, наблюдающих за резчиком по дереву, который впервые взял в руки инструмент. У Люси дрожали пальцы. Анестезиолог и прочие не удержались от разочарованного вздоха.

— Не выходит каменный цветок, — хмыкнул анестезиолог.

— Ничего! — сказала Таня и протянула руку за иглой. — Первый раз ни у кого не выходит. Где, ну? — рыкнула она на операционную сестру.

Татьяна шила и в двадцатый раз говорила о том, как правильно вводить иглу, стягивать края, чувствовать натяжение нити. Надо будет, и двадцать пятый раз объяснит, покажет.

Операционный блок находился на втором этаже, их отделение — на третьем. Они поднимались по лестнице: Таня, Вероника и Люся — измотанные, усталые.

— Татьяна Владимировна! — вдруг сказала Вероника. — Нам с Петей страшно повезло с вами.

— Куда повезло? — не сразу поняла Таня.

— Повезло, что вы не давите нас, что учите, что позволяете самим руками действовать.

Спина у Тани ныла отчаянно, поэтому, наверное, вырвалось искреннее удивление:

— Разве? Мне казалось, что я вас вечно контролирую и не даю возможности работать самостоятельно.

— Мы с Петькой, — продолжала Вероника, — через полгода защитимся. Кандидаты медицинских наук. Идеи — ваши, набранный материал — ваши операции. Имея звание и вашу практическую школу, нас с руками оторвут.

— «Имея, оторвут» не по-русски звучит.

— Вот вы вся в этом! — неожиданно вступила Люся. — Такая женщина! И лицо, и фигура! Зашибись! А никто не зашибается.

— Увы! — Таня усмехнулась.

— Вы не понимаете! — горячилась Люся. — Мой дедушка был очень главным милицейским начальником по кадровой части. Помните «Семнадцать мгновений весны»? Там на каждого фрица характеристика мелькала: «Истинный ариец, характер нордический…» У наших сотрудников гораздо умнее было в характеристиках. Обязательная графа — самооценка. Вдумайтесь, как верно! Про одного человека: «Самооценка завышена». Про другого: «Самооценка занижена».

— И ни у кого не было верной самооценки? — спросила Таня, остановившись на лестничном марше, потому что спину пробило электрическим разрядом, не двинуться, едва удержаться от стона.

— Не было! — подтвердила Люся. — Но это не главное! У вас, Татьяна Владимировна, богини от хирургии, женщины во всех отношениях привлекательной, самооценка ниже плинтуса! Так нельзя!

«Мне только ординаторши в качестве наставницы не хватало. Надо деликатно поставить ее на место», — подумала Таня. Но больная спина к деликатности не располагала.

— Людмила Сергеевна! Я считаю неуместным обсуждать с вами мой характер.

— Извините! — заткнулась Люся.

С каждой ступенькой настроение у Тани портилось, потому что в отделении находилась Журавлева. Она задаст вполне справедливый вопрос: «Когда операция?» Что ответить, Таня не знает.

До обеда Ирина сделала Тане массаж. Они закрылись в перевязочной, Таня разделась и легла на стол, на который обычно укладывают пациентов. Ирина мяла ей спину и ворчала:

— Хоть рентген сделай. Что тебе, трудно на четвертый этаж подняться? Секундное дело.

— Ира, надо Игорька в садик устроить. С чьей помощью?

— У нас из бывших больных никого по этой части нет. С Леной поговорю, через главного устроим. Рентген сделаешь?

— И еще хорошо бы найти женщину, которая сына будет в сад отводить и забирать, сидеть с ним до моего прихода. Родителей хочу в санаторий отправить.

— Найдем женщину. Сегодня план операций на следующую неделю подавать. Что ты с Журавлевой решила?

— Завтра подадим. Хватит, Ира, спасибо!

На следующий день секретарь главврача Лена напомнила про план операций, Кирилл Петрович спрашивал. Понятно, что спрашивал из-за Журавлевой, обычно подмахивает эти планы, не вникая. Таня чувствовала себя мышью, загнанной в угол. Позади — стена, впереди — опасность.

Между перевязками, когда одна больная ушла, а вторую еще не привели, Петя Сомов спросил Татьяну:

— Нам нужно поговорить?

Она кивнула, слегка удивившись интонации вопроса. Точно не ему, а Тане нужно о чем-то побеседовать.

Больных на перевязках было много. Кроме тех, что лежали в отделении, приходили старые, выписавшиеся. Им назначались визиты раз в неделю, в две недели, потом раз в месяц. В коридоре скапливалось до полутора десятков человек. Для многих врачебная необходимость в Танином осмотре отсутствовала, а психологическая была очень сильной. Больные привязывались к хирургу как младенец к кормилице. Они рассказывали, как проходит облучение, лекарственная терапия — немилосердно крали Танино время. Потом их привязанность становилась все слабее и слабее, люди выздоравливали, возвращались к нормальной жизни, забывали как страшный сон онкологическую больницу. Не узнавали Татьяну, встретив на улице, не здоровались.

