Нэнси Бильо

ЧАША И КРЕСТ

Посвящается Кейт Макленнан, которая поддержала меня в тот момент, когда я больше всего в этом нуждалась.

Говоря: Отче! О, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня!

Лк. 22:42

ПРОЛОГ

В ночь на 28 декабря 1538 года, готовясь умереть смертью мученицы, я не думала о тех, кого люблю. Притаившись за могильным камнем на крохотном кладбище, где спряталось еще семеро моих товарищей, готовых совершить на паперти Кентерберийского собора акт жестокого насилия, я разглядывала вырезанные на надгробии слова: «Здесь покоится тело послушника монастыря Церкви Христовой в Кентербери, покинувшего бренную землю 16 июня 1525 года».

Как же повезло брату Варфоломею! Всю жизнь он молился, распевал псалмы, трудился, постигал премудрости учения, а когда состарился и ослаб, его поместили в лазарет, где он и скончался в блаженном неведении, что его поколение — последнее, которое служит Господу в английском монастыре. О грядущем роспуске обителей по всему королевству этот смиренный брат ничего не знал.

В бархатно-черном небе у меня над головой, озаряя монументы и могильные камни кладбища, ярко, но мягко светила луна. Ну до чего же странно она выглядела: щербатая и словно бы с распухшей щекой. Да и сами очертания луны были какие-то размытые, она совершенно не походила на то отчетливо вырисовывающееся в небе светило, которое мне доводилось видеть в иные зимние ночи. Должно быть, это потому, что совсем недалеко отсюда море. Прежде мне уже приходилось бывать в Кентербери. Как раз в прошлую свою поездку я и узнала о жребии, предназначенном мне судьбой. Пророчество тогда сообщили мне против моей воли. Больше всего на свете я боялась, что однажды оно сбудется. И все же нынче ночью я готова была исполнить предначертание свыше.

Мы ждали, притаившись каждый за отдельным камнем с вырезанной на нем надписью, добрым словом поминающей почившего брата. Все семеро моих спутников тоже были в недавнем прошлом монахами. А для меня они были вдобавок еще и добрыми товарищами, особенно один из них. Эдмунд Соммервиль — так звали этого человека — спрятался всего в нескольких футах от меня. Вот он высунулся из-за камня, глянул вопросительно, и я кивнула в ответ, подтверждая, что готова. Решительный момент приближался. Брат Эдмунд подул на замерзшие пальцы, и я вслед за ним сделала то же самое. Пальцы наши сейчас должны быть гибкими и послушными, чтобы крепко держать то оружие, которое попалось каждому из нас под руку. У меня это был камень с острым краем, у Эдмунда — тяжелая деревянная дубина. Драться мы не умеем, никогда этому не учились. Но святая истинная вера придаст нам сил и решимости.

Когда король Генрих VIII издал указ о роспуске нашей обители, Дартфордского монастыря, для мирян мы стали просто Эдмунд Соммервиль и Джоанна Стаффорд. Я до последнего не верила, что монастырь все-таки закроют, и боролась, как могла, чтобы этого не произошло. В последние месяцы существования Дартфорда мне даже пришлось отправиться на поиски короны правившего в X веке короля Этельстана — старинной реликвии, которая, как поклялся мне епископ Стефан Гардинер, могла предотвратить страшную трагедию.[1] Но всюду меня ждали неожиданные и, увы, роковые перемены, а когда я вернулась, то узнала, что наша святая обитель, существовавшая его восемьдесят лет, навсегда затворила свои ворота, как и все другие английские монастыри. Закончилась эпоха смиренного величия и целомудренной славы единственного в Великобритании приюта сестер-монахинь доминиканского ордена. Выбора у нас не было: пришлось оставить заведенный порядок, снять монашеские одеяния и покинуть обитель. Вместе с горсткой других монахинь-беженок мы отправились в расположенный рядом городок, где с огромным трудом пытались наладить новую жизнь. Но теперь и это позади. И вновь, в который уже раз, мне пришлось столкнуться с жестокостью королевской власти. О, несмотря на молодость, я успела повидать в жизни очень многое: я знаю, что такое страх и предательство (равно как отвага и мужество), мне знакомо чувство невосполнимой утраты, я была свидетелем того, как на Тауэр-Хилл[2] проливалась кровь невинных.

Внезапно через кладбище стрелой промчалась чья-то тень. В лунном свете я узнала брата Освальда, бывшего монаха ордена цистерцианцев; под капюшоном едва виднелась полоска его белого, словно мел, лица. Этот мужественный человек старался тщательно скрывать раны, нанесенные ему теми, кто называет нас папистами и ненавидит от всей души.

— Сейчас двинемся к собору, — хриплым шепотом сообщил брат Освальд.

Я сжала в кулаки пальцы лежащих на могильном камне рук. Вот-вот из темноты собора появятся посланцы короля Генриха со священной деревянной ракой. А мы будем ждать сигнала.

Ровно триста шестьдесят восемь лет назад здесь, прямо в соборе, был злодейски убит Томас Бекет, архиепископ Кентерберийский, который не захотел подчиняться земному властителю — тогдашнему королю Генриху II. Впоследствии Католическая церковь канонизировала Бекета, провозгласив его святым. К его могиле стали стекаться паломники, она превратилась в самое почитаемое место во всей Англии. Но Генрих VIII объявил нашего досточтимого святого преступником и уничтожил его усыпальницу. Завтра очередная годовщина злодейского убийства Томаса Бекета, и наверняка в собор в этот печальный день вновь прибудут бесстрашные паломники. Однако еще до этого, нынешней ночью, произойдет величайшее надругательство над святыней. Ведь прямо сейчас люди короля похищают раку с мощами Томаса Бекета — украшенную драгоценными камнями шкатулку, в которой покоятся останки архиепископа. Мощи его сожгут, а пепел развеют по ветру.

Эта последняя жестокость Генриха VIII, который и так уже отнял все у меня и у моих братьев и сестер, живших уединенной жизнью и предававшихся духовным занятиям, казалась особенно дикой.

— Через боковую дверь я слышал голос настоятеля, — прошептал брат Освальд. — Он молился. Упросил посланцев короля позволить ему помолиться перед тем, как унесут раку, и они смягчились. Приготовьтесь: мы выходим на улицу через несколько минут. — Бывший монах перекрестился и чуть громче сказал: — Да будет с нами воля Господня! Нынче ночью мы совершим богоугодное дело. И помните: его святейшество Папа Римский благословит нас за это. Он пока не знает, что мы собираемся совершить, но если все пройдет хорошо, весь христианский мир будет нам благодарен.

Времени оставалось совсем немного. Брат Освальд, наш вожак, опустился на колени и стал истово молиться, дрожащими руками осеняя себя крестным знамением. Тринадцать месяцев назад, когда мы с братом Эдмундом познакомились с ним, с лица этого доброго монаха не сходила улыбка, а глаза его светились надеждой. И, хотя брата Освальда буквально вышвырнули из святой обители, он уверил себя в том, что ему откроется Промысел Божий, если он пустится странствовать по стране с десятком таких же обездоленных монахов. Несколько недель назад я снова встретила его: на этот раз он отбивался от нападавшей на него разъяренной толпы. Улыбки на лице брата Освальда я больше не видела. Впрочем, я не помню, когда и сама в последний раз улыбалась, да и, если уж на то пошло, ела нормальную пищу или спала в человеческих условиях. Спроси меня об этом — я не отвечу.

Со стороны мощенной булыжником улицы, где-то между кладбищем и собором, послышался собачий лай. Высокие стены собора ответили ему звонким эхом. Я сжалась и прикрыла рот ладонью, чтобы над могильным камнем не видно было облачка пара, порождаемого моим теплым дыханием.

На лай откликнулась другая собака, чуть дальше. Первая побежала к ней, тявкая еще более злобно. А потом они уже вдвоем помчались по улице в поисках того, кто их разозлил. Лай, постепенно удаляясь, затих.

— Сестра Джоанна!

Это брат Эдмунд. Даже в тусклом свете луны я заметила, как изменилось его лицо, и испугалась. Несколько дней назад мой друг, пленившись чистотой цели, тоже твердо решил участвовать в этом деле. Но теперь в его карих глазах метались искорки страдания.

— Вы передумали? — прошептала я. — И не хотите идти вместе с нами?

Он открыл было рот, но тут же снова закрыл его.

— Из-за сестры Винифред? — догадалась я.

Я знала, как сильно он любит свою младшую сестренку. Не меньше, чем я сама, — Винифред была самой близкой моей подругой.

Брат Эдмунд по-прежнему молчал. Остальные, перебирая четки, уже заканчивали молиться; меж надгробий слышны были бормотание и щелканье бусинок.

— А вы… Джоанна, вы подумали, что будет с Артуром? — наконец произнес он.

Я перевела взгляд на могильный камень, под которым покоился брат Варфоломей. Мне не хотелось, чтобы брат Эдмунд видел мои глаза: я боялась, что он прочитает в них, о чем я сейчас думаю. Ведь мысли мои были вовсе не об Артуре, малолетнем сироте, которого я воспитывала, поскольку у мальчика, кроме меня, совсем никого не было на этом свете. Перед внутренним взором моим вдруг всплыло сердитое лицо констебля Джеффри Сковилла, и я снова услышала его слова: «Господи, ну до чего же вы глупы, Джоанна! Ведь это чистейшей воды безумие! Неужели вы не понимаете, что этим все равно решительно ничего не измените?!»

Если меня убьют сегодня ночью здесь, на улицах Кентербери, бравый констебль Джеффри, который столько раз оказывал мне неоценимую помощь, будет свободен. Наши с ним отношения, так долго и столь сильно удручавшие этого мужественного человека, наконец-то закончатся, и он сможет начать новую жизнь. Джеффри двадцать девять лет, он на два года старше меня. Молодость уже прошла, но и до старости далеко. Казалось бы, мысль о том, что мой добрый друг сможет обрести счастье, должна была придать мне сил, однако на самом деле все, увы, оказалось наоборот. Сердце мое отчаянно заколотилось в груди, голова закружилась, и я прислонилась лбом к холодному могильному камню.

— Братья, и ты, сестра, пора, — скомандовал брат Освальд.

Все вышли из своих укрытий. Брат Освальд решительно двинулся вперед. Одной рукой упершись в памятную надпись, а в другой зажав острый каменный осколок, я оттолкнулась от надгробия и заняла свое место в цепочке товарищей, потянувшейся в сторону собора.

Наш вожак толкнул калитку. Она со скрипом отворилась, и он вышел на улицу.

— Идут! — громко прошептал кто-то.

Внутри собора действительно было заметно движение, мелькали огни, по стенам метались тени.

Вдруг по камням мостовой громко застучали копыта, и на узенькой улице показался верховой. Я узнала эту форму: зеленое с белым, цвета Тюдоров. Когда остальные королевские солдаты проследовали внутрь собора, этого, должно быть, оставили на страже. Увидев выстроившихся перед ним неровной шеренгой монахов, часовой резко натянул поводья.

И тут стоявший рядом со мной брат оглушительно свистнул. Свист подхватил другой, потом — третий.

Солдат, разинув от изумления рот, заерзал в седле. Совсем еще мальчишка: лет восемнадцати, не больше. Наверняка бывшие монахи в длинных изорванных плащах и рясах, невесть почему громко свистевшие и шипевшие на него, казались парнишке привидениями, настоящими исчадиями ада.

Он судорожно дернул поводья и пришпорил коня, желая, видимо, развернуть его, поскакать к собору и предупредить своих. Но тут брат Освальд бросился на солдата, а за ним — и все остальные.

Брат Эдмунд тревожно переводил взгляд с меня на своих товарищей и обратно.

— Ну же, давайте, — прошептала я, задыхаясь. — Чего вы ждете? Вперед! — С этими словами я подтолкнула колеблющегося брата Эдмунда в спину.

Слава богу, он повиновался без слов. Но сама я идти за ним не смогла. Ноги внезапно словно одеревенели. Луна в небе, казалось, медленно вращается вокруг своей оси.

Откуда-то донеслись глухой стук открываемой двери и слабый крик. Я все прекрасно слышала, все до малейшего звука, доносившегося от паперти собора, но в глазах было темно: я ничего не видела. Потом слух мой заполнил какой-то пульсирующий шум. Словно бы где-то совсем рядом бились о берег волны бушующего моря. Начался снегопад, порывы обжигающе ледяного ветра усилились. Я высунула язык, пытаясь поймать холодные снежинки… все, что угодно, лишь бы не упасть в обморок.

Я кое-как доковыляла до стены собора. Откуда вдруг взялась эта страшная слабость? Ведь я знала, на что иду, и понимала, что мое участие в этом деле необходимо.

«Ведь это чистейшей воды безумие! Неужели вы не понимаете, Джоанна, что этим все равно решительно ничего не измените?!» В ушах все еще звучали слова Джеффри Сковилла, насмешливые и вместе с тем умоляющие. Такое чувство, словно бы он, находясь сейчас за многие мили отсюда, лишил меня силы и решимости. Я отчаянно продвигалась вперед, хватаясь за кирпичи стены. Я должна драться — плечом к плечу с братом Эдмундом и остальными. И совершенно неважно, что случится потом: я наконец решилась, перестала прятаться от своего будущего.

Из последних сил я дотащилась до конца стены.

По обе стороны от входа ярко пылали два факела. В дверях съежился пухлый настоятель, закрывая ладонями лоснящееся лицо. О наших планах на эту ночь он ничего не знал, равно как и о приказе короля надругаться над ракой с мощами Томаса Бекета. Солдатам не составило труда ворваться в собор и безжалостно ограбить его. Король Генрих всегда этим пользовался: беспомощностью и полным бессилием монахов, нашей неспособностью сопротивляться разрушению католичества — ведь мы никак не могли до конца поверить, что все это происходит на самом деле, окончательно и бесповоротно. Но так было только до этой ночи. Сегодня мы поклялись взять судьбу в собственные руки, мы во всем доверились воле Божьей и уже не сомневались, что именно этого хочет от нас Господь. Останемся мы живы или погибнем, было уже не столь важно. Главное — достичь поставленной цели.

Из-за спины настоятеля вышло четверо королевских солдат. Я думала, что их будет больше. Один из солдат держал в руках продолговатый ящичек, раку с мощами святого. Трое его товарищей, увидев полукругом выстроившихся на улице монахов, бросились с паперти вниз по лестнице, чтобы оказать им сопротивление.

— Именем Его Святейшества Папы, — грозно воскликнул брат Освальд, — приказываю вам немедленно прекратить святотатство!

Капюшон съехал с головы нашего вожака на плечи. В свете факелов его невероятно бледное лицо альбиноса в ореоле бесцветных волос сияло, как рождественская свеча из белоснежного воска.

Я привыкла к внешности брата Освальда, но доблестных вояк его вид перепугал до смерти.

— Господи помилуй… кто это?! — в ужасе вскричал один из них.

Мое же внимание было приковано к старинной раке в руках стоявшего наверху солдата. Мгновение — и головокружения как не бывало. Меня вдруг охватила обжигающая ярость, все мое существо пылало, каждая его клеточка пела. Все, что мне удалось узнать в Лондоне, оказалось чистой правдой: в ночь накануне годовщины смерти Томаса Бекета люди короля похищают его святые мощи.

Разве можно позволить им совершить столь страшное злодеяние? Крепко сжимая в правой руке острый камень, я птицей взлетела вверх по ступенькам Кентерберийского собора.

«В этом городе все когда-то началось, — думала я, подбегая к двери, — здесь же все и закончится».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Десять лет тому назад

1

Кентербери, 25 сентября 1528 года.

Наши лошади почуяли неладное задолго до того, как поднялись первые порывы яростного ветра. Каким-то непостижимым образом животные заранее догадались, что надвигается страшная буря.

Но, пожалуй, лучше будет рассказать все по порядку. Мне было семнадцать лет, когда, оставив свой родной дом, Стаффордский замок, я отправилась вместе с родителями в долгое путешествие. Путь наш лежал в Кентербери. Отец мой каждый год в начале осени ездил по семейным делам в Лондон, но нас с матушкой раньше никогда с собой не брал. Не хотел он этого делать и в конце того памятного лета: весь юг страны был охвачен эпидемией загадочной лихорадки, которую именовали «потливая горячка», и батюшка справедливо опасался, что мы можем заразиться этой страшной, смертельной болезнью. Но на матушку никакие разумные доводы не действовали. Она упорно твердила, что я непременно должна искупаться в целебных водах Кентерберийских источников, дабы избавиться наконец от черной меланхолии. Матушка считала, что сей недуг угрожает жизни ее дочери не в пример больше, чем какая-то там лихорадка.

Когда мы втроем добрались наконец до Лондона, отец остался в нашем доме на Стрэнде, чтобы заниматься делами, а мы в сопровождении двух слуг отправились дальше, в Кентербери. На следующий день после прибытия туда матушка, радостно взволнованная и буквально ликующая, повела меня на берег моря. Именно тогда я впервые в жизни увидела эти серые, огромные, величаво перекатывающиеся и бьющиеся о берег валы. Помню, как настроение матушки вдруг резко переменилось. (Она сама не видела моря с тех пор, как юной, четырнадцатилетней девушкой в качестве фрейлины Екатерины Арагонской приехала в Англию из Испании.) Матушка помолчала минуту, а потом на глазах у нее вдруг показались слезы. Она плакала все сильнее и громче, пока не разразилась горькими, мучительными рыданиями. Не зная, что сказать, я в полной растерянности просто стояла рядом. Потом осторожно тронула матушку за плечо, и рыдания сразу прекратились.

На третий день пребывания в Кентербери меня повели на лечение. На одной из улиц, застроенной богатыми фешенебельными домами, позади какого-то высокого строения располагалась древняя пещера. По каменным ступеням мы спустились вниз, под ее своды, где две статные молодые женщины раздели меня и опустили в каменную ванну. Она до краев была наполнена бьющей из родника и покалывающей тело водой. Помню, как я сидела в ванне не двигаясь. В глубине, под колеблющейся поверхностью воды, на самом дне, виднелись какие-то странные цветные узоры: ярко-коричневые с красноватым оттенком, темно-синие с сероватым отливом. Оказалось, что это мозаика.

— Эти бани построили еще римляне, — пояснила нам женщина, руководившая процессом моего исцеления. — В нашем городе когда-то была большая площадь, называемая форумом, а еще имелось немало храмов и даже театры. Все это уничтожили саксы, но под землей многое сохранилось. Так сказать, город под городом.

Хозяйка целебных источников аккуратно взяла мою голову и повернула ее в одну сторону, потом в другую.

— Как вы себя чувствуете, милая? Прилив сил ощущаете?

Доброй женщине очень хотелось сделать все так, чтобы мы остались довольны. За пределами Лондона почти никто, за исключением представителей высшей знати, не знал, как много потеряло семейство Стаффордов после падения герцога Бекингема, старшего брата моего отца. Бекингема казнили по ложному обвинению в государственной измене, и почти все родовые земли Стаффордов перешли в руки короны. Но здесь, в Кентербери, нас с матушкой по-прежнему еще принимали за важных персон.

— Мне гораздо лучше, — пробормотала я.

Женщина горделиво улыбнулась. Я посмотрела на матушку. Но та лишь поменяла местами руки, лежащие у нее на коленях. Ее мне провести не удалось.

Я ожидала, что на следующее утро мы поедем обратно в Лондон. Но не успела я встать с постели, как явилась матушка и прилегла на кровати рядом со мной. Она повернулась на бок и стала расчесывать пальцами мои волосы, как часто делала, когда я была еще маленькой. У нас с ней были одинаковые локоны — длинные и черные. И хотя с возрастом волосы ее поредели (по правде говоря, они лезли целыми прядями), матушка совсем не поседела.

— Хуана, — сказала она, называя меня на испанский манер. — Нам надо сегодня встретиться с одной молодой монахиней. Я уже обо всем договорилась.

Меня это нисколько не удивило. В Испании все родственники матушки отличались набожностью и постоянно посещали монахов и монахинь. Они разъезжали по аббатствам, в изобилии разбросанным по склонам кастильских холмов, молились в церквах, припадали к святым реликвиям или предавались благочестивым размышлениям в суровых монастырских кельях. Религиозным семьям, жившим в окрестностях Стаффордского замка, было до них далеко. «Хоть целый день скачи, ни одного порядочного монаха здесь все равно не встретишь», — частенько сетовала моя родительница.

Мы стали собираться в дорогу, и матушка рассказала мне про сестру Элизабет Бартон. У этой монахини из ордена бенедиктинцев была необычная судьба. Всего лишь двумя годами ранее она была служанкой в доме архиепископа Кентерберийского. А потом вдруг заболела и несколько недель пролежала в горячке без памяти. Очнулась совершенно здоровая и сразу же осведомилась о самочувствии соседского ребенка, который тоже заболел, но уже после того, как сама девушка потеряла сознание. Так что она никоим образом не могла знать о его болезни. И с того самого дня распространились слухи: Элизабет Бартон каким-то непостижимым образом известно абсолютно все, что происходит не только в других помещениях дворца архиепископа, но и в чужих домах, даже в тех, что расположены очень далеко. Архиепископ Уархам приказал самым тщательным образом обследовать молодую служанку и в результате пришел к выводу, что дар ее подлинный и не подлежит сомнению. Было решено, что Элизабет Бартон должна дать обет, постричься в монахини и тем самым защитить себя от соблазнов мирской жизни. Ныне святая дева Кентская, как ее теперь называли, пребывает в монастыре Святого Гроба Господня, но иногда удостаивает избранных аудиенции: как правило, она принимает тех, у кого имеются к ней неотложные и животрепещущие вопросы.

— Молитвы ее обязательно помогут тебе, Хуана, — сказала матушка, заправляя мне волосы за уши.

Было время, когда встреча с подобной монахиней крайне заинтриговала бы меня. Но сейчас я, признаться, не разделяла надежд матушки. А потому, не говоря ни слова, лишь призвав на помощь служанку, я стала одеваться.

Чуть больше года назад, внезапно покинув двор королевы Екатерины Арагонской, я впала в ужасное состояние и не хотела ни с кем разговаривать. Целыми днями лежала в постели, сжавшись в комочек, и плакала. Я отказывалась от еды, и матушке приходилось насильно кормить меня. Все думали, что причиной было страшное потрясение, которое я испытала, случайно став свидетельницей невероятной сцены: Генрих VIII объявил королеве о расторжении брака, несчастная в ответ разрыдалась, а ее супруг и наш монарх в ярости выскочил из комнаты. Это случилось в первый же день моей службы, когда я, заняв место своей матушки, приступила к обязанностям фрейлины Екатерины Арагонской, которую считала женщиной поистине святой. Разумеется, расторжение монаршего брака — страшный скандал. Но матушка с самого начала подозревала, что дело тут было не только в этом. Сотни раз она донимала меня настойчивыми вопросами. Но я и подумать не могла о том, чтобы рассказать правду ей или отцу. И не только потому, что мне было невыносимо стыдно.

А во всем виноват был Джордж Болейн. Этот самоуверенный молодой человек повсюду хвастался, что пользуется особым покровительством короля: ведь его сестра Анна была любовницей Генриха, а впоследствии стала его второй супругой. В тот страшный день Болейн подстерег меня в темном углу и, воспользовавшись тем, что был гораздо сильней, одной рукой зажал мне рот, а другой принялся бесцеремонно щупать меня и наверняка изнасиловал бы, но ему помешало внезапное появление короля. И если бы мой отец, сэр Ричард Стаффорд, узнал об этом, то наверняка убил бы Джорджа Болейна. Я уж не говорю о матушке, в чьих жилах текла кровь древнейших испанских родов: ее месть оказалась бы еще более беспощадной и яростной. И потому я упорно молчала, не желая подвергать отца с матерью опасности. Во всем, что случилось, я винила только себя. Я твердо решила, что не стану разрушать жизнь своих родителей, да и других Стаффордов из-за такой глупости.

К концу лета 1527 года на меня напала какая-то странная апатия. В глубине души я была даже рада этому как своего рода передышке, сменившей бурные, изматывающие переживания, но мое состояние крайне встревожило матушку. Она не могла поверить в то, что я начисто утратила интерес к чтению, музыке и другим занятиям, которым еще недавно предавалась с огромным удовольствием. Следующие несколько зимних месяцев показались мне самыми длинными за всю мою жизнь: я не жила, а существовала; серые безрадостные дни тянулись невыносимо медленно, по капле высасывая из меня жизненные соки. В Стаффордский замок срочно вызвали аптекаря, и он поставил диагноз: меланхолия. Однако его, в некотором смысле, коллега — брадобрей, владеющий искусством отворять кровь, напротив, сказал, что я слишком флегматична. Два противоречащих друг другу заключения требовали взаимоисключающего лечения. Родительница же моя явно была не согласна с обоими специалистами. Пришла весна, и, ухаживая за мной, она решила довериться собственному материнскому чутью. В результате я выздоровела, хотя прежняя веселость и живой нрав так ко мне и не вернулись. Правда, моим английским родственникам очень понравилась новая, более спокойная и послушная Джоанна (прежде я всегда была девочкой своевольной и упрямой), однако матушку все это немало беспокоило и раздражало.

В то утро в Кентербери, когда я закончила одеваться, она вдруг заявила, что сегодня мы обойдемся без слуг: ведь монастырь Святого Гроба Господня находится совсем недалеко от городских стен.

Наша молоденькая служанка не скрывала радости, получив несколько часов свободы. А вот пожилой слуга отреагировал на это совершенно иначе.

— Но сэр Ричард приказал мне не отходить от вас ни на минуту, — упрямо возразил он.

— А я приказываю тебе найти на сегодня какое-нибудь другое занятие, — осадила его матушка. — Мы прекрасно справимся сами. В Кентербери живут почтенные, добропорядочные люди, а дорогу я знаю. — И с этими словами она вышла из дома.

Слуга с ненавистью посмотрел ей в спину. Все слуги в замке обожали хозяина и терпеть не могли хозяйку. Моя родительница отличалась крутым нравом и к тому же была иностранкой. Англичане вообще не склонны доверять чужеземцам, особенно надменным и властным существам женского пола.

День выдался прекрасный: очень теплый, даже слишком теплый для осени. Мы двинулись по главной улице, ведущей за город и обсаженной по обеим сторонам могучими дубами. Городок Кентербери обнесен невысокой кирпичной стеной, возведенной по большей части еще римлянами много веков назад. И вот странность: как только мы подъехали к стене, моя лошадь вдруг ни с того ни с сего остановилась. Я дернула поводья. Но вместо того чтобы снова тронуться вперед, послушная обычно лошадка заупрямилась и сошла с дороги. Я ни разу не замечала — ни прежде, ни потом, — чтобы она так себя вела.

Матушка заметила, что происходит, и обернулась; на лице ее запечатлелись удивление и вопрос. Но тут и ее лошадь проявила какое-то непонятное беспокойство и остановилась. Тогда матушка взмахнула небольшим хлыстом, который всегда брала с собой.

И как раз в эту минуту вдруг поднялся сильный ветер. Мне удалось-таки заставить свою лошадь вернуться на дорогу, но она все еще пугливо прижимала уши и косилась по сторонам. Ветер так яростно развевал ее длинную густую гриву, что конский волос больно хлестал меня по лицу. Мы подъехали к проему в стене, ведущему за город. Под яростным напором ветра деревья, даже крепкие дубы, раскачивались так, словно кланялись некоему строгому повелителю.

— Madre,[3] надо вернуться домой! — Мне пришлось буквально прокричать эти слова, чтобы матушка услышала их сквозь неистовый рев урагана.

— Нет, Хуана, едем дальше! — крикнула она в ответ, и капюшон на черном испанском плаще поднялся над ее головой, словно некий ореол с двумя рожками. — Мы никак не можем отменить этот визит!

Я не стала спорить и послушно ехала вслед за матушкой до самого монастыря Святого Гроба Господня. А ураган между тем становился все сильнее. Когда на дорогу внезапно выскочила пара кроликов, моя лошадь отпрянула и испуганно заржала. Я что было сил натянула поводья и едва удержала ее на месте, иначе лошадь наверняка бы понесло. Ехавшая впереди матушка обернулась и указала рукой на какое-то строение, стоявшее по левую сторону дороги.

Вдруг что-то больно ударило меня по голове, и по щеке побежала горячая струйка крови. Я так никогда и не узнала, что это было. Матушка потом говорила, что якобы летевшая по ветру ветка.

Лошадь в конце концов сбросила бы меня, если бы не внезапно возникший передо мной в вихре бури бородатый мужчина. Он схватил ее под уздцы, помог мне сойти и проводил в небольшую каменную сторожку. Матушка уже была там. Она говорила по-испански, выражая нашему спасителю горячую благодарность. Бородач подал ей влажный кусок ткани, и матушка вытерла кровь с моего лица.

— Рана небольшая, слава Деве Марии, — пробормотала она и приказала мне держать тряпку, плотно прижав к щеке.

— Далеко еще до монастыря? — спросила я.

— Мы уже на месте, в монастыре Святого Гроба Господня, а этот человек — привратник, — ответила она. — До главного входа всего несколько шагов.

Привратник проводил нас к длинному каменному зданию. Ветер был такой сильный, что я боялась, вдруг он подхватит меня и унесет, как ту сломанную ветку, которая расцарапала мне лицо. Привратник распахнул высокие деревянные двери. И сразу пошел обратно, сказав, что должен присмотреть за нашими лошадьми. Через секунду звякнул засов с той стороны.

Мы были заперты в Святом Гробе Господнем.

О жизни в обителях я знала мало. В Стаффордский замок иногда заходили странствующие монахи, которые свободно передвигались по всей стране. Прежде я не задумывалась о том, что такое монашеский затвор, уход от остального мира. Монахини, как и монахи, должны жить отдельно от мирян, чтобы спокойно молиться и постигать Священное Писание. Вот и все, что я знала об этом. Но в тот момент я вдруг подумала, что затвор бывает не только добровольным, но и по принуждению.

В квадратной комнате, где мы оказались, имелось всего одно высокое окно. В стекло его свирепо бились порывы ветра. В помещении стоял полумрак, поскольку не горело ни одной свечи. Не было здесь также ни мебели, ни гобеленов на стенах.

Впрочем, не совсем так: на одной стенке все-таки висел портрет какого-то человека в раме. Одет незнакомец был скромно, в простую монашескую сутану, поверх которой лежала длинная белая борода. Рука его опиралась на деревянный посох. По углам рама была украшена резьбой в виде веточек с листьями.

Матушка судорожно вздохнула и одной рукой сжала мне ладонь, а другую вытянула в ту сторону, откуда из дальнего полумрака комнаты к нам двигалась какая-то неясная фигура. Несколько секунд — и стало понятно, что это женщина. На ней были длинное черное одеяние и черная накидка, что делало ее почти неразличимой во мраке. Когда женщина подошла поближе, я увидела, что она довольно старая: на изборожденном морщинами лице сияли большие выцветшие бледно-голубые глаза.

— Меня зовут сестра Анна, — негромко представилась она. — Добро пожаловать к нам в монастырь Святого Гроба Господня.

Матушка же, напротив, заговорила громким, дрожащим, нервическим голосом, руки ее при этом постоянно двигались. Она стала объяснять, что нас ожидают. Что наше посещение заранее согласовано с сестрой Элизабет Бартон, что неожиданная буря весьма затруднила наше путешествие и я даже была слегка ранена, но тем не менее мы надеемся, что наша встреча состоится. Сестра Анна выслушала все это с невозмутимым спокойствием.

— С вами непременно пожелает поговорить настоятельница, — ответила она, повернулась и двинулась туда, откуда пришла.

Мы последовали за ней через длинный коридор, еще более темный, чем комната, в которой мы до этого находились. На вид сопровождавшей нас монахине было не меньше шестидесяти лет, но двигалась она легко и проворно, как юная девушка. В коридоре было три двери. Сестра Анна открыла крайнюю слева и жестом пригласила нас войти в темное пустое помещение.

— Но где же настоятельница? — нетерпеливо спросила матушка. — Я ведь сказала, сестра, что нас здесь ждут.

Сестра Анна, не отвечая, поклонилась и вышла. Матушка сжала губы, и я поняла, что она крайне недовольна тем, как нас здесь встречают.

В комнате, куда нас привели, стояло два деревянных стола. Один довольно большой, рядом — табуретка. Другой, узкий, был придвинут к стене. Мне бросилось в глаза, что пол недавно вымыли, да и стены чистые, ни единого пятнышка. Монастырь, куда мы приехали, был, возможно, скромным и небогатым, но содержался сестрами образцово.

— Как твоя щека? — спросила матушка. Она приподняла ткань, которой я зажимала рану, и внимательно все осмотрела. — Кровь больше не течет. Еще болит?

— Нет, — солгала я.

На узком столе, придвинутом к стене, я заметила какую-то книгу и от нечего делать решила полистать ее. На кожаной обложке красовался портрет белобородого человека в рясе и с деревянным посохом, почти такой же, как тот, что висел в первом помещении, но гораздо более отчетливый. В лице мужчины сияла некая блаженная гордость, на коричневой мантии видна была каждая складочка, а в небе над головой клубились облака — и все это было изображено сочными, яркими красками. Портрет обрамляли тоненькие, переплетенные между собой веточки с узкими и продолговатыми зелеными листочками. С величайшей осторожностью я раскрыла книгу. Она была на латыни, но я изучала, этот язык с восьмилетнего возраста. «Житие святого Бенедикта Нурсийского» — было написано на титульном листе. И внизу годы жизни: «480–547 от Рождества Христова». Под цифрами — изображение ворона с куском хлеба в клюве. Я перевернула страницу. На следующей на самом верху был нарисован мальчик в римской тунике. Я стала читать о том, что святой Бенедикт родился в состоятельной семье, но решил отказаться от богатства и покинул город, в котором родился и жил с самого детства. На следующем развороте он был уже изображен в окружении высоких гор.

Я так увлеклась чтением, что даже не заметила, как ко мне подошла матушка.

— А-а, святой Бенедикт, основатель ордена, — сказала она. Палец ее осторожно провел по полям — каждая страница была украшена орнаментом из веточек с листьями. — А оливковые ветви — это символ ордена… До чего же они красивы.

Я оторвалась от книги, внезапно осознав, что во мне только что впервые с мая прошлого года, когда я оказалась при дворе короля Генриха VIII, в этом вертепе разврата, вновь проснулась с детства присущая мне искренняя любознательность. Но что было тому причиной? Может, яростная буря, бушующая за этими стенами, унесла с собой мою вялость и апатию? Или меня воскресили к новой жизни скромная, бедная обитель и поразительная красота этой драгоценной книги?

Дверь открылась. В комнату вошла женщина. Она была гораздо моложе первой монахини, с виду ровесница моей матери. Широкие скулы, резкие черты лица.

— Я здешняя настоятельница, сестра Филиппа Джонис, — представилась она.

Матушка бросилась к настоятельнице, упала перед ней на одно колено, схватила руку для поцелуя. В этом не было никакой театральности. Я знала, что в Испании главам таких вот святых обителей принято оказывать самое глубочайшее почтение. Однако английская настоятельница удивленно округлила глаза, увидев перед собой распростертую матушку.

— Сожалею о произошедшем с вами несчастном случае, — сказала она, высвобождая руку. — Все члены ордена Святого Бенедикта твердо придерживаются правил странноприимства. Вам будет предоставлено отдельное помещение, чтобы вы могли отдохнуть, прежде чем возобновите свое путешествие.

— Но мы прибыли сюда, чтобы увидеть сестру Элизабет Бартон, — пролепетала матушка. — Мы договорились об этом заранее. Я согласовала наш визит с доктором Бокингом еще в Стаффордском замке.

Я удивленно смотрела на нее. Мне казалось, что наша поездка в монастырь была спонтанной, что решение о ней было принято в последнюю минуту в Кентербери или, на худой конец, в Лондоне. Теперь мне стало понятно, что лечебные ванны были только предлогом. А настоящая цель матушки — посещение монастыря Святого Гроба Господня. И неспроста, ох неспроста она сегодня не взяла с собой слуг.

— Мне об этом не известно, а здесь у нас ничего не происходит без моего ведома и одобрения, — сказала настоятельница.

Получив такой отпор, большинство людей растерялись бы и отступили. Но только не Изабелла Стаффорд.

— Доктор Бокинг, монах, который, как я понимаю, является духовным наставником сестры Элизабет, любезно прислал мне письмо, где давалось разрешение на этот визит, — заявила она. — Я бы непременно захватила письмо с собой в качестве доказательства, однако никак не предполагала, что супруге сэра Ричарда Стаффорда и фрейлине английской королевы могут не поверить на слово.

Настоятельница крепкими пальцами сжала кожаный пояс на своем облачении.

— Здесь у нас не королевский двор, а монастырь. Сестра Элизабет — член нашей общины. В монастыре Святого Гроба Господня шесть монахинь. Всего шесть, понимаете? И у всех много работы — как духовного свойства, так и по хозяйству. Визиты мирян подрывают здоровье сестры Элизабет: «Какие виды на урожай в этом году?»; «Выйду ли я еще раз замуж?». Подобные вопросы кого угодно с ума сведут.

— Я прибыла сюда вовсе не для того, чтобы справляться об урожае, — резко возразила матушка.

— Тогда для чего же?

Матушка посмотрела на меня:

— Моей дочери в последнее время сильно нездоровится. И если бы я узнала, что делать… какое будущее ждет мою девочку…

— Мама, не надо, — в ужасе перебила ее я. — Ведь кузен Генри строго-настрого запретил нам иметь дело с предсказателями, особенно после того, как герцога Бекингема…

— Помолчи, — оборвала меня матушка. — Это не одно и то же.

В дверь постучали, в комнату снова вошла сестра Анна.

— Сестра Элизабет просит передать, что она хочет видеть девушку по имени Джоанна, — пролепетала старушка.

— Ты рассказала ей о наших гостях? — строго спросила настоятельница.

Сестра Анна отрицательно покачала головой. Монахини переглянулись. Обе были явно озадачены.

Но матушка ничего не заметила.

— Вот видите! — торжествующе заявила она. — Прошу вас, немедленно проводите нас к сестре Элизабет!

Сестра Анна склонила голову:

— Простите меня, леди Стаффорд, но сестра Элизабет сказала, что собирается побеседовать с Джоанной с глазу на глаз. И то лишь в том случае, если девушка сама захочет этого, по своей доброй воле, а не по принуждению.

— Но я совсем не хочу ее видеть, — запротестовала я.

Мать взяла меня за плечи. Лицо ее пылало. Я боялась, что она сейчас расплачется.

— Хуана, прошу тебя, ты должна пойти к ней. Por favor.[4] Ты лишь спроси у нее, что нам делать дальше. У сестры Элизабет особый дар, она умеет видеть будущее. Только она может дать нам правильный совет. Доченька, пойми, у меня нет больше сил бороться с этим ужасом самой. Совершенно не осталось никаких сил.

Я прежде и не предполагала, насколько матушку тревожил мой духовный недуг. Видно было, что она по-настоящему страдает, и сердце мое преисполнилось раскаяния. «Хорошо, — решила я, — будь по-твоему: я пойду к этой странной молодой монахине. Но визит мой долго не продлится, вопросов у меня к сестре Элизабет совсем немного».

Еще о чем-то пару минут пошептавшись с сестрой Анной, настоятельница жестом пригласила меня следовать за ней.

Филиппа Джонис довела меня обратно до входных дверей, а потом мы пошли по другому, едва освещенному коридору. Шагая за настоятельницей, я смотрела ей в спину и думала о том, насколько все-таки движения этой женщины гармоничны и грациозны, как она не похожа на дам моего круга. Движения монахини не были рассчитаны на то, чтобы привлечь к себе внимание мужчины, вызвать его восхищение, возбудить в нем желание. Ее грация рождалась чистотой и простотой, а каждый жест был предельно рационален.

Еще я думала, о чем буду говорить с сестрой Элизабет Бартон и как мне лучше вести себя, чтобы не нарушить приказ лорда Генри Стаффорда, моего кузена и главы нашего семейства. Дело в том, что основанием для ареста моего дяди, герцога Бекингема, послужило сильно искаженно — поскольку оно постоянно передавалось из уст в уста — пророчество одного бродячего нищенствующего монаха. На суде дядюшке предъявили обвинения в государственной измене, якобы он в нарушение всех законов хотел узнать будущее: долго ли осталось жить Генриху VIII и будут ли у него законные наследники. Разумеется, судьи утверждали, что Бекингем интересовался этим не из простого любопытства, но чтобы организовать заговор с целью самому захватить трон. В результате дядюшку казнили, так что не стоит удивляться, что осторожный и осмотрительный Генри, его сын и мой двоюродный брат, не уставал повторять: впредь никогда и ни при каких обстоятельствах ни один из членов нашего семейства не должен иметь никаких дел с любыми пророчествами. И кстати, мой отец был полностью согласен с племянником. Не в пример своей супруге он почему-то всегда испытывал необъяснимую неприязнь и даже отвращение ко всякого рода провидцам, пророкам и предсказателям, равно как и к ведуньям, колдунам, магам и чародеям. Впрочем, от матушки моей он отличался не только этим.

Настоятельница негромко постучала в дверь. Она явно пребывала в нерешительности и недовольно хмурилась. Потом все-таки открыла дверь, и мы вошли.

Келья оказалась совсем крохотной, у нас в замке такого размера были комнаты для слуг. Посередине, спиной к нам, прямо на полу кто-то сидел. Окон в келье не было. Фигуру освещали лишь две свечки, расположенные по обе стороны от двери.

— Сестра Элизабет, вы придете на вечернюю службу? — спросила настоятельница.

Та, не оборачиваясь, молча кивнула.

— Я скоро вернусь, — сказала мне настоятельница и жестом дала понять, чтобы я подошла к сестре Элизабет ближе.

Я сделала шаг вперед. Настоятельница закрыла за собой дверь.

На сестре Элизабет было точно такое же черное одеяние, как и на остальных монахинях. Она продолжала сидеть не оборачиваясь. Мне стало не по себе, словно я была здесь лишней. Медленно ползли тягучие минуты.

— Ветер очень сильный, но дождя он не принес, — вдруг прозвучал звонкий молодой голос.

— Ваша правда, сестра, — отозвалась я и облегченно вздохнула: наконец-то она заговорила. — Дождя совсем не было, ни единой капельки.

Но уже через секунду удивленно подумала: откуда Элизабет Бартон известно, что сейчас творится снаружи, ведь в ее келье нет окна. Впрочем, возможно, ей об этом сообщила какая-нибудь другая монахиня. И мое имя она узнала точно так же: ну хоть от того же доктора Бокинга, с которым переписывалась моя матушка. Признаться, я ни капельки не верила, что эта Элизабет и впрямь обладает какими-то сверхъестественными способностями. Несмотря на всю свою набожность, в подобных вопросах я придерживалась прагматических воззрений отца.

Вдруг сестра Элизабет вытянула вперед белые руки и, не вставая с пола, медленно повернулась. Монахиня казалась совсем девочкой, болезненной и хрупкой на вид. У нее было удлиненное лицо со скошенным подбородком.

Глазами, полными печали, монахиня долго смотрела на меня снизу вверх и вдруг прошептала:

— Я и не знала, что ты еще так молода, Джоанна.

— Мне уже семнадцать лет, — живо отозвалась я. — Вам, похоже, примерно столько же.

— Нет, мне двадцать два, — сказала моя собеседница. — Ты умная, благочестивая, сильная и красивая. И в твоих жилах, Джоанна, течет благородная кровь. Словом, у тебя есть все, чего не хватает мне.

В голосе ее не чувствовалось никакой зависти. Сестра Элизабет говорила так, словно бы, собираясь на рынок, размышляла вслух, что ей надо купить.

Не обращая внимания на то, что монахиня вслух оценивает меня и тем самым ставит в неловкое положение, я снова заговорила:

— Как можно утверждать, что у вас недостает благочестия? Ведь вы невеста Христова.

— Меня избрал Господь. Я была всего-навсего простой служанкой… А что такое служанка? Самый ничтожный в этом мире человек. А Он избрал меня, чтобы я говорила правду. И я должна повиноваться Его воле. У тебя, Джоанна, все по-другому. В тебе есть врожденное духовное призвание. — Последние слова сестра Элизабет проговорила с недоумением, она была явно озадачена.

— Но я не монахиня, — возразила я.

Моя собеседница вдруг нахмурилась, словно услышала еще чей-то голос. Потом медленно встала на ноги. Ну до чего же она была худенькая и маленькая, росточком дюйма на три меньше меня.

— Да, грядут большие перемены: я вижу двух кардиналов, — сказала она. — Это будет, будет совсем скоро, не пройдет и месяца. Они пройдут по дороге в Лондон. Я должна постараться поговорить с ними. Я должна найти в себе силы предстать перед очами высших, самых могущественных людей в этой стране.

Матушка ничего не говорила о том, что сестра Элизабет должна покинуть монастырь Святого Гроба Господня и предстать перед властями.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы остановить их, — ответила она.

Меня охватило противоречивое чувство. С одной стороны, слушать Элизабет Бартон было очень любопытно, но с другой — на душе становилось все тревожнее. В этой хрупкой монашке, в словах ее не чувствовалось злой воли, но от этих слов мне было как-то не по себе.

В конце концов любопытство мое победило.

— Кого вы должны остановить, сестра? — спросила я. — Кардиналов?

Она покачала головой и сделала два шага ко мне:

— Это ты знаешь, Джоанна.

— Нет, сестра Элизабет, — поспешно возразила я, — я ничего такого не знаю.

— Твоя мать велела спросить, какое будущее ждет ее дочь: стоит ли отдавать тебя замуж, если найдется человек, который удовольствуется небогатым приданым, или лучше попробовать снова отправить тебя ко двору короля? А ведь между тем, Джоанна Стаффорд, твое истинное призвание очевидно. Но она, похоже, слепа, если не видит этого. Бедная женщина и понятия не имеет, какие силы она привела в движение, приехав с тобой ко мне.

«Не слишком ли много эта молодая монашка знает о моем семействе? Ну и ну…»

— Сестра, я не понимаю, о чем это вы говорите, — сказала я, чувствуя, что меня охватывает трепет.

Нижняя губа ее задрожала.

— Бычок под телочку лег — поп, береги свой лоб, — пролепетала она что-то совсем уж непонятное.

Впрочем… Сердце мое болезненно сжалось. Да ведь это же настоящее пророчество! Вот оно наконец!

— Это не мои слова, — продолжала между тем сестра Элизабет. — Они вышли из уст Матушки Шиптон. Знаешь, кто это такая?

Я помотала головой.

— Ясновидящая из Йоркшира, — быстро заговорила сестра Элизабет. — Она родилась вне брака, в пещере где-то на севере. Люди презирали Матушку Шиптон за то, что лицо у нее было на редкость корявое, и ненавидели за силу ее слов. Все пророчества этой женщины непременно сбывались. Ее называли старой каргой и считали настоящей ведьмой. Знать истину, Джоанна, большое несчастье. Видеть то, что никто, кроме тебя, не видит. Однако нужно обязательно попытаться остановить зло, пока еще не поздно.

— Какое еще зло? — Вопрос помимо воли сорвался у меня с губ, и я в ту же секунду пожалела об этом.

Нижняя губа монахини снова задрожала, а в глазах сверкнули слезы.

— Болейнов, — ответила она.

Я отпрянула назад, больно ударилась о каменную стену и стала лихорадочно нащупывать ручку двери, от души надеясь, что настоятельница не заперла келью на ключ. Надо скорей бежать отсюда. Иначе…

— О, я тебя напугала! Прости! — вскричала Элизабет Бартон, и слезы потекли по ее щекам. — Я не хочу для тебя такой судьбы. Но знаю, что и тебя уже затронуло это зло. Я сделаю все, что смогу, Джоанна. Я не хочу, чтобы жребий пал на тебя.

— Жребий? — растерянно повторила я, все еще пытаясь найти ручку. — Какой еще жребий?

— Ты — та, кто пойдет по следу, — пояснила сестра Элизабет. Она проговорила эти слова так торжественно, да еще воздев к небу обе руки, что холод пробрал меня до самых костей.

Моя собеседница открыла было рот, словно хотела добавить что-то еще, но больше ничего не сказала и снова закрыла его. Лицо ее покраснело, как помидор. И вдруг в один миг краска исчезла, и лицо стало серым, как пепел. Я посмотрела на свечи: наверное, это причудливая игра света и тени. Разве может у человека так быстро и резко меняться цвет лица? Но свечи как горели, так и продолжали гореть ровным пламенем.

— Вам нехорошо, сестра? — спросила я. — Позвать кого-нибудь?

Она неистово и яростно замотала головой, но при этом ничего мне не сказала. Все члены ее тряслись и ходили ходуном: голова, руки и ноги. Язык то высовывался изо рта, то снова исчезал в черном отверстии. Не прошло и минуты, как колени монахини подкосились, и она рухнула на пол.

— Больно! — стонала Элизабет Бартон, корчась на полу. — О, как же мне больно!

— Сейчас я позову на помощь!

— Нет, нет, нет, — хрипела она. — Джоанна Стаффорд… слушай внимательно. Молю… тебя…

Поборов страх, я опустилась рядом с ней на колени. Из разинутого рта сестры Элизабет уже шла белая пена. Она билась на полу в судорогах и отчаянно кашляла. Казалось, еще немного — и бедняжка потеряет сознание. Но этого не произошло.

— Вижу, как рушатся и превращаются в пыль монастыри и аббатства, — лепетала она.

Теперь монахиня уже не задыхалась, кашель ее внезапно пропал, а судороги прекратились. Трудно поверить, но голос сестры Элизабет обрел силу и звучал звонко и отчетливо.

— Вижу кровь монахов по всей земле. Вижу, как горят книги. Вижу, как падают статуи. Оскверняются реликвии. Летят головы с плеч самых могущественных людей королевства. Повсюду виселицы, а на них — мужчины, женщины, старики и даже дети. Бродячие монахи мрут от голода, словно мухи. Одна королева гибнет за другой.

Раскачиваясь взад и вперед, я в ужасе простонала:

— Нет, нет, нет… Этого быть не может.

— Ты — та, кто пойдет по следу, — повторила сестра Элизабет, и голос ее звучал все тверже. — Я первая, но будут еще два провидца. Если со мной что-либо случится, ты должна пойти ко второму и к третьему, только так ты получишь полное пророчество. Хорошенько запомни, что ты должна совершить. Но только по собственной доброй воле. Когда третий провидец предскажет тебе будущее, ничего остановить уже будет невозможно. Пути назад просто не будет. Понимаешь ли ты это, Джоанна Стаффорд?

— Но я не могу! — закричала я. — Я ничего не умею! Я всего лишь самая обыкновенная девушка! Сестра Элизабет, мне очень страшно!

— Когда ворон в петлю влез — пес соколом вспорхнул с небес! — вопила сестра Элизабет, и стены крохотной кельи дрожали от ее пронзительного голоса. — Когда ворон в петлю влез — пес соколом вспорхнул с небес!

Дверь распахнулась. Вбежавшие в келью настоятельница и сестра Анна пали на колени перед распростертой на полу монахиней. Настоятельница неимоверным усилием разжала ей челюсти, а сестра Анна вставила между зубами сложенную тряпку. Но сестра Элизабет успела повернуть ко мне голову, встретилась со мной отчаянно-яростным взглядом и прохрипела еще одно слово, самое последнее:

— Чаша…

2

Дартфорд, 2 октября 1538 года.

После той памятной поездки прошло десять лет. За два месяца до нашей отчаянной вылазки в Кентербери, в мрачную и унылую ночь с понедельника на вторник, я долго лежала в кровати и не могла уснуть. Я с грустью думала о своем прошлом и с тревогой — о будущем, но и представить себе не могла, что готовит мне это будущее. Кто же знал, что события грядущего дня снова отправят меня в путь, чтобы — как давно предостерегала сестра Элизабет Бартон — услышать еще одно пророчество. А сама я, глядя в ту тягостную ночь в потолок, могла предсказать разве что только глубину грязи, которая назавтра покроет в округе все дороги.

В полночь зарядил сильный дождь; он шел не переставая еще несколько часов после того, как я легла в постель. Надо сказать, что кровать моя была очень хороша: на козлы с коротенькими деревянными ножками положили широкую доску, а сверху — матрас. Намного удобнее моей прежней постели в Дартфордском монастыре: там на каменном полу общей спальни просто лежал тюфяк, набитый соломой. Да и спали мы в монастыре не всю ночь: после вечерних молитв несколько часов отдыха, а в полночь звон колокола будил нас на очередную службу. Потом мы возвращались в спальню и отдыхали до следующих ударов колокола, призывающих к лаудам.

Теперь же между закатом и восходом солнца ничто меня не беспокоило. Но сон все равно никак не шел, и это повторялось уже которую ночь подряд. Я прислушивалась к шуму дождя и сладкому посапыванию Артура, спавшего в другом углу нашей маленькой комнатушки.

Мой отец, который умер прошлой зимой, сказал мне перед смертью: «По крайней мере, с тобой Артур будет в безопасности». Будучи уже тяжело больным (здоровье его сильно подорвало тюремное заключение в Тауэре и прочие ужасы минувшего года), он специально приехал в Дартфорд, чтобы попросить меня позаботиться об Артуре, единственном сыне моей покойной кузины Маргарет. Мальчику тогда еще только-только исполнилось четыре года. Мать его казнили, а вскоре вслед за ней скончался и отец малыша.

Маргарет Булмер, внебрачная дочь моего дяди, герцога Бекингема, была известна по всей Англии как государственная изменница, которую сожгли на костре на Смитфилде за активное участие в так называемом Благодатном паломничестве.[5] Но для меня она всегда была любимой сестренкой, верным товарищем по детским играм. Я никогда не стану жалеть о том, что, нарушив устав доминиканского ордена, запрещающий выходить за пределы монастыря, отправилась на Смитфилд и была рядом с Маргарет в ее последние минуты. И уж конечно, я буду всячески заботиться о ее сыне. Причем ни одна душа не узнает от меня правду о том, что моя бедная кузина родила этого ребенка не от мужа.

Звуки дождя, этот мягкий стук капель по оконному стеклу, всегда действовали на меня успокаивающе: и когда я жила в Стаффордском замке, и позднее, в Дартфордском монастыре. Впрочем, как же иначе? Проявления природной стихии никогда не мешали мне. Тем более что прежде, когда у меня еще не было Артура, большую часть времени я проводила в келье.

Но теперь жизнь моя кардинальным образом изменилась. Артур очень любил подвижные игры на свежем воздухе, только так можно было занять его: он постоянно ковырялся в земле, много бегал, лазил по деревьям, играл с мячом.

Дождь все усиливался, и я уже начинала тревожиться. Чем завтра занять Артура, если непогода заставит нас сидеть в четырех стенах? С ним и так трудно справляться, так что потребуется немало сил и изобретательности… Минута бежала за минутой, они складывались в часы, а мысли мои вращались вокруг одного и того же.

«Нельзя идти на поводу жалости к самому себе», — часто говаривал брат Эдмунд. И он был прав. Но сейчас дело было вовсе не в жалости. Меня беспокоила полнейшая неспособность понять, зачем Бог попускает весь этот ужас: закрытие и роспуск монастырей, запрет нашего образа жизни. Мне снова и снова говорили, что надо покориться воле Господа нашего Иисуса Христа. Но, к стыду своему, я скоро поняла, что сделать это очень нелегко. И больше всего меня тяготило чувство потерянности.

Но вот, слава богу, неразрешимые вопросы, которые я постоянно прокручивала в голове, вконец утомили меня, и я уснула.

Едва рассвело, как меня разбудил Артур. Он тряс меня за плечо:

— Джоанна… кушать хочу.

Несмотря на смертельную усталость, этот нетвердый, запинающийся голосок Артура (он еще не умел говорить достаточно хорошо для своего возраста) и его кругленькое красивое личико придали мне бодрости. Я вскочила с кровати, быстренько одела своего пятилетнего воспитанника и повела вниз. Он послушно шел со мной, крепко вцепившись теплой ладошкой мне в руку.

Я разожгла на кухне огонь, нарезала хлеб. Сыр у нас, увы, почти весь испортился, но мне удалось найти для Артура довольно приличный кусочек. Моя служанка Кити частенько забывала вовремя убирать еду в прохладную маленькую кладовку. До службы у меня эта девушка еще нигде не работала. Она жила с родителями по соседству и приходила днем убираться, стирать и готовить. И все это делала из рук вон плохо. Но девушка она была добрая, к тому же семья ее нуждалась, и мне хотелось хоть как-то помочь им.

Артур уже уплетал второй бутерброд, когда в дверь кто-то постучал.

— Это сестра Беа! — крикнул он.

Дверь отворилась, и действительно вошла сестра Беатриса, отряхивая с одежды капли дождя. Капли висели и на ее длинных светлых ресницах. Беатриса тоже раньше была молодой послушницей, она поступила в Дартфорд незадолго до меня, но потом была вынуждена покинуть монастырь, хотя за несколько месяцев до его закрытия и вернулась обратно. Теперь, как и я, она пребывала в подвешенном состоянии: нас обеих силой отлучили от религиозной жизни, но разумом и душой мы противились возвращению в мир.

Артур потянулся к сестре Беатрисе, обнял за талию, и она, как всегда, заулыбалась одними губами, не обнажая зубов. Эта девушка была скупа на слова и эмоции. Я ни разу не видела, чтобы она покраснела, а взгляд ее узких зеленых глаз никогда не туманился гневом или раздражением.

Я протянула сестре Беатрисе краюшку хлеба, и она ответила мне долгим взглядом. Небось, по моему несчастному лицу сразу догадалась, что я провела ночь почти без сна. Но задавать вопросов она не стала. Мы с ней вообще старались поменьше вмешиваться в жизнь друг друга и не делились своими неприятностями или секретами.

— Пойду переоденусь, я быстро, — сказала я, вдруг вспомнив, что на мне все еще ночная рубашка.

— Давайте после мессы все вместе сходим в строительную контору, — предложила наша гостья.

Когда я посещала мессу, сестра Беатриса присматривала за Артуром, потому что в церковь его брать было нельзя: он еще не умел вести себя тихо.

И тут вялость мою как рукой сняло.

— Ах да, конечно… я и забыла! Сегодня же первая среда месяца. Ура!

Я схватила Артура за руки и пустилась с ним по кухне в пляс. Малыш так смеялся, что изо рта у него летели крошки непрожеванного хлеба.

Сегодня я наконец-то получу свой ткацкий станок, и можно начинать ткать первый гобелен.

Раньше, еще в монастыре, мы ткали шелковые гобелены изысканной и тонкой работы. Их охотно покупали у нас владельцы замков, чтобы украсить стены своих жилищ. Сюжеты мы черпали в античных мифах и притчах из Священного Писания и работали медленно, всего по три часа в день, только в самое светлое время суток. Матушка лично обучала меня рукоделию, я в совершенстве владела иголкой, и хотя изготовление гобеленов очень отличается от такой работы (тут требуется большой деревянный ткацкий станок), я скоро освоила это ремесло.

А месяцев пять тому назад мне вдруг пришло в голову: а почему бы не продолжить традицию Дартфордского монастыря и не организовать свою мастерскую по изготовлению гобеленов? Трудность состояла в том, чтобы добыть ткацкий станок, поскольку после закрытия наш монастырь разграбили, растащив оттуда все, что можно. Как выяснилось, в Англии такие станки не делали, так что мне пришлось заказать его в Брюсселе, считавшемся центром производства гобеленов в христианском мире. Это оказалось не так-то просто: из этого бельгийского города станок предстояло везти сначала по суше через Нидерланды, а оттуда — по морю в Британию. Но, как известно, при желании можно преодолеть любые трудности. И вот сегодня наконец я должна была получить свой заказ в дартфордской строительной конторе.

Я побежала наверх одеваться, кое-как натянула платье, наскоро заколола свои густые черные волосы. А сверху надела белоснежный чепец.

Спустившись вниз, я поцеловала Артура в щечку и выскочила за дверь.

— Будьте готовы к моему возвращению! А я обязательно принесу вам чего-нибудь подкрепиться! — крикнула я через плечо.

3

Выйдя на улицу, я окунулась в атмосферу городской суеты. Наш двухэтажный деревянный дом выходил фасадом на Хай-стрит и стоял как раз напротив церкви.

Из-за стен монастыря Дартфорд казался нам не таким уж плохим местом: мы были уверены, что там царит порядок и живут добрые дружелюбные люди, с которыми вполне можно соседствовать. Расположенный в трех часах езды от Лондона, городок этот славился безопасными для путников постоялыми дворами, великолепными магазинами и, конечно, своей церковью, построенной еще пятьсот лет назад. Впрочем, существовал и другой Дартфорд, где все выглядело совершенно иначе. Например, совсем рядом с церковью, гораздо ближе, чем хотелось бы, располагалась скотобойня. И от ее тлетворного духа, зловония, источаемого отходами от забиваемого скота и дохлой рыбы, было никуда не деться. Я много раз с удивлением думала: ну почему бы отцам города не позаботиться убрать это смрадное заведение куда-нибудь подальше?!

Скотобойня служила своего рода напоминанием о том, что под личиной внешней благопристойности в Дартфорде таится нечто уродливое и отвратительное. Весьма символическое напоминание, которым я, признаться, довольно часто пренебрегала.

В то утро, беззаботно перепрыгивая через лужи, я торопилась поскорее попасть в церковь Святой Троицы, которой городок по праву гордился. Ее квадратная нормандская башня со стенами толщиной в пять футов была издалека видна по всей округе.

Только я пересекла улицу, как услышала за спиной голоса друзей:

— Сестра Джоанна, с добрым утром!

Брат Эдмунд и сестра Винифред, родные брат и сестра, были невероятно похожи друг на друга: оба стройные, с песочного цвета волосами и огромными карими глазами. Я подождала их в дверях, вглядываясь в тонкие черты Эдмунда скорее по привычке, чем по необходимости. Еще в бытность нашу в монастыре он однажды признался мне, что много лет подряд безуспешно борется с тайным пристрастием к некоей настойке, которую приготовляют из растущего в Индии экзотического цветка. В тот день он от души раскаялся и торжественно поклялся мне впредь никогда больше не поддаваться этой пагубной слабости. И с тех пор я постоянно заглядывала своему другу в глаза, которые сразу выдавали признаки действия снадобья: неестественное спокойствие, затуманенность взора и вялость, очень похожую на сонливость. Когда монастырь распустили, брат Эдмунд продолжал работать в городе аптекарем, а заодно и лекарем. Под патронажем монастыря существовало целых два лазарета: один в его стенах, а другой — в городе. Благодаря брату Эдмунду городской лазарет не закрылся, он снабжал его лекарствами и всегда помогал страждущим. Я беспокоилась, что близость к снадобьям, с которыми мой друг имел дело в силу своей профессии, станет искушать его решимость. Но и сегодня, как и каждый день в течение всего последнего года, глаза Эдмунда были чисты.

Когда эти двое подошли поближе, я поняла, что беспокоиться нужно не столько о старшем брате Винифред, сколько о ней самой. Лицо моей подруги было мертвенно-бледным и исхудавшим, а под глазами темнели круги. Я знала, что сырой болотный воздух Дартфорда вреден и даже губителен для нее, а ведь накануне всю ночь лил дождь.

— Вы хорошо себя чувствуете, сестра? — спросила я, когда мы втроем вошли в церковь.

— Да, разумеется, — поспешно ответила она.

Мы шли под сводами церкви, освещенной множеством свечей, и эхо наших шагов отражалось от стен. Свечи мерцали повсюду: перед великолепным высоким алтарем; в часовне Святого Томаса Бекета; на полу вокруг медных памятных скульптур, отлитых в честь выдающихся жителей города.

На первый взгляд казалось, что в храме больше никого не было. Однако в сотне метров от нас, высоко над ризницей, сквозь три вертикальные щели виднелся свет горящей свечи. И еще заметно было, как там движется чья-то зловещая тень. Это наблюдал за нами из своей комнатки викарий церкви Святой Троицы, преподобный Уильям Моут.

Брат Эдмунд бросил быстрый взгляд вверх; он тоже заметил, что за нами подсматривают. Эдмунд приобнял сестру, похлопал ее по плечу и подтолкнул туда, куда мы все и направлялись, — в юго-восточный придел церкви, к алтарю Пресвятой Девы Марии.

Уж не знаю, как это случилось, но всех бывших обитателей Дартфордского монастыря определили именно сюда. Никто и не заикнулся о том, что нам лучше вообще не совать в церковь носа. Напротив, все было устроено будто бы для нашей же пользы: «Ваш доминиканский орден почитает Деву Марию? Вот и прекрасно: идите себе в посвященную Ей часовенку. Вам же самим там будет лучше, разве нет?» И службы для нас проводил не отец Уильям, а отец Антоний, у которого вечно язык заплетался. И еще одно сильно нас обижало: во избежание лишних «волнений» для нас просто служили отдельную мессу: раньше, чем для всех остальных прихожан.

Как-то раз я подсчитала, сколько добрых дел Дартфордский монастырь из года в год на протяжении многих поколений делал для города. Наш орден не только постоянно выступал в качестве работодателя; он материально и духовно поддерживал богадельню и местный лазарет. Я уж не говорю про нашу деятельность в качестве учителей и наставников: ведь монастырь был единственным местом в городе, где девочки из приличных семей могли научиться читать и писать. А теперь к нам относятся как к существам второго сорта, считают паршивыми овцами, которых нужно отделить от остального стада.

Я окунула пальцы в чашу со святой водой, стоящую при входе в часовню. Но перед тем как пройти следом за сестрой Винифред в часовенку, обернулась и посмотрела вверх, туда, откуда за нами следил отец Уильям. «Ну как ему только не стыдно!» — мелькнула в голове мысль.

Брат Эдмунд заметил мое состояние и покачал головой. Не только я внимательно следила за тем, чтобы мой добрый друг не поддавался своей пагубной слабости. Он тоже по мере сил старался помогать мне держать себя в руках, справляться с собственным весьма непростым характером.

Я заняла свое обычное место перед статуей Святой Девы. Все-таки есть некое утешение в том, что мессу для нас служат в такой вот уютной маленькой часовенке, где стены расписаны фресками и на одной из них святой Георгий пронзает копьем дракона.

За спиной послышался шум. Это подходили остальные шесть монахинь Дартфордского монастыря; они, как и прежде, жили все вместе, одной общиной, отчаянно пытаясь следовать идеалам нашего ордена. Когда король Генрих VIII и лорд — хранитель печати Томас Кромвель издали приказ о роспуске монастырей, большая часть сестер вернулись в свои семьи. Наша настоятельница, например, отправилась к своему брату, и больше мы о ней ничего не слышали. Но сестра Рейчел, одна из старших монахинь, несколько лет назад получила в наследство большой дом неподалеку от центра города, и к ней переехали, объединив свои средства, еще пять монахинь. Я бы тоже с удовольствием поселилась в их маленькой общине, но это было невозможно: у меня находился на руках Артур, пятилетний мальчик, очень подвижный и шаловливый. Поэтому я, так же как и брат Эдмунд с сестрой Винифред, арендовала жилье, принадлежащее церкви Святой Троицы.

И лишь по утрам мы снова могли быть все вместе. В монастыре мы распевали псалмы по четыре часа в день — святая литургия была стержнем, сердцевиной нашей службы Господу. Нелегко было перейти к новому порядку, ведь теперь у нас остался лишь один-единственный обряд — утренняя месса. Без нее наша жизнь совсем бы утратила всякий смысл.

Вперед вышла сестра Элеонора, с одежды ее капала вода. Подол юбки промок насквозь, ведь ей пришлось прошагать под дождем целую милю, но она не жаловалась. В монастыре настоятельница назначила сестру Элеонору циркатором: в ее обязанности входило наблюдать за исполнением монастырского устава. Похоже, она и теперь считала себя главнее остальных, несмотря на то что по возрасту сестра Рейчел, женщина тоже весьма строгих правил, была на десять лет старше ее, да и дом, где они жили, принадлежал ей.

Во время мессы мы всегда занимали каждый свое место, воссоздавая тем самым хотя бы видимость иерархии и былого порядка, увы, безвозвратно утерянного для нас мира. Впереди мы с сестрой Винифред, две бывшие послушницы Дартфордского монастыря. За нами — строгая сестра Элеонора. Далее — две монахини, у которых тоже в монастыре были свои должности: сестра Рейчел смотрела за усыпальницей, а сестра Агата была наставницей у послушниц. И наконец, остальные три монахини. Брат Эдмунд, будучи единственным мужчиной, в одиночестве стоял по другую сторону прохода.

Пока мы ждали появления косноязычного отца Антония, которого назначили нам в качестве священника, я изо всех сил старалась скрыть нетерпение. Вокруг стояла тишина, прерываемая лишь потрескиванием алтарной свечи и громкими вздохами сестры Агаты. Я оглянулась: наши взгляды встретились, и она едва заметно кивнула мне. Из всех сестер мне больше всего не хватало общества моей бывшей наставницы — женщины доброй, сердечной и слегка болтливой.

Наконец послышались шаркающие шаги отца Антония.

— Salve,[6] — проговорил он скрипучим голосом.

Как только он начал богослужение, я недоуменно посмотрела на брата Эдмунда. Священник явно говорил что-то совсем не то. И поэтому мой товарищ, знающий латынь так же хорошо, как и я, прокашлялся и обратился к нему:

— Простите меня, святой отец, но это начало молитвы, которую следует читать в канун Великого поста.

Священник быстро заморгал и пожевал ртом:

— А сегодня какое число?

— Второе октября, святой отец.

— А какой год?

— Одна тысяча пятьсот тридцать восьмой от Рождества Христова, — кротко проговорил брат Эдмунд.

Отец Антоний подумал секунду и начал литургию сначала.

Господи, как же низко мы пали! С тоской и болью я вспоминала, как сидела на клиросе, как мы распевали псалмы и повторяли слова молитв, и запах лаванды был столь крепок, что кружилась голова. Как собирали вишни в монастырском саду. Как бережно листали страницы любимых, поистине драгоценных книг из нашей библиотеки. Мне казалось, что столь же горестное чувство охватило и остальных, что им буквально пронизана вся атмосфера часовни. Но что же делать? Возврата к старому нет: монастыри в Англии полностью уничтожены.

Приняв причастие, мы все вместе прошли через большую церковь. Поскольку отец Антоний припозднился с литургией, жители города уже небольшими группами и поодиночке собирались на ежедневную мессу. Какая-то женщина преклонила колени перед алтарем и с благоговейным выражением на лице заменяла подсвечники новыми, которые она только что почистила и отполировала.

Когда мы шли по центральному проходу, я услышала странные звуки: словно бы навзрыд плакал какой-то мужчина.

— Это Оливер Гуинн, — сказал брат Эдмунд. — У него вчера умерла жена.

Я всмотрелась вглубь прохода. Там стоял высокий крепкий мужчина. Плечи его тряслись от рыданий.

— Вот бедный… Они очень любили друг друга, — заметила сестра Винифред.

Моя подруга тоже работала в лазарете, и они с братом знали городских жителей гораздо лучше, чем я.

— Надо его утешить, — сказал брат Эдмунд.

— Но как же запрет? — спросила сестра Винифред.

Я сощурилась. Согласно уставу ордена, монахи-доминиканцы должны стараться не только постигнуть неизреченную мудрость Господа, но и помогать всем больным, бедным и страждущим, кто нуждается в утешении. Однако брату Эдмунду уже не раз было сказано, чтобы он не смел вести себя в стенах этой церкви как монах.

Но сейчас он, словно не услышав слов сестры, решительно двинулся вперед. Я пошла за ним, чувствуя в душе гордость за своего друга. Но тут за спиной послышались шаги, кто-то явно торопился догнать нас, и сердце мое гулко застучало… Я обернулась. Неужели кто-то из прихожан хочет помешать нам? Нет-нет, слава богу, это всего лишь моя прежняя наставница, сестра Агата, сверкая глазами, торопится за нами.

— Господин Гуинн, могу ли я чем-нибудь помочь вам? — спросил брат Эдмунд. — Поверьте, я всей душой сочувствую вашей утрате. Ваша жена была прекрасная женщина и добрая христианка.

Господин Гуинн медленно повернулся к нему. Я смогла рассмотреть этого человека: симпатичное простое лицо, густая черная борода с проседью, добротная одежда.

— Да, это так, брат мой, — сказал он хриплым и слабым голосом. — С вашей стороны очень любезно предложить мне помощь. Признаюсь вам, для меня это очень тяжелая утрата. Мне было всего лишь двадцать, когда мы поженились с моей Эмми, и с тех пор я ни на один день не расставался с ней. Мы вместе вырастили детей… и у нас есть внуки… А теперь… теперь я не знаю, что мне делать…

Брат Эдмунд положил руку на широкое плечо вдовца.

— Ваша добрая супруга сейчас пребывает в лучшем мире, не сомневайтесь в этом, — сказал он.

Хотя я прекрасно знаю, что, утешая ближних, брат Эдмунд в глубине души далеко не всегда уверен в собственных силах, в словах его неизменно звучит твердая убежденность, и многим от этого действительно становится легче в трудную минуту.

Именно это сейчас случилось и с господином Гуинном: он грустно улыбнулся и благодарно закивал.

— Бедный вы, бедный… бедный вы, бедный, — проговорила и сестра Агата, приближаясь к Оливеру Гуинну. В глазах у нее стояли слезы. — Все знают, как нежно вы с женой любили друг друга.

Вдовец повернулся к сестре Агате, и его измученное простодушное лицо преобразилось. Сочувственные слова бывшей монахини, казалось, приободрили его.

— Благодарю вас, — с чувством ответил он.

— Господин Гуинн, что там происходит? Эти люди, кажется, вам докучают? — раздался вдруг визгливый, гнусавый голос.

Ну вот, кажется, сейчас нам будет взбучка. Интересно от кого.

К нам пробиралась какая-то женщина, приблизительно одних лет с Оливером Гуинном. Она тоже была хорошо одета: платье из дорогой коричневой шерсти обтягивало огромную бесформенную грудь. Густые темные брови незнакомки были сурово сдвинуты, а синие глаза сверкали ледяным холодом.

— Мы хотим лишь утешить господина Гуинна, у него большое горе, — сказала я.

Женщина подозрительно посмотрела на меня, потом оглядела остальных.

— Да-да, госпожа Брук, они действительно хотят утешить меня, облегчить мое горе, — подтвердил вдовец.

— Но это никоим образом не входит в их обязанности, это должен делать отец Уильям, — отрезала дама и ткнула куда-то пальцем. — А вот и он, как раз кстати.

Увидев, что к нам приближается викарий церкви Святой Троицы, я внутренне сжалась. Он шел уверенно, не торопясь. Отец Уильям никогда не ходил быстро: он, напротив, всегда передвигался вяло, с некоторой даже ленцой. На губах у него играла обычная улыбочка. Но маленькие глазки глядели настороженно, в них светились неприязнь и брезгливое отвращение, словно он видел перед собой незаживающую гноящуюся рану.

Я почувствовала на себе еще один взгляд: это госпожа Брук уставилась на меня своими холодными рыбьими глазами.

— А я знаю, кто вы такая, — сказала она.

— Правда? — пожала я плечами. Так всегда делала моя покойная матушка, и, боюсь, этот ее чисто испанский жест со стороны мог показаться высокомерным.

— Что тут за шум? — спросил отец Уильям. — Что у вас случилось?

Он старался не называть нас по именам, чтобы избежать обращений «брат» или «сестра», ведь, строго говоря, теперь мы были лишены права на эти почтительные звания. Правда, некоторые добрые жители города из уважения продолжали обращаться к нам именно так. Но только не отец Уильям.

Брат Эдмунд, который ростом был на несколько дюймов выше викария, ответил ему смиренным полупоклоном:

— Все в порядке, святой отец.

— В таком случае, пожалуйста, немедленно пройдите в часовню Святого Томаса Бекета, — сказал тот. — Я уже попросил всех остальных прихожан ненадолго задержаться. Мне надо вам кое-что сообщить.

Сердце у меня болезненно сжалось. Шагая впереди всех по проходу к часовне, я спиной чувствовала на себе торжествующий взгляд госпожи Брук.

Сестра Рейчел, сестра Элеонора и остальные монахини были уже там, лица у всех встревоженные. Мы присоединились к ним и встали полукругом, словно приготовившись защищаться.

Отец Уильям сложил ладони вместе и начал.

— Я полагаю своим долгом приготовить вас к тому, что случится в самом недалеком будущем, — сказал он. — Видите ли, Томас Кромвель, лорд — хранитель печати и вице-регент короля по духовным делам, разработал некий акт, состоящий из нескольких статей, и повелел довести его содержание до сведения жителей Англии. Король одобрил сей документ, а архиепископ Томас Кранмер составил текст письма и велел разослать его по всем епархиям нашей страны.

Отец Уильям сделал паузу и по очереди посмотрел на каждого из нас, оставив меня напоследок. Изучая мое лицо, которое, должно быть, не выражало ничего, кроме страха, он довольно улыбался, и глазки его блестели.

— В религиозные обряды внесены серьезные изменения, — продолжил викарий. — И нам, всем без исключения, следует подчиниться воле нашего монарха.

— Мы все верные подданные короля Генриха, — сказала сестра Элеонора. — Будьте добры, объясните, пожалуйста, чего именно нам следует ожидать.

Отец Уильям отвернулся от нее и заговорил, глядя в глаза брату Эдмунду. Я и раньше замечала, что викарию неприятно видеть во главе нашей группы сестру Элеонору. Он всегда старался обращаться к единственному среди нас мужчине.

— Эта церковь, — заявил он, — должна подвергнуться чистке.

4

Мы покидали церковь Святой Троицы в молчании. Дождь прекратился. Над улицей висел белый, как мел, туман, поглотивший все дома, расположенные сразу за стекольной мастерской. Казалось, словно бы облако спустилось с небес на землю. По улице полз доносящийся с бойни смрад, приправленный кислой вонью гниющей рыбы.

Первой прервала молчание сестра Рейчел.

— Еретическая мерзость, — проговорила она со стоном.

— Что же нам делать? — прошептала сестра Агата.

Из тумана вышли двое мужчин и с любопытством посмотрели на нас. Где бы в городе ни собирались вместе бывшие обитатели Дартфордского монастыря, мы всегда привлекали к себе внимание.

— Ну-ка потише, сестры, — приказала сестра Элеонора. — Не хватало еще обсуждать этот вопрос здесь, на виду у всех. Вот вернемся домой и поговорим.

И, разбившись на пары, они чинно направились в сторону дома, словно шествовали не по зловонной грязной улице, а у себя в монастыре по переходу.

Мы с братом Эдмундом и сестрой Винифред остались и, недоуменно переглядываясь, ломали головы, что же такое отец Уильям нам только что сообщил. «Чистка» — какое ужасное слово! Однако, так или иначе, мессы в церкви Святой Троицы будут служить и дальше. Изменится другое: сами обряды, к которым мы привыкли и которыми выражали свою преданность и любовь Иисусу Христу. Погаснут свечи. Отныне должно хватать лишь естественного света. Статуи святых как свидетельство «суеверия и папистского идолопоклонства» уберут. Медные пластины, установленные в полу церкви благодарными жителями в память выдающихся граждан Дартфорда, открутят и выбросят. А что будет с фреской, изображающей святого Георгия? Ее закрасят. Часовню Святого Томаса Бекета снесут, поскольку король считает его бунтовщиком, врагом королевской власти, и все часовни, все статуи, воздвигнутые в честь этого замечательного человека, будут разрушены и уничтожены.

Брат Эдмунд прокашлялся:

— Мне надо в лазарет. Боюсь, у свечных дел мастера водянка. — Он повернулся к сестре. — Помогать мне сегодня не нужно, иди-ка лучше домой и сиди там тихо.

И вдруг я вспомнила:

— Ткацкий станок! Сегодня я могу получить свой ткацкий станок! — И дернула сестру Винифред за рукав. — Послушайте, пойдемте с нами в строительную контору, сестра Беатриса тоже пойдет!

Но моя подруга закашлялась и покачала головой. В трудные минуты бедняжка всегда начинала задыхаться.

Брат Эдмунд знаком велел мне подождать его, а сам торопливо повел сестру через улицу домой. Вскоре он вернулся и спросил:

— Может, вы лучше заберете свой станок завтра, сестра Джоанна?

— Но я так долго ждала его, — недовольно проговорила я.

Он посмотрел куда-то через мое плечо и нахмурился:

— Нет, вы только подумайте, она ведь за нами следит.

— Кто? — Я обернулась.

Из окна церкви на нас подозрительно смотрела женщина. Все та же госпожа Брук.

— Вы знаете ее? — спросила я.

— Ее муж, господин Брук, выстроил в Овери огромный дом.

— Но это не дает ей права указывать нам, что можно делать, а что нельзя.

Брат Эдмунд покачал головой:

— Сестра Джоанна, пожалуйста, не забывайте, что в этом городе нас некому защитить. Мы должны, как сказала сестра Элеонора, покориться. Вести себя тише воды ниже травы.

Я смотрела на окно церкви, на лицо госпожи Брук, освещенное неровным светом свечи, которая скоро погаснет навсегда. Покориться? Нет, все в моей душе решительно восставало против этого.

Вдруг я заметила, что на Хай-стрит появился и, ковыляя, направляется прямо к нам Джон. Много лет назад бедняга тронулся умом, а когда умерли его родители, Джона приютила богадельня при монастыре. У него в городе имелись родственники, но им было просто не справиться с сумасшедшим. Когда же монастырь упразднили, Джона перевели в городскую богадельню. Но там ему не особенно понравилось, и безумие приняло буйную форму, он стал выходить из себя по малейшему поводу. Отказывался стричь бороду, заявлял, будто бы он Иоанн Креститель. Но ночевал, к несчастью, всегда в богадельне, досаждая прочим ее обитателям. А днем бродил по улицам, выкрикивая всякую тарабарщину. Мальчишки смеялись над безумцем и бросали в него грязью. Все мы, бывшие монахи и монашки, сочувствовали Джону. Однако он все равно считал, что во всех его несчастьях виноваты именно мы, бывшие насельники, а ныне изгнанники Дартфордского монастыря. Особенно он невзлюбил, непонятно почему, брата Эдмунда.

— Узрите великую реку Евфрат! — завопил Джон. — Воды ее пересохли! Я видел: из пасти дракона вышли лягушки, три нечистых духа! — кричал он, вертя головой по сторонам, словно его сопровождали восторженные слушатели. — Смотрите, вот перед вами стоит лжепророк!

Брат Эдмунд, который уже давно понял, что спорить с Джоном бесполезно, склонился ко мне:

— Обещайте, что дождетесь меня. Пожалуйста, не ходите без меня в строительную контору! — проговорил он мне на ухо.

— Джон не опасен, он мухи не обидит, я не боюсь его, — ответила я.

— Сестра Джоанна, вы прекрасно понимаете, что нам надо опасаться не Джона, — сказал брат Эдмунд. — А сейчас я должен идти в лазарет.

Он в последний раз улыбнулся мне и поспешил по улице: в лазарете его ждали больные.

Джон заковылял вслед за ним, дергая себя за бороду.

— Братья и сестры! — кричал он. — Этот человек вызывает духов и демонов, заявляя, что якобы творит чудеса! Но не ходите за ним, ибо знаете, куда он вас заведет? В место, которое иудеи называют Армагеддон!

Я не стала больше смотреть, как беснуется Джон. Пересекла улицу и направилась к дому. Жаль, конечно, что брат Эдмунд, сестра Винифред да и все остальные монахини без энтузиазма смотрят на мою затею относительно производства гобеленов. Разумеется, предприятие довольно рискованное, и сложностей тут масса — уж можете мне поверить. Ткацкий станок, шелковые нитки — все это стоит страшно дорого. Но другого пути, чтобы начать новую жизнь, просто не было. И я твердо вознамерилась сама сделать решительный шаг: вложить деньги и соткать первый гобелен. Выручку от его продажи можно будет потратить на приобретение материала для второго и третьего гобеленов, а там уж дело пойдет.

Вообще-то, мой пенсион, как и пенсион Винифред, был очень мал: всего-то сотня шиллингов в год. Послушницы получали меньше всех. И я потратила на деревянный станок свои личные сбережения: маленькое наследство, доставшееся мне от отца, плюс деньги от продажи его лондонского дома, да еще добавила часть годового пенсиона.

— Но это же все ваши деньги… На что вы будете жить, если ваше предприятие провалится? — жалобно скулила сестра Винифред. — Сестра Джоанна, мы же понятия не имеем о том, как вести дела! Ну где это слыхано, чтобы женщина сама продавала гобелены?!

Но я лишь махнула рукой на все ее доводы, да и сейчас не жалею о том, что сделала. Мое предприятие не должно прогореть. Ни в коем случае.

Вернувшись домой, я стала рассказывать сестре Беатрисе о том, что услышала в церкви, и новость снова поразила меня до глубины души. Выходит, отныне нельзя будет служить Господу так, как считаешь правильным!

Пристроившись на кухне, я предавалась печальным размышлениям. И вдруг грудь мою наполнила яростная решимость: нет уж, хватит сидеть сложа руки, надо что-то делать.

— Я иду в строительную контору за станком! — объявила я сестре Беатрисе.

— А разве брат Эдмунд не просил дождаться его? — возразила та.

— Просил, конечно, но… — Я замолчала, пытаясь найти оправдание, и вдруг выпалила: — Мало ли что он сказал! Да кто он мне, в конце концов? Не муж и не отец, не брат и не сват! Друг, это правда, и я ценю его дружбу, но, хоть убей, не понимаю, чего он боится!

Сестра Беатриса усмехнулась. И я сразу поняла, насколько глупо прозвучал мой вызов. Ну к чему, спрашивается, было демонстративно игнорировать просьбу брата Эдмунда?! Не так-то просто объяснить, что именно нас с ним связывало. Ну, во-первых, конечно, узы, выкованные в ходе совместной отчаянной борьбы за спасение монастыря. Но было тут и другое. Как-то раз, когда мы с братом отправились в городок Эймсбери, нам пришлось провести ночь в одной комнате. Оказавшись с ним наедине, я сразу ощутила некую напряженность: какая-то неведомая сила так и потянула нас друг к другу. И, дабы не впасть в грех, брат Эдмунд тогда посреди ночи ушел на улицу, а мне приснился соблазнительный сон, который до сих пор тревожит меня. О той ночи мы с ним, конечно, ни разу не говорили.

— Пойдемте вместе, — сказала я сестре Беатрисе. — Дождь перестал. Да и все равно надо прогуляться с Артуром.

Строительная контора располагалась в конце Хай-стрит, там, где главная улица нашего городка переходила в широкую дорогу, ведущую из Лондона дальше, к побережью графства Кент. Шли мы довольно долго, то и дело останавливаясь, чтобы Артур побегал по лужам. Пусть уж он как следует набегается и успокоится к тому моменту, когда мы явимся в строительную контору, рассудила я. Я изо всех сил старалась не обращать внимания на горожан, при виде нас неодобрительно покачивавших головами: «Ну как можно позволять детям такие вольности?»

Мы прошли всю улицу до конца, и я постучала в новенькую, сверкавшую свежим лаком дверь. Строительная контора появилась здесь всего полгода назад. В ней совершались все важные сделки и покупки самого разного рода, но главной целью создания этого учреждения было содействие самому крупному за последнее столетие предприятию в нашем городе: на каменном фундаменте разрушенного Дартфордского монастыря предполагалось возвести дворец для короля Генриха VIII.

Дверь распахнулась, и я сразу поняла, почему сестра Винифред не захотела идти со мной. В дверях нас встретил Грегори, когда-то служивший привратником в монастыре, а теперь работавший в строительной конторе писарем. Грегори пригласил нас войти.

— Не помню, кажется, мы сегодня уже виделись, — угрюмо пробормотал он себе под нос.

В отличие от остальных сестер, я не осуждала Грегори за то, что он поступил на службу к людям, которые фактически разрушили нашу обитель. Пособия бывшему привратнику не полагалось, так что ему приходилось заботиться о себе самому.

Да и вообще, работу в Дартфорде можно было найти, лишь так или иначе связанную со строительством нового королевского дворца. Имущество распущенных монастырей Генрих VIII обычно дарил своим верным сторонникам, но наш монастырь решил оставить себе. Однако, увы, сохранить ничего не смог. Десятки рабочих, как муравьи, все лето кишели вокруг этой его новой собственности, растаскивая и уничтожая все, что от нее осталось.

— Да, — ответила я, — мы сегодня уже виделись. Но сейчас я пришла, чтобы забрать свой станок.

Грегори велел младшему клерку:

— Позовите Жаккарда.

Я похолодела. Меньше всего мне хотелось видеть человека по имени Жаккард Ролин, приехавшего к нам из Нидерландов, чтобы заниматься согласованием проекта королевской резиденции и поставками материалов. Генрих VIII отдавал явное предпочтение французскому и фламандскому стилям отделки интерьера, а Жаккард знал, где можно раздобыть самые современные разработки изразцов, мебели, оконных рам и, разумеется, гобеленов. К моему предприятию Жаккард проявлял настойчивый интерес. Признаться, сначала мне даже нравилось обсуждать с ним различные нюансы. Но друзьями мы так и не стали: мне шепнули, что господин Ролин — истовый протестант, последователь учения Лютера.

Егозливый Артур крутился у нас под ногами. Я крепче сжала его руку и мысленно вознесла молитву, чтобы присутствие мальчика не помешало мне благополучно получить станок.

Дверь распахнулась. Я оглянулась и увидела, как в нее протискивается госпожа Брук.

— У вас здесь тоже какое-то дело? — спросила я.

— Дело? — Она удивленно вскинула на меня брови. — Его величество Генрих Восьмой доверил моему мужу нанимать рабочих для строительства королевской резиденции в Дартфорде.

Грегори утвердительно кивнул.

— А вы сами, позвольте узнать, как сюда попали? — наседала на меня госпожа Брук. — Только мешаете людям работать.

— Джоанна Стаффорд пришла получить свой ткацкий станок для производства гобеленов, — раздался тихий, размеренный голос человека, произносившего английские слова с явным акцентом.

Рядом с Грегори стоял Жаккард Ролин. Этот сухощавый и довольно красивый молодой человек почему-то всегда вызывал у меня смутное беспокойство. На ярко-красных губах голландца вечно играла какая-то вкрадчивая улыбка. Я заметила, что ясный взгляд его больших глаз, карих с золотистыми искорками, производил на окружающих самое благоприятное впечатление. Кажется, одной лишь мне этот симпатичный чужестранец невесть почему казался подозрительным.

— Гоб-лен, гоб-лен! — громко скандировал Артур.

— Не понимаю, — возмущенно проговорила госпожа Брук, — откуда у бывшей послушницы взялись средства, чтобы купить станок?

— А вот это уже не вашего ума дело, — отрезала я.

Грегори сощурился. Жаккард закусил губу, лицо его заметно напряглось. Вот странно: похоже, голландец принял нашу ссору близко к сердцу. С чего бы это?

— Гоб-лен, гоб-лен! — продолжал кричать Артур, подпрыгивая на месте.

— Да успокойте же этого несносного мальчишку! — потребовала госпожа Брук.

Тут уж я не выдержала:

— Вот что, любезнейшая, впредь попрошу вас подбирать выражения! Этого мальчика зовут Артур Булмер. Он сын покойной Маргарет Стаффорд, дочери третьего герцога Бекингема, и ему следует оказывать должное почтение!

Жаккард решительно шагнул вперед, встал между нами и сделал какой-то непонятный жест — видимо, так принято у него на родине, в этих, как их там… Нидерландах.

— Госпожа Брук, — сказал он, улыбаясь, — я вижу у вас в руке письмо. Наверное, вы принесли его супругу? Он сейчас на строительной площадке. Вы позволите вам помочь?

Не спуская с меня глаз, она важно кивнула и пояснила:

— Нарочный из Лондона почему-то доставил это послание нам домой. Завтра сюда приезжает сэр Фрэнсис Хаверхэм, он будет инспектировать строительство.

— Завтра? — переспросил Грегори. — Сам королевский архитектор?

Я догадалась, что он хочет немедленно подать сигнал тревоги всем сотрудникам строительной конторы, и сказала ему:

— Подождите, сначала я заберу станок, а уж потом можете заниматься своими делами.

Жаккард прокашлялся.

— Госпожа Стаффорд, я должен вам кое-что сообщить, — пробормотал он. — Видите ли, в Брюсселе произошло… э-э… небольшое недоразумение.

— Какое еще недоразумение?

— Несмотря на то что в наших ведомостях указано, что вы оплатили полную стоимость заказа, прислали только половину станка. Мы немедленно сделаем запрос, и, заверяю вас, недостающая часть обязательно прибудет в первую среду ноября.

— Значит, придется ждать еще целый месяц? — огорченно воскликнула я.

Госпожа Брук злорадно фыркнула:

— А что вам еще остается делать?

— Я заберу первую половину станка сегодня, — заявила я.

Грегори позвал каких-то трех мужчин и распорядился, чтобы они приготовили станок к транспортировке.

Но тут снова вмешалась госпожа Брук:

— У этих людей есть дела поважнее. Вы разве не слышали, приезжает сам сэр Фрэнсис? Как можно тратить драгоценное время, обслуживая эту девицу?

Грегори не решился спорить с женой своего начальника.

— Сожалею, госпожа Джоанна, но сегодня у нас все люди заняты.

— Тогда выдайте мне станок, мы заберем его сами! Обойдемся без вашей помощи! — потребовала я, а Беатриса энергично закивала.

На несколько секунд в помещении повисла полная тишина, а потом со всех сторон раздался громкий смех. Артур, не понимая в чем дело, тоже рассмеялся.

— Не вижу ничего смешного! — возмутилась я. — Немедленно покажите, где лежит мой станок. Я оплатила заказ, и вы не имеете права не выдать мне его.

Грегори примиряюще поднял обе руки и проговорил:

— Пожалуйста!

Меня провожал сам Жаккард. Станок лежал на складе, в самом углу, в одной куче вместе с предметами, принадлежащими королю: кирпичами и черепицей, камнями, гвоздями, канатами и изразцами. Он был накрыт каким-то одеялом. Голландец молча наблюдал, как мы с сестрой Беатрисой тщетно пытаемся сдвинуть с места деревянную раму.

Этот человек представлял для меня загадку. Я знала, что он прибыл в Англию вместе с большой группой немцев, приглашенных ко двору архиепископом Томасом Кранмером, а потом каким-то образом втерся в доверие к Генриху и получил это место. Интересно, почему этот молодой протестант вдруг решил заниматься поставками материалов для строительства королевского дворца?

«Господи, о чем я думаю, мне сейчас станок тащить надо. Эх, до чего же он здоровый и тяжеленный, а ведь здесь всего только половина квадратной рамы. Боюсь, далеко мы с сестрой Беатрисой его не унесем».

— Позвольте пожелать вам удачи, — галантно проговорил Жаккард.

Не глядя на него, я с помощью подруги приподняла станок, и мы кое-как потащили раму вперед.

На улице мы не прошли и десятка шагов, как я почувствовала, что руки мои невероятно устали. Артур вприпрыжку бежал рядом. Городские жители останавливались и изумленно таращили на нас глаза.

Нет, волочь такую тяжелую махину нам было явно не под силу.

— Сестра Джоанна, — жалобно пискнула сестра Беатриса, — я больше не могу.

— Придется потерпеть, — ответила я. — Не бросать же станок посреди улицы.

И тут за спиной раздался насмешливый голос госпожи Брук:

— Вы только посмотрите на них! Какой стыд!

А вслед за этим послышался и другой голос.

— Время покаяния близко! — завывал на всю улицу Джон. Ну вот, этого нам сейчас еще не хватало.

Так или иначе, надо идти вперед. Я собрала всю свою волю в кулак. Главное не останавливаться.

— Давайте хотя бы сделаем остановку, — взмолилась сестра Беатриса. — Поставим станок на землю. Немного передохнем и пойдем дальше.

— Нет, сестра. Если мы сейчас его поставим, то потом больше уже не поднимем.

Тут Артур с разбегу прыгнул в лужу, брызги полетели во все стороны и попали мне в глаза. Я вздрогнула, зашаталась и, поскользнувшись на грязной дороге, растянулась во весь рост. Станок рухнул мне на правое плечо, буквально пригвоздив к земле.

Все тело мое, лицо, руки и ноги были покрыты грязью. Ох и воняло же от нее: гнилыми овощами, конским пометом и чем-то еще. Глаза щипало, я ничего не видела.

Зато слышала все просто прекрасно.

— Посмотрите только, на кого она похожа, а еще монашка!

— Ну, люди добрые, видать, девица совсем сдурела!

Артур плакал в голос. Сестра Беатриса сначала попыталась вытащить меня, обхватив за талию, а потом набросилась на станок, пытаясь сдвинуть его — но все тщетно. После долгих усилий мне удалось кое-как поднять голову. Однако увидела я лишь юбки и ноги не менее десятка окруживших нас зевак.

— Зрите, люди добрые, вот лежит шлюха нашего лжепророка! — гремел на всю улицу голос Джона. — Она сегодня уже не танцует!

— В колодки ее, ишь чего устроила прямо на улице! — визжала госпожа Брук.

— В колодки, в колодки! — радостно вторил ей кто-то.

Вдруг раздался топот копыт, и чей-то незнакомый голос строго поинтересовался:

— Что здесь происходит?

Сестре Беатрисе удалось наконец столкнуть с меня станок. С ее помощью я кое-как поднялась на ноги. Плечо немилосердно болело. Сестра Беатриса, как могла, вытерла грязь с моего лица.

Теперь я видела все, что видели и остальные, и поняла, почему толпа зевак внезапно расступилась. Через город проезжала пышная кавалькада, не меньше двадцати человек: все на прекрасных лошадях и одетые в одинаковые бело-голубые ливреи. А в центре процессии, словно под защитой остальных, ехали двое. Светловолосый мужчина в голубом камзоле: должно быть, это был фамильный цвет их рода. И женщина, платье которой резко контрастировало по цвету с камзолом ее спутника: и корсаж, и юбка, и нарядный головной убор — все у незнакомки было ярко-красное. Издали казалось, будто в воздухе переливалась струйка алой крови. Несмотря на свое плачевное положение, я сумела разглядеть сверкающее рубиновое ожерелье на груди всадницы. Один только камень этого ожерелья стоил больше, чем простой горожанин мог заработать за всю жизнь.

Подъехав поближе, женщина что-то сказала, обращаясь к своему спутнику. Оба с изумлением разглядывали меня сверху. Потом мужчина спешился. Средних лет, слегка полноват, красивое аристократическое лицо.

Откуда ни возьмись, явились двое слуг, расстелили поверх грязи кусок холста и лишь после этого помогли даме сойти с лошади. Она грациозно ступила на ткань, и тут до меня вдруг дошло, что импровизированная дорожка, которую предусмотрительно проложили слуги, ведет прямо ко мне. Опершись о руку мужчины, незнакомка двинулась вперед. Движения ее были проворны и изящны, а при каждом шаге из-под пышных юбок сверкали крохотные бриллианты, которыми были расшиты дорогие туфельки алого бархата.

— Глазам своим не верю. Неужели это вы? — мелодичным голосом проговорила дама.

Тут я заметила, что лицо ее покрывала сетка едва заметных морщинок, словно на листе тонкого пергамента, который долго пролежал на столе, а в черных волосах, выбивающихся из-под остроконечного испанского капюшона, кое-где виднелись серебряные нити.

— Ведь вы Джоанна Стаффорд? — продолжала она.

— Да, — ответила я. — Но, прошу прощения, сударыня, я вас не знаю.

— Нет-нет! Мы с вами знакомы! — живо возразила дама. — Я Гертруда.

Ее спутник вышел вперед и широко улыбнулся:

— А я ваш кузен, Джоанна. Меня зовут Генри Кортни.

5

Никогда еще отец Уильям Моут не бегал так быстро, как в то утро. Пастор церкви Святой Троицы летел по Хай-стрит как на крыльях. Когда он подбежал к нам, тощие коленки его дрожали от напряжения.

— Господин маркиз, госпожа маркиза! Милорд, миледи, для нас, жителей этого города, огромная честь видеть вас… э-э-э… у нас, — начал было он, низко склонившись перед Генри и Гертрудой Кортни.