Петя вошел к ней в кабинет, молча уставился, словно ждал, что Таня первой заговорит.

— Я вас слушаю, — сказала она.

— По поводу больной Журавлевой. Ирина уговаривает меня провести операцию, но по документам ведущим хирургом будете вы.

— Опять она лезет не в свои дела! — в сердцах проговорила Таня.

— Вот это точно! — подхватил Сомов. — Ваша фаворитка, конечно, человек незаменимый, но интриганка, каких поискать. Хлебом не корми, дай посплетничать.

— Не преувеличивайте вреда от ее, как вы говорите, сплетен. Про то, как протекают ваши с Люсей ночные дежурства, кроме меня, никто не знает. Ирина запретила сестричкам рот открывать.

Петя покраснел. Его жена работала в этой же больнице, в лаборатории. Она была очень милой, приветливой женщиной. Ординаторша Люся, по мнению персонала отделения, в подметки не годилась Петиной жене.

— Так что с Журавлевой? — ушел от скользкой темы Сомов. — Вы действительно не хотите ее оперировать?

— Не могу.

— Почему?

— Давайте не будем обсуждать мои мотивы.

— Журавлева — крутая тетка. В палате цветов как у прима-балерины. Татьяна Владимировна, я бы понял обратную ситуацию: вы оперируете, а по документам я прохожу.

Так уже бывало. Несколько раз Петя устраивал в отделение лично ему нужных пациентов. Дядьку с раком щитовидной железы и женщину с доброкачественной опухолью. Дядька был главой строительной фирмы, за смешную цену отгрохавшей Пете дачу. А женщина — сестрой тещи, с которой Петя был на штыках. Оперировала Таня. Больные думали — Сомов. После операции теща «рассмотрела» в Пете благородные черты, и его семейная жизнь потекла гораздо спокойнее.

— А ты бы… вы бы… — мялась Таня, — могли бы на это пойти?

— Запросто!

— Правда? — обрадовалась Таня. — У мышки появилась лазейка.

— У какой мышки? — не понял Сомов.

— Не важно. Петя! Не нахожу слов, чтобы выразить свою благодарность!

— Татьяна Владимировна, простое дело, а вы чуть на стуле не подпрыгнули от радости. Кто все-таки Журавлева?

— Для вас — очередная пациентка. И давайте ее…

— Отправим домой до понедельника, — подхватил мысль Петя.

Это была практика, заведенная Таней. Больной поступал в отделение, за два дня проходил необходимые обследования и сдавал анализы. Неделя томления до операции, в обстановке, далекой от санаторной, на человека, который чувствует себя совершенно здоровым, действовала угнетающе. Гораздо полезнее провести несколько дней в кругу семьи. В случае с Журавлевой и для Татьяны будет выгода. Даже не сталкиваясь в коридоре, пропуская палату Журавлевой во время обхода, Таня постоянно чувствовала ее присутствие. Будто Журавлева была источником губительной радиации, а Таня страдала лучевой болезнью.

Она набрала номер домашнего телефона, попросила маму дать трубку сыну:

— Игоряша! А не рвануть ли нам сегодня в зоопарк?

— Ур-ра! — завопил сын. — Мы с мамой идем в зоопарк! — радостно известил он бабушку и дедушку.

— Таня! — взяла трубку мама. — Шестой час, когда ты приедешь, будет семь, зоопарк работает до семи.

— Не успеваем, — согласилась Таня. — Дай снова трубку Игорьку, пожалуйста. Сыночек, сегодня не получится. Но в субботу — обязательно! То есть не в субботу, а в воскресенье.

— У-у-у! — жалобно заскулил сын.

До воскресенья далеко. Мама всегда обещает, но не всегда выполняет обещания.

— Тихо-тихо! Игорюндий! Давай обсудим с тобой следующий вариант. В субботу ты едешь со мной в больницу. Я тут немного поработаю, а потом отправляемся в зоопарк. После мартышек и слонов идем обедать в кафе. Но никакого мороженого ядовитого цвета, сразу предупреждаю! От искусственных красителей у тебя аллергия.

— Мама! Без мороженого! Но точно-точно?

— Клянусь левой задней лапой крокодила!

— А что я буду делать у тебя на работе?

— Рисовать или лепить, возьмем пластилин и фломастеры.

— Там будут еще дяденьки и тетеньки?

Вопросы Игорька, только дай ему волю, никогда не заканчивались.

— Сыночек, я хочу, чтобы ты обдумал наш путь следования. Можно ехать на автобусе, потом на метро, потом на троллейбусе. Можно шикануть и взять такси. Еще есть вариант с автобусом и двумя трамваями. Попроси дедушку, чтобы показал тебе карту, проследи путь от нашего дома до моей больницы, от нее до зоопарка. Выберите оптимальный способ передвижения. Целую тебя! Скоро буду, дочитаем книжку про тупика.