Но они не обратили на него никакого внимания, глаза обоих были устремлены только на меня.

— Неужели вы меня не помните? — спросила Гертруда, и губы ее обиженно дрогнули. И неудивительно: бывшая послушница Дартфордского монастыря стоит, вся в грязи, перед маркизой и категорически отказывается ее узнавать. Действительно забавная ситуация. Я едва сдерживала смех.

Генри обнял жену за талию. Вот его имя было мне знакомо. Кортни и Стаффорды приходились друг другу родственниками: во-первых, те и другие являлись прямыми потомками Эдуарда III, а во-вторых, мы еще раз породнились благодаря брачным союзам с представителями семейства Вудвиллов. Сама фамилия Кортни всегда служила символом богатства и власти. Но, насколько мне известно, эта пара никогда не бывала в Стаффордском замке… Тогда откуда же Гертруда знает меня?

Я попристальнее всмотрелась в доброе лицо Генри и вдруг вспомнила:

— Мы познакомились на вашей свадьбе! Да, правильно, я ведь на ней присутствовала! Правда, была тогда совсем еще ребенком!

— Совершенно верно! У вас еще был тогда букет размером чуть ли не больше вас самой! — Смех Гертруды звенел колокольчиком и словно бы отскакивал от тупо таращившихся на нас обывателей Дартфорда. Бурная искренняя радость моментально преобразила ее лицо. Морщинки вдруг волшебным образом куда-то исчезли, а карие, широко поставленные глаза так и сияли.

— Джоанна, дорогая кузина, объясните же, что тут такое с вами приключилось? — спросил Генри.

Я начала сбивчиво рассказывать про свою затею открыть предприятие по изготовлению гобеленов и про то, как мы с сестрой Беатрисой пытались отнести станок домой.

— Но почему же никто не помог вам? — перебил меня Генри. — Ну, допустим, в строительной конторе не нашлось свободных людей, но почему же горожане не предложили вам свою помощь? Ведь вы же сестра им во Христе.

Я оглядела собравшуюся вокруг нас толпу. Все как один опускали глаза, не смея встретиться со мной взглядом.

— Ну а вы что скажете, святой отец? Может, у вас есть хоть какое-то объяснение? — дрожащим от гнева голосом поинтересовалась Гертруда.

— Сейчас-сейчас, мы кого-нибудь найдем, обязательно найдем, миледи, — заторопился священник, сложив перед собой руки. — Я лично разберусь, почему жители Дартфорда не проявили христианского милосердия к сестре нашей Джоанне.

И тут раздался голос госпожи Брук:

— Но, святой отец, вы же сами всегда говорили нам, что эти женщины из монастыря…

— Помолчите… — зашипел на нее Уильям Моут.

И как раз в эту секунду Артур, которому надоело ждать, дернул меня за руку. Плечо, на которое упал станок, пронзила столь острая боль, что я невольно вскрикнула.

— Вы ранены? — забеспокоился Генри. — Ничего, Джоанна, мы о вас позаботимся. А также непременно установим, кто виновен в сем досадном инциденте, и незамедлительно примем надлежащие меры. Святой отец, проводите нас в церковь. — И он протянул руку в сторону высокой квадратной башни церкви Святой Троицы.

— Нет-нет, только не туда! — воскликнула я жалобно. — Я хочу домой.

— В таком случае мы прямо сейчас доставим вас домой, — мягко произнес Генри. Он повернулся к человеку со строгим, даже несколько угрюмым лицом, одетому в фамильную ливрею Кортни: — А вы, Чарльз, проведите расследование и разберитесь тут с этим делом, выясните все до малейших подробностей.

Гертруда наклонилась к мальчику и погладила его по щеке:

— Неужели это маленький Артур Булмер?

— А откуда вы знаете про Артура? — удивилась я.

Жена Генри доверительно пояснила:

— Все, кто знаком с госпожой, знает про вас и Артура.

«С какой еще госпожой?» — не поняла я, однако не успела задать следующий вопрос, потому что слуги подхватили меня и понесли к дому — так бережно и осторожно, словно в руках у них был не человек из плоти и крови, а хрупкая флорентийская скульптура.

Когда мы добрались до дверей нашего дома, Генри извинился, сказав, что ненадолго оставит нас, поскольку ему очень хочется осмотреть церковь.

— Эдвард, ты пойдешь со мной! — крикнул он.

Из толпы сопровождающих выскочил мальчик лет одиннадцати, светловолосый и красивый.

— Хотите заказать литургию? — смущенно спросила я.

— Мой муж увлекается историей, — улыбаясь, ответила за него Гертруда, — и давно уже хотел полюбоваться знаменитой церковью Святой Троицы. Между прочим, в ней отпевали Генриха Пятого. Ведь правда, милорд?

— Да, когда тело короля перевозили из Дувра, здесь действительно сделали остановку и совершили обряд отпевания, — ответил мой кузен, который от нетерпения уже с трудом стоял на месте. — Может, и юный Артур захочет пойти с нами?

Мне пришлось с сожалением заявить, что юный Артур, увы, пока еще не готов к посещению церкви или к экскурсиям по историческим местам.

— Не будьте в этом столь уверены, дорогая Джоанна, — возразил Генри и обратился к моему воспитаннику: — Ну а ты что скажешь? Хочешь пойти со мной и со своим кузеном Эдвардом?

Артур, взиравший на Эдварда Кортни с таким восхищением, словно перед ним стоял сам Аполлон, спустившийся с Олимпа на грешную землю, с готовностью закивал. Генри взъерошил ему волосы:

— Вот видите? Артур — славный мальчик. — Он поцеловал руку жены. — Мы недолго, любовь моя, я обещаю.

Гертруда улыбнулась ему в ответ очаровательной, по-детски открытой улыбкой. Глаза их встретились… о, сколько нежности, сколько любви было во взглядах обоих супругов. Я не привыкла видеть столь откровенно демонстрируемую близость, а потому поскорее отвернулась.

Генри Кортни и мальчики, сопровождаемые слугами, отправились в сторону церкви. Еще двое слуг встали у моих дверей, как бы охраняя вход.

Женщины осторожно провели меня в дом. Наверху, в спальне, они раздели меня и чисто вымыли мне лицо, шею и плечи. Опытные пальцы втерли в больное плечо целебную мазь.

Сама Гертруда ко мне не притрагивалась, не помогала мне раздеться, не старалась облегчить боль. Все это под руководством Констанции, старшей фрейлины маркизы, ловко проделала молодая служанка. Гертруда лишь кивком головы или пожатием плеча указывала, что надо делать, а Констанция, женщина примерно ее возраста, но гораздо менее красивая, в свою очередь, отдавала распоряжения юной служанке. И вскоре, переодетая во все чистое, я стояла посередине комнаты, а служанка расчесывала гребнем мои густые волосы. Ей пришлось изрядно потрудиться, потому что они совсем спутались. А я изо всех сил старалась не морщиться от боли.

Гертруда сидела на единственном стуле, специально для нее принесенном в мою спальню, и наблюдала за процессом. Живость ее куда-то пропала; впрочем, возможно, это мне только почудилось из-за тусклого света, который едва просачивался сквозь окна в комнату. Широкие юбки красного атласа казались слишком тяжелыми для хрупкого телосложения маркизы. Под прекрасными карими глазами проступили темные круги.

— А сколько вам лет, Джоанна? — вдруг спросила Гертруда.

— Двадцать семь.

Она улыбнулась:

— А я бы не дала вам больше двадцати одного. И фигурка у вас такая ладная, красивая. Ну конечно, вы ведь еще не рожали. Нет на свете женщин красивее тех, в жилах которых течет испанская кровь, но, увы, мы нередко рано стареем.

— А вы разве тоже испанка?

— Моя мать, как и ваша, родом из Испании, она приехала сюда в составе свиты Екатерины Арагонской. И тоже вышла замуж за англичанина. Мой отец — лорд Маунтджой. Вы, конечно, помните это?

— Боюсь, что я помню только день вашей свадьбы.

Лицо Гертруды просветлело.

— А какая великолепная и пышная была свадьба! Правда, Джоанна? Мне очень хотелось, чтобы все было красиво… так оно и получилось.

Мои воспоминания об этом дне постепенно прояснялись. Я снова видела перед собой жениха и невесту, Генри и Гертруду, молодых и ослепительно красивых. Вот они встречаются на паперти церкви, чтобы вместе войти внутрь, встать перед алтарем и принести перед лицом Бога обет верности друг другу. И мы с покойной матерью Артура, тогда еще совсем малышкой, тоже участвовали в свадебной процессии: мы несли цветы, и все присутствующие смотрели на нас… Впрочем, скорее, гости заглядывались не на меня, а на прехорошенькую Маргарет. Но я никогда не завидовала ей. Я гордилась, что моя любимая подруга такая красавица.

Но теперь было не время предаваться воспоминаниям. Я хотела услышать от маркизы Эксетер правду.

— Но как вы узнали меня сегодня? — спросила я. — Мы ведь столько лет не виделись, в день вашей свадьбы я была еще девочкой. И откуда знаете про сына Маргарет? И кто такая госпожа, про которую вы упомянули?

Гертруда потрогала пальцем рубин и смерила меня долгим взглядом, словно прикидывая, насколько со мной можно быть откровенной.

— Ну, что ж… — наконец сказала она. — Мы действительно приехали сегодня в Дартфорд не только для того, чтобы полюбоваться местной церковью, но и чтобы разыскать вас. Я знаю про вас и про Артура Булмера… — тут голос ее благоговейно понизился, — от леди Марии.

Ну конечно, как я сразу не догадалась. От Марии Тюдор, старшей дочери короля.

Когда прошлой зимой в Норфолк-Хаусе нам с братом Эдмундом угрожала большая опасность, я бросилась к ногам леди Марии и, чтобы привлечь ее внимание, заговорила с ней по-испански. Узнав, что я сделала для ее покойной матери (после смерти моей матушки, верной фрейлины Екатерины Арагонской, я преданно ухаживала за опальной королевой в последний месяц ее жизни в изгнании), леди Мария немедленно оказала мне заступничество. Именно благодаря ее вмешательству моего отца и выпустили из Тауэра. Мы много переписывались с леди Марией: как до роспуска Дартфордского монастыря, так и потом. Письма ее были полны тревоги и заботы обо мне, особенно после того, как я покинула Стаффордский замок и своих родственников и поселилась с Артуром в городе.

— Я знаю, что леди Мария волнуется за меня, но, право, не стоило посылать вас ради этого в Дартфорд, — сказала я.

— Не стоило? И это после того, что я сегодня видела?

— Всему виной мое упрямство и гордыня, иначе бы ничего и не произошло.

Маркиза вскочила на ноги:

— Джоанна, вы что, вините во всем себя? Мало того что над вами жестоко надругались, лишив вас обители, так теперь вы вынуждены еще и терпеть оскорбления от этих людишек! То, что случилось с вами, со всеми монахами и монахинями, — это страшное преступление против Бога.

Редко можно было слышать столь открытое выражение чувств, да еще при слугах. Я посмотрела на Констанцию и юную служанку: что они могут подумать, ведь у них на глазах осуждались действия самого короля! Но обе и бровью не повели.

Гертруда глубоко дышала, словно пытаясь овладеть собой и успокоиться.

— А что леди Мария говорила вам обо мне? — спросила я.

— Я узнала про вас не в личном разговоре, а из ее писем, — ответила Гертруда. — Мы с ней не виделись с самой весны. Посетителей к ней сейчас не допускают. За этим строго следит Кромвель.

И снова слова гостьи озадачили меня.

— Но ведь леди Мария полностью примирилась с королем, со своим отцом…

— Джоанна, — вздохнула Гертруда, — я понимаю: вы предпочитаете спокойную, тихую жизнь. Но возможно ли, чтобы вы не знали, что происходит сейчас в государстве?

— Полагаю, так оно и есть, — просто ответила я.

Это была правда. Лондонские сплетни никогда меня не волновали, особенно после того, как я по уши окунулась в грязь придворной жизни. Через несколько лет, оказавшись в Дартфордском монастыре, я снова стала интересоваться новостями, прислушиваться к сообщениям о том, как идут дела в стране, но лишь потому, что происходившие события были тесно связаны с судьбой монастырей. Теперь же ни слухи, ни сплетни меня не занимали, хотя кругом их циркулировало предостаточно.

— В Англии настали тяжелые времена, — сказала Гертруда. — Четыре месяца назад в Ницце был подписан договор… — Она вдруг замолчала. — Вы что-нибудь слышали об этом?

— К сожалению, нет.

— Король Франции вступил в союз с Карлом, императором Священной Римской империи. Посредником при заключении договора выступил сам Папа Римский. Они объединили силы в войне против турок.

— Но мирный договор между Францией и Испанией можно только приветствовать, разве не так? — До чего же неприятно чувствовать себя полной невеждой. — Какой вред от этого Англии?

Гертруда подошла к окну. Она выглянула наружу, словно опасаясь, что кто-то спрятался под карнизом и подслушивает. И только потом повернулась ко мне и пояснила:

— Возможно, турки — не единственная цель императора Карла. Все знают, что он величайший монарх в мире, располагающий мощными армией и флотом. В его империи никогда не заходит солнце. Испания, Нидерланды, Австрия, Бургундия, часть Италии, колонии в Новом Свете — все это принадлежит одному человеку. Карлу еще нет сорока, а он уже самый могущественный католический правитель на земле!

Гертруда вся преобразилась, произнося эту пламенную речь. Я смотрела на нее и удивлялась: редко встретишь женщину, которая хорошо разбирается в политике. А моя гостья между тем продолжала:

— И император Карл желает искоренить ересь! Есть сведения, что Папа поручил ему очистить Англию от протестантской заразы. Франция многие годы была нашим союзником. Но теперь, когда король Франциск подписал договор с Карлом, а не с нами, мы оказались в опасности… — Она замолчала.

— Вы хотите сказать, что объединенные силы Франции и Испании могут напасть на Англию и захватить ее?

Гертруда кивнула, снова теребя пальчиком рубиновое ожерелье.

И тут я вдруг сразу все поняла.

— Леди Мария по матери испанка. Она приходится Карлу двоюродной сестрой и всегда была ему предана. И если Испания объявит Англии войну, она сразу попадет в число подозреваемых в государственной измене.

Жена Генри снова кивнула.

Как может леди Мария беспокоиться за меня, если ей самой угрожает опасность? На смертном ложе Екатерина Арагонская призналась, что боится за свою дочь, принцессу Марию. Кроме того, она убеждала меня принять обет в Дартфордском монастыре, потому что верила: венец Этельстана хранится в его стенах. Опальная королева надеялась, что я смогу защитить Марию. Увы, приходится признать: я не оправдала доверия не только принцессы, жизнь которой находится под угрозой, но и покойной Екатерины Арагонской, перед которой благоговела. А все потому, что в последнее время я слишком сосредоточилась на своем горе и ни о чем другом уже больше не думала.

— Но леди Мария, — пролепетала я, — ни в одном из своих писем даже не намекнула мне на это.

— Она прекрасно знает, что все ее письма вскрывают, что их читает Кромвель, — сказала Гертруда.

Значит, и мои послания к ней тоже подвергаются строгой цензуре. Ну и пусть: я была уверена, что не писала леди Марии ничего такого, что можно было бы истолковать в политическом смысле. Сообщала, как растет Артур, рассказывала, что мечтаю заняться изготовлением гобеленов и очень скучаю по отцу. Все это было сугубо личное.

— Мне больно видеть, как вы страдаете, Джоанна, — произнесла Гертруда дрожащим голосом.

Я удивленно посмотрела на нее: ведь мы с маркизой почти не знаем друг друга. И тут она удивила меня еще больше.

Внезапно Гертруда Кортни бросилась ко мне через всю комнату и припала к моим ногам. Большие, полные слез глаза ее сверкали. Я ощутила аромат ее духов: шалфей и ромашка, и вдобавок розмарин, и еще что-то, странно-горькое.

— Мы сразу нашли вас, и это знак свыше! — вскричала она. — Я собиралась спросить в церкви, где вы живете, и отправить к вам Констанцию с запиской, попросить принять меня сегодня же. Но едва въехать в город и тут же, в самую первую минуту, увидеть, как вы лежите, распростертая на земле?! Не может быть, чтобы в этом не было глубокого смысла. Сам Господь посылает нам этот знак!

Я изумленно смотрела на Гертруду и ничего не понимала.

— О чем вы говорите?

— Мне самой судьбой предначертано спасти вас — в этом мое предназначение, — сказала она. — Джоанна, у меня много всего, очень много, а у вас так мало. Позвольте мне помочь вам. Мы будем как сестры. Оставьте этот ужасный городишко и поедемте с нами, немедленно. Сегодня же.

Предложение Гертруды Кортни так поразило меня, что я не сразу нашлась что ответить.

— Но как же мои друзья, подруги… гобелены… и Артур…

— Мы с Генри будем только рады принять в своем доме сына Маргарет Булмер, — сказала она, все еще стоя передо мной на коленях. — Я почту за честь, если вы оба обретете у нас крышу над головой.

Видно было, что эта удивительная женщина говорит искренне.

— Прошу вас, Гертруда, — произнесла я как можно более мягко, — встаньте немедленно. — Она повиновалась, и я взяла ее за руку. — Жить в Лондоне и принимать участие в придворной жизни… это не по мне.

— Я не бываю при дворе, — быстро проговорила она. — Генри, конечно, не может себе этого позволить, но у меня после смерти королевы Джейн[7] не осталось там никаких обязанностей. Да и в самом Лондоне мы проводим всего лишь четыре, от силы пять месяцев в году. Наступает весна, и мы едем к себе, на запад, где расположена большая часть владений моего мужа. Вы не представляете, до чего же красиво в Корнуолле! Ах, Джоанна, как мне хочется показать вам все это: море, леса, цветы…

И тут ее мечтательные рассуждения были внезапно прерваны какими-то криками, доносившимися снизу. Маркиза сделала знак Констанции, и фрейлина выскользнула из комнаты. Я подошла к двери.

— Джоанна, подождите, — сказала Гертруда, обнимая меня за талию изящной ручкой. — Не стоит опрометчиво подвергать себя какой-нибудь очередной неприятности.

Но я решительно высвободилась из ее объятий:

— Это мой дом. И я должна знать, что в нем происходит.

Уже спускаясь вниз по лестнице, я поняла, в чем дело. Двое слуг Кортни, оставленных стеречь мой дом, боролись с каким-то человеком. Входная дверь была распахнута. Молодой мужчина, высокий и сильный, выставив вперед правое плечо, упорно пробивался к центру гостиной. Люди маркиза объединенными усилиями пытались остановить его, но тщетно!

Наконец, издав нечленораздельное рычание, один из слуг, тот, что был повыше ростом, отскочил назад и выхватил меч.

— А ну убирайтесь вон, или я угощу вас вот этим!

— Я не уйду, пока вы не скажете мне, что с Джоанной Стаффорд! — выкрикнул в ответ молодой человек.

— Джеффри, вот она я, перед вами! — воскликнула и я тоже.

Джеффри Сковилл — а это был именно он — поднял голову, посмотрел на меня и с облегчением улыбнулся:

— Ну, слава богу, Джоанна, вы целы и невредимы!

6

Джеффри отвел в сторону острие направленного на него меча и презрительно сказал слуге, у которого сильно дрожали руки:

— Похоже, в этом больше нет нужды, приятель.

Потом, пытаясь привести себя в надлежащий вид, одернул камзол, изрядно порванный во время схватки, и огорченно пробормотал:

— О господи, кажется, я потерял пуговицу.

Не в силах сдержаться, я звонко рассмеялась. И Джеффри тоже — хотя и несколько смущенно.

Джеффри Сковилл был тот самый констебль из Рочестера, который пришел мне на помощь на Смитфилде в страшный день, когда взошла на костер Маргарет. С тех пор наши дорожки часто пересекались.

Сегодня Сковилл выглядел как-то непривычно. Светло-каштановые волосы его были подстрижены, на лоб падала прямая челка… Я уже встречала такую прическу, ее теперь носили лондонские модники. Ну кто бы мог подумать, что Джеффри следит за модой. Да и одежда на нем была новехонькая: как говорится, с иголочки, не то что прежде, когда он носил камзолы, сшитые кое-как, на скорую руку. Но иссиня-голубые глаза на слегка покрасневшем от долгого пребывания на свежем воздухе лице смотрели по-прежнему энергично и жизнерадостно.

— Что это вам так весело? — спросила Гертруда, спускаясь по лестнице. Проговорила она это живо и легко, но ступала довольно решительно.

Мне стоило некоторого труда подавить смех.

— Это мой друг, Джеффри Сковилл, — сказала я, отдышавшись. — Он служит констеблем в Рочестере.

Я представила ему свою гостью, и Джеффри низко склонился перед маркизой, но я успела заметить на его лице удивление.

— А нам этот тип сказал, что якобы он здешний констебль и живет в Дартфорде. А потом вдруг как пошел буянить, словно с цепи сорвался. — Второй слуга Генри, бывший поменьше ростом, подозрительно посмотрел на Джеффри. — Такой шум поднял!

— Если бы вы сразу ответили на вопрос, никакого шума бы не было, — возразил Джеффри.

— Без приказа милорда или миледи мы на вопросы незнакомцев не отвечаем, — отрезал первый слуга.

И тут я заметила в углу сестру Беатрису. Когда мы с Гертрудой вернулись, она не поднялась с нами наверх, но и из дома тоже не ушла. Она сжимала руки и взволнованно смотрела на нас — такой я сестру Беатрису еще никогда не видела.

— О, Джеффри, так, значит, вы получили новое назначение? — вдруг спросила она.

— Не понимаю, — удивилась я. — Какое еще назначение?

— В Дартфорде освободилось место констебля, и меня утвердили на эту должность. Я больше не служу в Рочестере, — пояснил Сковилл.

Отвечал он мне, а сам смотрел в сторону сестры Беатрисы. Вот так новость! Значит, теперь Джеффри станет жить здесь, в Дартфорде, и я буду видеть его каждый день! Честно говоря, я и сама не знала, обрадовало меня это известие или нет. За последние полгода я видела его только один раз, это было в июле. В тот день он сопровождал нас с сестрой Беатрисой на ярмарку, которую устроили в честь Дня святой Маргариты. Тогда Джеффри произвел на меня весьма странное впечатление: он был какой-то рассеянный, казалось, его не радовали ни музыка, ни выступление дрессированной обезьянки, ни лазанье по шесту, ни даже состязания лучников. Когда стало темнеть, он начал усиленно торопить нас обратно в город, и с тех пор мы с ним больше не встречались.

— А как же судья Кэмпион? — спросила я.

Старый мировой судья, у которого Джеффри служил помощником, настолько ценил его, что немало доплачивал ему к жалованью из своего кармана. И неудивительно: ведь без этого отважного, толкового и энергичного молодого человека он был как без рук. Вместе со Сковиллом они раскрыли немало серьезных преступлений.

— Судья Кэмпион умер, — ответил Джеффри. — Но скажите же мне наконец: что такое сегодня случилось и почему у ваших дверей стража?

Я начала рассказывать, но Джеффри не дал мне закончить, возмущенно хлопнув себя по ляжке.

— Неужели Соммервиль не мог помочь вам принести станок? Черт возьми, ну просто на редкость никчемный человек!

— Брат Эдмунд совершенно не виноват, он тут вообще ни при чем, — возразила я.

— Ну да, вечно вы его защищаете, — пробормотал Джеффри.

И тут я почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Гертруда, стоявшая у стены, с явным удивлением слушала наш разговор. Но было в ее взгляде и еще что-то. Такое чувство, словно бы маркиза напряженно размышляла о чем-то не слишком важном, ну как если бы она не могла решить, какие ей лучше надеть украшения.

Раздался стук. Дверь распахнулась, и мы увидели серьезное лицо Чарльза, дворецкого Генри. Он привел с собой Грегори из строительной конторы и госпожу Брук. Чарльз сообщил Гертруде, кто они такие, и вкратце изложил, что именно произошло утром в строительной конторе, а потом и на улице.

На Грегори было жалко смотреть: весь лоб несчастного был покрыт крупными каплями пота. Зато госпожа Брук взирала на нас гордо и вызывающе.

— Я никаких законов не нарушала, — с порога заявила она. — Меня привели сюда вопреки моей воле. И я догадываюсь почему. — Госпожа Брук метнула в меня взгляд, исполненный жгучей ненависти.

Джеффри, бывший здесь единственным представителем закона, решил, что настало время вмешаться.

— Да, на первый взгляд вы действительно не нарушили закон. Но это лишь на первый взгляд. Ваши действия, госпожа Брук, требуют тщательного расследования, и я обязательно этим займусь.

— Констебль, разрешите мне? — проговорила Гертруда, все еще стоявшая у стены. Не дожидаясь ответа, маркиза шагнула к моей обидчице. — Вы знаете, кто я? — спросила она медоточивым голосом.

— Да, миледи, вы маркиза Эксетер, — промямлила госпожа Брук.

— Абсолютно верно. Но знаете ли вы, что это значит?

Гертруда сделала еще один шаг. На ее бархатной туфельке блеснул бриллиант.

Госпожа Брук сразу помрачнела и опустила глаза.

— Так позвольте же мне объяснить вам это. — Гертруда сложила ладони, словно собиралась прочесть молитву. — Мой возлюбленный супруг, Генри Кортни, является внуком короля Эдуарда Четвертого. Он рос и воспитывался вместе с нашим королем Генрихом и его сестрами. Из всех родственников монарха он пользуется у его величества наибольшим доверием. Между прочим, мой муж — единственный человек, которому позволено входить в личные покои короля без доклада гофмейстера. Вы видели слуг, которые сопровождают нас. И это лишь малая часть их. Король милостиво позволил нашим людям носить оружие и одеваться в особые ливреи. И что бы мы ни делали — у себя ли в поместьях на западе, в Лондоне или сейчас здесь, в Дартфорде, — все наши действия санкционированы королем.

Госпожа Брук с тоской оглянулась на открытую дверь, за которой была видна улица. Происходящее ей явно очень не нравилось.

— Эта молодая женщина, Джоанна Стаффорд, двоюродная сестра моего мужа, — продолжала между тем Гертруда. — И следовательно, также является родственницей его величества. Кроме того, она близкая подруга старшей дочери короля, Марии Тюдор.

Джеффри бросил на меня изумленный взгляд. Он ничего не знал о моей столь тесной дружбе с членами королевской семьи. Но я совсем не хотела, чтобы Гертруда объявляла об этом во всеуслышание.

— И, унижая Джоанну Стаффорд, милочка, вы оскорбляете всю высшую знать нашего государства, — размеренно вещала Гертруда, голос которой теперь утратил медоточивость. — За те постыдные деяния, что вы сегодня совершили, я могла бы уничтожить вас, госпожа Брук. Для этого мне достаточно лишь шепнуть кое-кому словечко. Вы хоть это понимаете? Я легко могу уничтожить и вас, и вашего мужа, и всю вашу семью. Ваш супруг, кажется, занимается наймом рабочих для строительства королевского дворца? Так вот, с завтрашнего дня он будет уволен. И ему еще очень повезет, если его возьмут в каменоломню таскать камни.

Руки госпожи Брук дрожали как в лихорадке.

По правде говоря, мне также было очень не по себе. Я тоже чувствовала, что дрожу, правда, слабости не было и в помине. Разумеется, Гертруда сильно сгустила краски, но все-таки как приятно хоть раз в жизни почувствовать себя сильной и могущественной. Кровь моя так и кипела, я ощутила в душе упоительную сладость злорадства. «Правильно, так этой мерзкой женщине и надо, уничтожьте ее, немедленно, — ликовала я, — сделайте так, чтобы она корчилась от боли и страдания».

Но вслед за этим сладостным возбуждением сразу же пришло иное чувство — стыд.

— Не надо, прошу вас, — сказала я, коснувшись плеча Гертруды. — Я сама во многом виновата. Ведь это я рассердила госпожу Брук.

Маркиза недоверчиво покачала головой. Она считала меня абсолютно невиновной и не желала видеть в моих поступках никаких промахов. Я лихорадочно пыталась вспомнить хоть какую-нибудь молитву, которая могла бы помочь нам, направить нас по верному пути.

— Миледи, прошу вас, вспомните: «Блажени милостивии, яко тии помиловани будут. Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят. Блажени миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся».

И вдруг яростный гнев Гертруды, от которого у нее даже потемнело лицо, куда-то отступил. Она заплакала, схватила меня за обе руки и сжала их так, что мне стало больно.

— Ах, Джоанна, благодарю вас, вы показали мне, что такое истинно христианский дух, которому я всегда должна быть верна! — воскликнула она. — Теперь я снова понимаю, что такое милость Божия!

Она приказала увести госпожу Брук и Грегори. Джеффри проводил их до дверей, что-то потихоньку выговаривая женщине.

Через минуту с улицы снова донеслись какие-то звуки. Это вернулся Генри Кортни, чрезвычайно довольный осмотром церкви Святой Троицы.

— А в часовне отец Уильям показал мне удивительную фреску с изображением святого Георгия! — радостно сказал мой кузен.

«Надеюсь, он не сообщил вам, что по повелению Кромвеля эта фреска будет закрашена», — подумала я.

Так, значит, Уильям Моут вовсю пресмыкался перед маркизом Эксетером. Меня это нисколько не удивило: жестокие и безжалостные люди в глубине души часто трусливы и всячески лебезят перед теми, кто сильнее и могущественнее их.

— А как Артур вел себя? — спросила я, ожидая ответа с некоторым страхом. — И где он сейчас?

— Сами посмотрите, — предложил Генри.

Я выглянула в окно. Улица самым чудесным образом преобразилась, превратившись в детскую игровую площадку. Слуги Кортни очистили довольно большое пространство, и теперь Эдвард с Артуром играли там в мяч, с веселым смехом бросая его друг другу.

Артур весь так и сиял. Казалось, за последний час он даже подрос дюйма на два, не меньше.

— Джоанна, что это с вами? — удивился Генри. — Да вы никак плачете?

Я приложила ладони к щекам. Они были мокрые.

— Мне порой бывает так нелегко с Артуром, — призналась я. — Не знаю, все ли я делаю правильно, у меня ведь нет никакого опыта в воспитании детей. И еще я очень боюсь за его будущее.

Я была знакома с кузеном всего пару часов — и вот на тебе, уже делилась с ним своими страхами, в которых не признавалась никому, даже брату Эдмунду.

— Ах вот оно что. Ну, ничего, мы обязательно вам поможем. Для начала Артур не должен больше носить эту детскую одежду, — сказал Генри. — Пора нарядить его как следует: пусть все видят, что он происходит из знатной семьи, да и вообще уже большой мальчик.

— Вы так считаете?

— Конечно, ведь вашему воспитаннику уже пять лет. Пора нанимать учителя, пусть Артур приучается к играм настоящих мужчин.

Боюсь, на лице моем выразилось сомнение. И Генри это почувствовал.

— Джоанна, ну сами посмотрите: Артур — проворный и сильный мальчик. Может быть, держать в руках букварь ему еще и рано. Всему свое время. Хотя, чтобы сделать карьеру при дворе, вовсе не обязательно быть начитанным человеком. Знаете, что говорит Норфолк? Он любит повторять, что именно чтение книжек развратило наше дворянство.

И мой кузен расхохотался, не замечая, что, услышав имя Норфолка, я вся так и сжалась. Век не забуду, как герцог травил меня в лондонском Тауэре и даже бил по лицу, когда был недоволен моими ответами на допросах.

— Мой муж — прекрасный отец, лучшего не найти во всей Англии, — заметила Гертруда, догоняя нас уже на крыльце. Она нежно погладила супруга по руке.

— Дорогая кузина Джоанна, а почему бы вам с Артуром не приехать к нам в гости? — спросил Генри. — Поживете какое-то время. У нас ведь полно учителей и наставников. Артура надо научить ездить верхом, танцевать, держать себя в обществе. Да и Эдварду пойдет на пользу, если рядом с ним будет мальчик помладше.

— Я уже пригласила Джоанну погостить у нас в Лондоне, но она говорит, что у нее много дел здесь, в Дартфорде, — небрежно сказала Гертруда.

Генри умоляюще поднял обе руки:

— Ну хоть на месячишко. За четыре недели мы сделаем из Артура настоящего джентльмена. А в ноябре вернетесь обратно.

Я смотрела на своих вновь обретенных родственников, и сердце мое стучало так сильно, как не стучало даже тогда, когда я лежала посреди улицы в грязи, придавленная злосчастным станком. Может, нам действительно погостить в семействе Кортни? Но тогда придется жить в Лондоне, в городе, где мне всегда было не по себе: ведь именно там сожгли Маргарет, причем я видела это собственными глазами. Правда, Гертруда уверяет, что она не бывает при дворе. И они с мужем, похоже, искренне хотят мне помочь. Я уж не говорю о том, насколько полезно мне будет пообщаться с мудрыми родителями, которые имеют немалый опыт воспитания сына.

— Простите, Джоанна, можно вас на минутку? — услышала я голос Джеффри Сковилла.

Наблюдая за Артуром, я совсем забыла и про Джеффри, и про госпожу Брук. Но, оказывается, Сковилл не ушел и теперь хотел мне что-то сообщить.

Генри смерил его строгим взглядом:

— А позвольте узнать, вы кто такой будете?

— Это друг нашей Джоанны, его зовут Джеффри Сковилл, — пояснила Гертруда исключительно учтивым тоном. — Он исполняет в Дартфорде обязанности констебля.

— Ах вот оно что…

Генри улыбнулся Сковиллу, но в глазах его промелькнуло некоторое замешательство. Похоже, он искренне недоумевал, как представительница славного рода Стаффордов может водить дружбу с полицейским.

— Мне бы хотелось, если позволите, поговорить с госпожой Стаффорд с глазу на глаз, — сказал Джеффри.

Улыбка на лице Генри моментально погасла.

— Господин Сковилл был знаком с моим отцом, — сказала я, но тут же пожалела об этом. Слова мои прозвучали так, будто я пытаюсь повысить в глазах супругов Кортни социальный статус своего друга. Однако, похоже, никто так не подумал.

Провожаемые любопытными взглядами, мы с Джеффри вышли из гостиной. Оказавшись в кухне, я плотно закрыла дверь. На деревянном столе все еще лежали крошки хлеба и сыра: если помните, Артур съел на завтрак бутерброд. Интересно, почему моя юная служанка до сих пор так и не появилась? В животе у меня бурчало от голода. И усталость тоже давала о себе знать. Тем более что прошлой ночью я почти не спала.

Вдруг Джеффри схватил меня за плечи и притянул к себе. Мы стояли теперь так близко друг к другу, что я ощущала горький запах его дешевого мыла, каким обычно пользуются слуги. Как, однако, это не к лицу человеку, который носит модную прическу. Меня неприятно поразило, что Сковилл так грубо схватил меня, но, как ни странно, глядя на его неуклюжие аристократические замашки, я ощущала даже некоторую нежность.

— Выслушайте меня, Джоанна, — горячо заговорил Джеффри. — Вы ни в коем случае не должны ехать с этими людьми.

— Но почему?

— Это для вас опасно.

Я осторожно высвободилась из его неловких объятий. Я уже успела привыкнуть к мысли, что в семействе Кортни мне будет гораздо легче воспитывать Артура. С плеч упадет тяжкий груз ответственности за мальчика. А теперь Джеффри хочет все испортить.

— Что за ерунда? — ответила я. — Вы же прекрасно знаете, Кортни — самая богатая семья в стране. У них целая армия слуг. Интересно, кто может угрожать мне, пока я буду у них гостить?

— Я говорю о совсем иного рода опасности.

— О какой же?

Джеффри не отвечал. Я видела, что он мучительно подбирает слова, пытается сложить их в голове так, чтобы его объяснение прозвучало убедительно. Совсем как Гертруда Кортни, когда та недавно рассказывала мне про леди Марию.

— А откуда сестра Беатриса узнала, что вы собираетесь занять в Дартфорде должность городского констебля? — спросила я.

Джеффри нахмурился:

— После той ярмарки она мне писала. И я отвечал на ее письма.

— Понятно.

— Я был бы счастлив переписываться и с вами, Джоанна. Но вы ведь сами не захотели.

В воздухе повисло напряженное молчание. Этого мне еще только не хватало. Да напиши я Джеффри письмо, оно мигом возбудило бы в нем надежду на нечто большее, чем просто дружба. А я-то надеялась, что Сковилл больше не испытывает ко мне нежных чувств. Ведь с тех пор как прошлой весной в монастырском амбаре он признался мне в любви, мы виделись всего один только раз.

— Джеффри, а на той ярмарке, которую проводили в честь Дня святой Маргариты… — начала было я, но тут же осеклась.

— На ярмарке? — не понял он. — А при чем здесь ярмарка?

— Я хотела спросить: вас в тот день, кажется, что-то… беспокоило? Во всяком случае, мне так показалось.

Изумление и растерянность проступили на лице Джеффри, но он быстро взял себя в руки и вдруг рассмеялся. Но уже не тем легким, беззаботным, мальчишеским смехом, как бывало раньше.

— Так вы, значит, не догадываетесь, в чем дело, да, Джоанна? А я-то порой ломал голову: догадалась она или нет? Думал: «Нет, все-таки она должна это понимать. Она ведь не глупая девушка».

— Что я должна понимать?

— Какое впечатление вы производите на мужчин. Глядя на вас, они сразу становятся в стойку. А когда рядом еще и Беатриса… Пресвятые угодники! Две красавицы сразу, и обе уже не послушницы, не монашки, и обе не замужем, у обеих нет ни отца, ни матери. И спокойно ходят по городу. Одна черненькая, другая блондинка. Вы спрашиваете, почему я был в тот день на ярмарке сам не свой? Да потому, Джоанна, что очень за вас обеих боялся. Там ведь было столько мужчин, они кружку за кружкой глотали пиво… А вдруг я не смогу в случае чего защитить вас с Беатрисой? К счастью, к нам тогда никто не приставал. Но я не сомневаюсь, кое-кто в этом городе хотел бы сегодня увидеть вас в колодках. Ваша красота может свести с ума… кого угодно.

— Это неправда, — ответила я, повышая голос. — И мне неприятно это слышать, прекратите сейчас же. Что за нелепость!

— Может, напомнить, при каких обстоятельствах мы познакомились? — спросил Джеффри.

Я вздрогнула при воспоминании о негодяе, который напал на меня на Смитфилде.

— А при чем здесь семейство Кортни?

— Абсолютно ни при чем. Но, поверьте мне, Джоанна, в их доме вам угрожает опасность. Не прямо сейчас. И лично к милорду и миледи это не имеет отношения, я не сомневаюсь, что они благородные люди. Но видите ли… Тут все дело в том, кто они такие.

Из соседней комнаты послышался смех Артура. Он уже вернулся с улицы. И мне захотелось опять оказаться рядом с ним, Генри и Гертрудой.

— Я не сомневаюсь, Джеффри, что вы желаете мне добра. Но должна сказать вам: не часто человек производит на меня такое сильное впечатление, как Генри Кортни. Я уверена, что могу во всем на него положиться.

— Как были уверены когда-то, что можете положиться на сестру Кристину?

Я сделала шаг назад, потом еще один и увидела в глазах констебля горькое сожаление. Должно быть, боль исказила мое лицо, когда я услышала имя послушницы, которая когда-то была моей подругой… и которая убила двух человек.

— Простите, Джоанна, я только хотел сказать… — Джеффри умоляюще протянул ко мне руку.

Но я резко оттолкнула его и повернулась к двери. Попыталась открыть, но она не поддавалась. Господи, нужно как можно скорей выйти отсюда!

— Джоанна, простите меня, мне очень жаль… — тихо прохрипел Сковилл.

— Я хочу, чтобы вы немедленно покинули мой дом! — заявила я и изо всех сил обеими кулаками ударила по двери, отчего та резко распахнулась.

В гостиной все сразу замолчали. Я старалась казаться спокойной. Артур вскарабкался мне на руки, и я взъерошила его спутанные, мягкие, как шелк, волосенки.

— Что с вами, Джоанна? — обеспокоенно спросила Гертруда и сразу же перевела взгляд к открытому проему двери, в котором показался Джеффри.

— Все хорошо, — ответила я, и, слава богу, голос мой прозвучал ровно и спокойно. — Я решила принять ваше любезное приглашение и погостить у вас месяц.

Супруги Кортни обрадованно заулыбались, Артур запрыгал от радости. Немедленно послали паковать наши вещи. Гертруда и слышать не желала о том, чтобы подождать хотя бы денек.

Сестру Беатрису я остановила, когда та уже выходила из дома. Должно быть, она хотела догнать Джеффри, который беспрекословно повиновался мне и, не сказав более ни единого слова, ушел.

— Вы не могли бы подняться со мной наверх, сестра Беатриса? Мне очень нужна ваша помощь. Без вас мне никак не справиться.

В спальне мы опустились рядом на колени и стали укладывать одежду Артура.

— Теперь я понимаю, почему вы остались со мной в Дартфорде, — сказала я. — И, думаю, наша дружба тут ни при чем. На самом деле это связано с Джеффри Сковиллом, так?

— Да, это правда, — призналась она. — Я неравнодушна к нему.

— По крайней мере, мы выяснили правду. Уже хорошо.

Сестра Беатриса протянула мне теплую ночную рубашку Артура.

— К сожалению, Джеффри не отвечает мне взаимностью, — продолжила она. — Я это знаю, но надеюсь, что со временем все переменится.

Подобного рода откровение испугало меня.

— А как же наш обет? — спросила я. — Мы, конечно, уже не в монастырских стенах, но все-таки.

— Вы имеете в виду обет целомудрия? — фыркнула сестра Беатриса. Мне она почему-то напомнила кошку, которую загнали в угол. — Но, Джоанна, вам ведь прекрасно известна моя история. Я была любовницей развратного человека. Потом принесла в подоле, но Бог сжалился надо мной и забрал ребенка к Себе. Все от меня отвернулись, даже родная мать. Она прокляла меня как блудницу и прогнала в лес.

В словах сестры Беатрисы было столько страдания, что у меня на глаза навернулись слезы.

— Но потом вы снова пришли в монастырь, стали послушницей, — сказала я. — Снова сделались членом общины.

— Да, благодаря Джеффри, — быстро закивала она. — Он нашел меня, и я все ему рассказала. Все-все, без утайки. И Джеффри не осудил меня, не стал порицать и называть грешницей. Он единственный человек, кто не осудил меня, истинный христианин, который свято соблюдает заповедь «Не судите, да не судимы будете».

«Ну, это, положим, вопрос спорный, — подумала я. — Лично меня Джеффри постоянно осуждает, вечно спорит со мной и даже оскорбляет». Но вслух сказала:

— Я вас тоже нисколько не осуждаю.

— Не совсем так, — вздохнула моя собеседница. — Да, из женщин вы меньше прочих осуждаете меня, но все-таки осуждаете. Но я все равно вас люблю. — Она сжала мою руку. — Вы всегда были мне подругой, сестра Джоанна. Нас разделяет только Джеффри. Но что бы там ни было, у вас доброе сердце. — Она хотела добавить что-то еще, но, видно, передумала.

— Ну, что же вы? Продолжайте, — попросила я.

Сестра Беатриса глубоко вздохнула:

— Уж если мы сегодня говорим по душам, то давайте выясним все до конца, начистоту. Я знаю, что Джеффри любит вас. Но лишь потому, что вы не отвечаете ему взаимностью. Такой вот печальный парадокс. Вы же его не любите, сестра Джоанна… — Эта последняя фраза не была утверждением, но прозвучала скорее как робкий вопрос.

«Сестра Беатриса хочет, чтобы я успокоила ее, убедила, что действительно не люблю Джеффри, — догадалась я, — и тем самым дала ей свое благословение».

И вдруг меня охватило отчаянное смятение. Возможно, вы посчитаете меня собакой на сене, но я действительно не знала, как отношусь к Джеффри Сковиллу и чего от него хочу.

— Вещи собраны, — объявила, появляясь в дверях, молоденькая служанка Гертруды. — Миледи ждет вас внизу.

Потом супруги Кортни приказали привести в порядок дом. Артура посадили на коня позади Эдварда. Мне же, вплоть до самого конца нашего пребывания в Лондоне, выделили отдельную лошадку. «Интересно, кто ездил на ней еще час назад?» — невольно задалась я вопросом, разглядывая симпатичную гнедую кобылку.

Я попрощалась с сестрой Беатрисой и дала ей денег, попросив заплатить служанке за месяц и объяснить той, что к чему. Опустив глаза в землю, сестра Беатриса кивнула. Попрощалась она со мной вежливо, но холодно. Ведь я так и не облегчила ей сердце, не ответив на ее последний отчаянный полувопрос.

Наша кавалькада двинулась по Хай-стрит к развилке, где начиналась дорога на Лондон. Мне еще ни разу не приходилось передвигаться по Дартфорду верхом. Я смотрела на город новым взглядом, как бы свысока. Можно было заглядывать в окна домов и лавок, мимо которых мы проезжали.

Казалось бы, как не радоваться тому, что я покидаю Дартфорд, жители которого всего несколько часов назад с таким наслаждением унижали меня. Но мне было грустно. Слезы наворачивались на глаза. И еще я ощущала страшную слабость.

«Просто ты уезжаешь на пустой желудок, только и всего, — говорила я себе. — А вообще, Джоанна, ты поступила абсолютно правильно, даже не сомневайся» Тут голова у меня закружилась, и я изо всех сил вцепилась в переднюю луку, чтобы не свалиться с лошади.

— Сестра Джоанна! Сестра Джоанна!

Я повернулась в седле. Это кричала сестра Винифред. Она бежала за мной, обеими руками подхватив юбки, чтобы не споткнуться.

— Постойте, сестра Джоанна! Вы куда это собрались?

Я махнула рукой слугам, чтобы ее пропустили ко мне.

— В гости к родственникам. Через месяц вернусь.

— Ничего не понимаю, — всхлипывала моя подруга, и слезы ручьями текли по ее щекам. — Как это вдруг вы ни с того ни с сего уезжаете? Вы давно это решили?

— Нет, только сегодня.

«Брат Эдмунд тоже не поймет меня, — подумала я и почувствовала себя глубоко несчастной. — И действительно, как же я могла принять такое решение, не посоветовавшись со своим лучшим другом? И еще он наверняка обидится, узнав, что я уехала, даже не попрощавшись с ним».

Гертруда Кортни, ехавшая впереди, обернулась. Я помахала маркизе рукой, давая понять, что ей вмешиваться не стоит.

— Прошу вас, сестра Винифред, пожалуйста, не надо так расстраиваться, — сказала я, наклоняясь в седле. — Я обязательно напишу вам, завтра же напишу. И все объясню брату Эдмунду.

Сестра Винифред перестала семенить ногами и остановилась. Мы продолжали двигаться вперед, а она осталась стоять посреди улицы. Я все смотрела на свою подругу, у меня даже шея заболела, и только тогда я отвернулась. А через секунду услышала за спиной ее голос:

— Да хранит вас Бог, сестра Джоанна!

Моя лошадка, послушно шагавшая вслед за остальными, свернула на дорогу пошире, ту, что вела в Лондон. Слева раскинулись густые яблоневые сады. У стволов самых высоких деревьев стояли стремянки: уже вовсю собирали урожай. Ярко светило солнце, клонясь к закату, и косые лучи его высвечивали ветки, густо усыпанные зрелыми яблоками. Краски были яркие, сочные, и чтобы любоваться этим зрелищем, приходилось щурить глаза.

Вдруг раздался душераздирающий крик. Из зарослей на дорогу, размахивая своим посохом, выскочил Джон.

— Вот они, порождения ехиднины, в чреве у них дочь Сатаны!

Гертруда сделала знак слуге. Я пришпорила лошадь, чтобы догнать их, пока Джону не успели причинить зла.

— Не трогайте его! — крикнула я. — Это Джон, городской сумасшедший! Господь помрачил его бедный разум!

Генри Кортни кивнул и отдал слугам другой приказ. Целый дождь новеньких шиллингов сверкнул в воздухе и рассыпался у грязных ног бедного Джона.

Но он не стал поднимать монеты. Встав у края дороги, Джон снова заговорил.

— Приготовьте пути, ибо вам не избежать неумолимого рока! И вы должны быть готовы ко всему, вы, согрешившие перед Господом! — возопил он. — Господь видит все ваши прегрешения! Он знает, что раскаяние ваше лживо, лживо и лживо!

Гертруда прижала к губам руку. Ее пугал весь этот вздор, который нес Джон.

— Продолжать движение, не останавливаться! — громко крикнул Генри.

Все пришпорили лошадей. Я мысленно молилась, чтобы Джон не стал преследовать нас дальше. Терпение Кортни в конце концов могло лопнуть.

Но Джон не пошел за нами. Хотя рта не закрыл, и крики его долго еще звенели в ушах, когда Дартфорд остался уже далеко позади.

— Близится час расплаты! — громко вещал сумасшедший. — Армагеддон уже наступил! И в конце концов он поглотит всех вас!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

7

Такая улица, как Саффолк-лейн, могла появиться только в Лондоне. Совсем рядом ключом била жизнь, сновали толпы народу, вечно стоял шум и раздавались крики; ее окружала густая атмосфера зловония и смрада — словом, все прелести нашей блестящей столицы. Но сама Саффолк-лейн была улочкой совсем коротенькой, узенькой и тихой. Этакий тенистый заповедник в большом городе. По западной стороне ее, бросая на булыжную мостовую вечернюю тень, тянулся высокий и длинный особняк. Он был построен чуть ли не двести лет назад и стоил хозяину, купцу из Мидлсекса, которого пять раз подряд избирали лорд-мэром города, огромных денег. Первый владелец даже дал своему любимому дому ласковое имя: особняк «Алая роза». После его смерти особняк перешел в алчные руки представителей высшей знати. Через два года после свадьбы моего кузена Генри с Гертрудой они стали владельцами «Алой розы». И пока я гостила в семействе Кортни, я нигде больше не бывала.

Комната моя располагалась на втором этаже, в юго-западном крыле дома и, следовательно, совсем близко к Лоуэр-Темз-стрит, оживленной улице, послушно повторяющей все изгибы реки Темзы. На вторую неделю моего пребывания здесь, в среду утром, я услышала доносящиеся с Лоуэр-Темз-стрит громкие крики. Сперва я подумала было, что это вопит какой-нибудь сбежавший из лечебницы сумасшедший, но, прислушавшись, поняла, что ошиблась. Выглянув в окно, я увидела, что на углу стоит человек в королевской ливрее. Он что-то выкрикивал, но слышно было плохо, я смогла разобрать только два слова: «император Карл». И догадалась, что вижу под окнами городского глашатая.

Знатным дамам не к лицу высовываться из открытого окна, но я все равно распахнула створки, чтобы лучше слышать, какие новости он сообщает горожанам. В комнату ворвалась струя прохладного, сырого и дурно пахнущего воздуха, угрожая выстудить и заполнить смрадом мою благоухающую ароматами спальню.

— В морском сражении у Превезе, — кричал молодой глашатай, — турки нанесли императору Карлу поражение! Потеряно тринадцать кораблей императорского флота! Турецкий флотоводец Хайруддин Барбаросса захватил в плен три сотни христиан! Победоносные мусульмане Оттоманской империи разгромили войска императора!

В третий раз повторив сообщение, глашатай пошел дальше и скрылся из виду. Я пыталась осмыслить значение этого известия. Теперь я уже не пыталась укрыться в своей скорлупе, не отшатывалась от мирских новостей и событий. Я хранила верность леди Марии, а уж ее-то не оставляли равнодушной исходы сражений, в которых участвовали войска ее кузена, императора Карла. Чтобы стать для Марии Тюдор настоящим другом, я решила забыть о своем отвращении к политике и внимательно следила за тем, что происходило в христианском мире. Впрочем, политика представлялась мне настоящей трясиной, в которой легко можно было увязнуть. Вот, например, что значит для леди Марии это поражение в морской битве? Что оно несет ей — добро или зло?

— Надо спросить у Гертруды, — пробормотала я, закрывая окно.

С одной стороны моей большой спальни стояла кровать на четырех столбах, с пологом и занавесками, украшенными золоченой каймой. С другой был камин, сейчас он почти погас, остались только горячие угли и пепел. Возле двери на дубовой панели, закрывающей всю стену, висело высокое зеркало. Проходя мимо него, я резко остановилась.

Кто эта женщина, которая смотрит на меня из зеркала?

На мне было темно-золотистое платье с пышными рукавами и глубоким квадратным вырезом. Юбки тоже были пышные, на голове — испанский головной убор, крепко завязанный шнурками. На ногах — бархатные туфельки. На шее — дорогой бриллиантовый кулон.

Словом, одета я была так же, как и Гертруда Кортни.

Но разве могло быть иначе? Когда-то эту одежду и украшения носила она сама. В первое же утро моего пребывания в Лондоне Гертруда отдала все необходимые распоряжения, и к полудню в дом явились лучшие портные столицы. Меня ошеломила вся эта суета, эти горящие глаза и быстрые пальцы теснящихся вокруг меня женщин, ждущих поручений и приказаний от маркизы Эксетер.

О, как же мне хотелось от всего отказаться. Я пыталась отклонить наряды и драгоценные украшения, которые маркиза буквально навязывала мне. И не только потому, что щедрость Гертруды превышала мыслимые размеры, но и потому, что мне не подобало носить все это. Я никогда не интересовалась модой, да и, по правде говоря, длинные свободные монашеские одеяния нравились мне куда больше. Когда же все-таки пришлось отказаться от белоснежного облачения и надеть обыкновенную одежду, которую носят все, я выбрала несколько неброских комплектов мрачных тонов. Зачем привлекать к себе внимание пышными нарядами?

— Послушайте, Джоанна, я, конечно, глубоко уважаю вашу скромность, но подумайте об этом с другой точки зрения, — говорила Гертруда. — Мы с вами принадлежим к знатным семействам, которые много веков служат своим государям. Возьмем, например, вас и моего мужа, в ваших жилах течет королевская кровь, одно это уже обязывает вас выглядеть соответствующим образом. Может, вы думаете, что леди Мария одевается в лохмотья? Ничего подобного: после того как закончился траур по королеве Джейн, она снова носит одежду ярких цветов. И драгоценности, кстати, тоже. Госпожа слушает музыку и даже играет в карты. И все стараются от нее не отставать, малейшая деталь ее внешности берется на заметку. И все мы, все, кто любит леди Марию, тоже должны держаться с достоинством, подобающим нашему высокому общественному положению.

Вот так и вышло, что, хотя и с большой неохотой, мне пришлось обновить свой гардероб. Ростом я дюйма на два ниже Гертруды, и грудь у меня больше. Что касается первого различия между нами, тут никаких сложностей не возникло, но вот со вторым было сложнее. Все ее корсажи оказались мне тесны. Сначала я чувствовала себя в платьях Гертруды словно в смирительной рубашке: кому понравится, когда для того, чтобы дышать, приходится делать неимоверные усилия. Но через несколько дней я привыкла.

Открыв дверь в коридор, я чуть не столкнулась с Элис, своей горничной.

— Вам что-нибудь нужно, госпожа Джоанна? — Девушка присела передо мной в реверансе, склонив головку. Из-под чепца ее выбивались блестящие темно-рыжие волосы.

— Нет, спасибо. Я иду к миледи.

— Я думаю, она сейчас в гостиной, — сказала Элис и сделала шаг в сторону, пропуская меня и явно собираясь идти следом.

Я лихорадочно пыталась сообразить, как мне лучше от нее отделаться.

— Послушайте, Элис, у меня совсем погас в спальне камин. Я понимаю, конечно, что это не ваша обязанность, но…

— Сию минуту, я сейчас посмотрю и все сделаю, госпожа Джоанна. — Элис заторопилась в мою спальню.

Облегченно вздохнув, я пошла по коридору дальше. Да, ко многому пришлось мне привыкать в этом доме, но самое трудное было смириться с тем, что, куда бы я ни пошла, следом всюду, словно тень, следовала горничная. Элис, которую Гертруда приставила ко мне, как на грех, оказалась девушкой исполнительной и усердной, даже слишком. У меня-то личных слуг не было уже много лет. Да и прежде, когда я жила в Стаффордском замке, у нас с матушкой была одна служанка на двоих — вечно угрюмая Хэдли, этакая неотесанная деревенщина, не имевшая ни малейшего понятия о хороших манерах. Но, если уж на то пошло, я предпочла бы иметь дело с Хэдли, которая неизменно возмущалась и обиженно сопела, стоило только дать ей хоть малейшее поручение, чем видеть всегдашнюю готовность угодить мне, которую постоянно демонстрировала Элис. Вдобавок ко всему лондонская служанка то и дело спрашивала, что я планирую делать и куда собираюсь пойти, — разумеется, не из праздного любопытства, но с одной-единственной благой целью: служить мне как можно лучше. А у меня частенько не было на эти ее вопросы никакого ответа. Артур целые дни был занят, рядом с ним постоянно находились Эдвард Кортни и целый полк учителей и наставников, и мальчику, кажется, очень нравилась такая жизнь. А вот я не знала, куда девать себя в этом огромном доме.

Гертруда меня не обманула, она действительно не бывала при дворе короля Генриха. С самого моего приезда хозяйка ни разу не покидала «Алую розу». Зато к ней народу приходило очень много. Кого тут только не было: портные и аптекари, ювелиры и ученые… и все просили уделить им время и внимание, причем желательно побольше. Маркиза всегда принимала посетителей в окружении своих благородных фрейлин во главе с Констанцией.

Утро было уже в самом разгаре. «Алая роза» ожила, в доме царила суета: всюду сновали люди, каждый занимался своим делом. Слуги тут поднимались в пять утра и усердно трудились до захода солнца. И в такой атмосфере, бесцельно бродя по особняку, я чувствовала себя здесь абсолютно чужой.

Чтобы пройти к лестнице, ведущей в покои Гертруды, нужно было миновать ту часть дома, которую я не любила: там располагалась большая зала. Это пустое помещение было поистине огромным и никогда не использовалось. В самое первое утро моего пребывания здесь, еще до того, как явились портные, маркиза, показывая мне дом, распахнула очередные двери, и мы вошли сюда.

И тут-то, в этой самой зале, со мной случилось нечто весьма странное. Во всяком случае, никакого разумного объяснения тому, что произошло, у меня до сих пор не было.

Я с интересом осматривала старинный камин. Похоже, многие месяцы, если не годы, огонь не лизал его стенки. Зев его был тщательно вычищен и так велик, что там спокойно мог бы стоять в полный рост высокий мужчина. Мое внимание привлекли две выступающие над камином фигуры, вырезанные из известняка. Они не были похожи на обычные украшения каминных полок: это были крылатые львы, которые застыли, разинув пасти, словно так и не закончили своего громоподобного рева.

Я подошла ближе, чтобы лучше рассмотреть эти фигуры, и вдруг меня охватил жуткий, необъяснимый, какой-то иррациональный страх. А через мгновение я услышала странные звуки…

Сначала в ушах раздался чей-то голос: «Да благословит тебя всемогущий Господь».

Затем короткий крик: голосок тоненький, детский.

Потом чей-то смех, причем смеялся явно мужчина.

Все это мгновенно прозвучало у меня в ушах, и сразу все стихло. Я как безумная уставилась на Гертруду, потом перевела взгляд на Констанцию. Они никак на это не отреагировали.

— Вы что-нибудь слышали? — спросила я Гертруду.

Та, не совсем понимая, о чем речь, удивленно покачала головой. Констанция тоже, казалось, была озадачена.

Я хотела было рассказать жене своего кузена всю правду, но благоразумно воздержалась. Через несколько секунд мы уже выходили из залы. Я решила, что мне это наверняка почудилось. Ну конечно, ведь отъезд из Дартфорда дался мне нелегко, я уж не говорю о предшествующих ему событиях. Вдобавок первую ночь в «Алой розе» я провела почти без сна. Усталость, переутомление — все это сказалось на моем состоянии. Лучше ничего не говорить Гертруде, а то она еще, не дай бог, подумает, что у меня не все в порядке с головой.

С тех пор у меня не было особых причин заходить в большую залу. Но всякий раз, проходя мимо, я вспоминала те странные звуки, и мне становилось не по себе. Что это было? Игра воображения? Галлюцинация? Или же какое-то откровение, страшное и непонятное?

Как только я подумала об этом, на меня вдруг снова нахлынул тот ужас, который я испытала в монастыре Святого Гроба Господня, когда услышала слова сестры Элизабет Бартон.

В тот памятный день, в 1528 году, моя бедная, насмерть перепуганная матушка поскорей увезла меня из монастыря. Я сообщила ей, что с монахиней случился припадок и она несла какую-то чушь про ворон и собак, но что именно Элизабет Бартон говорила мне перед этим, я от своей родительницы скрыла. Я знала, насколько она впечатлительна, особенно когда дело касалось всяких видений и прочей мистики. Нельзя было давать матушке ни малейшего повода: не дай бог, еще заставит меня исполнять пророчество.

Случившееся в монастыре Святого Гроба Господня напугало меня не меньше, чем нападение Джорджа Болейна, однако на этот раз меланхолия ко мне не вернулась. Напротив, я решила дать всем ясно понять, что отныне стану жить в Стаффордском замке. Если за пределами толстых стен родового гнезда меня подстерегает опасность, то уж лучше я останусь дома. Но судьба распорядилась так, что мне в любом случае пришлось бы остаться. В ту зиму тяжело заболела моя матушка. Она вдруг почувствовала себя плохо, слегла и больше практически не вставала. Следующие несколько лет я посвятила заботам о ней. И разговоры о том, что мне, дескать, надо подыскать место при дворе или мужа, а лучше — и то и другое, как-то сами собой прекратились. Мое будущее (а вместе с тем и перспектива посредством службы при дворе или удачного замужества поспособствовать возвращению былого величия рода Стаффордов) казалось весьма туманным. Место мое было дома: я ухаживала за матерью; по мере сил поддерживала отца; чем могла помогала жене своего кузена Генри, леди Урсуле, которая каждый год регулярно беременела. До меня время от времени доходили слухи о деятельности сестры Элизабет. Да и для всех остальных это тоже не было секретом. Через несколько месяцев после моего визита в монастырь имя ее стало известно по всей стране. В Кентербери нагрянули сразу два кардинала: итальянец Компеджио и Уолси, главный министр Генриха VIII, сопровождавший его в Лондон. Итальянский прелат был послан его святейшеством, чтобы обсудить прошение короля о разводе. Сестра Элизабет была допущена в Кентербери к Уолси и предостерегла его, заявив, что развод чреват всякими опасностями. В последующие несколько лет она встречалась со многими высокопоставленными людьми государства и всякий раз умоляла их убедить Генриха отказаться от своего намерения. Дважды Элизабет удостаивалась аудиенции и у самого короля. Во второй раз она заявила, что если Генрих женится на Анне Болейн, то умрет, не прожив после этого и трех месяцев. Однако это не остановило короля, и, как известно, в 1533 году он во второй раз вступил в брак.

Когда обещанные три месяца прошли, пророчество сестры Элизабет Бартон было объявлено лживым, и Генрих принял против нее свои меры. Ее, а также всех ее сторонников арестовали по обвинению в государственной измене. Элизабет поместили в камеру лондонского Тауэра и подвергали многочисленным допросам с пристрастием, пока она не подписала документ, в котором отрекалась от своих предсказаний. Весной 1534 года сестра Элизабет вместе со своими сообщниками была казнена в Тайберне.[8] Низкое происхождение исключило для нее возможность закончить жизнь в Тауэре.

Весть о гибели Элизабет Бартон сильно меня опечалила, но одновременно, к стыду своему, я почувствовала, будто у меня гора с плеч свалилась. Эта странная женщина публично отреклась от своих пророчеств, заявив, что во всем виноваты постоянно окружавшие ее подстрекатели, которые и внушали ей всякие подобные идеи. Некоторые считали, что сестра Элизабет была орудием в руках партии, выступавшей против развода короля; другие утверждали, что она была если и не совсем сумасшедшая, то, во всяком случае, страдала какой-то таинственной неизлечимой болезнью — отсюда и эти нелепые пророчества. Впрочем, какова бы ни была истинная причина, для меня это значило одно: все, что сестра Элизабет наговорила в тот памятный день, неправда. Я вовсе не являюсь избранницей каких-то высших сил, предназначивших меня для исполнения некоей ужасной задачи. Вскоре моя матушка скончалась, я заняла ее место рядом с Екатериной Арагонской, а потом ушла в Дартфордский монастырь и уже не думала о том, что в будущем якобы должна сыграть важную роль в судьбах государства. Когда епископ Гардинер вынудил меня принять участие в своих интригах, я не усмотрела здесь никакой связи с сестрой Элизабет. И все события, сопровождавшие поиски венца Этельстана, казалось, не имели никакого отношения к казненной монахине из монастыря Святого Гроба Господня.

Тем не менее я всегда старалась избегать астрологов, предсказателей, мистиков и колдунов, то есть всех тех, кто способен разродиться каким-нибудь пророчеством. Сестра Элизабет говорила, что за ней явятся еще два провидца. И я не могла забыть это ее заявление, как ни старалась.

Слово «некромантия» я впервые услышала, когда была еще совсем маленькой. Однажды моему отцу стало известно, что двое наших слуг встречались с деревенским колдуном, который носил в мешке отрезанную человеческую голову: всего лишь за шиллинг она отвечала на любые вопросы. Надо было только поместить эту голову перед магическим зеркалом.

— Черт возьми, — строго заявил отец слугам, — да наверняка этот ваш колдун — обманщик и шарлатан. А если даже и нет, его делишки — чистой воды бесовщина. И тот, кто вожжается с человеком, который использует плоть мертвых, рискует погубить свою душу и попасть прямиком в ад. Это богопротивное занятие называется некромантией.

В трудных ситуациях, не зная, как поступить, я всегда вспоминала своего дорогого батюшку: интересно, что бы он сказал по этому поводу? В его словах всегда была бездна здравого смысла. И сейчас я твердо решила избавиться от своих страхов, прогнать мысли о странных видениях. А для этого надо было снова пойти в большую залу и убедиться, что там нет ровным счетом ничего зловещего и загадочного.

Сегодня зала была освещена лучше, чем в прошлый раз. Сквозь длинные эркерные окна, выходящие во двор «Алой розы», струился яркий солнечный свет. Пустое помещение было поистине огромно, длина его раза в три превышала ширину. В самом конце, высоко вверху, виднелась каменная балюстрада, очевидно предназначенная для музыкантов.

Ноги мои, обутые в бархатные туфельки, бесшумно двигались по полу и несли меня туда, где две недели назад я слышала таинственные звуки и голоса.

«Какая дикая идея, — подумалось мне, — взгромоздить над камином эти каменные фигуры. И как только бывшему владельцу такое могло прийти в голову?» Я вспомнила, что Генри называл мне его имя: сэр Джон де Поултни. Зачем он воздвиг здесь этот особняк с огромным залом, похожий на загородный дворец какого-нибудь магната? На Саффолк-лейн дом этот смотрелся очень странно и вызывал грустные чувства. Мне стало горько, когда я подумала, что именно так можно объяснить истинную сущность аристократии: под высокомерием и надменностью (а на самом деле это всего лишь мелкая гордыня и вечная подозрительность) нет ничего, кроме… пустоты. Да, пустоты, как в этой вот зале.

Я подошла к старинным скульптурам, двум крылатым львам, сидящим по углам камина, еще ближе. Интересно, правда ли, что львы никогда не закрывают глаза, даже когда спят? Говорят, будто лев — самое осторожное и бдительное существо из всех созданных Богом.

Меня внезапно охватил страх, еще более глубокий, чем в первый раз. Страх породил ощущение беспомощности, к горлу подступила тошнота, я чувствовала: еще немного, и меня вырвет.

И снова в ушах моих зазвучали обрывки каких-то речей, только теперь их было больше. Перед глазами вспыхивали странные картины.

«Да благословит тебя всемогущий Господь!» — это произнес улыбающийся мальчик лет восьми, не старше, одетый в прекрасно сшитое по его фигуре епископское одеяние.

Внезапно мне показалось, словно я взлетела в воздух и увидела откуда-то сверху толпу нарядных людей. Раздался детский крик: сперва радостный, а затем — испуганный. Со всех сторон звучал насмешливый хохот. А потом я ясно увидела взрослого мужчину, настоящего великана, который на голову возвышался над толпой. Он был широкоплечий и сильный, но с лицом простодушным, как у ребенка: голубые, слегка мутноватые глаза; толстая нижняя губа, мокрая и подрагивающая. Он был одет в какие-то лохмотья, смотрел прямо на меня и почему-то дрожал от страха.

Усилием воли я овладела собой, стряхнула наваждение и заковыляла прочь от камина, едва передвигая ватные ноги. Но внезапно поскользнулась и рухнула на гладкий паркет.

8

Когда я встала и кое-как добралась до выхода из залы, видения и голоса пропали. С бешено колотящимся сердцем я стояла в коридоре, прижавшись спиной к двери и пытаясь понять, что же такое сейчас видела и слышала.

Ко мне подошел молодой человек с каштановыми волосами. В руках он держал поднос. Это был слуга, один из братьев-близнецов, служивших в этом доме, — кажется, Джеймс. Внешне братья походили друг на друга как две капли воды, даже прически у них были одинаковые, и узнать, кто есть кто, можно было только по их манере держать себя. Джеймс был парень не без способностей, довольно смышленый. А вот брат его Джозеф, напротив, на редкость бестолков и соображал туго. В тот день это был… да, наверняка это был Джеймс. В отличие от всех остальных слуг в этом доме он имел привычку не слишком почтительно смотреть на гостью в упор. И сейчас он с интересом меня разглядывал. Боюсь, теперь обо мне станут судачить на кухне. «Эта Джоанна Стаффорд отличается большими странностями», — наверняка скажет Джеймс сегодня вечером на той половине дома, где обитают слуги.

Ну и пусть! Я расправила плечи и решительно направилась в покои Гертруды.

По здравом размышлении я рассудила, что к сестре Элизабет Бартон мои видения не имеют никакого отношения. Не исключено, что это проделки злых духов, населяющих «Алую розу». В общем, решила я, пусть Гертруда и остальные обитатели дома считают меня сумасшедшей, но другого выхода просто нет: надо рассказать маркизе обо всем, что случилось со мной в большой зале.

Моя покойная матушка не только верила в привидения, но и клялась, что даже была знакома со многими из них, обитавшими в древнем фамильном замке в Кастилии. Отец, разумеется, смеялся над ней. Я как-то заметила ему, что от многих слышала о душах, которые не обрели покоя в загробном мире и продолжают преследовать живых. Может быть, это те, кто умер без покаяния… или же люди, жизнь которых была столь ужасна, что и после смерти они продолжают скитаться по земле. «Нет, Джоанна, — помнится, решительно возразил отец, — подобное никак невозможно. Тут уж одно из двух: человек либо жив, либо умер».

Но я же собственными глазами видела эти картины, собственными ушами слышала странные звуки, причем уже два раза и в одном и том же месте. И сумасшедшей меня назвать трудно.

Переступив порог элегантной гостиной, у дверей которой стоял импозантный слуга в ливрее, я увидела, что Гертруда не одна. Констанции сейчас рядом с ней не было, но на больших подушках с вышиванием в руках восседали две юные девицы лет тринадцати, из хороших семейств. Они исполняли при Гертруде ту же самую роль, что фрейлины при королеве, заодно обучаясь изящным манерам и правилам хорошего тона.

Сама маркиза сидела в своем любимом кресле, обложенная мягкими подушками и откинувшись назад, так что голова ее покоилась на спинке. На ней было платье изумрудного цвета, перехваченное в тонкой талии поясом. Руки, кожа на которых была мягче и нежнее, чем на щеках или шее, лежали на подлокотниках.

Рядом с хозяйкой сидел смуглолицый мужчина, возраст которого я бы определила между тридцатью и сорока. Одет он был в легкую и свободную мантию, хотя явно не принадлежал к служителям церкви. Голову мужчины прикрывала круглая шапочка с тесемками, завязанными под подбородком. Что-то в наряде его показалось мне очень знакомым, но я никак не могла вспомнить, что именно. Возле ног гостя стояла сумка, набитая какими-то длинными предметами, углы которых выпирали под грубой кожей.

— Я так и не понял, откуда вам известно про ее способности? До сих пор они вроде бы никак не проявлялись. Простая серая мышка, ничтожная девица, не более того, — проговорил этот человек.

— Просто я постигла, каковы ее тайные желания, — глядя в потолок, отвечала Гертруда. — Они есть у всякого человека, даже если он и не отдает себе в этом отчет.

Незнакомец наклонился вперед и с любопытством спросил:

— Ну и каковы же эти тайные амбиции у нее?

— Бежать от власти своих родственников, этой ужасной семьи. И не просто сбежать от грубых мужчин своего клана, но одновременно и манипулировать ими.

Неужели речь шла обо мне? Но Гертруда говорила настолько спокойно, с такой беспристрастностью, что я засомневалась.

Я кашлянула.

Голова Гертруды вздрогнула, и лицо ее мгновенно изменилось: на нем появилось выражение, которое я видела всегда, когда мы с ней встречались, — искреннее теплое участие с оттенком некоего непонятного мне торжества.

Мужчина, увидев меня, мгновенно вскочил на ноги.

— Неужели это и есть ваша гостья? — проворковал он. — Неужели я имею честь видеть госпожу Джоанну Стаффорд?

Глазки его ощупали всю мою фигуру: сначала сверху вниз, а затем в обратном направлении. Я сразу вспомнила Джеффри Сковилла и разозлилась. Раньше подобные мысли даже не приходили мне в голову, но теперь всякий раз, когда мужчина смотрел на меня так вот вкрадчиво и похотливо одновременно, в моих ушах звучали слова констебля: «Какое впечатление вы производите на мужчин… Глядя на вас, они сразу становятся в стойку… Ваша красота может свести с ума… кого угодно».

Незнакомец взял мою ладонь в свою и поцеловал ее. Ручка у него была пухленькая, мягкая, а губы влажные. Я сразу невольно вспомнила слюнявого гиганта, который только что привиделся мне в большой зале. И только самообладание не позволило мне брезгливо отдернуть руку.

— Однако какая же вы красивая, — продолжал между тем гость Гертруды.

Он отпустил мою ладонь и обернулся к маркизе:

— А вы, между прочим, с ней очень похожи, миледи.

— Вообще-то, госпожа Джоанна не моя родственница, а моего мужа, — ответила она. — Но мы же с нею обе наполовину испанки. Поэтому и похожи.

— Госпожа Джоанна рядом с вами, что луна рядом с солнцем.

Мне стало так противно, что захотелось поскорее покинуть гостиную.

Гертруда склонила голову и поерзала в кресле. Она всегда так ерзала, перед тем как сказать что-нибудь важное.

— Госпожа Стаффорд не приветствует комплиментов как таковых и, когда слышит их, не получает никакого удовольствия.

— Ах да, понимаю… влияние монастырской жизни. — Мужчина уважительно понизил голос.

Гертруда обернулась ко мне:

— Познакомьтесь, милая, это доктор Брэнч, один их самых лучших врачей в нашей стране. Он три года учился в Монпелье. Я никогда не приглашаю для консультаций тех, кто закончил только лишь наш медицинский колледж. — И оба усмехнулись, словно говорили о чем-то, понятном только им двоим.

— Вы нездоровы? Или, может быть, Генри? — спросила я. — Что с вами?

— Ах, все то же самое, ничего нового. У моего дорогого мужа вечные проблемы с пищеварением. А меня с тысяча пятьсот двадцать восьмого года постоянно преследуют какие-то болячки. И помогают только средства, которые рекомендует доктор Брэнч.

Я прекрасно знала, о чем она говорит: десять лет назад, как раз накануне нашей памятной поездки в Кентербери, Англию поразила страшная эпидемия так называемой «потливой горячки», от которой погибло очень много народу. Болезнь оставила свою печать и на Гертруде. Однажды ночью она призналась мне, что больше не может иметь детей. Так что Эдвард — единственный наследник рода Кортни.

Внезапно маркиза нахмурилась:

— Джоанна, вы словно бы не в своей тарелке. Что-нибудь случилось?

При докторе Брэнче, который продолжал ощупывать меня своими масляными глазками, мне совершенно не хотелось рассказывать Гертруде о том, что я испытала в большой зале. Поэтому я сказала:

— Городской глашатай кричал что-то про императора Карла, но я не совсем поняла, в чем там дело.

— Он потерпел поражение в битве у Превезе! — Гертруда хлопнула ладонью по подлокотнику кресла. — Только представьте, магометане наголову разгромили флот Священной лиги! — Да уж, Гертруда прекрасно разбиралась в политике и, как всегда, оказалась на высоте.

— Неужели это правда и варвары-мусульмане порабощают христиан? — воскликнул доктор Брэнч.

— Император Карл рано или поздно одержит над ними верх, — отозвалась Гертруда.

— Уже много месяцев по Лондону ходят всякие слухи, — сказал доктор Брэнч. — Дескать, Франция больше нам не союзник и мы остались одни, в полной изоляции. Может, хоть это поражение в Средиземном море и угроза мусульманского нашествия предотвратит вторжение армии Священной Римской империи в Англию?

Неужели Карл способен напасть на Британию? Мне стало страшно. Услышав, что нам грозит вторжение, я не могла не вспомнить о леди Марии.

— А как же наши дипломатические альянсы? — поинтересовалась я, тщательно подбирая слова. — Это каким-либо образом отразится на Англии и на… э-э-э… влиятельных лицах, которые здесь живут?

Наши с Гертрудой взгляды встретились.

— Такие лица, насколько я понимаю, пока в безопасности, — ответила она. И едва заметно кивнула.

Доктор, разумеется, не заметил этого. Но у меня было такое чувство, что маркиза прочитала мои самые потаенные мысли и постаралась меня успокоить. В преданности старшей дочери короля мы с ней были заодно.

— Как это удачно, что вы пришли сюда, Джоанна, — сказала Гертруда. — Это избавило меня от необходимости посылать за вами. Прошу вас, сядьте здесь, напротив доктора.

— Но я не жалуюсь на здоровье.

— Наш гость умеет не только лечить болезни, но владеет и другим искусством, — возразила она.

С нарастающим страхом я смотрела, как доктор Брэнч перебирает пачку каких-то бумаг. С величайшей осторожностью он выдернул из нее листок, который был весь исчерчен кругами, стрелками и косыми линиями.

— Доктор Брэнч — непревзойденный знаток астрологии, — продолжала Гертруда.

Я крепко вцепилась пальцами в спинку стула, на который она пыталась меня усадить.

— Жаль, что меня сразу об этом не предупредили. Простите, но это… невозможно.

Доктор оторвался от своих рисунков и чертежей и удивленно поднял голову.

— Что именно невозможно? — спросил он.

— Мне нельзя составлять гороскоп, — пояснила я.

Гертруда беззаботно рассмеялась:

— Что за чепуха, Джоанна? Неужто вы боитесь астрологии, считая ее изобретением дьявола?! Эти представления давно развенчаны, еще несколько веков тому назад!

— Я против совсем по другой причине.

— По какой же?

— Когда я еще жила в Стаффордском замке, мой кузен, лорд Генри, взял со всех представителей нашего рода торжественную клятву никогда в жизни не составлять гороскопов. После того, что случилось с моим дядей, герцогом Бекингемом.

— Ах да! — сказал доктор Брэнч. — Кажется, там был замешан какой-то монах?

— Да, — ответила я. — Самое тяжелое обвинение, выдвинутое против его светлости на суде, заключалось в том, что он… интересовался пророчествами. — Голос мой, когда я произнесла последнее слово, увы, задрожал. — Однако на самом деле дядюшка вовсе не пытался узнать, когда умрет король и будут ли у Тюдоров наследники мужского пола, — это чистейшей воды клевета. И тем не менее он был объявлен виновным, и мы потеряли все.

В комнате воцарилось почтительное молчание. Я произнесла свой монолог на одном дыхании и теперь наконец глотнула воздуха.

— Но мы ни в коем случае не собираемся запрашивать звезды о будущем короля! — воскликнула Гертруда. Она вскочила, обвила меня за талию и притянула к себе. Нежная рука ее оказалась удивительно сильной. — Доктор Брэнч пришел, чтобы помочь вам, Джоанна. Узнав дату и точное время вашего рождения, он сумеет определить соотношение лимфы, желчи и прочих жидкостей в вашем организме и на основе этого разработает рекомендации, как вам лучше беречь здоровье.

Она протянула свободную руку к медику:

— Пожалуйста, объясните нам, в чем заключается ваше искусство. У вас это так хорошо получается.

Доктор похлопал по сиденью стоящего перед ним стула:

— Не соблаговолите ли присесть, госпожа Джоанна?

— Не хочу никого обидеть, но я не стану участвовать в этом.

Я не могла рисковать, мне нельзя было знать ни о каких пророчествах, какими бы невинными они ни казались. В этом я поклялась себе на холодном каменном полу церкви Святого Гроба Господня.

Гертруда убрала руку с моей талии.

— Доктор Брэнч — мой гость и давний друг, — холодно сказала она. — Не понимаю, почему вы так сопротивляетесь. Джоанна, я прошу вас всего лишь сесть и выслушать его. Если и после этого вы не перемените своего мнения, никто, конечно, не станет заставлять вас ничего делать силком.

Я села.

Доктор с самым серьезным видом начал свою лекцию:

— Видите ли, госпожа Стаффорд, учение о том, что планеты и звезды влияют на нашу жизнь, возникло в далеком прошлом. Еще древние вавилоняне понимали, что жизнь на Земле зависит от Солнца, а здоровье человека самым тесным образом связано с флуктуациями Луны. Веками упорно изучая небесную сферу, люди узнали, что четыре элемента — земля, воздух, огонь и вода — находятся под влиянием флуктуаций небесных тел. Благодаря работам величайших ученых-гуманистов Европы нам сегодня известно, что Аристотель и Клавдий Птолемей нимало не сомневались в возможностях астрологии. — Он помолчал и добавил: — Впрочем, возможно, эти имена вам ни о чем не говорят.

— Я прекрасно знаю, кто это такие, доктор Брэнч, — ответила я. — Равно как слышала и имя Тацита, древнеримского историка, который не верил в предсказания астрологов.

Целитель удивленно раскрыл рот. Но тут вмешалась Гертруда:

— Видите ли, доктор Брэнч, наши матери-испанки следовали примеру королевы Изабеллы. А она считала, что женщины вполне достойны того, чтобы получить классическое образование. Очевидно, Джоанна в свое время уделяла учебе большое внимание.

Нимало не смущенный моим заявлением про Тацита, врач продолжал гнуть свое:

— Все правители христианского мира пользуются услугами астрологов, и король Генрих не исключение. Маркиза упомянула, что вы родились в середине апреля, но я должен знать точный день и время, чтобы…

— Я ведь уже сказала, — перебила я его, — что совершенно здорова!

— В данный момент — да, — кивнул доктор Брэнч. — Но мало ли что может произойти. А составив ваш гороскоп, я узнаю соотношение жидкостей в вашем теле и буду иметь представление, что следует предпринять, дабы в будущем в вашем организме установился идеальный баланс.

Ну надо же, а я еще опасалась, что видения в большой зале имеют какую-то связь с сестрой Элизабет Бартон. Да ведь мне предлагали сейчас нечто гораздо худшее. Гертруда настойчиво добивалась, чтобы я сделала то, чего боялась больше всего на свете, — выслушала очередное пророчество.

Я глубоко вздохнула и решительно объявила:

— Мне нельзя заглядывать в будущее.

— Джоанна! — Голос Гертруды пронзил меня, как стрела. — Это просто глупо! Вам же пообещали, что, когда доктор узнает необходимые сведения, ничего страшного не произойдет, никаких опасных предсказаний не будет. Признаться, эти ваши страхи кажутся мне весьма надуманными. Герцога Бекингема казнили семнадцать лет назад. И вряд ли на протяжении этого времени вы всегда покорно исполняли волю его сына. Будь это так, вы бы сейчас жили в Стаффордском замке с семейством вашего кузена. Но вы не сделали этого, до сих пор демонстрируя перед ним лишь чисто формальное послушание. Извините, но я не верю, что вы так уж боитесь нарушить запрет лорда Генри. Тем более что он сейчас далеко отсюда.

В гостиной повисла напряженная тишина. Девушки даже перестали работать иголками. Доктор не смотрел на меня.

— Мне очень жаль, но я в этом участвовать не буду, — печально сказала я.

Доктор Брэнч взялся за свою сумку:

— Что ж, ладно. Меня ждут другие пациенты, миледи. Но перед уходом позвольте посмотреть мочу вашего мужа. Надеюсь, вы ее приготовили?

Слуга вывел доктора из комнаты. Я села в кресло с вышитым плюшевым сиденьем. Гертруда Кортни не спускала с меня разочарованного взгляда.

— Услуги доктора Брэнча стоят недешево, Джоанна, — проговорила она. — Мне было неприятно ваше поведение сегодня.

Я поднялась со стула:

— Будьте так добры, сообщите, каков гонорар доктора, и я непременно компенсирую вам затраты. — Я сопроводила свои слова глубоким реверансом и, поднимаясь, увидела, как на щеках Гертруды вспыхнули красные пятна. Грудь ее часто вздымалась. Она сейчас сердилась на меня не меньше, чем в день нашего знакомства на госпожу Брук в Дартфорде.

— Немедленно оставьте меня, — сказала маркиза.

Голос ее дрожал; видно было, что она очень старается держать себя в руках.

9

Остаток дня я безуспешно пыталась обрести душевный покой. Мерила шагами спальню: от окна, выходящего на Саффолк-лейн, откуда уже тянуло осенней прохладой, и до камина, где, благодаря стараниям Элис, снова весело трещал огонь. До чего же нехорошо получилось. Ведь супруги Кортни были очень добры к нам с Артуром. И я бы с удовольствием оказала Гертруде любую услугу, но…

Маркиза весьма проницательно усомнилась в моем послушании воле Генри Стаффорда. Да, кузен действительно приказал нам всем остерегаться пророчеств, но она права: я никогда не строила свою жизнь по его указке. Однако открыть Гертруде истинную причину (то есть рассказать о давнем визите к монахине, осужденной впоследствии по обвинению в государственной измене) было бы крайне неосмотрительно и опасно не только для меня, но и для них с Генри.

Желая отвлечься от тяжелых мыслей, я взяла книгу, которую уже начала читать, — «Житие Эдуарда Исповедника», составленное аббатом из Риво. Но жизнеописание благочестивого саксонского короля на этот раз не увлекло меня. Я пробежала глазами длинный абзац, и только в самом конце его до меня дошло, что я не поняла ни слова. Пришлось закрыть эту прекрасную книгу с тисненным на красной обложке названием. Впрочем, все книги в моей спальне были самого высокого качества. Я знала, что Гертруда последние два года потихоньку скупает имущество распущенных по приказу короля больших монастырей. Тем самым она спасала жизнеописания христианских мучеников, а также тексты католических молитв от грубых и глупых придворных, захватывающих в свою собственность постройки, принадлежавшие церкви. В день моего приезда хозяйка дома вручила мне изысканное издание «Зерцала святого жития Иисуса Христа». А теперь получается, что я отплатила ей черной неблагодарностью. Гертруда наверняка считает меня капризной упрямицей.

Ах, если бы сейчас рядом со мной были друзья, которых я оставила в Дартфорде! Уж они бы меня поняли. Мы с Артуром приехали в гости на месяц. Прошло всего две недели, но если бы существовала возможность, не обижая никого, уехать сегодня же, я бы не задумываясь сделала это. Как жаль, что нельзя обо всем поговорить с сестрой Винифред и братом Эдмундом. Я получила три письма от нее и одно — от него, совсем коротенькое. Мне так хотелось снова услышать его сдержанный голос, заглянуть в его карие глаза, в которых светились душевная чистота и глубокий ум.

Я села на край роскошной кровати под балдахином, которую хозяева любезно предоставили мне, и расплакалась, как ребенок, который не понимает, за что его наказали. Выплакавшись вволю, я немного успокоилась, но чувство растерянности осталось. А такое со мной бывало редко.

Спустились сумерки. Послышался топот копыт. За окном плясало пламя факела; как всегда, его зажигали ближе к ночи. Генри Кортни, маркиз Эксетер, возвращался домой.

Разумеется, у Генри при дворе имелись свои апартаменты. Но король сейчас жил в Гринвиче, и мой кузен добился разрешения ночевать дома, с женой и сыном. Каждое утро в домашней часовне он слушал мессу, а потом отправлялся к реке, и его на лодке отвозили в королевский дворец. Как близкий родственник монарха и человек высокого происхождения, он должен был служить королю. И обедали мы теперь не сразу после полудня, как прежде, а вечером, когда на дворе уже было темно, поскольку непременно поджидали главу семейства.

Меня всегда трогало всеобщее волнение, которое охватывало «Алую розу», когда возвращался Генри. Я нигде не видела такой преданности домочадцев хозяину. Хлопали двери, слышался топот бегущих ног, то на одном этаже, то на другом раздавались возбужденные крики. Все, начиная от какой-нибудь посудомойки и до важного дворецкого, управлявшего многочисленным штатом слуг, торопились предстать перед милордом в главном вестибюле и присутствовать на вечернем богослужении.

Когда я подошла к лестнице, Генри как раз показался в дверях. Везде горели только что зажженные свечи. Слуги, числом более шестидесяти человек, стояли перед ним: мужчины кланялись, женщины приседали. И Гертруда тоже, неизменно встречая супруга на первой ступеньке, склонялась в глубоком реверансе.

Впоследствии меня часто спрашивали, что именно делало Генри Кортни столь привлекательным человеком. Его трагическая гибель до сих пор не дает покоя всякому, кто не утратил душевной отзывчивости.

Что же, постараюсь объяснить. Ну, прежде всего, его внешность. Мой кузен, как, впрочем, и король Генрих, был внуком Эдуарда IV: оба они унаследовали от йоркширского монарха высокий рост, бледную кожу и голубые глаза. Кроме того, Генри Кортни еще обладал скромностью и простотой манер, доброжелательной открытостью и прямотой, а также неизменно сохранял спокойствие в любой ситуации. Он никогда и ни от кого не требовал, чтобы ему оказывали какие-то особые знаки почтения. Возможно, именно поэтому все и демонстрировали с такой охотой маркизу Эксетеру свое уважение и преданность.

Стоя вместе с другими на лестнице, я вдруг почувствовала, как кто-то берет меня за руку.

— Джоанна! — воскликнул Артур, ослепительно улыбаясь. — А я сегодня стрелял из лука!

Господи, до чего же у меня всякий раз теплело на душе, когда я видела радостную мордашку Артура! Прошло всего две недели, а речь его сильно изменилась в лучшую сторону. Это было похоже на чудо.

По заведенной домашней традиции мы запели любимый церковный гимн Генри:

Тебе пред окончаньем дня,

Создатель, молимся сейчас,

Чтоб, как всегда, Ты был, Господь,

Хранитель и защитник нам.

Глаза мои обратились на близнецов, Джеймса и Джозефа. Тот, которого я уже видела сегодня, пел с огромным воодушевлением. А вот второй близнец едва шевелил губами. Я слышала, что в детстве с Джозефом приключилась беда, в результате чего он слегка повредился в рассудке. И с тех пор брат старался всячески оберегать его и опекать. Вот и сейчас Джеймс слегка подталкивал Джозефа локтем, чтобы тот вспоминал слова гимна.

Когда мы закончили петь, Генри подошел к жене. По дороге он раздавал слугам улыбки, ободряюще кивал то одному, то другому.

— Миледи, — сказал он, целуя Гертруде руку.

— Милорд, — прошептала она.

По крайней мере, в одном Генри точно не был похож на Эдуарда IV, известного своими любовными похождениями. Всю свою жизнь мой кузен любил одну только Гертруду.

Народу за обедом всегда собиралось немного: из членов семьи — супруги Кортни, их сын Эдвард да мы с Артуром. Кроме того, с нами за одним столом ели Констанция и Чарльз (как люди уважаемые, поставленные во главе всех слуг Генри и Гертруды), а также семейный священник и юный учитель и наставник Эдварда, студент Оксфордского университета. Мы с Гертрудой разместились по одну сторону длинного стола, но между нами села Констанция, и лица хозяйки мне видно не было.

Оба мальчика целыми днями упражнялись в стрельбе из лука. И когда подали фазанов, Эдвард с отцом завели беседу о влиянии длины лука на точность выстрела. Артур слушал их, забыв обо всем на свете и стараясь не пропустить ни единого слова.

О, как мне хотелось, чтобы Артура ждало лучшее будущее, чем то, которое, похоже, было уготовано ему, останься он жить в Дартфорде. Артур принадлежал к роду Стаффордов. Он должен был обучиться всем наукам и искусствам, подобающим человеку высокого происхождения. К сожалению, семейства Стаффордов и Булмеров утратили свой прежний блеск и влияние. Другое дело — Генри Кортни: этого представителя древнего рода король Генрих осыпал всеми мыслимыми благами. Так что никто другой в целом свете не мог помочь Артуру больше, чем наш нынешний хозяин «Алой розы».

— Скажи, Эдвард, а ведь правда же Артур демонстрирует большие успехи? — спросила Гертруда и, наклонившись в кресле, обернулась ко мне. — Может, он сам нам расскажет, чему сегодня научился?

Ее манера смотреть в глаза собеседнику так, словно она заговорщически ему подмигивает, была, как всегда, обворожительна. И вдобавок в который уже раз она словно бы каким-то сверхъестественным образом вдруг сумела заглянуть в мои мысли и узнать о моих надеждах, связанных с будущим Артура.

Я неуверенно улыбнулась в ответ и, слушая возбужденный рассказ малыша о том, как он провел день, наконец смогла попробовать фазана. Досадный дневной эпизод канул в прошлое, и, я надеялась, навсегда.

Разговор коснулся знакомых Кортни семейств, живущих на западе страны. Чарльз сообщил некоторые новости, которые узнал из присланных ему писем: у А. умер отец; Б. кругом в долгах как в шелках; урожай нынче из рук вон плох. Атмосфера за столом была мне знакома, примерно такие же разговоры велись и в Стаффордском замке: соседям тщательно перемывали косточки, обсуждали все, даже самые мельчайшие подробности чужой жизни, — разумеется, для присутствующих делалось исключение. Мою матушку подобные пересуды всегда страшно злили. Ей хотелось говорить на высокие темы: о важных политических событиях, о государственных делах. Но у Стаффордов это было не принято. Я поняла, что и в семействе Кортни тоже не любили разговоров о короле, его советниках и приближенных, о придворных делах и политике, о событиях в Англии и за рубежами нашей страны.

— Не забудь, послезавтра я устраиваю прием, — вдруг обратилась Гертруда к мужу. — Будут только свои и одни лишь дамы. За столом станут подавать пирожные и сладкие вина. Джоанне должно понравиться.

Она сказала это так, будто мне уже давно было известно об этом приеме, хотя я впервые о нем слышала. Генри так и просиял, а я попыталась скрыть удивление. Неужели Гертруда забыла предупредить меня? Но эта женщина никогда ничего не забывала. И с чего это, интересно, она взяла, что мне понравится? Ведь я согласилась погостить в Лондоне, выдвинув условие — не иметь ничего общего с королевским двором и придворными.

Неужели Гертруда специально ждала момента, чтобы «пригласить» меня в присутствии Генри, когда менее всего вероятно, что я стану артачиться?

Но, спохватившись, я отбросила эти мысли и устыдилась. Разве она не промолчала о нашей ссоре по поводу астрологии, разве не продемонстрировала при всех искренний интерес к Артуру? Я уж не говорю о великодушной доброжелательной заботе, которой в «Алой розе» нас окружали ежедневно, ежеминутно.

Генри Кортни положил вилку на стол.

— Я полагаю, настала минута поговорить еще об одном предстоящем событии, дорогая кузина. Каждую осень я устраиваю званый обед в честь своего лучшего друга Генри Поула, барона Монтегю. На этот раз обед назначен на четвертое ноября и будет проходить у нас в «Алой розе». И я бы очень хотел, чтобы вы, Джоанна, почтили нас своим присутствием. Мне кажется, вы знакомы с Монтегю, или я ошибаюсь?

— Да, я когда-то была представлена Поулам, — ответила я.

Мой кузен Генри Стаффорд был женат на Урсуле Поул, и ее братья и сестры регулярно гостили в Стаффордском замке. Братьев было трое: старший Генри, который всегда казался мне человеком несколько высокомерным; средний Реджинальд, тихий ученый-книгочей; и младший Годфри, головорез, каких мало, — признаться, его я особенно не любила. Но сейчас меня беспокоили не гости, а дата званого обеда: четвертое ноября, позже, чем мне хотелось бы.

— Значит, договорились, вы будете присутствовать на этом обеде, — улыбаясь, заключил Генри.

— Да, но позвольте напомнить, что как раз в это время, — запинаясь, ответила я, — мне обещали доставить вторую часть станка для производства гобеленов. Так что сразу после этого обеда я должна обязательно вернуться в Дартфорд.

Мои слова вызвали за столом настоящую бурю. Артур с Эдвардом шумно выражали протест. Гертруда смотрела на меня чуть ли не с ужасом. Но больше всего меня огорчило выражение, появившееся на лице Генри.

— Разве вам плохо у нас, дорогая Джоанна? — проговорил он огорченно.

Господи, как больно было мне слышать эти слова. Ведь во время пребывания в «Алой розе» именно беседы с Генри Кортни доставляли мне больше всего радости. Я не раз по вечерам приходила к кузену в кабинет. И, ласково поглаживая двух собак, которые преданно смотрели ему в глаза, он с огромным воодушевлением говорил со мной о том, что занимало его больше всего: о прошлом нашей страны, о прежних королях Англии. Признаюсь, когда-то я мечтала вот так же проводить вечера со своим отцом. Но после того как прошлой зимой он умер, я забыла, что такое семейный уют, ощущение дома, спокойная беседа у камина. А Генри вернул мне это чувство.

Артур, похоже, расстроился еще больше.

— Нет, нет… Я не хочу уезжать отсюда! — хныкал он.

— Ну-ну, не стоит переживать раньше времени, — гладила я малыша по руке, пытаясь успокоить. — Пока мы с тобой еще никуда не уезжаем, а там видно будет…

Да уж, не стоило заводить при нем речь об отъезде, надо было сначала подготовить мальчика.

Разговор за столом вернулся к приему, который устраивала Гертруда. Выяснилось, что не будет герцогини Саффолк. Зная, что супруг этой дамы, герцог Саффолк, считался лучшим другом короля, я не слишком огорчилась. Но тут маркиза сказала:

— Герцогиня прислала записку. Она очень сожалеет, что не сможет приехать, поскольку давно хотела познакомиться с вами, Джоанна.

— Зачем ей знакомиться со мной? — спросила я, почуяв неладное.

— Думаю, тут все дело в ее матери, Марии де Салинас.

Я невольно сжала в руке нож, которым резала фазана. И сразу перенеслась мыслями из этой уютной столовой в холодный и убогий замок Кимболтон, к постели умирающей Екатерины Арагонской. Вместе с Марией де Салинас мы ухаживали за королевой в изгнании. Эта женщина оказалась самой преданной из всех приближенных Екатерины. Как и моя матушка, Мария де Салинас приехала в Англию из Испании много лет назад, будучи совсем еще девочкой. И, как и моя матушка, а также мать Гертруды, вышла замуж за знатного англичанина, лорда Уиллоуби. Я хорошо помнила, как после смерти королевы, случившейся на рассвете, мы стояли у ее ложа, крепко обнявшись.

— Леди Уиллоуби умерла, — тихо сказала я. Я знала, что верная фрейлина пережила свою королеву меньше чем на год. И призналась: — Из всех дам, которых вы сейчас назвали, мне больше всего хотелось бы познакомиться с герцогиней… в память о ее матери.

Гертруда посмотрела на мужа, словно испрашивая на что-то разрешения. Он кивнул.

— Герцогиня Катрин еще совсем молода, ей нет и двадцати. Она четвертая жена лорда Саффолка. Но, к сожалению, должна сообщить вам, Джоанна, что она убежденная протестантка.

Пока остальные заканчивали ужин, я напряженно размышляла о Катрин Брэндон, герцогине Саффолк. Как могла она исповедовать веру, согласно которой боготворимая ее матерью блаженной памяти королева была объявлена злостной еретичкой?