В книгах, которые Таня покупала сыну в больших количествах, она сама обнаруживала много неизвестного ей прежде. Чего стоит, например, тупик — птица, которая роет норы, точно крот. В эти норы любят забираться дикие кролики. Таня чувствовала некое собственное родство с тупиком: ему летать хочется, а жизнь заставляет норы рыть, в которые лезет кто попало.

Игорек никогда не спрашивал про папу. Вадим ежемесячно присылал издевательские алименты — полторы тысячи рублей. Зарабатывал он немало, трудился в нескольких фирмах, брал частных клиентов, алименты оформил в месте минимальной зарплаты.

Таня как-то подвела разговор к наличию биологического папы и его фактическому отсутствию.

Умный не по годам Игорек сказал:

— Папа — это мужчина в доме. У нас мужчина — дедушка.

Танин отец вышел из комнаты — у него навернулись слезы благодарности и бессилия.

5

Татьяна находилась в операционной, когда на каталке привезли Журавлеву. Вряд ли Журавлева заметила, что Татьяна Владимировна одета не по форме — не в стерильный операционный халат, а в обычный костюм — белые брючки и куртка, отороченные синим кантом. Через три минуты после водружения на операционный стол Журавлева сладко спала.

Ирина настаивала: «Ты переоденься в стерильное, как будто работаешь. Вдруг главный заглянет!» Но Татьяне маскарад был противен. Полчаса назад разведка в лице Иры и Лены донесла, что Кирилл Петрович уехал в медуправление, когда вернется — неизвестно. Можно расслабиться. Татьяна два или три раза выходила из операционной, в отделении занималась текущими делами. Ира гнала ее обратно злым нервным шепотом.

Петя и Вероника работали не просто хорошо — отлично! Таня подходила, кивала, одобряя, мотала головой — мне нечего вам подсказать. Петя и Вероника не разговаривали, были сосредоточены и напряжены.

«Когда я оперирую, трещат за милую душу, — думала Таня. — Молодцы! Не придерешься. Может, я действительно неплохой учитель? Выковырять из-под плинтуса самооценку и зажить по-новому? Например, перестать чураться Егора Семеновича, который давно смотрит на меня взглядом собаки, просящей косточку. Егор — отличный хирург, достойный мужчина, вдовец, не замеченный в шашнях с ординаторшами и сестричками».

Таня стояла в изголовье пациентки и думала про замглавного врача Егора Семеновича. Снова выбор спутника не по любви, а по расчету? Это она уже проходила. Кого бы полюбить? И, главное, как найти время для любви?

Петя не хуже Татьяны понимал, что работает отлично. Петя был горд собой, внутренне ликовал и принялся болтать на посторонние темы. Но бурные чувства противопоказаны хирургу.

За секунду до того, как это случилось, Таня поняла, что произойдет. Потом, анализируя ситуацию, Таня не сможет ответить себе: по чему поняла? То ли по тому, как шумно вздохнул Петя, набирая полные легкие воздуха, то ли по тому, как напряглись мышцы его предплечья, то ли по заглушенному маской хохотку, которым Петя отреагировал на шутку Вероники, или по иным знакам, мимолетным, незначительным, но в совокупности грозящим бедой.

Петя перевязывал одну из ветвей подключичной артерии и не учел ломкость сосуда. У Журавлевой, женщины немолодой, уже были возрастные склеротические изменения сосудов. Петя натянул нитку сильнее требуемого и оторвал сосуд у основания. Кровь ударила фонтаном, оросив всех, кто находился у операционного стола. От неожиданности или от испуга Петя отпрянул назад и упустил артерию, вместо того чтобы зажать ее. Это была его вторая ошибка, почти роковая.

Натянув перчатки, Татьяна схватила первый попавшийся зажим и принялась судорожно искать сосуд в ране.

Кровь текла по очкам анестезиолога, он сбросил очки, нервно сообщал о резко падающем давлении пациентки. Найти сосуд не получалась. Таня отбросила зажим, пальцами зажала артерию, глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Дальнейшие ее команды были краткими и перемежались ругательствами. Прежде Таня никогда не позволяла себе грубых выражений. Но ничего подобного прежде и не случалось.

— Отсос, быстро! Дура, что ты возишься? Уйди, козел! Не лезь в рану, не мешай, идиот! Я сама! Второй зажим, чтоб вам всем треснуть! Кретины безрукие! Вам клизму поставить нельзя доверить. Перехвати здесь, ослеп, придурок?

Время для Тани остановилось. Время остановилось на мгновения — бо2льшим Таня не располагала.

Это была не Журавлева. У этого погибающего человека не было имени, фамилии, биографии, он не ходил в детский сад и в школу, не учился в институте, не влюблялся, не рожал детей. У него не было лица, привычек, карьеры и увлечений, он не совершал хороших и плохих поступков, не подличал и не сеял добро. Ничто не имело значения, все отступило на задний план перед лицом смерти.

После того как Таня пережала артерию с двух сторон и убрала из раны всю кровь, она увидела дефект. Дальше было просто — шить атравматической иглой с рассасывающейся нитью. Зажимы сняты. Сухо, не сочится. Анестезиолог говорит, что давление стабилизировалось.

Спящую Журавлеву привезли в палату, разбудили. Она ничего не соображала и, как все пациенты, вышедшие из наркоза, неудержимо хотела только спать. Ей сделали переливание крови, одну за другой меняли бутылочки в капельнице.

В ординаторской Петя вздумал было казниться, но Таня оборвала его:

— Все ясно без слов. Сделайте выводы, Петр Александрович!

Таня ушла к себе в кабинет, следом явилась Ирина.

— Господи, Царица небесная, святые угодники! — суеверно крестилась Ира. — Уберегли!

Хирурги, как и сестры, больше всего боялись смерти пациента на операционном столе. Далеко не все онкологические больные выживали после лечения, но они умирали потом, через месяцы и годы, не под скальпелем хирурга. Если же случалась смерть во время операции, врач переживал сильнейшую душевную травму. У Татьяны еще ни разу не погибали пациенты, и она отдала бы собственные годы жизни, чтобы этого не произошло.

Но тут она отреагировала на Иринины слова с улыбкой сожаления:

— А и не уберегли бы твои святые? Может, и к лучшему? Нет человека — нет проблемы.

— Ты с ума сошла? — вытаращила глаза Ирина.

— Наоборот, восстановилась в уме. Накапай мне, пожалуйста…

— Валерьянки?

— Коньяка! Граммов пятьдесят.

— Там, — кивнула Ира на стенку, за которой находилась ординаторская, — Петька тоже просит. Говорит, месячный запас адреналина израсходовал. Может, вместе с ребятами дерябнешь?

— Нет. Пошел этот Петька знаешь куда?

— Догадываюсь. А правда, что ты их козлами и придурками обзывала?

— Разве?

— Ага! Чуть ли не матом ругалась.

— Не помню. Враки. Где мои пятьдесят граммов адреналина? Петьке тоже дай, но смотри, чтоб не напился.

Ирина обернулась быстро. Принесла накрытую белой салфеткой тарелку, поставила на стол. Под салфеткой были рюмка с коньяком и блюдце с колечками лимона.

— Лучше бы массаж, — сказала Ирина.

— Что? — не поняла Таня.

— Если боль в спине станешь алкоголем лечить, долго не протянешь.

— Спина не болит. — Таня выпила коньяк и взяла в рот лимон. — Подлая спина не болит, хотя должна раскалываться. Неужели это у меня психосоматическое? На нервной почве, — уточнила Таня.

— У тебя нервы как стальные канаты. А психика — ни к черту.

— Странно выражаетесь, мадам. — Таня улыбалась, несмотря на обжигающее действие спиртного и кислющее лимона. — Хотя, с точки зрения современной науки, психика и нервы — отдельно. Как котлеты и мухи.

— Ты чему радуешься, я не пойму? Что Журавлеву спасли? Так она не первая, но ты коньяком никогда не тешилась. Что спина не болит? Так она у тебя не болит на нервной, то есть на психической почве. Завтра в девять утра идешь на рентген, я договорилась, тебя будут ждать.

— Ирка! Что бы я без тебя делала?

— Пропала бы.

— Верно! Но если ты еще раз посмеешь вмешиваться в назначения докторов, я тебя уволю. Понюхай, пахнет? — Таня дожевала цедру лимона и дыхнула на Иру.

— Пахнет! — вредно ответила Ира.

— От одной рюмки?

— Несет, смердит.

— Ира, не обижайся! Мне настолько хорошо, что летать хочется.

— Да с какого бодуна? — говорила Ира в спину Татьяне, выходящей из кабинета. — Так улыбается! Никогда не видела, только когда с Игорьком играет…

У Журавлевой не было постоянного поста, но медсестры и врачи заглядывали в палату каждые пять минут. Петя Сомов был искренне благодарен Татьяне за то, что пациентку с осложнениями не отправили в реанимацию, а вернули в палату. Петя сообщил Тане, что поменялся дежурством и остается на ночь.

— Татьяна Владимировна, — замялся он, — в отчете об операции…

Корпоративная порука среди врачей исключительно прочна. Они могли интриговать друг против друга, ссориться, строить козни, но в том, что могло выйти из стен клиники и стать, например, достоянием юристов, были сплочены крепко. От ошибок никто не застрахован. Точнее — наши доктора не застрахованы. Американские коллеги Тани имеют многомиллионные страховки от врачебной ошибки. Кроме того, по документам операцию вела Татьяна. Про себя, что ли, напишет, будто напортачила?