После ужина, по заведенному обычаю, я отправилась в комнату Артура, чтобы немного побыть с ним. Малыш снова повеселел и забыл про то, что так расстроило его за обеденным столом. Я пыталась его развлекать, но, поскольку сама была очень расстроена, это у меня выходило из рук вон плохо.

Что-то произошло в «Алой розе»: исчезло былое чувство покоя, в атмосфере безмятежности, окружавшей меня прежде, словно бы потихоньку собиралась гроза. Первые две недели здесь прошли гладко, но то, что случилось нынче утром в большой зале, вывело меня из равновесия; я просто не знала, что делать. Генри прямо из-за стола отправился с Чарльзом в кабинет обсуждать какие-то не требующие отлагательств хозяйственные проблемы. Подобные разговоры могли у них продолжаться часами. Может быть, если бы я доверилась Гертруде, поговорила с ней по душам (нет, не о своих страхах по поводу давнего пророчества, но о том, что я видела и слышала возле камина в ее доме), искренность и доброжелательность в отношениях между нами была бы хоть частично восстановлена? Рассудив так, я уложила Артура в постель и снова отправилась в покои маркизы.

Проходя мимо ванной комнаты, я услышала женские голоса. Из всех моих знакомых только у Гертруды была специальная комната для мытья и купания. А пока хозяйка принимала ванну, служанки убирались в спальне и грели воду в огромном котле, подвешенном на крюке над огнем в камине. Я постучала в дверь.

— Войдите! — крикнула Гертруда.

Помещение, куда я вошла, было не слишком просторным. Почти все место занимала большая деревянная ванна, которая, как мне рассказывали, была изготовлена по личному проекту маркизы. В ванне лежала Гертруда: густые черные волосы ее были высоко уложены и заколоты, вода доставала ей до груди. На поверхности плавали какие-то травы, а также лепестки цветов апельсина — фрукта, растущего в Средиземноморье. Заполненная паром комната была насыщена густым экзотическим ароматом.

Увидев меня, Гертруда испуганно вздрогнула и села.

— Ох, простите, я подумала, что это служанка принесла горячую воду, — сказала она.

Впервые видя жену Генри обнаженной, я с удивлением обнаружила, насколько она худая. Высокий рост Гертруды и ее осанка уравновешивались тщательно подобранной одеждой, которая прекрасно подчеркивала ее изящную фигуру. Но теперь я заметила, до чего же костлявые у нее плечи.

На стуле рядом с ванной сидела Констанция, на коленях у нее лежала небольшая открытая шкатулка со связками писем. Сама Гертруда тоже обеими руками держала письмо, которое при моем появлении поспешно бросила Констанции.

Фрейлина быстро наклонилась и протянула руку, но не сумела поймать письмо. Скользнув у нее между пальцев, оно порхнуло по воздуху и упало на пол, прямо к моим ногам. Я подняла лист бумаги и заметила, что он был исписан латинскими фразами.

— Джоанна, я с большим удовольствием поговорила бы с вами, но мне нужно поскорей закончить с письмами, — сказала Гертруда. — Вы не возражаете?

А что тут можно возразить, все правильно. Но меня смутил ее тон: Гертруда проговорила это довольно резко, даже раздраженно. Нет, конечно, маркиза не сердилась на меня, просто у нее слабые нервы. И еще она упорно смотрела на письмо, которое я подняла.

— Что вы, что вы, извините за вторжение, — ответила я и протянула письмо Констанции. Та быстро схватила его и сунула в коробку. — Значит, до завтра?

Интересно, что так испугало Гертруду, думала я, шагая по длинным коридорам, освещенным прикрепленными к стенам свечами (путь к спальне показался мне на этот раз страшно длинным). Почему она внезапно так разнервничалась? Вряд ли из-за этого письма. Я успела прочитать только одну фразу: «de libero arbitrio». В переводе это значит «по своей доброй воле».

Но что-то в этой фразе задело меня. «По своей доброй воле»… Где-то я это уже слышала. Я стала вспоминать разговоры, происходившие сегодня, а потом и в предыдущие дни. Нет, вроде бы в последнее время нигде ничего подобного не звучало. Или я ошибаюсь?

И только уже посреди ночи, когда один беспокойный сон сменялся другим, я вдруг вспомнила. И, задыхаясь, села на постели.

Эти самые слова я услышала десять лет тому назад: сначала от сестры Анны («Простите меня, леди Стаффорд, но сестра Элизабет сказала, что собирается побеседовать с Джоанной с глазу на глаз. И то лишь в том случае, если девушка сама захочет этого, по своей доброй воле, а не по принуждению»), а потом — от сестры Элизабет Бартон. «Если со мной что-либо случится, ты должна пойти ко второму и к третьему провидцу, только так ты получишь полное пророчество, — вот что сказала мне в тот памятный день монахиня. — Хорошенько запомни, что ты должна совершить. Но только по своей доброй воле. Когда третий провидец предскажет тебе будущее, ничего остановить уже будет невозможно. Пути назад просто не будет».

10

— Ну что, госпожа Риотсли, как успехи вашего мужа, подыскал он невесту для короля?

В комнате, где дамы собрались на прием у Гертруды, раздался дружный смех. Сама госпожа Риотсли, толстая и некрасивая, покачала головой, как бы отказываясь отвечать.

Сесилия, дама, которая задала этот вопрос, была гораздо моложе и привлекательнее жены господина Томаса Риотсли, королевского посланника. Она пригубила бокал сдобренного специями вина, изобразила на лице печаль и сказала:

— Только, пожалуйста, не подумайте, что мы собираемся выведать у вас тайны королевского совета. Но посудите сами — что нам делать? Вот уже целый год мы живем без королевы. Поймите, это просто невыносимо. Нам скучно без постоянной борьбы за благосклонность государыни. Я уж не говорю про новые должности и новые возможности, которые откроются перед нами с появлением у короля супруги. Все мы молимся, чтобы его величество наконец женился в четвертый раз, и сделал это как можно скорее.

Все снова рассмеялись, а Сесилия смущенно и обескураженно захихикала, словно не в силах совладать с собой и удержать слова, которые, казалось, сами срываются у нее с языка.

Я же, сидя в этой самой красивой комнате особняка «Алая роза», старалась сосредоточиться и слушать не досужую болтовню, а песню, которую исполняли для гостей музыканты. Благодаря изысканному вкусу Гертруды (и деньгам Генри, разумеется) весь дом, буквально каждый дюйм его, поражал своим изяществом. Но ни одно помещение не могло сравниться с музыкальной комнатой, еще больше привлекавшей мое любопытство с тех пор, как я узнала, что она была устроена еще при прежних хозяевах. Прямоугольная, с высокими потолками и промежуточным карнизом, проходившим по трем ее стенам, сверху она была украшена барельефом, изображавшим странствующих музыкантов, прибывших в какое-то селение, чтобы повеселить его жителей. Художник, должно быть, свято верил в то, что музыка способна изменить нашу жизнь в лучшую сторону. Замечательная декорация для музыкантов, услаждавших слух гостей Гертруды игрой на лютне и арфе и пением восхитительных мадригалов.

Все здесь было прекрасно, и я бы с удовольствием провела в этой комнате вечер, если бы только могла остаться тут в одиночестве.

На подобного рода сборищах я всегда чувствовала себя не в своей тарелке. Но Гертруда уверила меня в том, что ее подруги — все сплошь женщины образованные, набожные, добрые и сердечные.

— Мне кажется, Джоанна, что сегодня вы найдете себе настоящих друзей… друзей на всю жизнь, — говорила она, пожимая мне руку, когда мы вместе направлялись в музыкальную комнату.

В ответ я едва смогла выдавить из себя улыбку. Здравый смысл говорил, что слова «de libero arbitrio», которые мой взор накануне случайно выхватил из ее письма, были всего лишь совпадением, не более того. Но что-то подсказывало мне, что доверять Гертруде не стоит, а потому я не стала рассказывать ей про видения в большой зале. Пожалуй, пока будет лучше держать все свои переживания и подозрения при себе.

— Позвольте представить вам кузину моего мужа, госпожу Джоанну Стаффорд, — объявила Гертруда.

На меня обратилось семь пар любопытных глаз. Женщины разглядывали меня от макушки до пят, оценивая мое парчовое платье, которое на самом деле было не мое, а также головной убор и драгоценности.

Возраст собравшихся был самым разным: от совсем еще юной, похожей на девочку Сесилии, нежная кожа которой напоминала молоко с медом, до графини Элизабет, пожилой дамы с лицом, испещренным глубокими морщинами. Рядом с Сесилией сидела леди Кэрью, или леди Си, как ее все называли. Она то и дело с глубокомысленным видом упоминала своего мужа, сэра Николаса Кэрью, придворного, который, очевидно, пользовался немалым расположением короля. Переходя от одной дамы к другой и пожимая им руки, я чувствовала сильное смущение: их показное радушие было насквозь фальшивым, и от него веяло холодом, как от побитого морозом пастбища.

Все гостьи Гертруды сидели парами, кроме одной, расположившейся подальше от музыкантов. На лице ее, как приклеенная, застыла улыбка. Женщина была примерно того же возраста, что и сама Гертруда, которая ласково называла ее леди Ар. Глаза у нее были серые, широко поставленные, а кожа белая, как мрамор, и, казалось, светилась изнутри; однако свечение это было лишено свежести, словно скорлупа яйца, которое долго хранили в буфете. В профиль в леди Ар не было ничего такого особенного. Но когда она повернула ко мне мраморное лицо с огромными глазами навыкате и застывшей ослепительной улыбкой, обнажившей безукоризненные зубы, мне вдруг показалось, что я вижу совсем другую женщину.

Леди Ар заговорила, очевидно желая прийти на помощь донельзя смутившейся госпоже Риотсли.

— Ваш муж не виноват в том, что переговоры в Брюсселе о браке с Кристиной Датской идут так медленно, — сказала она. — Ведь Кристина, герцогиня Миланская, — племянница императора Карла.

— Боюсь, герцогиня Кристина не слишком высокого мнения о женихе, — пробормотала Сесилия.

Гертруда слегка похлопала юную даму по плечу, отчего на платье у той заплясал крупный бриллиант. Сама она была одета в бархатное платье цвета темного золота, что весьма выгодно подчеркивало смугловатую кожу ее щек. Губы жена Генри накрасила вишневой помадой. Многие помнят, какой красавицей была Гертруда в юности. Однако помимо природной красоты она еще в совершенстве владела искусством так умело подбирать гардероб, украшения и косметику, что все ее достоинства представали в самом выгодном свете.

— Не следует повторять сплетни, милая, — укоризненно сказала она.

— Это вовсе не сплетня, — возразила леди Си, — а подлинный факт. Конечно, Кристина Датская еще очень молода — ей всего только семнадцать лет, — но далеко не глупа. И знаете, что она сказала господину Риотсли в присутствии всех придворных в Брюсселе, причем достаточно громко, чтобы окружающие слышали? «У меня только одна голова, — заявила юная герцогиня. — Вот если бы их было несколько, то одну, так и быть, я бы предоставила в распоряжение короля Генриха».

Госпожа Риотсли положила руку на свой кругленький животик и еще больше расстроилась, поскольку окружавшие ее дамы снова громко рассмеялись.

— Мы все должны молиться, просить Господа, чтобы наш король взял в жены Кристину… или какую-нибудь французскую принцессу… и не искал себе супругу в… э-э-э… в других местах Европы, — сказала она.

— В каких других местах? — живо заинтересовалась толстая дочка графини.

— О, прошу вас, только не говорите, что по-прежнему еще остается возможность клевского варианта, — взмолилась одна из дам. — Не портите мне прекрасное настроение.

— Что еще за клевский вариант? — спросила я, впервые за весь вечер открыв рот.

— Ходят слухи, будто Кромвель настаивает на браке с протестанткой, — пояснила Гертруда. — А у герцога Клевского две дочери на выданье, две немецкие принцессы.

В комнате повисло мрачное молчание. Ясно было, что такого развития событий никто из присутствующих не хотел.

— Лично я готова прислуживать даже турчанке, одетой в один лишь красный кушак, если только меня сделают фрейлиной новой королевы, — объявила Сесилия.

Все остальные принялись в шутку бранить ее.

— Неужели у короля нет на примете ни одной подходящей англичанки? — выразила недоумение графиня.

— Похоже, что нет, — вздохнула хозяйка дома.

— Если бы такая кандидатура вдруг появилась, вы бы нам обязательно сообщили, правда, Гертруда? — жалобно спросила Сесилия.

Та украдкой метнула на меня взгляд, а потом ответила:

— Я так давно уже не была при дворе. — По интонации ее чувствовалось, что она не горит желанием обсуждать эту тему.

Леди Ар негромко засмеялась и невинно поинтересовалась:

— Ну и что? Разве для вас это имеет какое-то значение?

Похоже, эта дама полагала, что Гертруде откуда-то должны быть известны все мысли и желания короля.

Внезапно я почувствовала, что взгляд леди Ар устремился на меня.

— Госпожа Джоанна, вы, конечно, знаете, как все мы благодарны маркизе Эксетер за то, что она способствовала возвышению королевы Джейн?

— Какая чепуха! — резко отозвалась Гертруда.

— Почему вы отрицаете это? — воскликнула леди Си. — Разумеется, без вашей помощи не обошлось! Своими силами Сеймуры ни за что бы не справились!

Тут еще одна гостья, леди Анна, покачала головой и заметила:

— Братья Сеймуры — сущие чудовища.

Гертруда глубоко вздохнула и, скорчив гримасу, добавила:

— Но всех страшнее их папаша: вот уж зверь так зверь.

Это ее заявление вновь вызвало дружный смех присутствующих. Здесь все понимали друг друга с полуслова.

Меня же охватило смятение, которое я усиленно пыталась скрыть. Я вспомнила, как накануне вошла в гостиную Гертруды и случайно услышала ее разговор с доктором Брэнчем. Помнится, речь шла о некоей ничтожной девице из ужасной семьи. Наверняка они тогда говорили о покойной королеве Джейн Сеймур.

Ядовитая злоба и недоброжелательство, шпильки и язвительные насмешки — нет, не это надеялась я услышать здесь, в этой комнате, и, разумеется, званый вечер доставлял мне мало удовольствия. Но вот на серебряных подносах внесли пирожные. Кондитер Кортни оказался на высоте. Музыканты продолжали играть, и один из них пел красивую песню о любви и разлуке, а все дамы слушали и лакомились вкуснейшими пирожными.

Все дамы, за исключением двух: Гертруда и леди Ар продолжали о чем-то увлеченно беседовать, не обращая внимания ни на еду, ни на музыку. В короткую паузу между куплетами песни до моего слуха донеслось одно-единственное слово — Лондиний.

Наконец музыка умолкла. Гертруда встала и подошла к остальным гостям. А леди Ар внезапно посмотрела на меня и поманила пальчиком к себе. Сердце у меня часто заколотилось. Похоже, теперь наступила моя очередь беседовать с этой странной женщиной. Я взяла свой недопитый бокал с ароматным вином, подошла к ней и села на свободный стул.

Леди Ар наклонилась поближе. Благоухание засохших фиалок защекотало мне ноздри.

— Я служила всем трем королевам, вы знали об этом? — спросила она.

— Нет, миледи.

Я сжалась под испытующим взглядом ее глаз. И вовсе они были не серые, теперь я это ясно видела. Бледно-голубые, почти прозрачные, а вокруг зрачков — черные кружки.

— Я была фрейлиной Екатерины Арагонской в тысяча пятьсот двадцать седьмом году, когда вы прибыли ко двору. Как много воды утекло с тех пор. На память я не жалуюсь, но вот вас там что-то не припоминаю. Хотя удивляться тут нечему: ведь вы прослужили покойной королеве Екатерине всего один день. Как раз, когда его величество объявил своей первой супруге, что намерен с ней развестись.

У меня перехватило дыхание. Воздуха не хватало, а кровь отчаянно стучала в ушах. Я никак не могла поверить: неужели эта женщина знала, что в тот далекий день я была при дворе? Откуда? Ведь даже Гертруде Кортни ничего на этот счет не было известно, во всяком случае, она никогда не упоминала об этом. Разве такое возможно?

— Простите, — запинаясь, проговорила я, — но, когда нас знакомили, я не расслышала вашего полного имени. — Не могла же я обращаться к ней «леди Ар».

Она наклонилась еще ближе. Наши головы чуть ли не касались друг друга.

— Меня зовут Джейн Рочфорд, — ответила эта странная женщина. — Я вдова лорда Рочфорда. Но в бытность вашу при дворе мой покойный муж еще не был лордом. Все знали его как Джорджа Болейна.

11

Дорогая сестра Джоанна!

Я не хотела беспокоить Вас, пока Вы гостите у родственников. Ваше письмо из «Алой розы» было исполнено такой радости. И я счастлива, что Вы живете в окружении добрых христиан. Но я не хочу, чтобы Вы думали, будто мы про Вас забыли. Я и брат Эдмунд говорим о Вас с Артуром каждый день и молимся, чтобы Господь послал вам обоим доброго здоровья.

В Дартфорде все по-прежнему, хотя, признаться, развлечений у нас не так много. Наверняка такой большой город, как Лондон, не идет ни в какое сравнение с нашим захолустьем. Брат Эдмунд продолжает врачевать болезни и раны местных жителей, и один из пациентов даже заплатил ему за лечение звонкой монетой. Брат работает с утра до ночи, я даже беспокоюсь за него. Но, с другой стороны, Вы же знаете, сестра Джоанна, какое огромное удовлетворение всегда приносила ему врачебная практика. Я надеюсь, что постепенно становлюсь Эдмунду достойной помощницей.

Я опустила письмо сестры Винифред на колени. Закрыв глаза, представила себе брата Эдмунда, склонившегося над каким-нибудь захворавшим крестьянином, лежащим с высокой температурой. Или, скажем, над подмастерьем. Вот он велит сестре Винифред приготовить целебное снадобье. Та суетится, спешно смешивает необходимые ингредиенты. И вот уже все готово, и брат Эдмунд дает лекарство благодарному пациенту.

О, как бы мне хотелось сейчас перенестись в Дартфорд!

Гертруда сдержала обещание: мы ни разу не бывали при дворе. Но сегодня королевский двор сам явился ко мне: пустой, тщеславный и опасный. Я с отвращением вспомнила кривую улыбку на губах Джейн Болейн. Знает ли леди Рочфорд, что много лет назад сделал со мной ее муж, как он осквернил и измарал душу шестнадцатилетней девочки? Похоже, что знает. Но вот станет ли она рассказывать это другим?

И еще одна тревожная мысль терзала меня: как может Гертруда доверять ближайшей родственнице Болейнов? Ведь именно это семейство разрушило жизнь Екатерины Арагонской. Всем известно, что Анна Болейн угрожала также погубить и леди Марию и только казнь помешала ей осуществить свои гнусные намерения. А теперь вдруг оказывается, что Гертруда — близкая подруга невестки Анны Болейн?! Бессмыслица какая-то.

Когда леди Рочфорд открыла мне, кто ее покойный муж, я потеряла дар речи. И до самого конца этого злосчастного приема чувствовала себя словно в ловушке, с величайшим трудом сумев произнести лишь несколько ничего не значащих слов. А потом сразу убежала к себе в комнату. Элис принесла мне на подносе ужин, но у меня напрочь пропал аппетит. К счастью, она принесла еще и письмо от сестры Винифред, которое придало мне значительно больше сил, чем пища.

Из другого угла спальни доносились едва слышные звуки. Это Элис у камина чинила одну из моих юбок: зашивала, обрывала нитку, вязала узелки. Я продолжила чтение письма.

У наших сестер в Дартфорде есть новости. Не знаю, помните ли Вы джентльмена, который утром накануне Вашего отъезда оплакивал в церкви Святой Троицы смерть своей жены. Его зовут Оливер Гуинн. Сестра Агата говорит, что господин Гуинн очень благодарен брату Эдмунду и всем остальным нам за то, что мы старались облегчить его страдания. Теперь он регулярно приходит в дом к сестрам, смотрит, не нужно ли что починить, и дает советы, как ухаживать за скотиной. Сестра Агата говорит, что его добросердечное участие существенно облегчает им хозяйственные заботы.

Кроме того, к радости всех жителей города, у нас появился новый констебль, Джеффри Сковилл. Каждый день его можно видеть на главной улице: он знакомится с обитателями Дартфорда, беседует с ними о делах и вникает во все проблемы. Констебль задался целью перенести бойню куда-нибудь подальше от церкви Святой Троицы. Помните, сколько раз мы с Вами говорили, как хорошо было бы это сделать? И вот теперь наши мечты, слава Богу, наконец-то осуществятся.

Вчера днем господин Сковилл проходил мимо лазарета и зашел спросить, нет ли от Вас вестей. Я сказала, что у Вас все хорошо. Надеюсь, сестра Джоанна, я поступила правильно? Мне кажется, что этот человек искренне желает Вам добра.

Писано в городе Дартфорде

сестрой Винифред Саммервиль.

Несколько секунд я сидела без движения и только потом взяла с полки листок бумаги и стала писать.

Здравствуйте, Джеффри!

Не могу не признать, что Вы оказались правы, и очень сожалею, что мы с Вами, беседуя в последний раз, повздорили. Теперь я хотела бы как можно скорее вернуться в Дартфорд. Семейные обязательства требуют от меня пребывания в доме моего кузена, маркиза Эксетера, вплоть до 4 ноября. После этого мой долг перед гостеприимными хозяевами будет выполнен и мы с Артуром вернемся домой.

Писано в особняке «Алая роза», город Лондон,

Джоанной Стаффорд.

Как только чернила высохли, я сложила письмо вчетверо. Нагрела на свече сургуч и, дождавшись, когда он стал достаточно мягким, запечатала конверт. Правда, надавила на печать так сильно, что красный сургуч выступил по краям длинными каплями, словно кровь на свежей ране.

— Элис, — сказала я служанке, — я хочу немедленно отправить письмо в Дартфорд. Нужно, чтобы оно ушло со следующей почтой, это очень важно.

В восторге оттого, что получила важное поручение, Элис схватила мое письмо, все еще теплое от горячего воска, и убежала. Скоро послание отправится в путешествие и, надеюсь, уже завтра вечером будет в Дартфорде. Внезапно в душе у меня проснулся и зашевелился червячок сомнения. Не слишком ли опрометчиво было отправлять такое письмо Джеффри Сковиллу? Стоило ли вообще вступать с ним в переписку, ведь прежде я никогда этого не делала? Усилием воли я подавила тревогу.

Вскоре вернулась Элис и сообщила, что отправила письмо, а кроме того, еще и принесла ответ от отца Тимоти, домашнего священника семейства Кортни.

А ведь точно, я совсем забыла, что утром посылала к нему служанку с просьбой исповедать меня. Отец Тимоти приглашал меня на исповедь на следующий день рано утром, перед мессой. Я от души надеялась, что очищающая сила таинства покаяния поможет мне успокоиться.

Проснулась я задолго до рассвета. Одевшись, с нетерпением ждала, когда небо за окном начнет светлеть. И вот наконец-то появились первые проблески: ночь уходила прочь. Держа в руке свечку, я торопливо шагала по темным коридорам, как вдруг услышала в дальнем конце дома какой-то шум. Но особенно не насторожилась, поскольку знала, что внизу — на кухне, в кладовых и в буфетной — уже приступили к своим обязанностям слуги, которые в «Алой розе» вставали довольно рано.

— А-а, госпожа Стаффорд, благодарю вас, вы оказались пунктуальны… Сегодня у меня так много дел, — сказал отец Тимоти, встречая меня в дверях изящной домашней часовенки.

За его спиной, на алтаре, мерцали горящие свечи.

Я поставила подсвечник в уголок и окунула пальцы в чашу со святой водой. Отец Тимоти открыл дверь исповедальни — отдельно стоящей кабинки, покрытой блестящим лаком, — и зашел внутрь. Послышался звук скользящей в пазах двери, и священник занял свое место за решеткой.

Я тоже зашла в исповедальню. Внутри было почти совсем темно, лишь слабо светился серебряный крест на самом верху толстой деревянной решетки. Даже силуэта головы отца Тимоти не было видно. Но сквозь решетку чувствовалось его теплое дыхание. Я ощутила слабый запах лука.

— Слушаю тебя, дочь моя, — сказал он.

— Благословите, святой отец, ибо, каюсь, я грешна, — начала я. — Уже пять дней, как я не исповедовалась. — Я помолчала, собираясь с мыслями. С чего начать, какими словами описать свои проступки?

И вдруг всего футах в десяти от нас раздался громкий голос Генри Кортни:

— Интересно, придет ли сегодня Джоанна на утреннюю мессу?

Я вздрогнула, сидя на узенькой деревянной скамейке. Странно, я и не слышала, как супруги Кортни вошли в часовню. Разумеется, мне следовало немедленно выйти из исповедальни. Но, услышав свое имя, я словно приросла к скамейке. Сидящий по другую сторону решетки отец Тимоти тоже молчал и не двигался.

— Надеюсь, она не будет и дальше неизвестно на кого дуться? И охота ей киснуть в своей комнате! — отвечала Гертруда.

— Я не хочу, чтобы ты говорила о ней в таком тоне, — заявил Генри, и голос его прозвучал непривычно резко.

— Ой, да не беспокойся, дорогой муженек! Никакого вреда твоей драгоценной игрушке я не причиню!

Щеки мои пылали от смущения. Разве могла я после этих слов выйти из исповедальни? Интересно, почему Гертруда называет меня игрушкой? И почему молчит отец Тимоти: уж он-то мог бы подсказать мне, что делать. Однако священник оставался сидеть, невидимый в темноте. Впрочем, вскоре я поняла, что ему тоже было не по себе: сдобренное запахом лука дыхание, проникавшее ко мне через решетку, участилось.

— Пожалуйста, Гертруда, — сказал Генри, — впредь не проси отца Тимоти читать проповеди, посвященные важности силы духа, мужества и необходимости приносить жертвы.

— Не беспокойся, — ответила жена. — Я уже потеряла всякую надежду, что ты пойдешь этой дорогой.

По часовне эхом прокатился глухой шум. Неужели всегда столь сдержанный Генри ударил в стену кулаком или ногой?! Трудно в это поверить. Из глаз моих брызнули слезы. Это было похоже на кошмар: как мог мой кузен так вести себя, да еще в святом месте?

— Этого не будет, Гертруда, — прошипел он. — Неужели ты не понимаешь? И причина тут не только в Генрихе, а в его окружении. Слушай меня внимательно. Все дело тут в Кромвеле, Кранмере и Саффолке. И разумеется, в Норфолке. Ни в коем случае нельзя забывать про Норфолка.

Тут дверь исповедальни, скользя, открылась. Отец Тимоти решил все-таки предстать перед супругами Кортни. Мне следовало сделать то же самое. Но от страха я не могла пошевелиться.

— Отец Тимоти?.. Вы подслушивали?! Но как вам не стыдно? Это же отвратительно! — вскричала Гертруда.

Пытаясь успокоить хозяев особняка, священник в самых смиренных выражениях извинился и постарался заверить, что все услышанное, до последнего слова, он сохранит в глубочайшей тайне.

— Но почему вы все это время находились тут, в исповедальне? — спросила маркиза. — Что вы здесь делали?

— Прибирался, готовил ее к предстоящей исповеди, миледи, — прозвучал ответ.

— Уж не исповедовали ли вы кого-нибудь, а, святой отец? — не отставала она. — Я вижу возле двери какой-то подсвечник. Ну-ка, признавайтесь, чей он?

Отец Тимоти ничего не сказал. Ну разумеется, он не хотел лгать своим покровителям.

Я в ужасе забилась в самый дальний угол. Обеими руками стала ощупывать в темноте стенку в поисках щеколды. Может быть, здесь есть еще одна дверца, с другой стороны? Как я буду смотреть в глаза супругам Кортни после всего, что только что здесь услышала?

Увы, другого выхода из исповедальни не оказалось.

— Я сейчас проверю, Гертруда, — сказал Генри Кортни. Послышались шаги. Они приближались, становились все громче.

Дверь исповедальни распахнулась. В проеме видна была высокая и крепкая фигура маркиза. Она заслоняла даже тот скудный свет, который был в часовне. Но он, конечно же, меня увидел. Однако лицо кузена пряталось в тени, и я не могла разобрать его выражения.

Прошло несколько секунд, он сделал шаг назад. Дверца со стуком затворилась.

— Там никого нет, — объявил Генри. — Святой отец, пора начинать мессу.

12

Я вновь надела свое простое темное платье, которое убрала в шкаф в самый первый день, когда Гертруда навязала мне собственные пышные наряды. Я твердо вознамерилась сегодня же покинуть «Алую розу», и щеголять в платьях хозяйки мне больше не хотелось. Я размышляла все утро и к полудню приняла решение. Нас с Артуром здесь определенно подстерегает какая-то опасность, а потому надо немедленно уезжать отсюда.

Я отправилась в классную комнату, где обычно занимались дети, но она оказалась пустой, если не считать Франсуа — учителя, который преподавал Эдварду Кортни французский язык. Хотя этот молодой человек был еще студентом университета, он явно считал себя важной персоной и всегда держался с подчеркнутым достоинством.

— Мальчики во дворе, госпожа Джоанна, — сказал этот юноша, наморщив свой белоснежный лоб. — Извините, а вы хорошо себя чувствуете? Вы сегодня какая-то странная… на себя не похожи.

— Спасибо, со мной все в порядке, — твердо ответила я.

Взгляд его метнулся в сторону, куда-то через мое плечо.

Я обернулась и увидела Джеймса, того из близнецов, что был посообразительнее.

— Господин Эдвард и господин Артур вернутся к обеду, — сообщил он. — Не соблаговолите ли подождать?

— Нет, не соблаговолю, — отрезала я. — Я хочу немедленно увидеть своего племянника.

Громко топая, я быстро пошла по коридору. И, дойдя до первого поворота, услышала за спиной шаги: Франсуа и Джеймс следовали за мной.

— Я прекрасно знаю дорогу! — крикнула я им. — Нечего понапрасну за мной таскаться, лучше займитесь делом!

Еще один переход — и вот главная лестница. Я едва удержалась, чтобы не пуститься вниз бегом. Внезапно мне стало страшно: спустившись до середины, я услышала наверху стук каблуков. Франсуа с Джеймсом не отставали. Мало того, теперь вместе с ними шли моя горничная Элис и еще один слуга, имени которого я не знала.

Свернув за последний угол, я с ужасом осознала, что шаги моих преследователей звучат еще громче, чем прежде. Должно быть, к ним присоединились и другие слуги. «Почему они так упорно стараются догнать меня?» — недоумевала я, вне себя от ярости.

День выдался довольно прохладным. Небо было обложено плотным слоем серых облаков. Мальчики стояли посреди двора друг против друга и размахивали деревянными мечами. Увидев меня, Артур заулыбался и помахал мне мечом. Юный Эдвард Кортни поклонился, но на лице его было заметно смущение. Я оглянулась. Число моих преследователей выросло до полудюжины. Они медленно двигались вперед плотной стеной, словно одно многоголовое, многорукое и многоногое чудовище.

Стараясь не обращать на них внимания, я направилась к старшему наставнику:

— Доброе утро, господин Дэвид. Скоро ли закончится ваш урок? Видите ли, нам с Артуром надо приготовиться к отъезду. Сегодня мы возвращаемся в Дартфорд.

— Нет, Джоанна, нет! — закричал Артур. — Я не хочу уезжать!

— К сожалению, Артур, придется.

Я протянула было к нему руку, но мальчик отпрянул.

— Не знаю, госпожа Стаффорд, — сказал господин Дэвид. — Я, вообще-то, не получал от милорда на этот счет никаких указаний.

— Какие вам еще нужны указания? — возмутилась я. — Артур — мой родной племянник. Наш визит подошел к концу. И я здесь не пленница, а гостья.

Артур подбежал к Эдварду Кортни и обеими ручонками обвил его за талию.

— Эдвард… я не хочу уезжать, — плакал он.

И наследник Кортни, как мог, утешал своего младшего товарища.

— Никто и не говорит, что вы здесь пленники, — сухо ответил господин Дэвид. — Простите меня, если я дал вам повод так подумать, госпожа Стаффорд.

Я мысленно выругала себя за грубость. Страх вконец истрепал мои нервы.

— Это вы меня простите. Разумеется, вы не давали мне такого повода, — сказала я. — Артур, прошу тебя. Пойдем со мной…

— Нет, нет, нет, — всхлипывал малыш, вцепившись в Эдварда.

Тот сердито посмотрел на меня и повел Артура на другой конец двора. Слуги медленно двинулись за ними, рассыпавшись по всему двору. Между моим маленьким племянником и мною возникла живая преграда.

— Госпожа Стаффорд, — сказал учитель, — если хотите, я могу послать к милорду, спросить его, какие будут указания.

— Не надо, — ответила я. — Вечером я сама поговорю с хозяином.

Да уж, разговор мне предстоит не из легких. Но через это необходимо пройти. В конце концов, уехать посреди дня было бы трусостью. Ладно, уедем завтра.

— Прошу прощения, но вы не сможете поговорить с милордом вечером, — вставил Джеймс-близнец. — Маркиз Эксетер вернется в «Алую розу» только третьего ноября, за день до обеда в честь барона Монтегю.

— Что? — ошеломленно переспросила я.

— Дело в том, что король и его Тайный совет переехали в Виндзорский замок, — пояснил Дэвид. — А когда его величество находится в Виндзоре, милорд остается ночевать в придворных покоях. Возвращаться сюда каждый вечер было бы слишком далеко.

Я изумленно смотрела на верных слуг семейства Кортни. Неожиданное известие стало для меня настоящим ударом. Но почему Генри ничего не сказал мне об этом? Впрочем, вчера я сама старалась не попадаться ему на глаза. У него просто не было возможности.

Делать нечего, придется договариваться об отъезде с Гертрудой. Такой оборот дела не сулил ничего приятного, но, с другой стороны, было в этом и свое преимущество: Гертруда не знала, что я сидела в исповедальне и все слышала.

— Пожалуйста, предупредите маркизу, что мне срочно надо с ней увидеться, — велела я Элис.

Но тут снова вмешался Джеймс.

— Миледи нездорова, — заявил он. — Сразу после мессы она легла в постель. В таком состоянии госпожа обычно не желает видеть никого, кроме Констанции. Сегодня она вас не примет.

От волнения я и не заметила, что начал накрапывать дождик. Я вытерла брызги, попавшие мне в глаза. Ах вот, значит, как? Хорошенькие дела творятся в этом доме! Дождь припустил не на шутку, но никто и не думал от него прятаться. Все стояли вокруг меня плотным кольцом и зловеще молчали. Слышно было только шуршание падающих на камни капель да хныканье Артура.

Изловчившись, я юркнула между двух слуг, подбежала к племяннику и крикнула:

— Сейчас же пойдем со мной, слышишь?

Артур отпустил Эдварда и повернулся ко мне. Но в ту же секунду кто-то грубо схватил меня сзади за руки и заломил их за спину.

— Похоже, и вам тоже нездоровится, госпожа Стаффорд, — вкрадчиво прошептал мне на ухо Джеймс. — Вам нужно лечь и отдохнуть. — Он держал меня так крепко, что было больно.

— Что вы себе позволяете? Немедленно отпустите меня! — закричала я.

Господин Дэвид сделал шаг в нашу сторону. Сейчас он прикажет Джеймсу отпустить меня. Однако, увы, надежды мои не оправдались.

— Отведите ее в спальню, — велел он.

Джеймс послушно потащил меня к двери, больно выворачивая мне руки. Я даже не успела ничего сказать Артуру, и малыш снова заплакал, теперь уже во весь голос. Я бросила быстрый взгляд на Элис. У служанки в глазах тоже стояли слезы.

— Ты еще пожалеешь об этом, неотесанный грубиян, — сказала я Джеймсу, когда он втолкнул меня в коридор.

— Ну, это вряд ли, — проворчал он. — Думаю, скорее, жалеть о своем поведении придется вам.

По дороге в спальню нам попалось еще несколько слуг, и все они, видя, что меня тащат силой, смотрели на нас, вытаращив глаза. Одной рукой Джеймс крепко держал меня за локти, а другой подталкивал в спину. Но никто не сказал ни слова, никто даже и не попытался мне помочь. Вот если бы здесь был дворецкий Чарльз, он наверняка спросил бы, почему со мной так грубо обращаются. Но Чарльза я, к сожалению, так и не увидела. Меня втолкнули в комнату, и дверь захлопнулась снаружи.

Я села на край кровати, потирая больные места. Крепкие пальцы Джеймса оставили на руках огромные синяки. Ярость переполняла меня. Но скоро ее сменил все нарастающий страх. Джеймс далеко не глуп и явно действовал так потому, что был уверен: последствий не будет. Наверняка ему приказали: в случае если госпожа Джоанна вдруг захочет покинуть «Алую розу», применяй силу. Зачем я открыла этим людям карты? И с Артуром надо было действовать похитрее. Я совершила ошибку, прямо заявив о своих намерениях, следовало сделать все потихоньку. И с какой стати я вдруг начала командовать людьми, у которых нет никаких оснований меня слушаться? Ничего, впредь я буду умнее.

Немного успокоившись, я открыла дверь, собираясь отправиться на поиски Чарльза. Но в коридоре на страже стоял Джеймс. Он даже не стал тратить на меня слов, только покачал головой, сложив мускулистые руки на груди.

— Вы не имеете права удерживать меня здесь, — сказала я.

Он не ответил.

— Немедленно передайте маркизе Эксетер, что я хочу ее видеть.

— Я уже докладывал вам, госпожа Стаффорд: миледи плохо себя чувствует. Ее нельзя беспокоить.

Мне вдруг захотелось закричать во все горло, позвать на помощь прохожих с Саффолк-лейн… но я вовремя одумалась. Не дай бог, меня еще примут за сумасшедшую. Нет, это не поможет нам с Артуром выбраться из «Алой розы». Ничего не поделаешь, придется вернуться в спальню.

Скоро явилась Элис, принесла на подносе обед. Глаза у девушки были опухшие и красные от слез. В голове мелькнула мысль: «А что, если потихоньку от Джеймса попросить горничную помочь?» Но близнец бдительно следил за каждым нашим движением. Элис вышла, но к еде я не притронулась. Вместо этого написала Чарльзу коротенькую записку с просьбой о помощи. Когда придет Элис, передам записку ей, попрошу срочно отыскать дворецкого.

Но Элис больше не вернулась. Я мерила шагами комнату, снова и снова вертела записку в пальцах, пока она не истерлась по углам. На улице за окном не было слышно ни звука: Генри Кортни до сих пор не возвращался. Похоже, он и вправду остался в Виндзорском замке. Серенький день сменился вечерней тьмой, и мне наконец-то принесли ужин, но на этот раз не Элис, а Джозеф, второй близнец, тот, что поглупее. Он так подозрительно посматривал на меня, что я поняла: не стоит и пытаться просить его о чем-либо.

Угли в камине догорели и превратились в пепел. Я не стала никого звать, чтобы подбросили дров, не трогала угли и сама. Молча сидела в темноте и напряженно думала. В комнате становилось все холодней, остатки тепла съедала ночная прохлада. «Я здесь не пленница, а гостья», — заявила я господину Дэвиду. О, как я ошибалась. В «Алой розе» я такая же пленница, как и в лондонском Тауэре, где меня продержали не один месяц.

В конце концов в комнате стало так холодно, что я залезла под толстые одеяла. Даже переодеваться в ночную рубашку не стала. Прямо так, в платье, свернулась калачиком, прижав колени к груди. И стала горячо молиться. Христос должен дать мне ответ на все вопросы и указать правильный путь.

Я уже почти засыпала, как вдруг почувствовала на лице теплое пламя свечи и открыла глаза.

Надо мной наклонилось чье-то лицо. Это был мужчина. Свечу он держал высоко, освещая темную комнату.

На краю моей кровати сидел Генри Кортни, маркиз Эксетер.

13

Я закричала было, но кузен быстро зажал мне рот влажной холодной ладонью.

— Тише, Джоанна, пожалуйста, тише, — прошептал он. — Вас могут услышать. Клянусь, я не сделаю вам ничего плохого. Нам нужно поговорить.

Я кивнула, и Генри убрал руку. Он был весь мокрый: и одежда, и шляпа, и даже лицо. Я посмотрела в сторону окна. Там была плотная, непроницаемая тьма.

— Что вы здесь делаете? — спросила я. — Джеймс сказал, что вы в Виндзорском замке.

— Правильно, я весь день был там. Но Чарльз прислал гонца, который сообщил, что вас заточили в спальне, вот я и прискакал. Мне вскоре нужно ехать обратно. Утром я должен быть при дворе.

— А откуда Чарльзу стало известно, что со мной случилось? Я пыталась передать ему записку, но у меня ничего не вышло.

— Ну, Джоанна, это ведь мой дом. Неужели вы думаете, будто мои люди не знают, что здесь происходит? Ладно, поговорим о деле. — Лицо его исказила мучительная гримаса. — Я нисколько не удивлен, что вы захотели уехать после того, что слышали в часовне. Я уже отдал Чарльзу распоряжение, чтобы завтра вас никто не удерживал. У вас будет полная свобода передвижения.

— Генри, скажите прямо, почему мне не позволили уехать?

Кузен подошел к камину, наклонился над ним, попытался зажечь пламя свечой и пробормотал:

— Как у вас здесь холодно… — Затем он снова выпрямился. — Джоанна, мне нужна ваша помощь.

— Моя помощь? — удивленно переспросила я.

Генри подошел к окну, выходящему на улицу, и уставился в черноту ночи. Видно было, что разговор этот давался ему нелегко.

— Я люблю Гертруду, — наконец проговорил он. — Очень люблю. Никто даже и представить не может, как горячо я люблю свою жену. И она меня тоже любит, так же сильно.

Голос его умолк. Смешанные чувства душили меня: смущение, раздражение, изумление… Но в то же время я, признаться, была тронута.

— Матушка Гертруды умерла, когда та была еще совсем ребенком, — продолжил через минуту Генри. — Отец ее, лорд Маунтджой, служил у королевы Екатерины камергером. И он не стал отсылать дочь. Она росла рядом с покоями королевы. Поэтому Екатерина Арагонская была во многом для нее как мать. А леди Мария — как сестра.

Мой кузен некоторое время помолчал, продолжая смотреть в окно, и вдруг спросил:

— Джоанна, вы знаете, кто такая Элизабет Бартон?

Пальцы мои, как когти, вцепились в край кровати.

— Да, — прошептала я. «Господи, как хорошо, что он не видит выражения моего лица!»

— Начиная с тысяча пятьсот двадцать девятого года, — сказал Генри, — Гертруда несколько раз, если не ошибаюсь, не менее трех, ездила к этой монахине, да и та тоже приезжала к моей жене. Мне кажется, эти путешествия в Кентербери начались, когда Гертруда стала увлекаться всякими пророчествами. Она постоянно просила Элизабет Бартон заглянуть в будущее и рассказать ей, что случится с королем и с нашей семьей.

Меня охватил неописуемый ужас. «Так вот оно что, — подумала я. — Гертруда — последовательница Элизабет Бартон».

— Мне жена, разумеется, говорила совсем другое, — тяжело вздохнув, продолжал Генри. — Уверяла, якобы ездит к сестре Бартон, чтобы узнать, будут ли у нас еще дети. Но на самом деле это, увы, не так. Когда сестру Бартон допрашивали по обвинению в государственной измене, когда у нее делали обыск, тщательно проверяли все ее бумаги и вещи, а также изучали записи в монастыре Святого Гроба Господня, узнали и про визиты Гертруды. И ей пришлось писать королю письмо, признаваться в своих взглядах и суждениях, каяться в ошибках и молить о высочайшей милости. Я боялся, что все закончится очень плохо. Но, слава богу, ошибся: Гертруду под суд не отдали.

«А что, если тогда стало известно и о нашем с матушкой визите в монастырь Святого Гроба Господня?» — со страхом подумала я, но вслух сказала другое:

— Генри, вам надо было рассказать мне об этом прежде, чем приглашать в гости.

Мой кузен опустил голову:

— Да, Джоанна, вы абсолютно правы.

Теперь я решила выяснить все.

— Гертруда проделала немалый путь, чтобы разыскать меня и привезти сюда. Зачем ей это понадобилось?

Генри принялся вышагивать перед камином.

— Идея разыскать вас принадлежит не ей, — ответил он. — До нынешнего лета моя жена ни разу про вас не вспоминала. А потом вдруг стала постоянно заводить разговоры на эту тему: мол, обязательно надо съездить в Дартфорд и во что бы то ни стало разыскать Джоанну Стаффорд.

— Может, леди Мария попросила ее сделать это? — предположила я.

Генри поднял вверх обе руки:

— Джоанна, честное слово, я не знаю. Вполне возможно, что и так, хотя я ума не приложу, зачем дочери короля это понадобилось.

Он был прав. Леди Марии не было никакого смысла настаивать, чтобы я приехала в Лондон. Но тогда кому это было нужно? Никакого разумного объяснения на этот счет мне в голову не приходило.

— По правде говоря, Джоанна, меня очень волнует Гертруда. Жена клянется, что больше не участвует ни в каких интригах. Но я боюсь, что ее преклонение перед Екатериной Арагонской и императором Карлом Пятым столь велико, что выходит за рамки здравого смысла.

— Погодите-ка… Вы сказали, что она больше не участвует ни в каких интригах? Как это понимать?

— Ну, Гертруда писала письма Юстасу Шануи, посланнику императора Карла. И, переодевшись, ездила к нему, передавала все, что знала о планах короля и его Тайного совета. Теперь она клянется, что больше с ним не встречается, но я не знаю, можно ли ей верить.

Я судорожно вцепилась в спинку кровати. Ну и ну: значит, Гертруда поставляла информацию представителю враждебной державы!

— Скажите, Генри, а вы участвовали в заговоре против короля?

Маркиз выпрямился и подошел ко мне.

— Я приверженец истинной католической веры и поддерживаю монастыри, как и все другие представители старинных родов. Я глубоко скорбел об участи Екатерины Арагонской и нежно люблю ее дочь. Но всегда останусь верноподданным своего государя — помазанника Божия.

— Тогда вы должны любой ценой остановить Гертруду. Вы понимаете, Генри? Должны.

— И, клянусь, я это сделаю! — горячо воскликнул он. — После званого обеда, который состоится четвертого ноября, я найду предлог и уеду вместе с женой и сыном в родовое поместье на запад. И там уж глаз с Гертруды не спущу.

— А почему для вас так важен этот обед? — настойчиво спросила я.

— Джоанна, да вы никак в чем-то меня подозреваете? Я просто хочу пообедать в компании своих близких друзей, только и всего.

Он присел на краешек кровати рядом со мной. Под тяжестью его веса она жалобно заскрипела.

— До званого обеда в честь барона Монтегю осталась всего неделя, — сказал Генри. — Джоанна, пожалуйста, не уезжайте. И прошу вас, не спускайте с Гертруды глаз. Ваше присутствие здесь помешает моей жене плести интриги. Старайтесь побольше бывать с ней рядом.

— Но если Гертруда что-то задумает, я вряд ли смогу остановить ее. Тем более что она окружена верными слугами.

— Вы можете послать мне весточку с Чарльзом.

Я наклонилась вперед и закрыла лицо руками.

— Генри, вы понимаете, что просите, чтобы я шпионила за вашей женой?

Я прекрасно помнила, какую бессильную ярость испытала, когда епископ Гардинер сделал из меня шпионку, заставив искать в монастыре венец Этельстана. До чего же это гнусное, постыдное и омерзительное занятие.

— Простите меня, Джоанна. Но я больше никому не могу довериться… Кого же мне еще попросить о помощи, как не вас?

Огонь зашипел и начал с треском разгораться. Я смотрела на усталое, исполненное страдания лицо Генри.

— Это все пророчества, — прошептал он. — Я умолял Гертруду не поддаваться их соблазну. Даже думать о свержении и смерти короля — это уже государственная измена.

Он снова стал ходить по комнате взад-вперед.

— Не одна только Гертруда — все государство словно бы сошло с ума. Когда я был маленьким, никаких провидцев и в помине не было, про всякие там откровения никто и не слышал… А ведь эти шарлатаны еще и деньги берут, и люди им платят. Сейчас в каждой деревне обязательно найдется старая карга, которая изрекает пророчества. И эти, с позволения сказать, ясновидящие утверждают, якобы обладают тайным знанием, которое пришло к нам еще от кельтов, из свитков самого Мерлина, обнаруженных в каком-то кладе, который раскопали бог весть где. Какая чепуха… да что там чепуха — гораздо хуже.

— Господи, как это все отвратительно… ненавижу пророчества, — пробормотала я.

Он быстро закивал:

— Вот именно, Джоанна, вы наверняка найдете способ разубедить Гертруду, отговорить ее, если она вдруг задумает в течение этой недели отправиться к какому-нибудь шарлатану-провидцу, правда?

— Я сделаю все, что смогу, Генри.

Он шагнул ко мне:

— А если вдруг не получится отговорить Гертруду, тогда поезжайте вместе с ней, хорошо? А потом расскажете мне, о чем там шла речь…

— Нет! Это невозможно! — Я вскочила с кровати. — Генри, мне и близко нельзя подходить к человеку, который изрекает пророчества!

— Действительно, я прошу у вас слишком многого, — пробормотал он. — Пожалуйста, извините меня, Джоанна. Просто я очень… боюсь. — Он секунду постоял, уставившись в пол. — Неужели вы сами не понимаете? Я боюсь за сына. Если что-то со мной… с нами случится… и Эдвард вдруг окажется в Тауэре, один… эта мысль сводит меня с ума. Ему там будет очень страшно. Совсем еще ребенок — и в камере, где больше никого нет. Только представьте, какой ужас… У меня при одной этой мысли просто сердце кровью обливается… — Голос Генри пресекся. — Господи Иисусе Христе на небесах, сохрани и помилуй моего мальчика! — Мой кузен отвернулся и правой рукой закрыл лицо. В комнате раздались глухие рыдания. Он пытался их подавить, но безуспешно.

Стук в дверь заставил Генри замолчать.

— Одну минуту, Чарльз! — глухо крикнул он.