— Разрыв артерии произошел вследствие подрастания метастатического узла к стенке сосуда, — сказала Таня. — Подробнейше описать детали остановки кровотечения и ушивания стенок артерии. Какие зажимы, нити — все подробнейше! — подчеркнула она. — Покажете мне черновик отчета.

Она никак не могла избавиться от неукротимого желания улыбаться, проявлять радость.

Ненависть к Журавлевой смыло — враз и начисто. Как смывает прилив мусор с прибрежного песка: унесло в морские дали окурки, бутылки, банки, фантики, объедки и забытую одежду — не отыщешь. И лицо Журавлевой уже не казалось чванливо-презрительным. Обыкновенное лицо немолодой женщины, усталой и мудрой. Строгой на работе и доброй в кругу семьи.

«Лицо рабочей лошади, — подумала Татьяна, последний раз навестив больную. И снова едва удержалась от смешка, теперь уж над самой собой. — Лицо лошади — это придумать надо!»

Таня отыскивала в себе крупицы ненависти. Их не было. Память осталась, но никаких терзаний. И какая это гадость — упоение ненавистью!

Однажды Игорька угостили ранней клубникой, купленной в супермаркете. У мальчика вспыхнул сильнейший экссудативный диатез. Таня его пролечила. И сын твердил, засыпая:

— Мама! Как хорошо человеку, когда у него ничего не чешется!

Вот и Танин зуд ненависти прошел. Она по привычке анализировала свои чувства и не находила в них благости прощения. Журавлеву Таня не простила. Но Журавлева раздвоилась: на ту, что председательствовала в зале суда, и типичную пациентку после операции со стандартным комплексом переживаний, страхов и немощи. Пациентку следовало держать в узде, чтобы не расквасилась от жалости к самой себе, и одновременно внушать оптимизм. По проявляемым эмоциям они не отличались: судья и доярка, уборщица и депутат. Впрочем, депутатов в пациентках у Тани не бывало. Жаль, проще было бы ребенка в детский сад определить. Журавлева-судья канула в прошлое. Второй раз благополучно канула.

Главврач похвалил в свойственной ему манере:

— Молодец, Танька! Я все знаю.

Таня не уточнила, что именно знает Кирилл Петрович. Он светился педагогической гордостью: на собственном примере убедил хирурга отбросить личные счеты. Хотя это не соответствовало действительности, Таня благоразумно не стала разубеждать, лукаво улыбнулась.

— Когда у тебя на фейсе не три морщины поперек лба, — наклонившись, сказал на ухо Тане главврач, — а ясная улыбка с блеском зубьев, то за тобой и побегать можно.

— Комплиментами не отделаетесь. Кто обещал Париж и Милан?

— Париж — железно! — Кирилл Петрович выпрямился и переменился в лице. Из плутоватого старого греховодника превратился в опытного администратора. — Париж на две персоны могу организовать, но только проживание в гостинице, завтрак и ужин. Билет второй персоне за свой счет. А Милан… Сама решай. По теме Борьки Кривича, он слюнями истекает. Но если ты упрешься, я от своих слов не отказываюсь.

— Пусть Кривич едет. У меня с ним отношения напряженные. Замолвите словечко — мол, благодаря Назаровой.

— Танька! — не без восхищения проговорил главврач. — Интригуешь! Научилась. Может, из тебя административный ресурс удастся отжать?

— Нет-нет! — быстро открестилась Таня. — Это я случайно, на волне мыслей про три морщины поперек лба.

— Ничто женское тебе не чуждо.

— Сама удивляюсь.

Ирина опять самовольно дала пациентке антибиотики. Татьяна устроила подруге разнос:

— Назначение делает только врач! Сколько раз тебе повторять? Причины температуры бывают разные, не обязательно инфекция. Ира, ты старшая медсестра, а не доктор. Лечи своих соседей, а не моих пациентов!

К Ирине действительно бегали «за лечением» соседи со всех этажей. Она бралась врачевать любые недуги: от гриппа до рожистого воспаления. В трудных случаях имела наглость звонить Татьяне и советоваться. Таня, как правило, рекомендовала идти к специалистам, не терять время и не заниматься глупостями. Но, даже получив квалифицированную помощь, люди все равно приходили к Ирине, чтобы узнать, почему назначены те или другие препараты. Ира адресовала вопросы Тане, и та терпеливо объясняла действие лекарств или их сочетание. Если назначения казались сомнительными, предлагала обратиться к другому врачу. Ирина, естественно, Танино мнение выдавала за собственное, «врачебный» авторитет Ирины среди родных и соседей был огромным.