— Генри, — сказала я, — знайте: я сделаю все, что смогу, чтобы помочь вам. Я не буду отходить от Гертруды ни на шаг. Постараюсь повлиять на нее, насколько это возможно. Но потом я непременно уеду.

— Благослови вас Господь, Джоанна, — ответил он и, не глядя мне в глаза, поспешно вышел из комнаты.

Больше в ту ночь я так и не уснула. Я молилась, прося Господа послать мне силы и мудрость. Когда встало солнце, появилась Элис, взволнованная и испуганная. Я больше не заговаривала с ней о своем отъезде из «Алой розы», а вместо этого попросила принести поесть и переодеться. Служанка с радостью повиновалась.

В то утро Гертруда в гостиной была не одна. Рядом с ней сидел незнакомый мне человек. Оба увлеченно рассматривали какой-то предмет, стоявший у него на коленях. Кажется, короб, и довольно большой. Гертруда сидела ко мне спиной, поэтому мне было плохо видно. Но с этой минуты я должна была все видеть и все примечать.

— Доброе утро! — Мое приветствие прозвучало вполне естественно.

Гертруда резко обернулась. Лицо у нее было какое-то перекошенное: возможно, она действительно плохо себя чувствовала. И вдруг на губах маркизы заиграла улыбка.

— Джоанна, как мило, что вы пришли.

Она вскочила, бросилась ко мне и поцеловала, окутав облаком какого-то экзотического аромата. Должно быть, только что приняла ванну.

— Прошу вас, идите сюда, полюбуйтесь вместе с нами на эту прелесть.

Она махнула рукой гостю, и тот открыл стоявший у него на коленях короб. Он был заполнен образцами тканей самых разных расцветок и фактуры. Тут были и бархат, и шелк, и парча.

— Покажите-ка Джоанне вот это, — приказала хозяйка.

Торговец развернул передо мной образец ткани — мерцающей и искрящейся, как струи водопада.

— Серебристая ткань от лучших купцов Брюсселя, — пояснила Гертруда. — Я уже все решила. На званый обед, который устраивает милорд, мы сошьем для вас новый наряд. Мой портной как раз успеет. Вот из этого материала.

— Как, я должна буду надеть такое платье?

— Барон Монтегю королевских кровей. Между прочим, до рождения принца Эдуарда он был предполагаемым наследником трона. Мы не можем ударить лицом в грязь. — Она сложила руки и явно приготовилась к тому, что я стану протестовать и отказываться.

Но я обманула ее ожидания:

— Спасибо, Гертруда.

Вот так все и началось. Три дня подряд я постоянно пребывала в обществе Гертруды. Достойных внимания гостей за эти три дня в доме не было. Сама она тоже никого не посещала. Мы вместе вышивали, читали, слушали музыку. Однажды я сидела рядом с маркизой в ванной комнате и, пока она принимала ванну, читала ей Священное Писание. Два раза в день мы виделись с Артуром и Эдвардом. Мальчики, казалось, совсем забыли о сцене, разыгравшейся во дворе; да и вообще никто даже не вспоминал о том, что еще совсем недавно я была решительно настроена уехать. Имени короля в «Алой розе» тоже не поминали, равно как и старшей дочери его Марии и ее кузена, императора Карла. Все шло как по маслу, все были обходительны друг с другом, никаких признаков тайных заговоров или интриг не наблюдалось, так что временами я даже удивлялась, вспоминая о том, как горячо умолял меня Генри следить за женой. Но тем не менее ни на минуту не забывала о его просьбе.

И вдруг, в последний день октября, я испытала настоящий удар.

Я шла по главному коридору в сопровождении Элис и вдруг услышала впереди шум и крики. Мимо туда-сюда сновали слуги, они таскали стулья, коробки, подносы и много всего другого. Пройдя еще чуть-чуть, я поняла, куда они все это носят: двери, ведущие в большую залу, были широко распахнуты.

— Что здесь происходит? — спросила я Элис.

— Готовятся к званому обеду, который милорд дает в честь барона Монтегю, — ответила она.

Выяснив, что Гертруда на кухне, я поспешила туда. Теперь волей-неволей придется рассказать маркизе о своих видениях: сомневаюсь, что я смогу спокойно обедать в большой зале.

На кухне повара уже подвесили над огнем огромный чугунный котел, и Гертруда, предварительно надев поверх парчового платья фартук, периодически помешивала его содержимое. По всей кухне плыл приятный запах мускуса.

— Идите сюда, Джоанна! — весело крикнула мне Гертруда. — Посмотрите! Это для леди Си!

Я заглянула в котел: там булькала густая оранжевая жидкость, в которой плавали какие-то семена.

— Это айвовый джем, я варю его специально для нее. В это время года все дарят друг другу подобные подарки. Леди Кэрью — большая мастерица по части джема. Так что я должна сделать еще лучше, чем у нее.

Гертруда пожала изящными плечиками и обворожительно засмеялась, как бы говоря: да, пускай это пустяки, но я все равно этим занимаюсь, и у меня получается отлично, разве не так? Однако с некоторых пор обаяние Гертруды на меня больше не действовало. Но я прекрасно отдавала себе отчет, насколько сильно и опасно это ее оружие.

— А что, так уж необходимо, чтобы званый обед проходил в большой зале? — спросила я.

Гертруда длинной ложкой помешала кипящий джем.

— Мы всегда его там устраиваем. Эта зала вообще используется один только раз в году: когда проводится обед в честь Монтегю. Мужчинам там очень нравится. Они называют это «поиграть в Плантагенетов».

— Но зала такая огромная, а народу будет совсем немного.

— Я бы так не сказала. Мы с Генри, вы, отец Тимоти. Потом еще барон Монтегю, его свояченица и сэр Эдвард Невилл. Невилл всегда бывает на этом обеде, если он в Лондоне. А он как раз сейчас здесь.

Я ничего не понимала.

— А почему барон Монтегю приедет не с женой, а со свояченицей?

Гертруда продолжала помешивать кипящий джем, и меж бровей у нее прорезалась глубокая складка.

— Жена барона умерла в начале года, Джоанна. Я думала, вы об этом знаете.

— Нет… Но я очень сочувствую утрате барона, — смутилась я. — А эта его свояченица, она кто?

— Ее зовут Констанция, она жена Годфри Поула.

— А почему не приедет сам Годфри?

Гертруда сверкнула на меня глазами, потом снова уставилась в котел с айвовым джемом и пояснила:

— Потому что он сейчас в Тауэре.

От одного только слова «Тауэр» у меня задрожали коленки. Кухня была наполнена паром, здесь было очень жарко. Но, вспомнив месяцы, проведенные в камере со стенами настолько толстыми, что даже пушечные ядра им нипочем, я похолодела.

— А за что его туда посадили?

— Кажется, ведется расследование, и Годфри допрашивают насчет его брата, Реджинальда Поула. Тот сейчас в Риме, где сочиняет против короля какие-то воззвания, в которых осуждается развод Генриха с королевой Екатериной и разрыв его с Церковью. Мы все, разумеется, от Реджинальда отреклись. — Гертруда заработала ложкой быстрее. — Но люди короля хотят получить более надежные доказательства нашей верности короне.

— И давно уже Годфри в Тауэре?

— Все эти вопросы, Джоанна, надо задавать моему мужу: в конце концов, это он, а не я, устраивает обед.

Теперь не могло быть и речи о том, чтобы поделиться с маркизой своими страхами, связанными с большой залой. Я молча ретировалась, оставив Гертруду наедине с кипящим котлом.

В тот день до самого вечера все, за что бы я ни бралась, — будь то вышивание или чтение — буквально валилось у меня из рук. Если кто обращался ко мне с вопросом, я долго не могла понять, о чем речь. Ночью мне опять не спалось: я зажгла свечу и долго читала, но так и не смогла успокоиться. Прежде я и понятия не имела, что малейшее подозрение Генриха по отношению к людям, в жилах которых течет королевская кровь, к любому, кто теоретически мог бы претендовать на трон, — прямая дорожка в тюремную камеру. Эх, напрасно я поддалась на уговоры Генри, не надо было оставаться здесь больше ни минуты. До званого обеда было еще целых четыре дня, но мне почему-то уже казалось, что все связанное с этим несчастным обедом таит в себе немалую угрозу.

Внезапно с улицы послышалось лошадиное ржание. Была уже глубокая ночь, но который именно час, я не знала. По булыжнику мостовой застучали копыта. Снова раздалось ржание. Я подошла к темному окну.

По Саффолк-лейн двигались четыре лошади с всадниками. Одна из них вела себя беспокойно. Горел лишь единственный факел, закрепленный на стене перед входом в особняк, но мне было достаточно света, чтобы узнать темно-рыжие волосы обернувшегося всадника: это был Джозеф. Его брат-близнец Джеймс ехал на серой лошади. Присмотревшись, я вздрогнула: на двух других лошадях сидели женщины. Джозеф наконец смирил своего коня, и Джеймс подал всем знак ехать дальше. Я старалась рассмотреть женщин: кто они такие? Явно не высокопоставленные дамы, это было видно по серой блеклой одежде. Лица их скрывались в тени капюшонов. Может быть, служанки? Интересно, что бы сказали супруги Кортни, если бы узнали, что близнецы, их верные слуги, поздно ночью, когда добрых людей на каждом углу подстерегают опасности, отправились куда-то верхом да еще прихватили с собой женщин?

Четверо всадников направлялись в сторону, противоположную Темзе. Внезапно женщина, ехавшая в кавалькаде предпоследней, натянула поводья, подняла руку и поправила капюшон. Свет факела заплясал по ее фигуре. Какие, однако, тонкие и длинные пальцы у этой служанки. И тут до меня вдруг дошло: я узнала и эту руку, и это быстрое изящное движение. Обычно эти пальцы были украшены золотыми перстнями… но только не нынче ночью.

Это была Гертруда Кортни.

14

Я еще долго стояла у окна, глядя туда, где пропали во тьме четверо всадников. Как легко оказалось меня одурачить! Гертруда что-то тайно замыслила и не стала понапрасну терять времени. Воспользовавшись отсутствием мужа, маркиза переоделась в одежду простолюдинки и бесстрашно отправилась в путешествие по ночному Лондону. А ведь это было сопряжено с немалым риском: жителям столицы строго-настрого запрещалось с наступлением темноты выходить на улицы.

Я решила, что ни в коем случае не буду спать, пока они не вернутся, сколько бы ни пришлось ждать. А потом, как и обещала Генри, отправлю к нему с донесением Чарльза.

Часов в моей спальне не было, поэтому я не могу точно сказать, сколько времени отсутствовала Гертруда. Кажется, почти всю ночь. Несколько раз, не в силах бороться с усталостью, я чуть не засыпала. Но всякий раз усилием воли отгоняла сон.

В очередной раз умывшись холодной водой, я вдруг услышала снаружи слабый шум. Я подкралась к окну. Факел у входа давно прогорел. Ночь была темная, безлунная. Но слух мой различил цокот копыт: по Саффолк-лейн к «Алой розе» приближались четверо всадников. Двое спешились и подошли к воротам, а еще двое проехали к конюшне верхом. Гертруда наконец вернулась домой.

Как только голова моя коснулась подушки, я мгновенно уснула. Какая ужасная ночь! Мне показалось, что буквально через несколько секунд кто-то осторожно потряс меня за плечо. Это была Элис.

— Простите меня, госпожа. Я стучала, но вы не отвечали. Пришел портной.

Я совсем забыла про примерку. Отчаянно потерла глаза, не в силах прогнать сон и усталость. Никак не могла собраться с мыслями. Голова моя так и раскалывалась от боли, хоть криком кричи. Поняв, что сейчас мне понадобится вся моя сообразительность и решимость, я шепнула служанке:

— Передай Чарльзу, что у меня есть для него срочное поручение.

О, как не хотелось мне в тот день стоять перед портным, который наверняка начнет вертеть меня в разные стороны и втыкать в ткань булавки. Да и встречаться с Гертрудой, откровенно говоря, не было никакого желания. Я чувствовала себя совершенно разбитой.

А вот маркиза Эксетер, казалось, всю ночь проспала сном младенца. В глазах ее не было заметно никакой усталости. Пока портной со своим подмастерьем крутили меня так и этак, Гертруда внимательно наблюдала за процессом. Драгоценная серебристая ткань, которая в ящике торговца выглядела такой легкой, тяжело давила мне на плечи.

Я исподтишка внимательно разглядывала маркизу и заметила, что сегодня она не такая, как обычно: подозрительно оживленная и сияющая искренним весельем, которое даже не пыталась скрывать. Я вспомнила, что, когда мы с Гертрудой еще только познакомились в Дартфорде, сквозь ее учтивые манеры постоянно проглядывало нервное возбуждение. Тогда я подумала, что это ее обычное состояние. Однако, приехав домой, в «Алую розу», жена Генри успокоилась, и возбуждение ее прошло. Невольно напрашивался вывод: нынче ночью произошло что-то чрезвычайно важное.

Примерка наконец закончилась, и я хотела было пойти отдохнуть, но Гертруда настоятельно попросила меня остаться.

— Вам очень к лицу эта ткань, Джоанна, — сказала она. — Вы в ней просто прелесть. Она так выгодно выделяет красоту ваших глаз, цвет волос…

Я промолчала.

— Представляете, мой кондитер, — продолжала Гертруда все тем же фальшивым тоном, — такой затейник! Раздобыл где-то новый оригинальный рецепт и теперь добавляет в свои изделия какой-то необычный сахар, который привезли с далеких тропических островов. Я хочу, чтобы вы попробовали… Вот, прошу вас. Если понравится, прикажу подать за обедом. Ну что, Джоанна, каково это на ваш вкус?

Без особого желания я села в кресло рядом с маркизой, попробовала и сморщилась:

— Слишком сладко.

— Правда? — Гертруда как бы в шутку разочарованно надула губки.

— Вообще-то, я в этом деле плохой советчик, поскольку не люблю сладостей.

Она поерзала в кресле, склонила головку набок и иронически заметила:

— Наша Джоанна отказывает себе во всех удовольствиях, даже в том, чтобы вкусно поесть.

Гертруда явно пребывала в игривом настроении, но у меня не было сил и дальше сносить ее поддразнивания. Я снова попросила разрешения удалиться. И снова она удержала меня. На этот раз маркиза поднялась с кресла и встала передо мной в полный рост, уперев руки в бока.

— Джоанна, да что это с вами? Уж не больны ли вы?

— Нет.

Я тоже встала и хотела осторожно обойти ее.

— Вы что, не выспались сегодня? — В больших карих глазах Гертруды сияли неподдельная любовь и нежность. Ну просто ангел во плоти: «Ах, примерьте это платье, оно вам к лицу! Ах, попробуйте, милая кузина, как это вкусно!» А сама вовсю плетет заговоры и интриги и хладнокровно лжет, подвергая мужа и сына, а заодно и нас с Артуром страшной опасности.

— Да, — медленно проговорила я. — Сегодня я всю ночь не спала.

Сердце мое отчаянно колотилось, поскольку я только что приняла решение. Нет уж, больше Гертруде не удастся обвести меня вокруг пальца. «Хватит быть игрушкой в ее руках. Я ее не боюсь», — думала я. Злость придала мне сил, в голове мигом прояснилось. Перед внутренним взором внезапно возник образ брата Эдмунда: мой далекий друг укоризненно качал головой, умоляя действовать более осмотрительно. Но он был не в силах убедить меня, что я не права.

— С чего бы это? — участливо поинтересовалась Гертруда.

— Всю ночь ждала вашего возвращения.

Маркиза нимало не смутилась, лишь уголки ее губ дрогнули.

Отворилась дверь, вошла Констанция:

— Миледи, там пришел Чарльз. Он хочет видеть госпожу Джоанну. Говорит, она позвала его, чтобы дать какое-то срочное поручение.

— Пусть подождет, — проговорила Гертруда, не отрывая от меня глаз.

Мы снова остались одни.

— Ну, Джоанна, что же вы не спрашиваете, куда я ездила? — сказала хозяйка особняка, сохраняя совершенное спокойствие. — Разве вы не хотите, чтобы в вашем послании моему мужу было побольше фактов? Вы же об этом с ним договорились, так? Когда Генри тайком приходил к вам в спальню, было решено, что вы через Чарльза должны посылать ему доносы. Молчите? Ну, тогда я хочу вас кое о чем расспросить, Джоанна. Я имею в виду ваше легкомысленное и недостойное поведение: подумать только — вы коварно заманили к себе в спальню женатого мужчину!

— Вы прекрасно знаете, что это неправда, — ответила я, вне себя от ярости.

— Что вы говорите? А вот я думаю иначе. — Она засмеялась, и этот ее смех еще больше разозлил меня.

— Думайте, что вам угодно, миледи, но я обязательно сообщу маркизу о том, что прошлой ночью вы покидали дом.

Я двинулась к двери. Однако не успела сделать и трех шагов, как Гертруда схватила меня за руку, совсем как недавно в Дартфорде. Но на этот раз гораздо крепче.

— Мы ездили совсем недалеко, Джоанна. У меня было свидание с одним человеком. Весьма необычным человеком, таких немного на белом свете. Он обладает тайным знанием и почти ни с кем не соглашается встретиться. Но мне повезло, и мы договорились, что я приду к нему в одно тайное место, в удобный для нас обоих день и в самое подходящее для такого рода дел время года.

Я выдернула руку, но осталась на месте. Если на Гертруду нашел такой стих, что она решилась все рассказать, надо послушать.

— И как его зовут, этого человека? — спросила я.

— Я не знаю, как его зовут на самом деле. Все называют его Оробас.

— Все? — нетерпеливо переспросила я. — Кто это все? И что это за имя такое — Оробас?

На нежной шее Гертруды забилась жилка.

— Кажется, это имя латинского происхождения. А почему он взял его… Думаю, потому, что в Священном Писании говорится о некоем демоне по имени Оробас, который служит в аду верховным оракулом.

Я осенила себя крестным знамением и, не в силах сдерживаться, закричала:

— Говорите, он взял имя в честь демона?! Так, выходит, вы водите дружбу с теми, кто поклоняется демонам? Нет худшего святотатства, чем это! Похоже, вы сошли с ума, уважаемая Гертруда!

— Да никакая я не сумасшедшая, — ответила она. — И этот Оробас вовсе не поклоняется демонам. Просто имя у него такое, только и всего. Честно говоря, я даже толком не знаю, что оно означает. Возможно, «провидец». И с чего это вы взяли, Джоанна, будто я вожу с ним дружбу? Я плачу этому человеку деньги, причем немалые, чтобы он предсказывал мне будущее. Прошлой ночью Оробас поведал мне, что есть одно пророчество… Признаться, я давно этого ждала. Правда, сначала я должна кое-что исполнить. И тогда Оробас сообщит мне, в чем именно заключается это пророчество. Он мне поклялся.

Молитвенно сложив руки, я бросилась перед женой Генри на колени.

— Умоляю вас, Гертруда, бросьте это дело, пока не поздно. Не слушайте никаких пророчеств. Это опасно и для вас, и для ваших близких — для всех, кто любит вас. Именем Пресвятой Девы Марии заклинаю вас, остановитесь!

Гертруда невозмутимо смотрела на меня сверху вниз: похоже, слова мои нимало ее не тронули.

— Джоанна, что вы делаете?! — воскликнула она. — Вам подобное совсем не к лицу, встаньте сейчас же. Это даже смешно, особенно если вспомнить, что недавно вы были почти монашкой.

Она наклонилась и подняла меня. Глаза наши встретились.

— Ну-ка, признавайтесь, что она вам такое сказала? Чем сестра Элизабет Бартон настолько вас напугала?

Я вырвалась из рук маркизы и шагнула назад так резко, что налетела на стол и чуть не упала.

— Так вам известно, что я была в Кентербери… — запинаясь, проговорила я.

— Да, Джоанна, я знаю, что в сентябре тысяча пятьсот двадцать восьмого года от Рождества Христова сестра Элизабет Бартон сообщила вам, что, если ей не удастся остановить короля Англии, настанет ваша очередь. Она сама мне об этом сказала. Но в чем именно заключается пророчество, которое касается вас? Этого она не поведала никому, ни единой душе. Думаю, что этого не знал никто, кроме вас и сестры Элизабет, а ее уже нет в живых.

Гертруда снова подошла ко мне совсем близко, в глазах ее горел огонек, как у охотника, который долго гонялся за жертвой, наконец-то настиг ее и сейчас поразит насмерть.

— Сестра Элизабет Бартон от всего отреклась, — заявила я. — Ее пророчество ровным счетом ничего не значит.

— Вы прекрасно знаете, что это не так, — сказала Гертруда. — И понимаете, почему она была вынуждена сделать вид, что отрекается. Я нисколько не сомневаюсь, что знаю причину, по которой сестра Элизабет Бартон не выдержала испытаний, которым ее подвергали в Тауэре. Пророческий дар этой удивительной женщины был подлинным, дарованным ей самим Богом. Однако ей пришлось притворно отречься, потому что только так можно было прекратить бесконечные допросы: сестра Элизабет Бартон боялась, что у нее в конце концов вырвут вашу тайну. Она сделала это, чтобы спасти вас, Джоанна.

— Нет, нет, нет! — Я закрыла ладонями уши. — Не хочу этого слышать!

Гертруда оторвала мои руки от ушей.

— Перестаньте, — сердито прошептала она. — Вы уже не ребенок. Хватит изображать тут невесть что! Лучше послушайте меня, Джоанна. Без вас все наше предприятие рухнет. Вы, и только вы, можете спасти нас от Генриха Тюдора и восстановить в Англии истинную веру.

— Интересно, как вы себе это представляете, Гертруда? Король распустил все монастыри, все церкви разграблены. Нам остается только смириться.

— Смириться? — вскричала она. — Когда в опасности наши бессмертные души, вы советуете смириться? А вам известно, что несколько недель назад король предпринял последние шаги против истинной веры? Такого страшного богохульства и кощунства еще не было! Он отдал на разграбление усыпальницу святого Томаса Бекета в Кентербери! И все драгоценности, все поистине бесценные реликвии перевезли в королевскую сокровищницу. Остались только священные мощи праведника.

Всего несколько шагов — ну от силы десяток, — и я окажусь у двери, за которой меня поджидает Чарльз. Гертруда, конечно, женщина сильная, но если я исхитрюсь добежать до двери, то она уже не сможет удержать меня и помешать выйти из этой комнаты.

Но только я шевельнулась, как Гертруда бросилась ко мне и преградила дорогу.

— Дайте пройти, или я закричу, — прошептала я.

— Не закричите, — парировала она. — И для Чарльза сегодня не будет никаких поручений. Но это еще не все. Завтра ночью я снова еду к Оробасу, и вы отправитесь со мной. Причем без всякого принуждения, по своей доброй воле.

Снова эти слова! Я была потрясена. Так, значит, в том письме речь шла обо мне. Теперь коварный замысел Гертруды стал мне совершенно ясен.

— Я ни за что с вами не поеду, даже и не надейтесь.

— Пожалуйста, сделайте это для нас, Джоанна! — Голос ее был полон отчаяния.

— Для вас? Кто это «вы»? Кто приказал вам увезти меня из Дартфорда? И чья это идея — отправить меня теперь к прорицателю?

— Этого я вам не скажу.

— А я никуда не поеду с вами! — в бешенстве прокричала я. — Ни завтра, ни послезавтра — никогда! Вам понятно, Гертруда? Сейчас я отправлю послание маркизу, после чего немедленно покину этот дом!

Губы ее задрожали. На щеках выступили красные пятна.

— И вам не интересно знать, что я расскажу мужу, когда вы уедете?

— Нет, не интересно.

— А если я скажу Генри, что его разлюбезная Джоанна Стаффорд, как и я, тайно встречалась с Элизабет Бартон? Если он узнает, что вы на самом деле лгунья и предательница?

Услышав эту мерзость, я вздрогнула, но сдержалась.

— Говорите что хотите. Меня ничто не остановит.

— Да? Вы уверены? Я знаю про вас и еще кое-что, и вам вряд ли понравится, если об этом услышит Генри, да и другие тоже… И это уже не имеет никакого отношения к пророчествам.

Распахнулась дверь, и снова вошла Констанция.

— Чарльз очень настаивает, миледи. Говорит, что должен немедленно видеть госпожу Стаффорд.

Я двинулась было к выходу, где за спиной Констанции маячил Чарльз, но внезапно Гертруда схватила меня за плечи и прошептала мне на ухо, отбросив всякие церемонии:

— А что, если я всем расскажу, что ты когда-то была шлюхой и путалась с Джорджем Болейном?

У меня перехватило дыхание.

«Теперь я понимаю, — мелькнула в голове мысль, — что такое конец света». Вслух же я смогла произнести только два слова:

— Закройте дверь.

Констанция вышла. За дверью послышался приглушенный разговор, а потом раздался звук удаляющихся шагов.

— Вам лучше присесть, Джоанна, — сказала Гертруда. Отчаяния в голосе ее как не бывало. Только забота и сочувствие. — Вам нехорошо?

Я отвернулась, пытаясь вернуть самообладание.

— Леди Рочфорд солгала вам, — хрипло проговорила я.

— Ах, Джоанна, — отозвалась Гертруда. — Она сказала правду, это же очевидно.

По щекам моим потекли слезы.

— Мне было тогда всего шестнадцать лет.

Гертруда покачала головой:

— Если это вас утешит, накануне казни Болейн объявил перед собравшейся толпой, что он страшный грешник и заслуживает смерти. Возможно, в эту минуту злодей думал о вас и обо всех остальных девушках, которых заставил страдать.

Я сжала пальцы в кулаки и отчаянно потерла глаза. Но это не помогло. Слезы все текли и текли без остановки.

— Кто еще об этом знает?

— Больше никто, — ответила Гертруда. — И я не скажу никому, клянусь вам, как перед Богом… но только если вы завтра поедете с нами. Прорицатель сказал, что без вашего присутствия ничего не получится. И поставил условие: вы должны приехать по своей доброй воле.

Я так долго боялась услышать предсказание второго пророка, страшилась сделать еще один шаг навстречу своему ужасному жребию. Но еще больше боялась я того, что преступление Джорджа Болейна против меня рано или поздно откроется. Я ни в чем не была виновата: я никак не поощряла этого страшного человека, я изо всех сил боролась с ним, когда он настиг меня в занавешенном портьерами углу гостиной своей сестры, я отчаянно сопротивлялась — но он оказался сильнее. Я знала, что в такого рода делах словам женщин обычно не верят. И не сомневалась, что, если правда всплывет, во всем станут обвинять одну только меня и на моих близких падет позор. Все эти страхи настолько тесно переплелись у меня в душе и тем самым так неизмеримо усилились, что я чувствовала себя уничтоженной.

Гертруда прекрасно понимала, что теперь мне придется сделать то, о чем она просила. Другого выхода у меня просто не было. Как бы я стала жить, если бы вдруг обнаружилась ужасная правда?

Внезапно сознание мое пронзила еще одна страшная мысль.

— А вы уверены, что Джейн Болейн никому не рассказывала о том, что сделал со мной ее муж? Или что она рано или поздно не проговорится?

Гертруда ничего не ответила. Я отняла руки от глаз и посмотрела на маркизу, ожидая увидеть на лице ее злорадство. Но не заметила ничего подобного, скорее, наоборот. Лицо ее выражало какую-то старческую печаль. Тонкие, едва заметные морщинки вдруг стали глубже и выступили резче. За каких-то десять минут она постарела на десять лет.

— Скажите же, — настаивала я, — успокойте меня, пообещайте, что после поездки с вами мне никогда не придется краснеть перед людьми. Ну же, вы действительно уверены в том, что леди Рочфорд будет молчать?

Гертруда села в кресло. Руки на ее коленях дрожали.

— Джейн Болейн мне ничего не говорила. Честное слово, Джоанна, она ничего не знает о том, что сделал с вами ее покойный муж. Просто я увидела выражение вашего лица, когда вы познакомились с вдовой Джорджа Болейна: а всему двору было известно о его развратной натуре, он обожал портить молоденьких девушек. И я сразу догадалась, что это случилось и с вами тоже. Это как в картах: я сблефовала и выиграла.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

15

После заката солнца двери «Алой розы» всегда запирались. Слуги заканчивали работу около семи вечера, иногда — позже, а уже в восемь отправлялись спать. Но в ту ночь в десять часов ко мне в дверь кто-то постучал. Это был Джеймс, одетый в старый поношенный плащ и брюки для верховой езды. Не говоря ни слова, он протянул мне руку ладонью кверху. С некоторым содроганием, я протянула ему свою. Слуга вывел меня из комнаты в темноту.

Ему не требовалось освещать дорогу свечой. Все повороты коридора, все лестницы и ступеньки Джеймс знал вдоль и поперек: лишь изредка левой рукой ощупывал стену, а правой тащил меня за собой. Но он делал это не грубо, а довольно осторожно, совсем не так, как в тот день, когда я попыталась забрать Артура и сбежать из этого дома. Нынешней ночью я была для него ценным грузом.

В кладовой имелась дверь, через которую можно было попасть в коридор, соединявший «Алую розу» с узким проходом, ведущим на улицу. За считаные секунды мы оказались на свежем воздухе. С Темзы тянуло сыростью. Мы быстро зашагали к конюшне.

Джеймс завел меня внутрь и, приказав второму близнецу:

— Следи, чтобы не сбежала, — поспешил обратно.

Джозеф что-то проворчал в ответ. Он стоял, не спуская с меня глаз и вертя в руках кусок веревки с таким видом, будто ему не терпелось меня связать.

Но я демонстративно не обращала на него внимания. Прислушивалась к звукам, доносившимся из стойл: лошади жевали сено и переступали с ноги на ногу. Я все никак не могла выбросить из головы сестру Элизабет Бартон. Неужели то, что сказала Гертруда, правда? А вдруг сестра Элизабет и правда нарочно отреклась от всех своих видений, чтобы подручные короля перестали ее допрашивать и ничего не узнали обо мне?

«Ты — та, кто пойдет по следу…»

Джеймс вернулся с Гертрудой, которая тоже была одета в скромное платье и плащ с капюшоном. Констанции нигде не было видно. В путь снова отправятся четверо, но на этот раз четвертой буду я.

Мы выехали на Саффолк-лейн, доехали до конца улицы и свернули на соседнюю, более широкую и застроенную двухэтажными деревянными оштукатуренными домами. За окнами не светилось ни единой свечки. Все приличные жители столицы давно уже спали в своих постелях. Это днем Лондон полон шума: звон и гам, крики людей и животных, вопли и смех. Но по ночам всегда тихо, вот и сейчас улицы словно вымерли.

На одном из поворотов Джеймс вдруг соскочил с лошади и засвистел, коротко и пронзительно.

И тут же из ближайшего переулка выскочили двое мальчишек. Они передали Джеймсу какие-то длинные предметы. Воздух наполнился едким запахом и осветился золотистыми языками пламени. Оказалось, это факелы.

Из проулка выскользнуло еще несколько темных фигур. На этот раз — взрослые мужчины, их было шестеро. По очереди подходя к Джеймсу, незнакомцы жадно хватали монеты, которые он им протягивал. В свете факелов я заметила, что все шестеро вооружены дубинками и заостренными палками.

Процессия, в центре которой ехали мы с Гертрудой, двинулась в путь: впереди ехали Джеймс и шли люди с факелами, с обеих сторон вокруг нас двигались головорезы-наемники. Замыкал шествие Джозеф.

Гертруда заговорила — в первый раз за все время:

— Чтобы провести нас по этим районам, требуется не менее двух факельщиков. А эти люди, они защитят нас, если вдруг возникнет необходимость. Им щедро заплатили: нынче ночью они заработают больше монет, чем увидят за целый год.

Я ответила не сразу:

— Я бы предпочла, чтобы в случае нападения они не справились со своей задачей. Тогда мы уж точно не попадем туда, куда направляемся.

Гертруда пришпорила лошадь и подъехала поближе. Поскольку она не сняла капюшон, я не видела ее лица. Зато отчетливо слышала каждое слово.

— Джоанна, из-за политики короля вы пострадали гораздо больше многих. Вашему дяде отрубили голову, вашу кузину зверски сожгли на костре. Имущество вашей семьи разграбили. А потом еще вдобавок разрушили монастырь, эту духовную обитель, единственное ваше пристанище в нашем бренном мире. А вы ничего не хотите делать, чтобы отплатить за все, — абсолютно ничего.

Слова маркизы, в которых звучал столь откровенный вызов, застали меня врасплох.

— Отплатить за все? — как эхо повторила я.

Честно говоря, мне даже думать об этом было странно. Ну, посудите сами: Генрих VIII окружил себя людьми беспощадными и жестокими. Церковь при нем утратила свою руководящую роль в обществе. Армия полностью подчинялась одному только ему. Все боялись короля, и его власть полностью держалась на страхе.

— Король — наш государь, помазанник Божий, а мы его подданные, сам Бог велел нам повиноваться ему, — дипломатично ответила я.

— Сам Бог? Вы в этом уверены? — иронично поинтересовалась Гертруда Кортни.

Услышав подобное заявление, я впервые усомнилась в том, что она пребывает в здравом уме, и прошептала:

— Но ведь Генрих Восьмой — наш король.

— Возможно, он недолго им останется, — отрезала маркиза. — Папа Климент еще два года назад составил буллу, в которой отлучил короля от Церкви. Его святейшество немало потрудился, чтобы вернуть Англию в лоно истинной веры. Он долго являл истинно христианское терпение, но после совсем уж вопиющих мерзостей — я имею в виду ограбления святых усыпальниц и церквей — очень близок к тому, чтобы обнародовать свою буллу. Теперь Католическая церковь предаст Генриха анафеме.

Неужели анафеме? Это слово вызывает дрожь и ужас у всякого правоверного христианина. Помнится, наш домашний священник, чтобы хоть как-то укротить и усмирить непослушных детей из семейства Стаффордов, любил употреблять его в воспитательных целях, четко выговаривая каждый слог. У меня в ушах до сих пор звучит его хриплый голос: «А-на-фе-ма! Что это значит? А это значит проклятие, отлучение от милости Божией, изгнание, невозможность участвовать в таинствах, причащаться. Предание анафеме сопровождается исполнением торжественного ритуала, включающего колокольный звон, чтение Священного Писания и возжигание свечи — причем в конце его свеча должна быть погашена, ибо преступивший заповеди Господни лишен сияния Божьей благодати».

— Но как же король станет править страной, если его отлучат от Церкви? — недоуменно спросила я скорее себя саму, чем Гертруду, но она с готовностью подхватила мой вопрос.

— А он и не станет управлять Англией, попросту не сможет. И священной обязанностью всех христианских монархов станет смещение его с трона. Мало того, мы, его подданные, не будем иметь права сплотиться на защиту короля. Вот что будет, если его святейшество предаст Генриха анафеме.

«Ну и ну, — подумала я. — Если это правда, то в корне все меняет. Но с другой стороны, можно ли доверять прогнозам Гертруды?» Поэтому я иронически заметила:

— Ну а вы, как я понимаю, стали действовать, не дожидаясь благословения Папы? Какое предательство против короля вы уже совершили?

Гертруда фыркнула:

— Никакого. Впрочем, не стану скрывать: да, я вынула из тела государства одну мучительную занозу. Я убрала Болейнов. И вы должны благодарить меня за это.

— Это сделали вы? — невольно воскликнула я, до глубины души пораженная тем, что арест, суд и казнь Анны и Джорджа Болейнов Гертруда обозначила словом «убрала».

Она кивнула:

— Многие при дворе ненавидели Болейнов, но что толку? Только вечно ныли и жаловались. Герцог Норфолк подсунул королю несколько смазливых шлюх, надеясь отвлечь государя от Анны, которая вцепилась в него мертвой хваткой. Но это не помогло. Я всю свою жизнь наблюдала за Генрихом и знаю, как он обращается с женщинами. Тут требовалась полная противоположность Анне Болейн. И между прочим, именно я нашла подходящую кандидатуру. Джейн Сеймур много лет служила при дворе, была фрейлиной как первой, так и второй жены короля. Типичная серая мышка, совершенно непривлекательная, за ней даже и не волочился никто. Но у Джейн имелось одно качество, которое гораздо важнее красоты или ума. То, чего не хватает вам, Джоанна. Она была честолюбива. И чтобы добиться любви короля, в точности следовала моим указаниям.

Сводничество Гертруды показалось мне отвратительным, но нельзя было не признать смелость этого предприятия, увенчавшегося полным успехом.

— Ну, хорошо, — сказала я. — Вы уничтожили Болейнов и сделали свою протеже королевой, а что в результате? Король отвернулся от Рима. Монастыри распущены. А королева Джейн и пальцем не пошевелила, чтобы предотвратить это бедствие.

— Королева Джейн старалась спасти монастыри, — горячо возразила Гертруда. — Вы и понятия не имеете, как она рисковала. И если бы она не умерла, то как мать наследника трона получила бы громадное влияние.

— Сейчас можно говорить все, что угодно, — отрезала я. — А что было бы на самом деле, мы так никогда и не узнаем.

На этом наш спор прервался, поскольку перед первым факельщиком вдруг выросла фигура какого-то бородача, державшего в руке длинную палку.

— Я — ночной страж Доугейта, — прорычал он. — Немедленно отвечайте, что вы делаете на улице в столь поздний час и куда направляетесь!

Джеймс спрыгнул с лошади и направился к бородачу. Они о чем-то негромко переговорили. После того как небольшой, туго набитый мешочек перекочевал в недра потрепанного плаща великана, тот махнул нам рукой:

— Проезжайте!

Джеймс торопливо подошел к Гертруде:

— Страж следующего района потребует от нас в два раза больше монет, миледи. Но мы должны заручиться его защитой: нам придется ехать мимо игорных домов. Другого пути, к сожалению, нет.

— Делайте как надо, — отозвалась она.

Мы миновали еще две длинные темные улицы. В конце второй, на углу, Джеймс остановился; дальше шла под уклон совсем узенькая, но вымощенная булыжником улочка. Вдали перед каким-то низким зданием мерцал огонь. До слуха нашего донеслись крики и, как ни странно, звуки музыки.

— Надо подождать здесь, пока не подойдет местный страж, нам потребуется его помощь, — сказал Джеймс.

Но Гертруда заявила, что нашей личной охраны более чем достаточно. Джеймс стал с ней спорить, и той ночью я впервые поняла, насколько сложными были их отношения. Как слуга он должен был беспрекословно подчиняться своей госпоже, но в то же время Джеймс был и ее другом и единомышленником, да вдобавок еще и человеком, безусловно, сильным, смелым и очень неглупым.

— Если соберется шайка черни, нам с ними не справиться, нас всего маленькая горстка, — предостерег он маркизу. — К тому же посмотрите на этих так называемых защитников, их буквально шатает от голода.

— Да откуда здесь взяться шайке?.. Это просто смешно, — отвечала Гертруда. — Не хватало нам тут стоять, трястись от страха и ждать у моря погоды. Не забывайте, что нам назначено определенное время и опаздывать нельзя. Надо поскорее ехать вперед!

Недовольно качая головой, Джеймс влез на лошадь. В жалкой кучке людишек, окружающих нас, послышался слабый ропот. Но они не посмели ослушаться приказа маркизы Эксетер.

Выстроившись гуськом, мы медленно двинулись по узенькой улочке; копыта лошадей цокали, животные то и дело спотыкались о неровные камни мостовой. Я вдруг со страхом поняла, что человек, шагавший рядом с моей лошадью, — калека: одно плечо у него было выше другого, а на спине горб. Я быстро вознесла в душе молитву за него.

Улочка была такая узенькая, что если бы я вытянула в стороны обе руки, то могла бы коснуться пальцами противоположных стен погруженных во мрак домов, мимо которых мы ехали. Достигнув конца ее, мы оказались на широкой улице. Возле ближайшего дома горел яркий костер. Это его свет я видела издалека. Вокруг костра стояли какие-то люди: они грелись, протягивая к пламени руки, громко разговаривали и смеялись, будто в Лондоне и в помине не было никакого запрета ходить по городу ночью. А окна самого здания были озарены светом множества свечей.

На втором этаже, в высоких окнах с потрескавшимися стеклами, то и дело мелькали силуэты. Хотя время уже явно близилось к полуночи, все здание наполнял шум голосов. Догадавшись, что это и есть пресловутый игорный дом, я вся напряглась.

Мы проезжали достаточно близко от костра: можно было разглядеть грубые, отталкивающие лица сгрудившихся вокруг него людей, вдохнуть запахи дыма, эля и рвоты. Что и говорить, картина была просто отвратительная. Мне приходилось заглядывать в потемки человеческой души, но обычно порок все-таки принято скрывать, прятать за щитом моральных правил. Но здесь никто друг перед другом не притворялся.

Люди у костра равнодушно поглядывали на нас и продолжали свои разговоры. Я облегченно вздохнула и успокоилась. Никто нас здесь не тронет, страхи Джеймса оказались беспочвенными.

И вдруг сбоку здания распахнулась дверь. На улицу нетвердой походкой вышел какой-то мужчина в обнимку с женщиной, чьи груди буквально вываливались из корсажа. Увидев нас, парочка сразу остановилась.

Я быстро опустила глаза и дернула поводья. Лошадь тронулась с места.

— Эт-то еще что такое? — заорала женщина.

Я не поднимала головы.

— Вы что, привезли новых шлюх? — завизжала она. — Ошиблись адресом! Саутуарк на другом берегу!

Ее спутник захохотал. Потом вдруг раздался какой-то треск, совсем близко. Один из стоявших у костра бросился ко мне. Джеймс быстро развернул лошадь, чтобы преградить ему дорогу.

— Эй, в чем дело? Мы никого не трогаем! Зачем устраивать шум? Дайте нам спокойно проехать! — крикнул он, стараясь, чтобы голос его звучал беззаботно и даже весело, но это у него получилось плохо.

— Никого не трогаете? Тогда что вам здесь надо? — крикнул мужчина, обнимавший проститутку.

— Дайте нам проехать, — повторил Джеймс.

И тут, откуда ни возьмись, возле костра появились еще какие-то люди. Их было уже не меньше десятка, все молодцы как на подбор, а из здания игорного дома толпой валили их товарищи. Перевес был явно не на нашей стороне.

16

Помнится, в самом начале пути я заявила Гертруде, что предпочла бы подвергнуться нападению, лишь бы только не попасть ко второму прорицателю. Теперь я поняла, насколько это было глупо. Одной рукой сжимая поводья, я другой лихорадочно пыталась нащупать четки, висевшие у меня на поясе.

Гертруда ехала где-то впереди, вокруг нее жались пятеро наших наемников и факельщики. Там же был и Джозеф, бросающий вокруг себя грозные взгляды.

Джеймс же попытался прийти мне на помощь. Он хотел вклиниться между мной и собравшейся толпой, но бандиты перекрыли улицу, и лошадь его остановилась. Если бы он решил двинуться дальше, ему пришлось бы отбросить кого-нибудь в сторону. Я видела, как растерянно бегают его глазки: кажется, Джеймс собирался спешиться. Но боялся это сделать.

Теперь между мной и пьяными игроками оставался только горбатый калека.

— А ну осади! — закричал он, размахивая дубиной.

Это развеселило разбойников. И пока я беспомощно наблюдала за происходящим, один из нападавших ударил моего защитника прямо по лицу. Тот как подкошенный рухнул на землю. И больше я его не видела. Толпа бандитов сомкнулась над ним, и негодяи с азартом принялись пинать беднягу ногами. Я слышала только его жалобные крики и вопли о помощи. Дубинку его громилы весело перебрасывали друг другу, словно играли в мяч.

Внезапно сквозь буйную пьяную толпу ко мне протолкался еще один бандюга с длинными, до плеч, волосами. Гнусно улыбаясь, он протянул мне руку, словно хотел помочь сойти с лошади.

В эту минуту я отчаянно пожалела о том, что у меня нет хлыста… но ведь я никогда не брала его с собой.

— Уходи, — жалобно, как испуганный ребенок, проговорила я.

Но он в ответ протянул и вторую руку, пытаясь обнять меня за талию. Я хотела оттолкнуть его ногой, но запуталась в стремени.

— Благородные жители Лондона! — во всю силу своих легких вскричал Джеймс. — Мы не хотим неприятностей ни себе, ни вам! Вот вам за то, что вы не причините нам зла!.. — И с этими словами он швырнул в воздух пригоршню шиллингов. Сверкая в отблесках пламени, монеты золотым дождем рассыпались по улице.

Человек, который пытался стащить меня с лошади, сразу забыл обо мне и бросился в самую гущу свалки дерущихся за монеты людей. А свалка была нешуточная. Слава богу, теперь улица была свободна, и я изо всей силы пришпорила лошадь. Джеймс, Гертруда и Джозеф тоже ринулись вперед. На первом же перекрестке Джеймс подал знак сворачивать. Мы не заставили себя долго упрашивать и скакали до тех пор, пока крики негодяев из игорного дома не затихли где-то далеко позади.

Джеймс поднял руку, и мы остановились, поджидая бегущих сзади факельщиков и наемников. Когда они, тяжело дыша и вытирая пот, догнали нас, Джеймс пересчитал всех и констатировал:

— Мы потеряли только одного.

Тут заговорил самый высокий из наемников. Он впервые за все время обратился к нам, сказав:

— Надо возвращаться. Я знаю этого человека и его мать, они из нашего прихода. Его нельзя оставлять здесь. Он тяжело ранен и может умереть. Когда эти негодяи вернутся в дом, мы сможем забрать его.

— Нет! — быстро возразила Гертруда. — Мы и так потеряли время!

Один из наемников вполголоса выругался.

— Как зовут этого человека? — спросила я.

Гертруда нетерпеливо заерзала в седле рядом со мной.

— Оуэн, миледи, — пробормотал великан.

— Я буду молиться за Оуэна, — сказала я. — Ведь он пострадал, защищая меня.

Джеймс откашлялся.

— Можно забрать Оуэна на обратном пути, после того как с нашим делом будет покончено. Обещаю, мы с братом обязательно поможем вам.

Наемники нерешительно переминались с ноги на ногу. В душе моей затеплилась надежда. Если сейчас эти люди откажутся ехать дальше, наше безумное путешествие вполне может на этом и закончиться. Но прошло несколько секунд, и они вновь заняли свои места. Бросив на Гертруду обиженный взгляд, Джеймс пришпорил коня. Однако маркиза его взгляда не заметила. Зато заметила я, и мысли мои приняли новое направление: так ли уж Джеймс предан Гертруде? Нельзя ли как-нибудь переманить его на свою сторону?

Мы двинулись дальше, утопая во мраке лондонских улиц. Кругом все было тихо.

Вдруг передний факельщик остановился. Очевидной опасности, кажется, не было, но, судя по выражению лица, он был явно чем-то напуган. Джеймс наклонился к нему с лошади и что-то сказал.

— Они струсили, Гертруда, — заметила я. — Потому что поняли, что вы нисколько не дорожите их жизнями.

— Жизнь любого человека — пустяк по сравнению с важностью нашей миссии, — высокомерно парировала она.

— И ваша тоже? — вспыхнула я. — Свою жизнь вы отдали бы за то, чтобы я услышала это проклятое пророчество?

Ответить маркиза не успела. Послышался странный приглушенный крик. Мы обернулись. Кричал Джозеф. Он остановил лошадь и сидел в седле, схватившись руками за голову.

— В чем дело, брат? — крикнул ему Джеймс.

— Неправильно, — простонал Джозеф. — Это неправильно.

Моя лошадь, до сих пор такая послушная, вдруг замотала головой и попятилась. Лошадь Джеймса тоже завертелась на месте, и он сердито натянул поводья, чтобы осадить ее.

Порыв ветра взлохматил моей лошади гриву. С тех пор как мы покинули особняк, затхлый воздух лондонских улиц был неподвижен. Но теперь все внезапно изменилось. На ближайшем к нам доме хлопнула незакрепленная ставня. Казалось, вся улица зашевелилась и пришла в движение. Будто до сих пор спала, а теперь вдруг проснулась.

Мне стало страшно.

Джеймс направился к Джозефу и попытался, как мог, успокоить брата, но не преуспел.

— Неправильно, это неправильно, — снова и снова повторял тот.

— Да сделайте уже что-нибудь, чтобы Джозеф замолчал! Он пугает лошадей! — крикнула Гертруда.

Ее собственная лошадь тоже нервничала и вся дрожала.

— Джозеф здесь ни при чем, — сказала я.

Гертруда обернулась ко мне:

— Что вы имеете в виду?

— Еще немного, — пояснила я, — и поднимется буря. Но дождя не будет, только страшный ветер.

Не задавая больше вопросов, миледи приказала поскорее ехать вперед. Во главе нашего отряда, как и раньше, бежали факельщики, которые изо всех сил старались не дать ветру погасить факелы. Доехав до второго поворота, Гертруда остановилась.

— Стойте! — И она торжествующе протянула руку вперед.

Сначала я ничего не увидела. Но вот из-за облаков вышла луна, и лучи ее осветили дом в самом конце улицы, упирающейся в ту, по которой мы ехали. Ну и ну, я даже рот раскрыла от изумления: огромное, в четыре этажа, каменное строение с фасадом, украшенным высокими изящными колоннами. На всех четырех этажах тускло поблескивали ряды окон. Крутая крыша вздымалась так высоко, что казалось, конек ее упирается в облака.

— Куда это вы меня привезли? — недоверчиво спросила я.

Гертруда издала смешок:

— Нет, нам не туда. Это здание ратуши. Здесь заседает лорд-мэр Лондона со своим советом.

Мы спешились. Наемникам приказали отвести лошадей на ближайшую конюшню и ждать нас там. Последний отрезок пути нас должны были сопровождать только Джеймс и Джозеф.

А ветер все усиливался. От каждого порыва его Джозеф вздрагивал, словно от удара кнута. Ветер был так силен, что погасил факелы, и мы остались без света. Зато в небе ярко светила луна, и этого света оказалось вполне достаточно, чтобы продолжать путь.

— Пойдемте, — сказал Джеймс и быстро зашагал по улице.

Гертруда с Джозефом двинулись за ним, а я нехотя поплелась сзади.

Мы подошли к небольшому деревянному зданию как раз напротив ратуши. Я успела прочитать над дверью вывеску: «Таверна „Кроличья надежда“». Законопослушные обитатели Лондона, строго соблюдая запрет ходить ночью по улицам, давно уже спали в своих постелях, но Джеймс на всякий случай повертел головой во все стороны, удостоверился, что поблизости никого нет, и только тогда махнул нам рукой.

Через несколько секунд мы вчетвером уже стояли перед грубо сколоченной деревянной дверью таверны.

И как раз в эту минуту луна исчезла за облаком. Улицу накрыл непроницаемый мрак, ничего не было видно, хоть глаз выколи: ни каменных зданий, ни ратуши, вздымающей крышу до самых небес. Дверь распахнулась, и меня подтолкнули; я зашла внутрь. В помещении горели свечи. В первый раз за всю ночь я обратила внимание на то, как бледна Гертруда. Поистине мертвенная бледность покрывала ее щеки. Но я никак не могла понять, зачем нужно было предпринимать столь опасное путешествие, чтобы оказаться в обыкновенной таверне.

А Джозеф все никак не мог успокоиться. Он забился в угол и тихо всхлипывал.

— Это неправильно, это неправильно, это неправильно, — жалобно твердил он.

Через несколько минут Гертруда не выдержала:

— Джеймс, выведите своего брата отсюда.

— Куда?

— Не знаю, идите куда хотите и не возвращайтесь, пока он не успокоится.

Джеймс изумленно смотрел на хозяйку, словно ушам своим не верил. Я решила воспользоваться шансом и быстро проговорила:

— Послушайте, Джеймс, вы же прекрасно понимаете, что это безумие. Нам всем надо как можно скорее вернуться в «Алую розу».

Он перевел взгляд на Гертруду, потом снова на меня. Хмыкнул, налил себе эля, выпил залпом и обнял Джозефа. Оба близнеца, пошатываясь, вышли в темноту, где завывал ветер.

Краска залила мои щеки, мне стало жарко, и я села на табуретку. Господи, что за убогая таверна! Сейчас Гертруда набросится на меня за то, что я пыталась подстрекать Джеймса к бунту. Но жена Генри лишь надменно смотрела на меня сверху вниз.

— А ведь действительно, поднялась страшная буря, причем без дождя, — тихо сказала она. — Они оказались правы: вы действительно обладаете сверхъестественной силой, Джоанна. Вот если бы вы еще не тратили эту силу на ссоры со мной… а использовали ее совсем в других целях.

— А позвольте узнать, Гертруда, кого именно вы подразумеваете под словом «они»?

Однако маркиза Эксетер предпочла проигнорировать мой вопрос и вместо ответа сказала:

— Джоанна, прежде всего вы должны кое-что уяснить. Поймите, только вы одна способны спасти нас от зла и уничтожения.

— Сестра Элизабет Бартон тоже говорила о спасении от зла, а теперь она мертва.

Гертруда откинула капюшон и сняла плащ. Налила в выщербленную глиняную кружку эля из того же бочонка, что и Джеймс. Пригубила и сморщилась, но заставила себя выпить, пояснив:

— Гадость, конечно, но надо же хоть немного подкрепиться. Выпейте и вы тоже.

— Не хочу.

— Вы сегодня почти совсем ничего не ели, — заметила она, стараясь держать себя в руках. — Так вы совсем ослабеете… куда это годится?

— Послушайте, Гертруда, скажите прямо: что сейчас со мной будут делать?

Маркиза подошла ближе.

— Оробас — один из самых одаренных прорицателей в Англии, — начала она. — А я так думаю, что и во всем христианском мире. Он знает древние, давно уже позабытые обряды. Скоро вы сами увидите, насколько он искусен.

Я недоверчиво оглядела таверну.

— Это будет не здесь, Джоанна, — продолжала Гертруда, перехватив мой взгляд. — Сейчас мы спустимся вниз, очень глубоко… там, под таверной, находится одно помещение. Очень древнее, когда-то оно было криптой, подземной усыпальницей.

— Вы поведете меня в усыпальницу? — хрипло переспросила я.

— Оробас может видеть будущее только при соблюдении особых условий. — Гертруда замолчала, тщательно подбирая слова, словно опасаясь, что мне не понравится то, что она собиралась мне сообщить. — Оробасу нужен контакт, — наконец проговорила она. — Контакт… с мертвыми.

Так, некромантия, значит. Коленки мои задрожали, и я опустилась на грязный пол.

— Иисусе Христе, помилуй меня, грешную, молю Тебя, помилуй меня… — прошептала я едва слышно.

— Оробас считает, что нынче ночью мы увидим будущее совершенно отчетливо, — продолжала Гертруда, делая вид, что ничего не заметила. — Мы узнаем, что ждет нас впереди, долго ли будет править король, а также как приготовить путь тому, кто пойдет по его следу.

Я сложила ладони и закрыла глаза.

— Господи, смилуйся над нами! Иисусе Христе, помилуй нас, грешных! — молилась я.

Заскрипели доски пола. Нет, это не Гертруда, если только она не передвинула что-то в комнате. Я сжала зубы и усилием воли продолжала молиться.

И снова раздался скрип. А еще через секунду послышался звук шагов. Можно было не сомневаться: теперь в этой комнате появился кто-то третий.

Я замолчала, открыла глаза и всего в нескольких дюймах от себя увидела юбку из красно-коричневой тафты. Я поднялась на ноги и внимательно посмотрела на стоявшую передо мной женщину. Корсаж у нее был с глубоким вырезом, почти таким же глубоким, как и у несчастной проститутки из игорного дома. Длинные каштановые волосы свободно падали на плечи, хотя видно было, что она давно уже не девушка. Незнакомке явно было далеко за тридцать. Глаза ее возбужденно мерцали, так же как и у Гертруды, но только еще ярче.

— Так вы, значит, привели к нам невесту Христову? — сказала женщина. — И не опоздали, пришли точно в назначенное время. Ему это понравится.

— Да, — кивнула Гертруда, — я сделала все, как вы просили.

Женщина все смотрела на меня не отрывая глаз. Потом быстро присела передо мной в реверансе. Губы ее разжались, и кончик язычка быстро облизал их.

— Меня зовут Агарь, — представилась она. — Добро пожаловать к нам в Лондиний.

17

Агарь взяла свечу и направилась за стойку, где в дальнем углу я разглядела дверь. Она толкнула ее, дверь раскрылась, и Агарь ступила в узкий проход. Гертруда подтолкнула меня, и я последовала за новой знакомой.

Через несколько футов перед нами оказалась еще одна дверь, а за ней — небольшая кладовка: несколько пустых бочек и ящик с полусгнившими листьями капусты, обрезками моркови и лука. И повсюду летали и ползали полчища крохотных мушек.

Агарь присела на корточки. Нащупала цепь и, схватившись за нее обеими руками, потянула на себя. Задрожала и со скрипом поднялась крышка люка. Женщина встала на ноги и откинула ее. В тусклом свете я увидела уходящие вниз ступени. Агарь стала спускаться по ним в подземелье.

Гертруда снова подтолкнула меня вперед:

— Теперь ваша очередь, Джоанна.

Ступени были высокие, неровные, местами выщербленные. Я сделала два шага вниз и остановилась. Очень не хотелось, если потеряю равновесие, касаться Агари. Голова дико раскалывалась: то ли от волнения, то ли от голода, то ли от усталости. Я потерла глаза. Глядя на свечку, которую несла Агарь, я чувствовала, что у меня все плывет перед глазами.

— Надо, пожалуй, рассказать вам, куда мы идем, невеста Христова, — сказала наша проводница. Остановившись на ступеньке, она ждала, пока я приду в себя. — В городе Лондоне есть места, куда людей почему-то тянет во все времена. Кто тут у нас только не жил: и кельты, и римляне, и саксы, и норманны. И знаете, почему это место так всех притягивает?

— Нет, — едва слышно ответила я.

— Люди приходят сюда, снова и снова, в поисках справедливости. Вот в наши дни в ратуше заседают всякие там судьи и адвокаты. Они издают законы. Виновных строго наказывают: их приговаривают к тюремному заключению или казни. Вешают, например. И так было всегда. Когда троянец Брут основал этот город, он укротил обитавших здесь великанов, Гога и Магога, и заставил их защищать его. Позже здесь проводили свои обряды жрецы друидов. Прекрасные бойцы, они искусно дрались на ножах и отличались жестокостью. Но до римлян им было далеко. — Агарь помолчала, а потом продолжила: — Вот за этой толщей земли располагался гигантский амфитеатр. Там римляне устраивали игрища, во время которых осужденных преступников на потеху публике бросали на съедение диким зверям.

Я быстро устала от ее нелепых россказней, у меня снова закружилась голова. Тоннель, по которому мы спускались, изменился. Теперь ступеньки были сделаны из какого-то светлого гладкого камня. Не приходилось сомневаться, что они действительно были очень древними. И, что интересно, абсолютно одинаковыми.

— Осталось совсем немного, невеста Христова, — бормотала Агарь. — Я слышала, маркиза Эксетер сказала вам, что мы спустимся в усыпальницу. Это не совсем правильно. Сначала это был храм. Римляне построили его рядом с амфитеатром в честь богини Дианы, чтобы молиться и приносить ей жертвы. Вы, конечно, слышали про эту богиню? В Древней Греции она была известна под именем Артемида. Между прочим, Артемида была непорочной девой и богиней женского целомудрия… — Агарь захихикала. Господи, до чего же отвратительны мне были эти глумливые насмешки над целомудрием и непорочностью.

Ступеньки закончились. Мы оказались в тесном узком пространстве с низким потолком, что-то вроде небольшой пещеры, упирающейся в каменную стену. Точно из такого же светло-серого камня были сделаны и ступени. Агарь жестом пригласила меня к арочному проходу слева, который с обеих сторон крошился и осыпался.

— Невеста Христова, перед тобой вход в Лондиний, — театральным голосом провозгласила она.

— Будьте так добры, не называйте меня больше невестой Христовой, — раздраженно сказала я. — Я уже больше не послушница, а наш Дартфордский монастырь разрушен. У меня есть имя, меня зовут Джоанна…

И в этот момент вдруг вспомнила, что уже слышала слово «Лондиний», причем совсем недавно, всего каких-то пару недель назад. И произнесла его лихорадочным шепотом на приеме у маркизы Эксетер вдова Джорджа Болейна.

— Нет! — крикнула я, оборачиваясь к Гертруде. — Я не пойду туда!

Она сделала шаг назад.

— В чем дело, Джоанна?

— Это то самое место, о котором рассказывала вам леди Рочфорд. Именно здесь Болейны занимались колдовством, — заявила я.

Гертруда не сказала ни слова. Я снова повернулась к Агари. Та стояла совершенно неподвижно, лицо ее ничего не выражало. Значит, я догадалась правильно: Оробас и впрямь когда-то служил Болейнам.

— Гертруда, — твердо сказала я. — Мне все равно, что вы сделаете со мной. Можете рассказать обо мне своему мужу, да хоть всему свету. Говорите, что вам угодно, — меня уже это не волнует. Я сыта по горло вашими байками и не стану, подобно Болейнам, вступать в сделку с дьяволом. Ни за что не стану!

— Она должна прийти сюда по доброй воле, — проговорила Агарь. — Вам ведь это объясняли, миледи, и не раз.

Гертруда яростно замотала головой:

— Джоанна, нет, нет, нет! Прошу вас! — Она вцепилась мне в плечо. — Я понимаю: вы ненавидите меня… Я столько времени обманывала вас. Но лишь потому, что не могла иначе. Джоанна, умоляю вас, пойдемте! Здесь с вами не случится ничего дурного, вам не причинят никакого вреда. Посмотрите на меня: я тоже, как и вы, христианка. И тоже, как и вы, исповедую истинную веру.

— Да, я исповедую истинную веру! И не говорите мне, будто Богу угодно, чтобы я служила злу! — возмущенно крикнула я. — Этому не бывать!

Глаза маркизы наполнились слезами.

— Джоанна, нам надо найти средства одержать победу над королем. Я понимаю, вы боитесь, но вы для нас и нашего дела — последняя надежда. Подумайте о моем сыне, о моем муже.

Слезы ручьями текли по щекам Гертруды, видно было, что она искренне страдает.

— Это единственный выход… единственный выход. Надо свершить это благое дело, ну как вы не понимаете? Мы спасем души многих людей! Так неужели вы не можете ради великой цели всего лишь преодолеть свой страх?

Хватка Гертруды ослабла. Она неуверенно шагнула вперед и уткнулась лицом мне в плечо.

— Умоляю, — стонала она. — Умоляю вас, Джоанна…

Я постаралась высвободиться из рук Гертруды.

— Хорошо, я пойду с вами в эту комнату, но только при одном условии.

На лице ее выразилось громадное облегчение.

— Говорите, Джоанна.

— После званого обеда в честь барона Монтегю Генри собирался забрать вас, Эдварда и всех домочадцев и отправиться в свое поместье на западе Англии. Поклянитесь мне именем Господа нашего, что сразу же после четвертого ноября покинете Лондон и больше никогда не будете плести интриги и подвергать опасности жизнь своих близких.

— Но как же?.. Я должна бороться… Ведь за этим я и привела вас сюда, — промямлила Гертруда. — Поскольку должна узнать, что делать дальше…

— Что бы мы сегодня ни услышали, вы впредь не станете предпринимать никаких действий, — твердо заявила я. — Если не согласны, я не сдвинусь с этого места.

Меньше секунды понадобилось Гертруде, чтобы принять решение.

— Я согласна, — покорно сказала она.

Я взяла висевшее у меня на шее распятие и потребовала:

— Поклянитесь.

Гертруда наклонилась и прижала к распятию губы.

— Теперь я готова, — объявила я, повернувшись к Агари. — Я иду de libero arbitrio. — И снова посмотрела на Гертруду, желая убедиться в том, что она все поняла. Пусть знает, что мне прекрасно известно и про ее интриги, и про письма, которые она прячет в шкатулке. Я вовсе не так глупа, как Гертруда думает, несмотря на то что ей удалось затащить меня в это мрачное подземелье, где творятся дьявольские вещи.

Агарь провела нас через арочный проход.

«Ничего, — утешала я себя, — ведь есть еще и третий провидец. И независимо от того, что случится здесь сегодня ночью, мне ничего не нужно будет предпринимать до тех пор, пока я не услышу его пророчество. Ведь именно так сказала сестра Элизабет Бартон. А уж я сделаю все, чтобы избежать встречи с ним, будьте уверены».

Усыпальница оказалась приблизительно футов двадцать в длину и десять в ширину. Похоже, за ней никто не ухаживал. Стены были влажные и облупленные. На полу валялись обломки колонны. Статуя возле двери была опрокинута, и, видимо, уже давно: от нее осталась только пара стройных женских ножек, закрепленных на мраморном основании. В углу горела одна-единственная свеча.

Агарь зажгла еще две от своей свечки. Стало светлее, и я увидела на стенах росписи: на меня широко раскрытыми глазами смотрели какие-то люди в боевых шлемах и со щитами. Поверх голов виднелись довольно странные каракули. В земляном полу были вырыты две неглубокие круглые ямки. Вплотную к дальней стенке стоял каменный прямоугольный гроб, достаточно длинный, чтобы в нем уместилось человеческое тело.

Значит, там, в гробу, лежат человеческие останки… Но самое неприятное было не это. В помещении витал густой кислый запах гнили, как на скотобойне. Запах трупа, несмотря на то, что усыпальнице было уже много сотен лет.

В глубине комнаты, на равном расстоянии от стен, стояли две колонны. А между ними царил мрак. Вдруг мрак шевельнулся и превратился в еще одну колонну.

Я так и застыла, не смея шелохнуться. Черная колонна двинулась вперед, к освещенному свечами месту. И наверху ее сияла белая голова. Передо мной стоял человек в свободной черной мантии, похожей на рясу бродячего монаха, только не подпоясанную грубой веревкой. Но под этой широкой и свободной мантией угадывались какие-то странные, волнообразные движения. Мантия шевелилась, словно разворачивалась обертка вокруг его тела.

Вдруг мантия распахнулась, и из нее вышел мальчик. Лет одиннадцати, не старше. Он неуверенно шагнул вперед и посмотрел на меня пустыми глазами: точь-в-точь такими, какие были у нашей проводницы, когда я упомянула про Болейнов.

— Подойди ко мне, сынок, — велела ему Агарь. Она поцеловала мальчика в щеку и развернула его в сторону двери.

— Гертруда, этого я вынести уже просто не в силах, — хриплым голосом сказала я. — Ведь это просто чудовищно. В конце концов, всему есть предел.

— Слишком поздно, Джоанна. Теперь отсюда уходить нельзя, — прошептала она.

— Невеста Христова, зачем ты пришла сюда? Читать мне проповеди? — раздался низкий, скрипучий голос.

Человек в мантии двинулся к нам. Без сомнения, это и был Оробас. От одного вида этого человека замирало сердце. На голом черепе ни волосинки. Высокий и узкий лоб, нос большой, словно клюв хищной птицы, огромные серые глаза. Даже в неверном свете свечей видно было, что эти глаза смотрели на меня с презрением.

— Женщинам не пристало произносить проповеди, — продолжал он. — Это дело священников и монахов, которым ты служишь. Однако не сомневаюсь, что даже они, увидев сына Агари, наверняка воспылали бы к нему преступным вожделением.

Я подавила желание немедленно уйти.

— Вы ошибаетесь. — Я старалась говорить как можно более убедительно. — Вы ничего не знаете об этих добрых людях. И я никому не служу, кроме Иисуса Христа и Девы Марии.

Оробас улыбнулся, сверкнув безупречно белыми зубами:

— Ну а сегодня ночью ты будешь служить мне.

— Нет! Ни за что!

— О, сколько в ней праведного гнева. Успокойся, невеста Христова. Тебе кажется, что ты что-то такое увидела, но твои жалкие представления рождены в этом узком и темном, в этом крохотном мирке. Их недостаточно, дабы постичь то, что здесь сейчас происходит. Уверяю тебя: это совсем не то, о чем ты только что подумала.

Оробас махнул рукой матери с сыном, приказывая им удалиться, и они покинули помещение.

— Сын Агари сейчас как раз в том возрасте, когда я могу с успехом питаться его силой, только и всего, — сказал он. — В прежние, стародавние времена только такие мальчики, как он, могли заглянуть в чашу с мерцающей жидкостью и прочитать там знамения будущего.

Гертруда подвинулась ко мне поближе.

— А ведь именно за этим — чтобы узнать будущее — мы сюда и пришли, — нетерпеливо вставила она.

Оробас кивнул:

— И вы непременно узнаете его. Время сейчас для этого самое благоприятное. Смиренные служанки Иисуса Христа, девы, постригшиеся в монахини и принявшие обет целомудрия, приветствую вас обеих в храме Артемиды.

Мне показалось, что я ослышалась.

— Но Гертруда никогда не была монахиней, — возразила я.

Оробас направился к каменному гробу.

— Зато вот она была, — сказал он, нежно простерши руки над гробом, что выглядело по меньшей мере странно. — О, девочка моя, возлюбленная моя Этельрея! — Оробас повернулся ко мне. — Она так на тебя не похожа. Но было время, когда она была в точности как ты. Монахиней в Дартфорде.

— Это неправда! — воскликнула я. — Здесь никак не может быть могилы сестры из Дартфорда.

— Почему? — спросил Оробас, поворачивая ко мне свою абсолютно лысую голову.

— Потому что эту усыпальницу возвели римляне, которые ушли отсюда больше тысячи лет назад. А мой монастырь был построен всего двести лет назад.

Он наклонился и погладил пальцами верх надгробия.

— Это не римская могила. Саксонская. Когда саксы захватили Лондон, здесь все еще был амфитеатр и усыпальница тоже. И они ее использовали. Такие, понимаешь, практичные люди были эти саксы. Захоронили в ней семнадцатилетнюю девочку.

— Она саксонская монашка? — удивленно спросила я.

И вдруг вспомнила, что на соседнем холме, когда-то, сотни лет назад, задолго до того, как Эдуард III построил там обитель доминиканцев, и впрямь уже существовал монастырь. От него остался лишь каменный фундамент. Первый женский монастырь в Дартфорде сгорел еще в десятом веке, когда на него напали викинги.

— Орден святой Юлианы, — прошептала я.

— А ты не глупа, — сказал Оробас и отошел к одной из двух колонн, стоявших по обе стороны помещения. — Среди женщин такое встречается редко.

Это оскорбление я пропустила мимо ушей.

— Все равно я не верю. Да, во времена саксов в Дартфорде существовал женский монастырь, это правда, но с чего бы это умершую монахиню повезли оттуда хоронить в Лондон? И погребли в храме, посвященном языческой богине?

Оробас вернулся к надгробию, неся в руках три небольшие урны. Он осторожно поставил их на пол, выстроив в ряд.

И тут в душе моей поднялась волна протеста.

— А если даже вы правы и женщина, что покоится в этой могиле, действительно была при жизни монахиней, как можно осквернять ее останки некромантскими фокусами?

Он вскинул голову:

— Мне не нравится, когда меня называют этим словом. Некроманты — глупцы. Они стригут у детей ногти и используют их, чтобы вызывать духов, надеясь, что те помогут им найти клады. Или при помощи зеркала задают вопросы голове, отрезанной у трупа. Я не имею с ними ничего общего. Обряд, который я собираюсь провести сейчас, очень древний: его исполняли еще десять тысяч лет назад.

Гертруда дернула меня за руку:

— Будь осторожна, Джоанна.

Я отмахнулась от нее и вновь напустилась на прорицателя:

— Значит, слово «некромант» вам не нравится? Ну и как тогда прикажете вас называть? Ах да, вы же присвоили себе имя демона-оракула!

Он в ответ лишь пожал плечами:

— Я назвал себя Оробасом по той же причине, по которой незаконнорожденный итальянец Джулио Медичи, обманным путем ставший Папой Римским, принял имя Климента Седьмого. Да будет вам известно, что в нашем ремесле это очень помогает.

Сначала меня возмутило подобное неуважение к его святейшеству. Но потом я подумала: «Да ведь этот Оробас практически признает, что он шарлатан». И страху перед надвигающимся обрядом сильно поубавилось.

— Отвечу на твой вопрос, — продолжил он. — Я не некромант, а тот, кто вызывает души умерших. Мы можем начинать, только сперва распустите волосы. Обе.

Теперь я не сомневалась, что никаких душ умерших Оробас не вызывает. О, как я была зла на Гертруду, которая заставила меня терпеть этот кощунственный балаган. Мне хотелось только одного: чтобы все это поскорее закончилось. Показывать свои волосы перед этим человеком было очень неприятно, но я скрепя сердце сняла капюшон и распустила косы. Гертруда — тоже. Свеча выхватывала белые прядки в ее черных волосах. Мои же волосы с тех пор, как были коротко обстрижены в монастыре, успели отрасти только до плеч.

Оробас опустил пальцы в первую урну и обвел ими вокруг ближайшей к нам ямки. Вышагивая по усыпальнице, он через каждый шаг кропил жидкостью пол. Я напряглась. Может быть, это и есть источник того гнилостного запаха, который буквально выворачивал мне внутренности?

— Это вода, — чуть слышно шепнула Гертруда.

Я с облегчением кивнула.

Оробас начал речитативом:

— Рожденный небом сын Лаэрта, ты должен совершить еще одно странствие, найти дорогу в царство Аида и грозной Персефоны и задать вопросы слепому прорицателю из Фив…

— Это из «Одиссеи» Гомера, — сказала я.

Оробас выпучил на меня глаза. Он был удивлен моими познаниями не меньше, чем лекарь Гертруды, но, в отличие от доктора Брэнча, мгновенно овладел собой и не стал охать и ахать, а лишь тихо сказал:

— Так, значит, вы девушка образованная, знаете античные легенды и мифы. — После чего поставил первую урну и взял вторую. — Великие философы Древней Греции и Рима понимали, что мертвые всегда рядом с нами. Они разговаривали с ними, как и Одиссей в свое время. Вся беда в том, что большинство мертвых лишено разума. Они почти ничего не видят и не слышат. Но есть и такие — их, правда, немного, — которые много знают о минувшем и о грядущем.

Он снова сделал круг, орошая пол каплями из второй урны. Теперь это была уже не вода, а белая жидкость, похожая на молоко.

— А чтобы получить их знание, надо подвести мертвых как можно ближе к живым, а живых — как можно ближе к мертвым, — продолжал Оробас. — Надеюсь, вы понимаете, насколько это трудная и опасная задача? Но я в совершенстве владею мастерством сего ритуала.

Высокомерие этого человека вызывало у меня отвращение.

— Сестра Элизабет Бартон никогда не прибегала к помощи мертвых, — сказала я.

Оробас прошел второй круг и остановился. Взял следующую, третью урну.

— Твоя первая провидица? Ну, это совсем другое дело. У Элизабет Бартон был природный дар прорицательницы, но она никогда ничему не училась. А потому иной раз делала ошибки в толкованиях, что, как вы понимаете, очень опасно. Так что в конце концов сестра Бартон пострадала из-за своих пророчеств.

— А почему вы ей не помогли? — с негодованием спросила Гертруда.

Он улыбнулся:

— Чтобы тем самым разоблачить себя перед подручными короля? Разве я похож на глупца? С того дня как Элизабет Бартон стала публично осуждать желание короля развестись с Екатериной Арагонской, за ней было установлено наблюдение. Кому, как не вам, должно быть об этом известно, маркиза.

Он снова пошел по кругу, окропляя пол из третьей урны. На этот раз жидкость оказалась темного цвета. Я сразу учуяла запах — это было крепкое сладкое вино.

— Теперь вы обе должны пройти в ту часть усыпальницы, — сказал Оробас, указывая на самую дальнюю ямку.

Гертруда сжала мне руку. Этим жестом она хотела поддержать меня и одновременно предостеречь.

Теперь Оробас взял какой-то большой цилиндрический предмет, накрытый материей, — это точно была не урна — и поставил его с другой стороны ямки. Здесь омерзительный запах чувствовался особенно сильно, но я не понимала почему. Свет далеких свечей не достигал ямки, и в ней было темно.

Быстрым движением прорицатель сорвал материю. Предмет оказался деревянной клеткой. На полу ее неподвижно лежало какое-то небольшое животное. Я была уверена, что оно мертвое. Но вдруг раздалось хлопанье крыльев: оказывается, в клетке была живая птица.

— Что вы делаете? — крикнула я, чувствуя, как колотится мое сердце.

Оробас не ответил, он даже не посмотрел в мою сторону. Открыл дверцу клетки и вынул серую длиннохвостую ласточку. На голову птички был надет колпачок. Почувствовав прикосновение Оробаса, ласточка забила крылом.

Одной рукой он крепко держал пташку так, чтобы она не могла клюнуть его, а другой достал длинный нож.

— Прекратите, — сказала я.

Все мое существо противилось тому, что сейчас должно было произойти, я не хотела быть свидетелем жестокого языческого действа. Гертруда быстро обняла меня обеими руками и крепко прижала к себе.

— Он должен принести жертву, Джоанна, — проговорила она. — Без горячей крови душа мертвого не сможет видеть и говорить.

Оробас вонзил нож глубоко в тельце бедной пташки.

18

Ласточка громко пискнула, но всего лишь один раз, и затихла. Кровь брызнула из бедной пичужки и пролилась во вторую ямку. Только теперь я поняла, что за тяжелый запах стоял здесь: запах крови и плоти приносимых в жертву птиц.

— Нет, нет, нет, нет, — повторяла я, всхлипывая. В груди все горело. Мне казалось, будто это меня потрошат над ямой в древней подземной гробнице. Я пыталась вырваться из объятий Гертруды, но не тут-то было.

Оробас бросил тельце мертвой птички на пол и поднял обе руки. По запястьям его стекали капли крови.

— Я вызываю тебя! — завопил он. — Приди ко мне и свидетельствуй! Приди и да будь кроткой и милостивой к нам. И да не будет тебе покоя до тех пор, пока ты не явишься ко мне!

Несколько секунд он помолчал, после чего вновь прочитал заклинание. А потом еще и еще. Уж не знаю, сколько раз в общей сложности он повторил его. Слушать Оробаса было страшно тяжело: в душе у меня царило полнейшее смятение, а в висках стучало. Гертруда, с трудом дыша, продолжала крепко держать меня.

Вдруг слова словно бы застряли в горле Оробаса, а лицо его обмякло. Колени подогнулись, и медленным, плавным движением он упал на землю. Гертруда бросилась к прорицателю, опустилась перед ним на колени.

— Он мертв? — спросила я.

— Нет, — ответила она, не глядя на меня. — Но это самый опасный момент. Если умершие не являются на зов мага, он сам отправляется к ним.

Медленно текли минуты. Я невольно подумала, что смерть этого странного прорицателя стала бы для нас — а также и для всего остального мира — наилучшим исходом. Но тотчас устыдилась этих мыслей. Каждый человек, будь то мужчина или женщина, заслуживает искупления.

И тут послышался шорох. Оробас приподнялся на одной руке и сел, наклонившись вперед, опустив голову и упершись подбородком в грудь. В пламени свечи видно было, как побледнело его лицо.

— Этельрея… — прошептала Гертруда.

— Зачем меня позвали сюда? — проговорил Оробас. Голос его сильно изменился: он был все еще низким и скрипучим, но звучал как-то приглушенно, и из него начисто исчезли прежние высокомерие и насмешливость. — Кому я понадобилась?

— Мне, Гертруде Кортни.

Оробас поднял голову. Плечи его были опущены, а выражение лица какое-то сонное, вялое. Он отыскал взглядом Гертруду и произнес:

— Вижу тебя. Я уже говорила с тобой однажды. Зачем ты снова призвала меня?

Гертруда жестом велела мне подойти поближе.

— Я привела еще одного человека, — сказала она. — Невесту Христову.

Я стояла не двигаясь. Оробас повернул голову: сначала влево, потом вправо. Тусклые серые глаза его отыскали меня, голова неподвижно застыла.

— Вижу ее. Пусть подойдет поближе.

Гертруда снова поманила меня к себе.

«Все это обман и притворство, — говорила я себе. — Оробас лишь делает вид, что он — умершая саксонская девушка, на самом деле его интересует только кошелек Гертруды. Ладно, прикинусь и я, что поверила. Таким образом, этот балаган вскоре закончится, и мы уйдем».

Я подошла поближе. Встала на колени рядом с Гертрудой. Оробас некоторое время рассматривал меня изучающим взглядом, потом покачал головой. Выпятил нижнюю губу, как это делают дети. «А у него неплохо получается, — подумала я. — Да только меня не обманешь: все это спектакль, и больше ничего».

— Но она вовсе не Христова невеста, — сказал Оробас. — Одета не так, как подобает монахине, пришла сюда с непокрытой головой.

— У нее все отобрали, — пояснила Гертруда. — Ее монастырь ордена доминиканцев в Дартфорде по приказу короля закрыли.

Оробас задрал подбородок вверх. Несколько секунд глаза его вращались. Гертруда судорожно схватила меня за коленку.

— Да, — произнес он наконец. — Все монастыри… уничтожены. Очень печально.

— Но они ведь будут восстановлены? — подсказала Гертруда. — Когда вернется истинная вера, монастыри восстановят, да?

Оробас покачал головой:

— Я не хочу разговаривать с тобой. Только с ней. Сейчас я буду говорить о Дартфорде.

Он повернулся ко мне. Я подвинулась еще ближе. И вот что услышала:

— У моего отца была ферма неподалеку от Миддлбрука. Мы жили там в доме, который он построил сам, своими руками. Дом наш стоял на холме, и из окон была видна река, которая разделялась на три рукава.

По спине у меня пробежал холодок, а в кончиках пальцев я ощутила покалывание. Впрочем, я все еще упорно не хотела верить тому, что видели мои глаза и слышали мои уши. «Нет ничего проще, чем отправиться в Дартфорд и изучить там местность», — говорила я себе.

— А почему ты постриглась в монахини? — спросила я.

«Ничего, сейчас я выведу шарлатана на чистую воду: описать, как живут монахини в Дартфордском монастыре, не так-то просто, тут меня не обманешь».

— Это было сделано по обету отца. У него было три дочери, я средняя. И еще один сын. Только один. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, брат заболел лихорадкой. Все думали, что он не выживет, и священник уже соборовал его. И тогда отец дал клятву: если Бог оставит Кадваллу в живых, то самую красивую дочь свою он отошлет в монастырь, отдаст ее ордену Святой Юлианы. И Кадвалла не умер… остался жить…

Улыбка на лице Оробаса завяла.

— Тщеславие — это грех, — тусклым голосом сказал он. — За наши грехи мы несем наказание. Всегда.

— Ты была счастлива в монастыре? — спросила я.

— Нет, сестры были грубые. Они били меня, если я не справлялась со своими обязанностями. А я не всегда успевала, в монастыре было больше работы, чем на ферме. Я очень уставала. Мне хотелось отдохнуть, но сестры твердили, что надо молиться. Заставляли повторять за ними молитвы. Мне приходилось постоянно учиться, много учиться.

— А какой молитвенник вы использовали? — поинтересовалась я.

— Никто из сестер не умел читать, Господь не дал им этого дара. Монахини говорили, надо постоянно повторять молитвы, которые я запомнила, надо страдать, работать до изнеможения и недоедать, для того чтобы лучше понять святую Юлиану. В первый год я совсем ничего не понимала и ничего не чувствовала. Я знала только одно: мне ужасно не хочется быть монашкой.

Все трудней было сомневаться в словах, исходящих из уст Оробаса.

«Просто он умный человек, — думала я, все больше слабея духом. — Священники правду говорят, что Дьявол очень умен».

— А почему тебя похоронили здесь? — продолжила я допрос. — Это ведь далеко от Дартфорда. Ты убежала? Как ты попала в Лондон?

— Моя жизнь закончилась здесь, — был ответ.

— Ты ушла из монастыря и добралась до Лондона?

Плечи Оробаса опустились еще ниже.

— Это была ошибка. Я согрешила.

Все это звучало очень непонятно.

— Было три сотни кораблей, — снова заговорил прорицатель, уже быстрее. — Норманны ограбили Кентербери, а потом пошли на Лондон. Все, кто не бежал из города, пали от их меча. И я тоже.

— А кто тебя обнаружил, Оробас? — спросила Гертруда.

Ответа не последовало. Маг выглядел крайне изможденным, словно единственным желанием его было поскорее заснуть.

— Мы имели честь выслушать твою историю, — взволнованно сказала Гертруда. — Но теперь молю тебя, обрати свой взор к будущему.

— Если только оно вообще у вас есть, — мрачно изрек провидец.

— Позапрошлой ночью ты видела леди Марию в короне королевы Англии, — продолжала жена Генри. — Но как именно это произойдет? С помощью иностранных солдат? Скажи, вторгнутся ли в Англию войска императора Карла?

Я схватила Гертруду за руку и прошептала:

— Это попахивает государственной изменой.

— А как еще Мария может захватить трон? — прошептала она в ответ.

— Я вижу множество кораблей, — также шепотом проговорил Оробас. — Они плывут к Англии. — Но я заметила, что тут он несколько раз мигнул и нахмурился, словно засомневался.

— Это испанские корабли? — продолжала допытываться Гертруда.

Оробас кивнул.

— А когда? Когда они приплывут? Пожалуйста, скажи, мне обязательно нужно это знать.

Прошло еще несколько секунд, прорицатель вращал глазами, словно искал что-то в своих видениях. Потом с озадаченным видом покачал головой. И вдруг воскликнул:

— Вижу Марию на троне! Рядом с ней человек в кардинальской мантии. И епископ. Много священников, монахов и монахинь. Истинная вера восстановлена!

Гертруда бросилась в мои объятия. Я чувствовала, как по щекам ее катятся слезы: она наконец-то обрела утешение. Казалось, мне бы тоже следовало радоваться, ведь лучшего будущего и желать не приходилось. Но я не могла избавиться от ощущения, что здесь что-то не так.

Оробас застонал и вздрогнул. Капли пота сверкали у него на лбу.

— Я вижу еще кое-что, — сказал он. — У короля рождается второй сын. Генрих Восьмой умирает. Мальчик теперь король, он правит страной, а за спиной его стоит Кромвель.

Прорицатель снова содрогнулся.

— Леди Мария в тюремной камере, ее все покинули. Все боятся Кромвеля и этого мальчика.

Гертруда отпрянула от него, закрыв лицо руками.

— Нет, нет, нет, — стонала она.

— Разве может быть два разных будущих? — резко спросила я.

И тут в первый раз за все время Оробас пошевелил рукой. Он протянул ее в мою сторону.

— Сие есть тайна, а ключ к этой тайне хранится у тебя. Ты подготовишь путь, по которому пойдет будущее.

— Но каким образом? — спросила я. — Это невозможно!

Оробас, продолжая указывать на меня, воскликнул:

— Когда ворон в петлю влез — пес соколом вспорхнул с небес!

Я закрыла лицо руками. Невыносимо было слышать это, он повторил пророчество сестры Элизабет Бартон, слова, которые я хранила в душе и ни с кем ими не делилась, ни один человек на свете не мог знать их.

— Хочешь осадить быка — поищи медведика, — проговорил он. — Хочешь осадить быка — поищи медведика…

Такого я еще не слышала. Вот и второе пророчество, да только смысла в нем ни на грош.

— Я не знаю, что надо делать! — вскричала я. — Я не могу выбирать будущее! Твои слова для меня так же бесполезны, как и слова сестры Элизабет!

— Третий провидец скажет, что делать, — слабеющим голосом произнес Оробас. — Все, конец. — Веки его затрепетали, со лба ручьями тек пот.

— Подожди! — крикнула Гертруда. — Ты видела на троне королеву Марию, а рядом с ней кардинала и епископа. А теперь скажи, что будет с моим мужем и сыном? Со всем нашим родом Кортни?

— Отпустите, отпустите меня, — взмолился Оробас.

— Нет уж, говори, — потребовала Гертруда. — Мне обязательно нужно все узнать. Я заплачу еще. Много больше. Сколько пожелаешь. Ну же!

— О, бедный Генри Кортни, — простонал наконец прорицатель. — Близится час расплаты!

Я задрожала от страха. «Близится час расплаты!» — эту же самую фразу выкрикнул и безумный Джон, когда вместе с семейством Кортни я покидала Дартфорд.

— Почему ты так говоришь? — Гертруда совсем обезумела. — Почему?

Густая струя слюны потекла изо рта Оробаса. Он рухнул на пол и больше не сказал ни слова.

19

Душу мою терзали страшные сомнения. Неужели Оробас не был шарлатаном, а действительно сумел каким-то непостижимым образом спуститься в загробный мир и перевоплотиться в давно умершую саксонскую девушку, которая способна видеть будущее? Вообще-то, думать так — страшный грех. Да и элементарный здравый смысл мешал мне поверить, что подобное возможно. Но с другой стороны, Оробас в точности описал реку, протекающую через Дартфорд, и так убедительно рассказывал о смятенных чувствах юной монахини… Я подсознательно чувствовала, что он говорил правду. И самое главное — Оробас в точности, слово в слово, повторил пророчество сестры Элизабет, так что теперь я уже почти не сомневалась: мне действительно суждено сыграть решающую роль в судьбах нашего государства. Я должна буду совершить некие действия, которые переменят жизнь моих соотечественников. При мысли о том, что на меня свыше возложена какая-то странная, загадочная, сверхъестественная ответственность, сердце мое сжималось точно так же, как сжималось оно, когда много лет назад я стояла на коленях перед корчившейся на полу сестрой Элизабет Бартон. Как же мне исповедоваться в этом, какой епитимье я буду подвергнута?

В полном молчании, крайне подавленные увиденным, мы с Гертрудой в сопровождении близнецов и наемников ехали обратно в «Алую розу». Когда мы добрались до Саффолк-лейн, уже светало.

— Я сдержу свое слово, Джоанна, — тихо сказала Гертруда. — Я отправлюсь с Генри на запад. Он не должен знать, что было сказано нынче ночью.

Видно было, как страшно напугало ее пророчество относительно судьбы мужа.

Я сочувственно кивнула в ответ:

— А мы с Артуром вернемся обратно в Дартфорд, станем там потихоньку жить-поживать и не будем высовываться. — А про себя подумала: «Правда, сначала еще надо вытерпеть этот званый обед в честь барона Монтегю».

Через два дня, когда назначенный час наконец настал, маркиз Эксетер лично явился, чтобы сопровождать меня на обед. С тех пор как Генри попросил меня шпионить за своей женой, мы с ним еще не виделись. Он с улыбкой протянул мне руку:

— Позвольте мне быть вашим кавалером, кузина Джоанна.

Направляясь в большую залу, мы сначала болтали о каких-то пустяках, но потом Генри вдруг быстро оглянулся на шагавших позади слуг и спросил:

— Ну, как вы тут жили в мое отсутствие, все было тихо?

Я ждала этого вопроса.

— Да.

Он громко и с явным облегчением вздохнул. И больше вопросов не задавал. Я чувствовала себя ужасно: этот человек полностью доверял мне, а я… Боже, как мне захотелось в этот момент увлечь его в нишу под лестницей, подальше от слуг, и рассказать всю правду о том, что случилось той ночью. «Близится час расплаты!» Я с трудом удержалась от того, чтобы не воскликнуть: «Генри! Вам нужно как можно скорее покинуть Лондон! Уезжайте немедленно, как только закончится званый обед!»

— О, смотрите, зажгли свечи во всех канделябрах, превосходно! — радовался мой кузен.

Лестница и вправду как никогда ярко освещалась золотистым сиянием множества свечей, расставленных через каждые несколько футов. Такой иллюминации в «Алой розе» я еще не видела. А еще все вокруг сияло безукоризненной чистотой. Слуги, должно быть, часами мыли и терли ступени. Сколько работы было проделано ради, в сущности, пустяка — какого-то обеда для нескольких друзей. И чему радуется Генри? Подумаешь, зажгли свечи во всех канделябрах. Какое это имеет значение, если на нас надвигается тьма?

Нет, я этого больше не вынесу. Надо немедленно предупредить кузена. Я открыла было рот, но тут Генри отступил от меня на шаг, чтобы на ярко освещенной лестничной площадке как следует рассмотреть мое новое платье из серебристой материи. Носить его было для меня настоящим испытанием: ткань оказалась тяжелой и грубой. Но на постороннего наблюдателя она, видимо, производила совсем иное впечатление.

— Да вы у нас настоящая красавица, Джоанна, — сказал он, дважды хлопнув в ладоши. — Быть вашим кавалером на вашем званом обеде — большая честь.

Подходящий момент для откровенного разговора был упущен.

— Как на моем обеде? — удивилась я. — Почему вы так говорите? Разве обед дается не в честь барона Монтегю?

Генри снова улыбнулся. Настроение у него было превосходное.

— Да-да, конечно, в честь барона. Разумеется. Пойдемте же скорее, не будем заставлять его ждать.

Через несколько минут мы должны были войти в большую залу. Однако мне совсем не было страшно. Странные видения, дважды представавшие передо мной в этом помещении, вряд ли могли испугать меня теперь, после того что я испытала в присутствии второго провидца.

Но Генри почему-то повел меня не в большую залу, а в музыкальную комнату. Когда я спросила, зачем мы сюда пришли, он вместо ответа промурлыкал какую-то мелодию.

В этой комнате, тоже ярко залитой сиянием свеч, нас поджидал какой-то человек. Он стоял спиной к двери и, сложив руки, внимательно рассматривал резное украшение на стене. Потом медленно повернулся к нам.

Это был сам барон Монтегю… но как он изменился! Я не встречалась с бароном лет пять, не меньше. Да, в последний раз мы виделись, когда он приезжал в Стаффордский замок навестить свою сестру Урсулу. Будучи старшим сыном, он после смерти отца встал во главе семейства Поулов.

Подобные его приезды всегда делали много шума. Ведь барон Монтегю не только занимал высокое положение в обществе, но и, подобно Генри Кортни, был товарищем детских игр самого короля. Кроме того, я слышала, что многие женщины считали его красавцем. Впрочем, лично я была о внешности Монтегю другого мнения. Более того, барон казался мне довольно скучным человеком. Он всегда держался на редкость холодно и надменно, хотя абсолютно ничем не выделялся, сроду не читал книг и вообще, за исключением азартных игр, похоже, ничем не интересовался. В общем, истинный аристократ до кончиков ногтей.

Сейчас барону Монтегю было хорошо за сорок. Черные волосы его серебрились густой проседью, сетка морщин вокруг глаз обозначилась резче. Лицо костлявое, почти аскетическое. Одет друг Генри был в простой черный сюртук без всяких украшений: ни драгоценностей, ни цепи, положенной Монтегю по должности, которую он, без сомнения, занимал при дворе. Он надвигался на нас, как некое темное привидение.

Барон поцеловал мне руку и сказал:

— Покойный Бекингем обожал музыку.

— Да, милорд, — отозвалась я, не совсем понимая, впрочем, с чего это он вдруг вспомнил старшего брата моего батюшки.

Вообще-то, в свое время Монтегю ходил в любимчиках у герцога Бекингема. Должно быть, мой наряд заставил его сейчас вспомнить об этом.

— У Бекингема был целый ансамбль: прекрасные музыканты, изумительно владевшие искусством игры на лютне, — продолжал Монтегю, ни с того ни с сего решив предаться приятным воспоминаниям. — Помню, был один такой… играл как сущий ангел… впрочем, с каждым годом он становился все толще.

— Да, его звали Роберт, — ответила я. — Дядя специально для него держал портного, и тот каждый год перешивал музыканту ливрею. Помнится, однажды бедняга всю ночь не спал, работал иголкой до самого утра, чтобы Роберт мог участвовать в каком-то празднике.

Монтегю радостно засмеялся, и, удивляясь самой себе, я тоже развеселилась.

А уж Генри Кортни был просто в восторге.

— Вот видите! — воскликнул он. — Всегда можно, несмотря ни на что, наслаждаться жизнью! Вы со мной согласны?

Но Монтегю в ответ лишь скорчил гримасу: слова маркиза почему-то явно его смутили. В комнате повисло неловкое молчание.

К счастью, как раз в эту минуту явилась Гертруда в прекрасном платье темно-зеленого бархата. Она взяла мужа за руку и прижала ее к щеке. Это был один из ее излюбленных жестов, но мне показалось, что на этот раз жена Генри сделала это с большим жаром, чем обычно. На мгновение мы встретились взглядами. И снова, в который уже раз, прекрасно поняли друг друга. Сегодняшний вечер принадлежит Генри, и мы обе постараемся сделать все, чтобы доставить ему как можно больше радости.

Барон Монтегю повел меня в большую залу. Позади нас шагали супруги Кортни.

— Примите мои соболезнования, барон, в связи с кончиной вашей супруги, — проговорила я и тут же пожалела: слова мои прозвучали довольно натянуто. Да уж, момент для выражения соболезнований был выбран не совсем удачно, но уж лучше было сделать это сейчас, чем в зале, где столы ломились от еды и напитков.

Он поблагодарил меня, но весьма сухим тоном, чисто формально. И, в свою очередь, сказал:

— Я очень опечалился, когда узнал о смерти вашего батюшки. Я знал сэра Ричарда Стаффорда, сколько помню самого себя. Это был достойнейший и благороднейший человек.

— Мы с вами оба потеряли тех, кого любили, — проговорила я, когда мы уже подходили к дверям большой залы.

Монтегю промолчал. Мое замечание, похоже, причинило ему немалую душевную боль, как и жизнерадостные заявления Генри несколькими минутами ранее. Я смутилась, вспомнив, как вела с бароном в музыкальной комнате пустую светскую беседу. И не надо было заговаривать о смерти его жены.

Супруги Кортни за нашими спинами весело над чем-то смеялись.

В пышно убранной к торжественному обеду большой зале нас поджидало еще двое гостей: сэр Эдвард Невилл, дородный мужчина с радостной улыбкой на лице, и свояченица барона Монтегю, леди Констанция Поул. Она была немного старше меня, светловолосая и розовощекая, как и полагается настоящей англичанке, у которой полно обожателей.

— Боже мой, какая ткань, какое прекрасное платье! — воскликнула Констанция. — Так вот, значит, как теперь одеваются наши монашки!

Кровь бросилась мне в лицо. Гертруда пустилась объяснять, что вкусы мои скромны, что это она настояла на том, чтобы я приняла это платье от нее в подарок.

— Как хорошо иметь таких друзей! Да вы просто счастливица! Не знаю, кому еще из моих знакомых так повезло! — прощебетала леди Поул, хватая кубок с вином пальцами с обкусанными чуть не до крови ногтями. — Да-да-да, вам очень, ну просто очень повезло!

В словах ее явно был какой-то подтекст, которого я не поняла, и это мне очень не понравилось. И тут я вспомнила, что муж Констанции находится в лондонском Тауэре. Процесс был громкий, я это знала. И, следуя примеру барона Монтегю, не отвечала болтушке ни слова. Потом я заметила, что друг Генри потихоньку отошел от нас и бродил по зале, разглядывая скульптуры и картины на стенах.

Остальные направились туда, где мне сейчас меньше всего хотелось бы оказаться: к огромному камину. Я осталась возле стола одна. Гертруда поманила было меня рукой, но я притворилась, что не заметила.

— Монтегю, приведите к нам Джоанну, — окликнул барона Кортни.

Тот с готовностью подошел и снова протянул мне руку. Я изо всех сил старалась держаться как можно более беззаботно. «Не будь дурой», — говорила я себе. Но… Затаив дыхание смотрела на камин, на нависающих над ним каменных львов, готовых к прыжку. И в груди у меня шевелился тошнотворный страх.

— Что-то не так, Джоанна? — спросил барон Монтегю.

— Простите меня, простите, — пробормотала я, закрывая глаза.

Он схватил меня за руку и потянул прочь от камина, повернув к остальным спиной.

— Вас тут что-то беспокоит? — спросил барон, понижая голос.

— Да, — ответила я, удивленно глядя на него. — Как вы догадались?

— Я тоже испытываю здесь некоторое беспокойство.

Огромные темные глаза барона были полны неподдельной скорби.

— Вам в этой зале тоже что-то чудится? — выпалила я, внезапно испытав к собеседнику странное доверие.

— Чудится? — изумился Монтегю. — Что вы имеете в виду?

Я сбивчиво рассказала ему обо всем, что уже дважды видела и слышала, когда смотрела на камни этого камина. Про мальчика в одеянии епископа, про страшного великана. Про звучавший со всех сторон издевательский смех.