Хотя пропесочивание Ирины происходило за закрытой дверью кабинета, все отделение было в курсе и удовлетворенно посмеивалось. Такова уж человеческая натура: когда шишки сыплются на слабого и несчастного, его жалко, когда достается на орехи дамочке в ежовых рукавицах — сплошное удовольствие. Но окончания разговора коллеги не знали.

Ирина разрыдалась, запричитала, что уйдет, что она в гробу видела такую работу за три копейки. Отвадить Ирину от «лечения» было невозможно, Таня это давно поняла. Можно только на время пригасить Иринину активность. Ира просто не слышала призывов не лезть не в свое дело и считала, что поступает «как лучше». При этом оскорблялась до слез и угроз написать заявление.

Таня дала ей выплакаться и спросила:

— У тебя загранпаспорт есть?

Поскольку вопрос никак не соотносился с предыдущим разговором, Ирина растерялась:

— Где есть?

— Дома. В тумбочке.

— А зачем?

— Затем, что мы с тобой через месяц летим на неделю в Париж. Я как ведущий и гениальный до невозможности хирург, а ты как мой ассистент. Ирка! Елисейские поля, Монмартр, замки долины Луары, Версаль и собор Парижской Богоматери!

— Богоматери! — эхом повторила Ира. — Честно?

— Только никому ни слова!

— Никому не выдержу, — шмыгнула носом и вытерла остатки слез Ира. — От Ленки таиться не смогу. Но Ленка — уже никому!

— Знаю я вас, сплетницы. Ира! Все, что прозвучало в начале, не отменяется. Знать свое место — не унизительно. На своем месте трудиться на «отлично» — почетно…

— Ты говоришь, как старшая пионервожатая в школе.

— В школах их давно уже нет. Но, с другой стороны, кто я, если не главная вожатая. Ира, ты поняла?

— Да!

«На пару месяцев хватит», — подумала Татьяна. И они стали обсуждать детали предстоящей поездки.

6

Татьяна больше не прятала лицо за маской при Журавлевой, чье двухнедельное пребывание в больнице протекало стандартно — с перевязками, инъекциями и лечебной физкультурой. Татьяна была готова к тому, что Журавлева узнает ее, закатит истерику, разбирательство, зловонным скандалом вспыхнет подозрение во врачебном вредительстве. Но Журавлева истерик не закатывала. И того, что случилось позднее, Татьяна совершенно не ожидала.

Журавлева не отблагодарила Таню, то есть не принесла гонорар в конверте. Правильно сделала! Пете Сомову она подарила бутылку виски уникальной ценности — чуть ли не столетней выдержки. Петя растерялся от восхищения: по какому же случаю надо это пить? Журавлева уходила из больницы, когда Таня была на операции, они даже не попрощались.

Через три дня после выписки Журавлевой к Тане пришел посетитель. Лысый немолодой мужчина с пухлым портфелем.

Он сел на стул в крохотном кабинете Тани, устроил портфель на коленях, достал платок и принялся вытирать лысину:

— Я сюда прямо как на шпионскую явку. В онкологическую больницу! На вахте сказал пароль: «К Назаровой на перевязку!» На меня посмотрели подозрительно, но пропустили.

«Подозрительно — это нормально, — подумала Таня. — Большинство моих пациентов женщины».

Волокиту с выписыванием пропусков для старых пациентов обходили именно таким образом: больные называли фамилию врача и произносили кодовое слово «перевязка».

— Маргарита Георгиевна сказала, что обычная практика: позвонил, договорились о встрече, приехал — в вашем случае может не сработать.

«Кто такая Маргарита Георгиевна? — хотела спросить Таня и вспомнила, что так зовут Журавлеву. — Она теперь мне будет больных поставлять?»

Но лысый человек с портфелем никак не походил на просителя, явившегося хлопотать за жену, тещу или близкую родственницу.

— Меня зовут Федор Иванович Панкратов, — представился мужчина и протянул визитную карточку. — Я адвокат.

А далее он заговорил о том, что действует по просьбе Маргариты Георгиевны, что приглашен для пересмотра дела о разделе имущества между Татьяной и бывшим мужем. Надо подавать иск по вновь открывшимся обстоятельствам и не тянуть, так как срок давности скоро истечет. Татьяна должна выдать ему, Панкратову, нотариальную доверенность. Адвокат перечислил, какие документы соберет для суда сам, а какие необходимо предоставить Татьяне. Обрисовал систему аргументации, на которую будет опираться.

Панкратов говорил механически, как человек, привыкший вести беседы на профессиональные темы с дилетантами. Он растолковывал термины, статьи законов, процессуальные тонкости. В его речи не было отступлений, если он приводил примеры, то не с целью развлечь собеседника, а исключительно для подтверждения ранее высказанной мысли.

Для Татьяны появление адвоката и возможность пересмотра судебного дела были настолько неожиданны, что она растерялась. Не сразу отвечала на простые вопросы, нервно щелкала суставами пальцев. Она боялась поверить, надеяться, но почему-то с ухмылкой спросила:

— Это будет правосудие по блату? Справедливость по знакомству?

— Так ведь будут правосудие и справедливость, — ответил адвокат ровным, без эмоций, голосом.

И еще добавил, что советует подать второй иск на бывшего мужа, выплачивающего алименты не в полном объеме. Татьяна брезгливо сморщилась.

— Я сталкивался с вашим экс-супругом на процессах, — сказал адвокат. — Нет ничего зазорного в том, чтобы юриста, обращающегося с законом, как с дышлом, принудить выполнять тот самый закон.

«Наверное, какие-то личные счеты, — подумала Таня. — У них в судах, как у нас в больнице. Нет, у нас честнее и правильнее».

— Процесс снова будет вести Журавлева? — спросила Таня.

— В арбитражном суде дело может вернуться для пересмотра к тому же судье, а в судах общей юрисдикции это исключено.

Татьяна не поняла и переспросила:

— Значит, не Журавлева будет судить?

— Ведь Маргарита Георгиевна серьезно больна. У нее… судя по этой клинике, рак.

На лице адвоката впервые мелькнула эмоция — ужас, замешанный на суеверном страхе подхватить аналогичное заболевание.

— Ну, что рак? — беспечно пожала плечами Таня. Это выступление у нее было давно отработано. — Болезнь как болезнь, прекрасно лечится даже на поздних стадиях. Ваша… наша Журавлева через месяц спокойно выйдет на работу.

«И будет судить одних — по закону, других — по блату, — добавила Таня про себя. — Теперь я удостоилась попасть в категорию блатных. А что делать?»

Она не рассказала родителям про пересмотр дела. И сама не ходила на судебные заседания. Это было ее условием — «второй раз мы не выдержим подобного испытания». Для адвоката Панкратова отсутствие истца и третьих лиц создавало трудности, но он справился с ними успешно. Не без влияния Журавлевой? Кто знает.

Когда все инстанции обжалования были пройдены, когда уже никто не мог ничего изменить, Татьяна, опасаясь, что радостная весть вызовет такой же эффект, как весть трагическая, за ужином начала издалека:

— Хотела отправить вас в санаторий, путевки забронировала, но, боюсь, придется отложить. Есть хорошая новость, но с большими последующими хлопотами.

— Ты взяла ипотеку! — констатировал папа.

— Доченька, не надо! — воскликнула мама. — Не надо тебе на двадцать лет в кабалу. Мы обсудили, но не успели тебе сказать. Да и когда сказать? Работаешь, как лошадь. Домой придешь, с Игорьком занимаешься, потом падаешь замертво. Утром ни свет ни заря снова на работу. Таня! Нам здесь хорошо живется. Все вместе, все родные…

— Ипотеку я не брала, — перебила Таня, — зарплата не позволяет. Но наше судебное дело по разделу имущества пересмотрено. Нам присудили две трети стоимости квартиры, в которой живет Вадим. И еще мне причитается солидная сумма алиментов, заныканных бывшим мужем.

Родители не выказали поначалу бурного восторга. Мама и папа долго и мучительно залечивали раны несправедливого суда, убеждали друг друга забыть о несчастье, продолжать жить, исходя из главной установки: все родные вместе и здоровы. Что случилось, то случилось, не исправишь, забыть и приказать себе не вспоминать.

— Могу я посмотреть на решение суда? — спросил папа.

— Конечно, сейчас принесу. Написано юридическим языком, но суть понять можно. Папа, мама, давайте измерю вам давление?

Они замахали руками, отказываясь, до них стало доходить, умершая надежда проклюнулась и быстро пошла в рост. Папа искал очки, мама ему пеняла — под рукой у тебя. Папа читал вслух судебное решение, маму завораживали юридические термины, которые обещали благодать.

Игорек, сидевший на коленях у Татьяны, спросил:

— Почему бабушку и дедушку кавбасит?

— Что за слова? Что за «колбасит»? Ты где нахватался?

— Я нахватался от тети Иры. Она говорит, что ее кавбасит, когда ты мух не ловишь. Мама, я тоже не умею мух ловить.

— Поменьше слушай тетю Иру. То есть, конечно, слушай, но не повторяй.

«Врежу ей, — подумала Таня. — Разговаривает с моим сыном как с беспризорником». И невольно улыбнулась, вспомнив, какое впечатление произвел на Иру Париж.

Всю неделю командировки Ирина находилась в состоянии восторженной эйфории. Ей, по большому счету, не было дела до исторических памятников, хотя она упорно подписывала фотографии на оборотной стороне: «Я и собор Парижской Богоматери», «Мы на Монмартре». Ирину восхищал сам факт пребывания в столице Франции. Таня веселилась, говорила: «Кто бы знал, что тебе давно надо было в Париж по делу срочно? Для эмоционального всплеска». Ира напоминала советского человека тридцатилетней давности, очумевшего от заграницы. По многим чертам Ира и была человеком, задержавшимся в советской действительности, со всеми ее положительными и отрицательными характеристиками. После поездки во Францию Таня мягко намекнула Ириному мужу, что, возможно, им не следует проводить все отпуска на даче, горбатясь в саду и на грядках. Отдых в Турции, в Египте не стоит сумасшедших денег, а пользу Ире принесет огромную. В Париже Ира потратила все деньги на подарки дочерям, мужу, свекрови. Татьяна буквально за руку схватила подругу, когда та пыталась купить Игорьку машинку на радиоуправлении: «Таких машинок в Москве навалом, не расходуй валюту, купи ты себе хоть майку!»

С точки зрения политики руководителя, поездка с подчиненной была полнейшей глупостью. Завотделением поощряет старшую медсестру, которой и без того укрощения нет. Ирина, конечно, не утерпела и всей больнице растрезвонила, что Татьяна Владимировна взяла ее в Париж под видом ассистентки. Но, по-человечески рассуждая, это была малая плата за все, что сделала Ирина для Тани.

Папа снял очки. Мама дрожащими руками убрала в пластиковую папку бумаги, прижала ее к груди. Точно это были пропуска в рай, которые ни в коем случае нельзя заляпать на обеденном столике.

«Как хорошо, что они дожили до этого момента!» — подумала Таня.

— Будучи доктором, — улыбнулась она, — не могу принять решение. То ли успокоительное вам прописать, то ли коньяк?

— Шампанское! — быстро ответила мама. — С Нового года осталось, бутылку не открыли, ты же только под утро приехала домой с дежурства.

Игорек соскочил с Таниных коленей и запрыгал:

— Шампанское, шампанское! Я знаю! Оно стреляет! Дедушка, стрельни!

— Почему ты говорила про хлопоты? — спросил папа, и мама задержалась в дверях.

— Только представьте! Вам придется ездить осматривать квартиры. И к нам сюда будут приходить покупатели. Продажи, покупки недвижимости — это чума и холера, вместе взятые. Я решительно устраняюсь, у меня нет времени, желания и психических возможностей. Риелтор, правда, замечательная. Ее рекомендовал адвокат, который вел наше дело в судах. По его словам, риелтор — ехидна, каких поискать, за своих клиентов кровь выпьет у партнеров по сделке. При нашем прекраснодушии без ехидны не обойтись. Мама и папа! Вы должны, до разговора с риелтором, точно знать, в каком районе мы хотим квартиру.

Мама и папа переглянулись. У них теперь на несколько дней трепетных дискуссий. Хотя совершенно понятно — родители выберут район, в котором находилась старая любимая квартира.

Теплое шампанское, к радости Игорька, выстрелило громко, полбутылки фонтаном вылилось на стол. Быстро наведя порядок, наполнив фужеры, они слушали тост дедушки, говорящего про справедливость, которая всегда торжествует. Родители обычно чутко улавливали настроение Тани, поэтому ей приходилось контролировать лицо, прятаться за маской разумного равнодушия. Но сейчас, на волне негаданной и сокрушительной радости, мама и папа даже не заметили Таниного смятения — легкой гримасы растерянности. Она не могла ответить себе, сделать нравственный выбор: справедливость по протекции — это благо или худшая из справедливостей? С неверным судом по блату все ясно. Но и суд верный с тем же подспорьем, оказывается, бывает. Где истина?

Журавлеву Таня больше не видела, не общалась с ней ни лично, ни по телефону. Послеоперационное лечение больная Журавлева проходила в другой, суперсовременной клинике. Таня так и не узнала, когда Журавлева поняла, к какому хирургу по блату устраивалась. До поступления в больницу? После операции?

Химиотерапия Веры, которую Таня пристроила в клинику Бочкарева, протекала тяжело. Это был бой, но Таня в нем не участвовала. Оля, не переносившая, «когда в нее вставляют», благополучно набирала вес на фоне облучения.

Таня не думала о Вере, Оле или Журавлевой. К Тане в отделение каждый день поступали больные, которых нужно оперировать. Чтобы выжили.

Content

Наталья Нестерова
Ищите кота

ИЩИТЕ КОТА

РАЗГОВОР НАЧИСТОТУ

ОТЕЛЛО В ЮБКЕ

ГОРОШИНА ТРОТИЛА

ЖАННА ЖАЛУЕТСЯ

МУЖЧИНЫ ТОЖЕ ЛЮДИ

Катя

Настя

Ирина и Элька

Девичники

Вопрос, который мужчины не любят больше всего

Муж на автопилоте

Муж на автопилоте (продолжение)

ГРЕЗИЕТКА

ВСТАТЬ, СУД ИДЕТ!

1

2

3

4

5

6