Борон Монтегю отвел меня подальше от остальных:

— Джоанна, вам ничего не чудится, это просто ваши воспоминания. Вы уже бывали здесь, в этой зале, еще совсем малышкой, лет шести, не больше. Покойный Бекингем давал тут прием по случаю Рождества.

— А почему мой дядя устраивал прием здесь, в доме Кортни?

Барон Монтегю покачал головой, словно собирался сказать нечто такое, во что трудно поверить.

— Да потому, что «Алая роза» тогда не принадлежала Кортни. Это была лондонская резиденция герцога Бекингема. А после того как вашего дядю казнили, его имущество конфисковали. И король подарил этот дом маркизу Эксетеру. Боже мой, неужели Генри и Гертруда ничего вам не рассказали?

Я была так поражена, что лишилась дара речи.

— Герцог обожал устраивать под Рождество балы в традициях прежних времен. Существует старинная традиция: наряжать в этот день мальчика епископом, и он должен благословлять всех. А великана специально нанимали, великан должен был принести в дом удачу.

— А странное чувство, будто я взлетаю в воздух?

— Так вы же действительно взлетали, Джоанна. Когда Бекингем заметил, что вы боитесь великана, он велел подхватить вас и поднять повыше, чтобы вы посмотрели ему в лицо. Но тот великан оказался слегка слабоумным: он испугался вас больше, чем вы его. Я очень хорошо помню, как все смеялись. Понимаю, это было жестоко, да… Боюсь, на том приеме гости немного перебрали. Это было на третий день рождественских праздников.

— Странно, что отец согласился такое со мной проделать, — сказала я, помолчав. — Он всегда был таким чутким, прекрасно понимал мой характер и чувствовал настроение дочери. Я никогда не любила быть в центре внимания. Не понимаю, почему он согласился поднять меня на потеху гостям.

— Да это сделал вовсе не ваш отец, — ответил барон Монтегю и потер виски. — Джоанна, неужели вы совсем ничего не помните? Это был я. Это я высоко поднимал вас на руках.

Я внимательно посмотрела на него и вдруг все вспомнила! Точно, тогда он был красивым черноволосым юношей лет двадцати, который постоянно смеялся надо мной и ставил мне подножки. Только теперь я поняла причину своей антипатии к барону Монтегю.

— Мне очень жаль, Джоанна, что я вас тогда напугал, — угрюмо произнес стоявший теперь передо мной — господи, совсем другой — человек. — Позвольте мне искупить свою вину. Давайте сейчас подойдем к этому камину и навсегда изгоним дурные воспоминания.

Мы вместе подошли к камину и стали смотреть на каменных львов. Теперь я ничего такого страшного в них не видела: львы как львы, только скалятся, подобно горгульям на крыше кафедрального собора. У меня словно камень с души свалился: страшные видения оказались всего лишь осколками воспоминаний. Впрочем, на кузена я теперь смотрела совсем другими глазами.

— Но почему Генри Кортни не рассказал мне истинную историю «Алой розы»? — с обидой спросила я.

— Прошу вас, не вините его, — ответил барон Монтегю все тем же успокаивающим тоном. — Возможно, Генри считал, что вы и так все знаете, но просто не хотите затрагивать столь деликатную тему. А может быть, моему другу было просто стыдно, что богатством он обязан падению вашего рода. Ему это тоже нелегко сознавать, мы живем в опасное время, когда все меняется с головокружительной быстротой.

— Так-так, я вижу, что у них все идет как по маслу! — раздался вдруг громкий женский голос.

Я обернулась и увидела улыбающуюся леди Поул, которая смотрела на нас с бароном Монтегю сияющими глазами.

— Констанция, хватит уже! Прошу вас, молчите! — предостерегающе воскликнула Гертруда Кортни.

Но леди Поул только рассмеялась:

— Ну к чему притворяться? Эти двое уже далеко не дети. Да и все мы тут люди взрослые.

«На редкость неприятная женщина», — подумала я. А вслух поинтересовалась:

— Что вы хотите этим сказать?

— Да ничего особенного, просто Генри Кортни решил, что вы можете составить с его лучшим другом прекрасную пару. И, судя по всему, мой деверь очень даже не против.

До чего же я всегда презирала эти совершенно пустые светские игры. Нет ничего хуже, чем быть объектом всеобщих шуток. Я открыла было рот, чтобы высказать леди Поул все, что о ней думаю, и тут вдруг до меня кое-что дошло. Все собравшиеся в большом зале так или иначе поняли пошлость ситуации и чувствовали себя не в своей тарелке. Гертруда и Генри сердито смотрели на леди Поул. Сэр Эдвард Невилл, судя по его виду, не знал, куда девать глаза. Да и лицо барона Монтегю словно бы окаменело от смущения.

— Но это невозможно, — пролепетала я. — Совершенно невозможно…

Генри Кортни поспешил прийти мне на помощь:

— Джоанна, простите меня, я просто хотел, чтобы вы встретились с Монтегю, возобновили, так сказать, знакомство и… кто знает… может быть, захотели бы еще раз встретиться.

Тут вышел вперед сам Монтегю:

— Мне не следовало давать свое согласие на это… позволять Генри… Но он очень хотел, чтобы я был счастлив… ну, и вы тоже, разумеется. Однако надо было заранее все сообщить вам, предупредить… — В глазах барона светилось еще более глубокое сожаление, чем когда он признался в своей роли на том давнем рождественском празднике.

— Да. — Я чувствовала, что смущение мое сменяется яростным гневом. — Вы совершенно правы. Генри и впрямь следовало о многом предупредить меня заранее. Например, рассказать мне обо всем, что связано с этим домом.

Повисла гробовая тишина, в которой отчетливо слышался только кашель дворецкого Чарльза, спешившего к нам с другого конца залы.

— Милорды, миледи, — громко сказал он, прочистив горло, — с сожалением должен сообщить вам, что с детьми случилась небольшая неприятность. Господину Артуру Булмеру нужно немедленно видеть госпожу Стаффорд. Наставники и слуги никак не могут успокоить его. Это все из-за мальчика, который сегодня приехал к нам в гости.

— Небось опять мой отпрыск что-нибудь натворил, — вздохнул барон Монтегю.

Я тоже забеспокоилась:

— Схожу посмотрю, в чем там дело.

— Но это мой дом, — вмешалась Гертруда, — я отправлюсь с вами и помогу все уладить.

— Я пойду одна! — заявила я на всю залу. Пожалуй, это прозвучало даже несколько свирепо. Ну и пусть!

Выйдя из залы, я подхватила юбки и что было духу помчалась вверх по лестнице, потом пересекла площадку и понеслась по коридорам. Подбегая к комнате Артура, я услышала плач и рывком распахнула дверь. Артур рыдал и катался по кровати, а Эдвард с встревоженным лицом стоял рядом. Наследник Кортни рассказал, что четырнадцатилетний сын барона Монтегю стал безжалостно дразнить малыша и довел беднягу до того, что с ним случился настоящий нервный припадок. Слуги развели мальчиков по комнатам; куда отправили обидчика, неизвестно.

— Ну, успокойся, Артур, все будет хорошо! Это я, Джоанна, я с тобой! Все будет хорошо, слышишь? — прошептала я, нежно обнимая племянника.

Он постепенно затих, но рыдания сменились отчаянной икотой.

— Простите меня, я не смог защитить Артура, — сказал Эдвард Кортни. — Этот скотина Монтегю — наш гость. Он все время насмехался, ему не нравилось, как Артур говорит. И я не знал, что делать.

Я потрепала его по плечу:

— Ничего, не переживай.

Как только Артур успокоился, я расправила юбки. Надо было возвращаться к остальным, хотя мне этого совершенно не хотелось. Шагая по коридору, я думала о бароне Монтегю. Не я одна была смущена оборотом, какой принял званый обед. Я ни в коей мере не хотела обидеть барона и, услышав о матримониальных планах, которые вынашивал Генри, заявила: «Это невозможно» — вовсе не потому, что была невысокого мнения о потенциальном женихе. Рассказывая мне о рождественском приеме у герцога Бекингема, барон Монтегю продемонстрировал душевную чуткость и щепетильность. Да и на бестактные намеки своей невестки он тоже отреагировал весьма достойно. В браке между представителями двух старинных семейств — Поулов и Стаффордов — не было ничего противоестественного. Сестра барона, например, была женой моего кузена. Я не испытывала к Монтегю ни малейшей неприязни. Скорее, наоборот, он был мне вполне симпатичен. Просто я вообще не собиралась выходить замуж.

Когда я вышла на лестничную площадку, какой-то мужчина у меня за спиной вдруг громко прошептал:

— Джоанна!

Я обернулась, несколько смутившись. Кто бы это мог быть? Уж точно не Джеймс и не Чарльз. Слуга ни за что не стал бы обращаться ко мне по имени.

Однако, как ни странно, человек, который бесшумно возник в коридоре, выйдя из ниши в самом конце площадки, был одет в ливрею дома Кортни. Незнакомец старательно прятал свое лицо в тени. Быстрым движением руки он поманил меня к себе.

— С какой стати я к вам пойду, сударь?! — возмущенно заявила я, хотя, признаться, в душе слегка испугалась. — Что вы себе позволяете? Я сейчас позову людей!

Человек сделал шаг вперед, и на лицо его упал свет. Я с изумлением узнала Джеффри Сковилла. И похолодела: «Этого еще не хватало!»

Он подошел ко мне вплотную, схватил за обе руки и повлек в темноту ниши.

— Как вы здесь оказались? — задыхаясь, проговорила я. — И зачем вы пришли сюда?

Джеффри отодвинул меня на расстояние вытянутой руки.

— Господи, да хотя бы ради того, чтобы посмотреть на вас, — ответил он. — В жизни не видел такой красоты.

Уж не знаю, что стало тому причиной — потрясение ли от нашей неожиданной встречи, жизнь ли в Лондоне, где меня на каждом шагу подстерегали опасности, — но только я шагнула навстречу Сковиллу, положила руки ему на плечи и опустила голову ему на грудь. Глаза мои наполнились горячими слезами.

— Джеффри, — прошептала я.

Он сразу же крепко обнял меня. Так крепко, что мне показалось, что у меня все косточки затрещали. Но я не оттолкнула его, а наоборот…

— Джоанна, — шептал он, прижимаясь губами к моему уху, а потом и к шее. — Джоанна…

И опять все случилось точно так же, как и в тот раз, когда Сковилл прошлой весной приходил ко мне в монастырь, чтобы сообщить новости. Глаза мои закрылись сами собой, губы стали искать его губы. Я целовала его с не меньшим пылом и страстью, чем он меня.

Но вскоре я осознала, что я поддаюсь женской слабости, и устыдилась. Я открыла глаза, увидела неясные очертания канделябра на самом верху площадки и с усилием оторвалась от Джеффри.

— Вы примчались сюда из-за моего письма? — спросила я. — Но зачем было для этого переодеваться в ливрею? И с какой стати вы явились в «Алую розу» сегодня вечером? Завтра я забираю Артура, и мы уезжаем отсюда.

Джеффри покачал головой:

— Нет, Джоанна. Вы должны уехать немедленно, счет идет на минуты. Я приехал забрать вас с Артуром. Король послал сюда своих людей, они будут здесь самое позднее через час. У них письменный приказ арестовать государственных изменников.

20

— Но Генри Кортни вовсе не изменник, — проговорила я, как только обрела дар речи.

— И тем не менее его арестуют. А вместе с ним и Поула с Невиллом, их фамилии тоже есть в приказе об аресте. Главы трех знатных семейств Англии, люди, в жилах которых течет королевская кровь, собрались здесь без свидетелей, вдали от двора… это сразу вызвало подозрение. Вы же знаете, о подозрительности Генриха Восьмого и Кромвеля ходят легенды. — Джеффри осуждающе покачал головой. — Ну скажите, зачем нужно было собираться здесь всем вместе, да еще тайно, и именно сейчас, когда его величество так боится вторжения чужеземцев и заговоров изменников?

Я в ужасе прикрыла рот рукой.

Джеффри снова обнял меня.

— Джоанна, в приказе об аресте фамилии Стаффорд нет. — Он поцеловал меня в лоб. — И если я заберу вас отсюда прямо сейчас, есть шанс, что вам удастся избежать допросов. Шанс очень маленький, лукавить не стану. Но все лучше, чем ничего. Когда люди короля будут стучаться в дверь «Алой розы», вас здесь быть не должно.

Я отстранилась от него:

— Джеффри, если их станут допрашивать уже сегодня, я должна быть здесь, я должна сказать свое слово в защиту Генри и его друзей. Я могу объяснить людям короля, почему эти трое собрались здесь. К измене это не имеет никакого отношения.

Он снова покачал головой:

— Знаете, кто явится производить арест? Лорд Джон Дадли. Он человек военный. И готов на все, чтобы добиться расположения короля. Дадли не станет слушать объяснений женщины. В особенности женщины по фамилии Стаффорд. Больше того, у него хватит амбиций бросить вас в Тауэр под свою ответственность, потому что вы происходите из семьи государственного изменника.

От одной только мысли, что предстоит снова вернуться в Тауэр, мне стало тошно. Но я взяла себя в руки. И твердо заявила:

— Нет, Джеффри. Бежать мне никак нельзя. Вы не понимаете, во всем виновата я одна. Дело в том, что причина…

Но он не дал мне закончить фразу:

— Это полная чепуха! Я уверен, что ни в чем вы не виноваты! Джоанна, черт побери, почему вы всегда со мной спорите? — Похоже, он не на шутку разозлился. А еще Сковилл явно боялся — да-да, боялся — за нас с Артуром.

Я отступила от Джеффри на два шага и вышла из ниши на свет. Горячее пламя свечи над головой жгло макушку.

— Джоанна, где вы? — послышался мужской голос снизу.

Джеффри приложил палец к губам, призывая меня молчать.

— Никому ничего не говорите, — прошептал он едва слышно.

— Я должна их предупредить, — ответила я одними губами.

Глаза его тревожно вспыхнули.

— Нет. Кто бы вас ни разыскивал, побыстрее отделайтесь от него и возвращайтесь сюда.

«Главное, — подумала я, — чтобы Джеффри никто не обнаружил».

Барон Монтегю уже поднимался по лестнице с озабоченным выражением на лице. Я зашелестела юбками вниз по ступенькам, собираясь увести его подальше.

— Ну, как там дети? — спросил он.

— С ними все в порядке, барон, — сухо ответила я.

— А вот с вами, кажется, нет. — Он покачал головой. — Ах, Джоанна, вы, наверное, сильно расстроились. Я глубоко сожалею о том, что произошло здесь сегодня.

— Вам нет нужды извиняться.

Я посмотрела через плечо Монтегю вниз, куда спускалась лестница, а вела она как раз к выходу из здания. Интересно, не в эту ли дверь совсем скоро постучит лорд Джон Дадли? И сколько у нас осталось времени?

— Есть нужда, и еще какая, — возразил барон Монтегю, оборачиваясь и глядя в том же направлении, куда смотрела я. — Джоанна, мы здесь одни. И я скажу вам то, что должен сказать.

— Нет, нет, нет… — Я бросилась вниз, прямо к барону. Мне до безумия захотелось, чтобы он замолчал, и я закрыла ему рот ладонью. Он убрал ее. Но меня не отпускал. Рука его оказалась гораздо прохладней, чем рука Джеффри.

— Генри — мой самый старый и лучший друг, и он тоже очень привязан ко мне, — начал Монтегю. — Он искренне уверен в том, что перспектива выйти замуж за барона Монтегю осчастливит любую женщину. А я считаю, что это не так, даже наоборот…

— Милорд, умоляю вас, давайте сейчас пойдем к остальным, — перебила его я, и в голосе моем прозвучало отчаяние. — Об этом поговорим немного позже.

— Нет. — Он все еще держал меня за руку. Скорбные глаза его горели решимостью. — Мое имя известно всем, у меня высокий титул, но мой кошелек не столь полон, как кошелек Генри. После смерти отца наследство мне досталось совсем маленькое. А неприятности, преследующие наш род… их вообще ни с чем не сравнить. Матушка во всем зависит от меня. Младший брат сейчас в Тауэре. Так что я теперь в ответе за его супругу, а вы сами видели, что это за женщина. Другой мой брат — злейший враг короля. По просьбе его величества я написал Реджинальду и выразил ему жестокое порицание за неверность короне. Думаете, после этого он хоть немного образумился? Ничуть не бывало! Впрочем, Реджинальд никогда меня не слушался. Он прекрасно понимает, что подвергает всех нас огромной опасности, однако продолжает утверждать, что всего лишь следует голосу совести.

Барон секунду помолчал, потом, скривившись, продолжил:

— А мои дети? Для них мать была все. Старший сын, тот, который обидел вашего кузена, прямо в лицо мне заявляет: «Лучше бы ты умер вместо мамы!» Все эти его обиды просто нелепы. Я воспитывал своего отпрыска так, как и в свое время меня мой отец, как в нашей семье издавна принято воспитывать сыновей. — Лицо Монтегю исказила мучительная гримаса. — Придется мне теперь начинать все с самого начала, и, клянусь, я сделаю это, если, конечно, еще не поздно!

А теперь представьте, в каком положении я оказалась: с одной стороны, глубоко сочувствовала барону Монтегю, а с другой — даже представить боялась, как он отреагирует, если узнает, что еще один человек, причем мой хороший знакомый, слышит каждое его слово.

Но, как выяснилось, то, что услышал Джеффри до сих пор, были еще цветочки.

— Я пытался отговорить Генри от этой затеи, — продолжал барон. — Но он все настаивал: уверял, что вы, Джоанна, могли бы стать для меня не только женой, но и помощницей… спутницей, так сказать, всей жизни. Хотел свести нас с вами где-нибудь в обществе, в естественной обстановке. Вот и устроил этот званый обед. Я попросил приехать Невилла, он все-таки брат моей покойной жены, да и человек хороший. А жена Годфри сама напросилась. Вы уж не осуждайте ее, Джоанна, ей тоже нелегко приходится: муж-то в тюрьме. Пожалуйста, не обижайтесь на Констанцию… Она в целом женщина неплохая, просто ляпнула, не подумав.

Я кивнула, но своего мнения о леди Поул не переменила.

А барон между тем продолжал:

— Генри говорил, что, мол, вы не девушка, а огонь. Признаться, поначалу я в вас этого не увидел… пока вы не велели всем нам вернуться в большую залу, заявив, что разберетесь с детьми сама. Вот тогда я и подумал: «Да она и впрямь настоящая Стаффорд».

В нем больше не было и следа надменности или высокомерия. Искренность, с которой он говорил, делала его мягче и человечнее. В другое время и при других обстоятельствах я бы с удовольствием послушала Монтегю. Но сейчас нельзя было терять ни минуты.

— Барон Монтегю. Я должна…

Но он снова перебил меня:

— Позвольте же мне закончить, Джоанна, и высказать все, что я хочу. А потом обсудим, что нам с вами делать дальше… или я уйду отсюда и никогда вас больше не побеспокою. — Он перевернул мою руку ладонью кверху и накрыл ее своей. — Возможно, Генри знает меня лучше, чем я думаю. Вот я гляжу на вас и вижу: лучше супруги для меня не найти во всем свете. Не могу же я взять в жены какую-нибудь глупенькую юную девицу, которая совсем не знает жизни и понятия не имеет, в каком жестоком мире я живу… Возись с ней потом, воспитывай. Но с другой стороны, на вдове я тоже жениться не могу, поскольку человек гордый — признаюсь в этом — и не вынесу мысли, что моя супруга когда-то была близка с другим.

«Господи, а ведь Джеффри Сковилл слушает эти излияния барона Монтегю, слышит, как тот поверяет мне самые заветные свои мысли!» У меня руки тряслись, когда я думала об этом.

— Вы вся дрожите, Джоанна, — нежно сказал мой собеседник. — Наверное, вас все это пугает. Вы ведь хотели стать монахиней. Обещаю, что я буду…

— Довольно! — закричал Джеффри сверху.

Барон Монтегю очень удивился, просто глазам своим не поверил.

— Кто вы такой? — вопросил он.

Я обернулась и увидела, что Джеффри спускается, что он уже на третьей ступеньке сверху. Констебль шагал к барону Монтегю, решительно сжав губы в тонкую ниточку… уж кто-кто, а я знала, что это значит.

— Мне надо кое-что объяснить вам, милорд, — заявил он.

— Объяснить?.. Вы собираетесь что-то объяснять мне? Какая неслыханная дерзость!

И голос, и осанка — весь его вид говорил о том, что барон Монтегю возмущен и едва сдерживает ярость. Да как смеет этот незнакомец так разговаривать с самим представителем династии Йорков, потомком английских королей!

Не успела я и глазом моргнуть, как барон Монтегю стремительно двинулся по ступенькам вверх, навстречу Джеффри.

— Погодите! — закричала я ему в спину и поспешила следом.

Но пышные юбки не позволяли мне быстро двигаться. Барон уже стоял перед Сковиллом, и я не успела вмешаться.

— Милорд, — заговорил Джеффри, — это касается не одной только Джоанны, но Кортни и Невиллов тоже…

— Как! Ты смеешь называть ее по имени? — возопил барон Монтегю. — Черт побери, я сейчас научу тебя хорошим манерам!

Как раз в это мгновение я была уже рядом с ними и умоляющим голосом проговорила:

— Джеффри, дайте мне сказать.

Барон Монтегю резко повернулся ко мне. Донельзя потрясенный, он стоял, раскрыв рот от изумления и абсолютно ничего не понимая.

— Вы так близки с этим холопом?

— Я не холоп! — Джеффри нервничал и тоже начинал терять терпение.

— Барон Монтегю, прошу вас, выслушайте этого человека, — сказала я. — Он хочет сообщить вам нечто важное.

Монтегю уставился на меня, смущение на его лице боролось с болью. Но потом ярость смела все остальные чувства.

— Я сотру Генри Кортни в порошок, — прошипел он. — Будет знать, как сватать мне женщину, которая корчит из себя знатную даму и кичится своей набожностью, а сама потихоньку путается с холопами, с быдлом!

— Не смейте говорить о ней в таком тоне, — заявил Джеффри, сжимая кулаки.

Он сделал еще шаг навстречу барону Монтегю.

— Ты ведь сейчас поимел ее там, наверху, верно? — От ярости барон Монтегю скрипел зубами. — А я-то, дурак, думал, что она пошла посмотреть, как там дети.

И тут, к полному моему ужасу, Джеффри изо всей силы толкнул Монтегю в грудь.

— Ну, хватит уже, довольно! — крикнул он.

Барон покачнулся и едва не скатился с лестницы, но успел-таки сохранить равновесие. Горестная улыбка заиграла на его губах.

— Да, пожалуй, ты прав, действительно, довольно уже. Ты поднял руку на пэра Англии, и теперь по закону я имею право убить тебя.

Он полез куда-то в свой камзол и вытащил кинжал.

— Остановитесь! — закричала я. — Прекратите немедленно!

Я протянула руки к Джеффри, пытаясь оттолкнуть его подальше от лестницы. Но Джеффри увернулся и тоже выхватил кинжал.

— Убить меня? Даже и не мечтай! Ничего у тебя, старина, не получится, — ухмыльнулся он.

Улыбка сползла с лица барона Монтегю. Пальцы его вцепились в рукоятку кинжала так крепко, что костяшки их побелели.

— Сейчас ты умрешь, даю тебе слово, — прошипел он, задыхаясь.

— Это безумие! — закричала я. — Я немедленно позову Генри и всех остальных!

Сверкая глазами, барон и констебль кружили друг против друга, выискивая слабое место противника, чтобы немедленно нанести удар. Джеффри был гораздо моложе и сильнее, но зато кинжал барона — значительно длиннее. В ярком свете свечей лезвие его сверкало так, что глазам было больно. Необычайно ловко и проворно Монтегю перемещался по ступенькам вверх и вниз, словно кошка, которая в любой момент готова к прыжку.

В отчаянии я посмотрела вверх, потом вниз. Ни единого человека, совсем никого. Значит, придется вмешаться мне: надо во что бы то ни стало остановить этих двоих, пока не пролилась кровь.

— Сейчас не время выяснять отношения! — отчаянно воскликнула я. — Джеффри — констебль Дартфорда, он явился сюда, чтобы предостеречь меня. В «Алую розу» совсем скоро прибудут люди короля. У них имеется письменный приказ арестовать вас, барон, Генри и сэра Эдварда Невилла.

Монтегю остановился и растерянно заморгал:

— Я вам не верю.

Джеффри опустил оружие. Глубоко вздохнул, повернул кинжал рукояткой вперед и протянул его барону.

— Джоанна говорит правду, — сказал он. — Я действительно констебль Дартфорда. Я прошу прощения за то, что ударил вас, милорд, и сдаю вам оружие.

Сердце мое колотилось так сильно, что казалось, сейчас выскочит из груди. Я ждала, как, впрочем, и Джеффри, что станет делать барон.

Вот он медленно, очень медленно опустил свое оружие. Отмахнулся от кинжала Джеффри. И спросил:

— Кто приедет нас арестовывать?

— Король поручил это лорду Джону Дадли.

Барон Монтегю опустил голову:

— Я не сомневался, что этот день когда-нибудь настанет. — Ясно было, что сейчас он обращается не к нам с Джеффри, а говорит сам с собой. Он распрямил плечи, сунул кинжал на место и объявил: — Я должен вернуться к друзьям, нам надо приготовиться.

— Но только без Джоанны, — быстро сказал Джеффри. — Ее фамилии в приказе нет. Я специально прибыл сюда, переодевшись в эту ливрею, чтобы забрать их с Артуром из «Алой розы».

С каменным выражением лица барон Монтегю произнес:

— В память о любви и уважении, которые я всегда испытывал к отцу и дяде Джоанны Стаффорд, я позабочусь о том, чтобы ее имя не было упомянуто. — И с этими словами он стал спускаться вниз по ступенькам.

— Подождите, милорд! — остановила я его.

Барон настороженно обернулся.

— Имя Джеффри также не должно быть нигде упомянуто… Вы не скажете друзьям, кто вас предупредил. Обещаете?

— Как пожелаете, госпожа Стаффорд, — вяло отозвался он.

У меня до боли перехватило горло, когда я смотрела, как, высоко подняв голову, Монтегю спускается по лестнице. Джеффри взял меня за руку и быстро потащил наверх. Явившись в этот дом, он подвергал себя смертельной опасности. А когда они с бароном Монтегю затеяли драку, я очень испугалась за жизнь Сковилла. Но хуже всего было другое: еще совсем недавно я с бесстыдной страстью целовала Джеффри, а теперь мне было даже неприятно смотреть на него.

— Надо срочно забрать Артура, — сказала я, ведя его по коридору.

Но не прошли мы и двадцати шагов, как впереди, где-то за поворотом, послышались мужские голоса. Я узнала низкий голос Чарльза. Схватила Джеффри за руку и потащила за собой, чтобы никто его не увидел.

— Не бойтесь, Джоанна, — прошептал он, — я уже проходил мимо слуг Кортни, и никто не остановил меня. Здесь очень много слуг. Они видят ливрею и в лицо не смотрят.

— Но Чарльз — дворецкий, — возразила я. — Мало того, он ездил с Кортни в Дартфорд и наверняка видел вас там.

Джеффри чертыхнулся и тоже скрылся в темном уголке, куда я успела спрятаться.

Голос Чарльза, разговаривавшего с каким-то слугой, не приближался, но и не удалялся. Значит, они стояли на месте. Я высунула нос и осмотрелась. Да, точно, вон они стоят в конце коридора и о чем-то мирно беседуют. Пройти мимо них Джеффри невозможно, Чарльз сразу его узнает.

— Зачем вы явились сюда, да еще напялили на себя эту дурацкую ливрею? — спросила я шепотом. — Неужели нельзя было просто передать письмо?

— Пробовал, — ответил Джеффри. — Но нарвался на каких-то близнецов. Один из них заявил, что сломает печать и сначала прочтет письмо сам. Я, разумеется, не согласился… не представляете, как было трудно, черт бы побрал этих типов, отнять письмо и отделаться от них. Слуги Кортни защищают дом, как осажденную крепость.

— А где вы достали ливрею?

Джеффри скорчил гримасу.

— Ох, лучше не спрашивайте.

По коридору прокатился дробный смех Чарльза. Сколько еще они там будут торчать? Джеффри закусил губу. А я продолжила свои расспросы:

— Послушайте, ведь вы еще несколько недель назад знали, что мне опасно находиться в доме у Кортни… Откуда?

— В жилах маркиза Эксетера течет королевская кровь, а король ненавидит всех потенциальных претендентов на трон. Генриху плевать, что они его близкие родственники и присягнули ему на верность, — ответил Джеффри. — Всем известно, что Кортни находятся в очень и очень непростом положении.

«Всем, кроме меня, — подумала я. — Мое отвращение ко двору сослужило мне дурную службу: я совсем позабыла, какие законы там правят. Я сознательно была слепа к этой стороне жизни, и это чуть-чуть не погубило меня. И если бы не Джеффри…»

Вот оно! Внезапно кто-то заколотил в парадную дверь «Алой розы» с такой силой, что я вскрикнула от неожиданности. Джеффри крепко обнял меня, но сделал он это скорее для того, чтобы я замолчала, нежели с иной целью.

Мимо нас, громко стуча каблуками, пробежал Чарльз и загрохотал вниз по лестнице.

— Опоздали, — шепнула я Джеффри на ухо.

— Нет, — решительно возразил он. — Сейчас все будет происходить там, внизу, и достаточно долго. Как только они все уберутся туда, можно будет забрать Артура. Придется лезть через окно, со стороны Темзы. — Он быстро оглядел меня с ног до головы. — Только вам надо накинуть какой-нибудь плащ, прикрыть это платье.

Парадная дверь распахнулась. Это, конечно, Чарльз отпер ее своими ключами.

— Именем его величества короля Англии Генриха Восьмого я прибыл арестовать людей, находящихся сейчас в этом доме, — объявил мужской голос.

Чарльз, запинаясь, проговорил, что он сейчас сходит и приведет хозяина, маркиза Эксетера, и заспешил прочь.

Джеффри подтолкнул меня еще глубже в тень ниши, где не было окон. С лестницы нас увидеть никто не мог. Но поскольку здесь не имелось двери, закрыться и тем более запереться было нельзя. Если хоть кто-нибудь сделает даже один шаг в нашу сторону, он сразу нас обнаружит.

Через минуту послышались еще два мужских голоса. Я сразу их узнала. К парадной двери явились Генри Кортни и барон Монтегю.

— Для начала покажите мне приказ короля, — сказал Генри.

Голос его звучал спокойно. Должно быть, Монтегю успел всех подготовить. Пока внизу шелестели бумаги, я думала о том, какое бедствие арест Генри несет Гертруде, Эдварду да и всем остальным в этом доме. Я молила Бога о том, чтобы расследование проходило надлежащим образом и суд оказался справедлив. Какие у них могут быть доказательства? Да никаких, поскольку доказательств просто не существует. Генри не участвовал ни в каких заговорах, я готова была поклясться в этом собственной жизнью.

И в этот момент послышался голос барона Монтегю, насмешливый и пренебрежительный:

— Послушайте, Дадли, ну что за время вы выбрали, чтобы ворваться в чужой дом? Это даже неприлично с вашей стороны. Посмотрите в окно, уже почти ночь, на улице темно, мы как раз собирались обедать…

— Кстати, одна из причин того, что я здесь, как раз этот ваш званый обед, — ответил лорд Дадли. — Тут явно попахивает заговором. И уж будьте уверены: мы узнаем, о чем вы тут рассуждали и какие интриги замышляли.

— Господи, да это просто встреча старых друзей, — сказал барон Монтегю. — И наши разговоры вас совершенно не касаются, да вы и не поняли бы ничего, даже если бы вдруг услышали. Сам-то вы кто такой, а? Сын государственного изменника, казненного, между прочим, по личному приказу Генриха Восьмого. Со стороны его величества было явным недосмотром отправить в «Алую розу» именно вас.

Я вздрогнула. Ну зачем Монтегю задирает его?

— Его величество знает, кого посылать, и это не вашего ума дело, — невозмутимо парировал Дадли. — Повторяю еще раз: мы непременно выясним, с какой целью вы нынче ночью собрались тут, на Саффолк-лейн.

На несколько секунд воцарилось молчание, а затем Дадли потребовал:

— Проводите нас для совершения обыска.

— Это еще зачем? — повышая голос, спросил Монтегю.

— У нас имеется разрешение на обыск некоторых помещений, — спокойно пояснил Дадли.

По ступенькам загрохотали сапоги нескольких человек, Мы с Джеффри обменялись взглядами: они явно направляются сюда и пройдут мимо этой ниши. Еще несколько секунд, и нас обнаружат. И вытащат на свет божий.

Но люди короля быстро протопали мимо по коридору, не удосужившись заглянуть к нам в нишу. Слава богу, пронесло.

— Это нам на руку, — прошептал Джеффри. — Сейчас поднимется трамтарарам. Нас никто не заметит.

В нестройном хоре голосов я снова различила голос Генри Кортни. Его самоуверенность куда-то вдруг подевалась.

— Нет, нет, — говорил он испуганно. — Это неправда, я отказываюсь верить. Этого просто не может быть. Откуда у вас этот приказ, почему в нем наши имена? Поймите, Дадли, это невозможно…

Я окончательно пала духом. Ужас, смятение и отвращение наполнили все мое существо. Меня бросало то в жар, то в холод. Надо поскорее бежать отсюда, оказаться в безопасном месте, подальше от Генри и Монтегю. Но разве могла я это сделать? Ведь они сами губят себя, с каждой минутой усугубляют свое положение, отказываясь сообщить представителю короля об истинной причине званого обеда, то есть обо мне!

— Они скоро уйдут, — пробормотал Джеффри. — И уж тогда нам терять время нельзя.

Я всмотрелась в его лицо, скрывающееся в спасительной тени ниши. «Ах, Джеффри, Джеффри, ну зачем ты это делаешь, зачем снова подвергаешь свою жизнь опасности?» Мне было искренне жаль Сковилла: и угораздило же беднягу в меня влюбиться! Зачем ему я, с моей сложной судьбой и весьма непростым характером? Этот человек заслуживает совсем другую жену — не такую, как я, а ласковую, способную утешить в трудную минуту.

Удастся ли нам с ним вдвоем бежать отсюда? Люди короля обшаривают весь дом. И если Сковилла схватят вместе со мной, то непременно подвергнут допросу. А если он будет один, у него есть шанс выпутаться.

И тут меня вдруг, словно удар молнии, поразила еще одна мысль. А что, если пророчество оказалось подлинным? Вдруг моя роль сейчас заключается именно в том, чтобы оправдать Генри, Монтегю и всех остальных, чьи имена значатся в приказе, и восстановить их честь? Будущее зависит от меня самой: какую дорогу я выберу, то и случится — так сказал Оробас. Я противилась потому, что пророчество казалось мне не только грозным и невозможным, но одновременно и смехотворным и нелепым: ну откуда Джоанне Стаффорд взять силы, чтобы остановить короля Генриха, заставить его отказаться от всех своих начинаний? Но что, если имелось в виду не прямое противостояние его величеству, а речь шла о совсем иного рода деяниях? Если я буду молчать, эти невинные люди погибнут, король обретет еще большее могущество и власть, у него родится второй сын, который станет его наследником. Но если я пойду сейчас туда и расскажу, что единственная причина, собравшая всех здесь сегодня, — это я, что все устраивалось только ради нашей встречи с бароном Монтегю? Я смогу спасти невиновных и тем самым спасти Англию, заставить ее идти другим путем.

Я шагнула из темноты ниши на свет.

— Джоанна! — тревожно прошептал Джеффри.

— Немедленно уходите отсюда! — прошептала в ответ я. — Уходите из этого дома, слышите?

Он протянул руку, схватил меня и потащил обратно в тень, и ему это почти удалось, но я оказалась проворней. Я ловко вывернулась и снова выскочила из ниши.

Подбежав к лестнице, я посмотрела вниз и была потрясена: в мерцающем пламени свечей там стояло не менее дюжины человек, в основном незнакомых. Они о чем-то разговаривали, но, увидев меня, разом замолчали, задрав головы кверху.

Защищаясь от яркого света, я приставила ко лбу ладонь и медленно двинулась вниз по ступеням. За спиной не было слышно ни звука. Джеффри за мной не пошел. В воздухе витали запахи жареных голубей и оленины. В огромных кухнях «Алой розы» закончились последние приготовления к пиру. Слуги были готовы подавать на стол. Как, должно быть, они все перепугались: суетились, бегали с подносами и блюдами по коридорам, накрывали на стол, расставляли изысканные яства — и все зря!

— А что это за дама спускается к нам? — раздался голос лорда Джона Дадли, которого я теперь увидела воочию.

Я опустила руку.

На вид Дадли был лет на пять старше меня: высокого роста, сухощавый, с аккуратно подстриженной бородкой. Уперев руку в бедро, он ждал ответа.

Я бросила взгляд на Генри Кортни; лицо его от волнения все пошло красными пятнами.

— Нет, — прошептал он мне одними губами.

Рядом с ним, исполненный собственного достоинства, стоял барон Монтегю. Глаза его были печальны. Было в его взгляде и еще что-то, но я не могла понять, что именно.

Я наконец сошла вниз, направилась прямо к Джону Дадли и объявила:

— Меня зовут Джоанна Стаффорд.

21

— Сэр, боюсь, тут какое-то недоразумение. Я бы хотела внести ясность относительно истинной цели сегодняшнего званого обеда, — сказала я со всей учтивостью, на какую была способна. — Если вы думаете, что здесь происходит нечто неподобающее, то глубоко заблуждаетесь. Мой кузен, маркиз Эксетер, решил выдать меня замуж за барона Монтегю. В нашу честь и был устроен этот обед, чтобы мы смогли обсудить совместные планы на будущее.

Я сделала паузу, надеясь, что холодная враждебность Дадли хоть немного растает. Но тщетно.

— Так вы из тех самых Стаффордов? — спросил он. — И чья же вы дочь, герцога Бекингема?

— Мой батюшка был младшим братом герцога, его звали сэр Ричард Стаффорд, — ответила я.

Дадли кивнул:

— Ага, семьи изменников затевают новые альянсы.

— Вы не смеете так говорить! Мы не совершали никакой измены! — бросаясь вперед, крикнул барон Монтегю.

Дадли снова вскинул брови.

— И это говорит брат кардинала Реджинальда Поула, — спокойно сказал он.

Из коридора наверху послышались крики. Интересно, что там случилось? Может, что-то нашли во время обыска? Джеффри предсказывал, что поднимется страшная неразбериха. Я посмотрела в сторону ниши, где недавно пряталась сама. Джеффри до сих пор еще там, значит он пока в безопасности. Интересно, слышал ли он, как я пыталась вмешаться? Увы, кажется, я сделала это напрасно.

Двое солдат Дадли прошли мимо ниши, совсем близко. Слава богу, повернули к лестнице. За ними следовала еще группа людей. Первым шел мрачный и испуганный Эдвард Кортни. За ним вели черноволосого мальчика, года на два старше Эдварда. Так вот каков он, сын и наследник барона Монтегю.

— Вы не имеете права! Я никуда не пойду! — Он кричал, извивался всем телом, и я увидела, что руки мальчика связаны за спиной. Двое солдат подталкивали его к лестнице. Слава богу, Артура не было в этой ужасной процессии. Но что, если шум разбудил малыша, он испугался и не знает, что делать?

Генри Кортни вскрикнул. Я повернулась к кузену. Он беспомощно вытянул руки, наблюдая, как юного Эдварда, вконец перепуганного, уводят по лестнице.

Я перевела взгляд на Монтегю, который тоже смотрел, как ведут его сына. На худом лице барона сверкали большие глаза. Правую руку он сунул в камзол. Я догадалась, что он там нащупывает кинжал. Но Дадли тоже не спускал с барона глаз и следил за каждым его движением.

Я быстро подошла к Монтегю.

— Не надо, — прошептала я. — Дадли только этого и ждет. Он же провоцирует вас.

Монтегю сделал вид, что не слышит, но руку из-под камзола все-таки вынул.

Подойти к отцу юному Поулу не позволили. Солдаты заявили, что якобы наверху он оказывал им сопротивление и поэтому арестован. Между бароном и его сыном встали двое солдат.

А вот Эдварду разрешили подойти к Генри.

— Я ничего не понимаю. Папа, что происходит? — спросил он жалобным детским голосом.

Кортни-старший крепко обнял его и прижал к себе.

— Но детей-то зачем арестовывать? — невольно вырвалось у меня. А слово, как известно, не воробей…

— У меня есть на это письменный приказ, подписанный лично его королевским величеством, — отозвался Дадли.

— Но ведь это ужасно, это постыдное и чудовищное злодеяние!

— Барон, — медленно, с расстановкой сказал Дадли, обращаясь к Монтегю, — на вашем месте я бы посоветовал своей невесте попридержать язык.

На меня это замечание подействовало, чего не скажешь о Монтегю, который в ответ поинтересовался:

— Скажите, Дадли, а сколько вам самому было лет, когда вот так же пришли арестовывать вашего отца?

Язвительное замечание Монтегю попало в цель. Дадли сжал зубы, скулы его напряглись.

— Пять, — ответил он сквозь зубы и отвернулся к коридору, ведущему к большой зале. — А-а, вот и они, наконец!

Оттуда в сопровождении солдат вышли сэр Эдвард Невилл и Гертруда Кортни, на лицах обоих проступал страх, который они безуспешно пытались скрыть. Так, значит, и жена Генри тоже арестована. Все семейство Кортни будет отправлено в лондонский Тауэр.

Никогда не забуду, как испугалась Гертруда, когда увидела своего сына в объятиях отца. Маркиза вдруг заморгала, покачнулась, побледнела, как мел. Я подумала, что она сейчас упадет в обморок. Но Гертруда овладела собой и прошла вперед, словно бы и не заметив нас с бароном. Меня окутало облако ароматов: апельсин, ромашка и розмарин. С трудом передвигая ноги, она подошла к мужу и сыну. Генри нежно обнял ее. Эдвард заплакал еще громче. Так и стояли они, тесно обнявшись, как одно дерево с тремя сросшимися стволами.

— Ее не надо, это леди Поул, — сказал Дадли, указывая на Констанцию, которая с широко раскрытыми от ужаса глазами подходила к нам. — Эту даму ни в коем случае арестовывать нельзя.

— Интересно почему? — громко спросил Монтегю.

— Ее муж, сэр Годфри Поул, предоставил следствию важнейшие улики, убедившие короля в том, что существуют основания учинить вам допрос как государственным изменникам.

— Нет, нет, нет! — вскричала леди Поул и тут же расплакалась.

— Этого не может быть, — сказал Генри Кортни, все еще обнимая жену и сына.

— Дадли, вы пытали моего брата? — спросил Монтегю, и лицо его потемнело. — Если да, то вы дорого за это заплатите, клянусь Девой Марией.

Но уполномоченный короля по-прежнему сохранял завидное хладнокровие.

— Я не палач, барон. В прошлом году король назначил меня вице-адмиралом своего флота. Я командую кораблями и матросами, а не подонками из Тауэра. А отвечая на ваш вопрос, скажу, что сэр Годфри Поул сделал свое заявление по доброй воле.

Барон Монтегю раздраженно фыркнул.

Леди Поул плакала все громче. Дадли протянул руку в сторону отца Тимоти, стоявшего в противоположном углу вместе с Чарльзом и Франсуа.

— Эй вы там! Вы, кажется, их духовник? Уведите прочь леди Поул и больше не пускайте ее сюда. — Дадли произнес это таким пренебрежительным тоном, что у меня не осталось никаких сомнений: он — ярый противник старой веры. Должно быть, ему доставляло большое удовольствие арестовывать католиков.

По лестнице спустилось еще несколько человек короля. Они тащили книги и какие-то бумаги — все, что сумели обнаружить. За последним солдатом семенила вконец расстроенная Констанция, фрейлина Гертруды. Когда они были уже близко, я поняла, почему эта женщина близка к отчаянию. В руках у одного из солдат была небольшая коричневая шкатулка с письмами ее хозяйки.

Сердце мое болезненно сжалось и отчаянно забилось. Что за письма хранились в этой шкатулке? В тот вечер, когда я неожиданно зашла к Гертруде в ванную комнату, она пыталась спрятать от меня какое-то послание, написанное по-латыни. Похоже, именно это и искали люди короля. Им было известно о тайных интригах Гертруды против властей. Нет, они пришли не потому, что якобы вдруг узнали о том, что маркиз Эксетер пригласил своих друзей вместе пообедать. И на мои слова об истинной причине этого сборища уполномоченному Генриха было наплевать.

Внезапно я почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернулась — на меня смотрел Дадли. В суете, царившей вокруг, он смотрел только на меня одну и внимательно наблюдал, как я отреагирую, увидев шкатулку Гертруды. На лице его змеилась едва заметная довольная улыбка.

Но в этот момент к нему протолкалась Констанция:

— Сэр, я должна прислуживать маркизе Эксетер, мне нельзя оставаться здесь.

— Вы что, не понимаете, куда сейчас отправляют вашу хозяйку и всех этих людей вместе с ней? — Дадли говорил со служанкой участливо, таким тоном разговаривают с ребенком.

— Мне все прекрасно известно, милорд, — отвечала Констанция. — Но куда бы ни отправилась маркиза, я всегда должна быть при ней. Понимаете?

Он пожал плечами и повернулся к немолодому подчиненному, который держал в руках бумаги, санкционирующие арест и обыск.

— Под мою ответственность эту женщину тоже отправить в Тауэр. А заодно и госпожу Джоанну Стаффорд.

Последнюю фразу Дадли я поняла не сразу. Слова слышала, но как-то не воспринимала. Я не стала кричать или плакать, как леди Поул. У меня было такое чувство, будто меня накрыла с головой огромная темная волна и уносит с собой прочь из этого дома, из этого города. Голоса вокруг слышались смутно, огоньки свечей вдруг заплясали и поплыли в золотистом мареве.

Но мне удалось сбросить с себя оцепенение и прислушаться к разразившемуся из-за меня яростному спору.

— Как, по-вашему, Джоанна Стаффорд могла в чем-то участвовать? Еще и месяца не прошло, как она в Лондоне! — кричал барон Монтегю.

— Но последний месяц был насыщен событиями, особенно в этом доме, — отвечал лорд Дадли. — И у меня есть все основания подозревать, что госпожа Стаффорд принимала в них самое активное участие.

Я уставилась в пол и поклялась не говорить ни слова тем, кто будет меня допрашивать. А если меня вздернут на дыбу, станут пытать, как сестру Элизабет Бартон, а через несколько лет и моего отца? Достанет ли мне сил молчать?

Но все эти страхи превратились в ничто, когда я вспомнила об Артуре.

— А как же Артур? — задыхаясь, спросила я, обращаясь к Дадли. — Что станет с ним? Я воспитываю своего малолетнего племянника, Артура Булмера. Он сейчас спит наверху. Если вы меня заберете, о мальчике некому будет позаботиться.

— В этом доме полно слуг. — Дадли указал в сторону Чарльза. — Не сомневаюсь, здесь найдется человек, который распорядится, чтобы мальчик не остался без присмотра.

Но мысль о том, что Артур проснется и увидит, что никого нет рядом — ни меня, ни Эдварда, ни его родителей, — была просто невыносима.

Я шагнула к лорду Дадли, сжав перед собой руки. Надо сделать все, чтобы избавить Артура от страданий.

— Умоляю вас, не делайте этого. Артур еще такой маленький. Ему всего пять лет, столько же, сколько и вам было тогда.

Дадли молча смотрел на меня, и на лице его не дрогнул ни один мускул. Ни сочувствия, ни гнева по поводу того, что я упомянула о трагедии, которую ему пришлось пережить в детстве. Совсем ничего. Потом он отвернулся и продолжил отдавать подчиненным приказания:

— Посадите их на повозки. По двое или по трое. И соблюдайте порядок.

Я снова взглянула наверх, туда, где была ниша. Интересно, что сейчас станет делать Джеффри? Если он сумеет благополучно покинуть «Алую розу», это послужит мне хоть каким-то утешением.

— А нишу вон там, наверху, осмотрели? — вдруг спросил Дадли.

Я вздрогнула. Опять Дадли наблюдал за мной; казалось, он читал мои мысли лучше всякого колдуна.

Один из солдат, стуча сапогами, побежал вверх по лестнице.

Я приказала себе молчать и не шевелиться. Но в душе горячо молилась Христу, чтобы Он спас Джеффри.

— Здесь никого, милорд! — крикнул солдат через несколько секунд.

Господь ответил на мои молитвы. Значит, Джеффри потихоньку вышел оттуда еще раньше. Ливрея слуги Кортни — прекрасная маскировка, никто ни в чем не заподозрит его. Джеффри гораздо умнее меня. Ведь он не сомневался: если я выйду, меня обязательно арестуют. И месяц назад тоже предупреждал, что мне опасно жить в «Алой розе».

Кто-то взял меня за руку. А-а, это барон Монтегю, он решил сопровождать меня к выходу. Барон не говорил ни слова. Я подняла голову и посмотрела на его профиль, угрюмый и надменный. Неужели всего только два часа назад этот человек изгнал из моей души давние детские страхи? А час назад предлагал мне руку и сердце, уверяя, что лучшей жены ему не найти?

— Зачем вы это сделали? — вдруг тихо спросил он.

— Что именно? — грустно уточнила я.

— Спустились вниз. Вам надо было спрятаться где-нибудь вместе со своим любовником… дом большой.

— Джеффри Сковилл мне не любовник. И что бы ни случилось сейчас с нами, милорд, я требую подбирать выражения и сохранять по отношению к даме учтивость.

Неодобрительное выражение на лице барона Монтегю сменилось изумлением. Он раскрыл рот и громко расхохотался.

Все повернули головы и уставились на него. Дадли недоверчиво нахмурился.

Но Монтегю это нисколько не смутило. На пепельно-серых щеках его проступил румянец, глаза оживленно сверкали.

— Дадли, вы, случаем, не потеряли приказ о нашем аресте? Нет? Так не стойте столбом, выводите нас поскорее, — заявил барон. — Вы что, ждете, что я стану плакать? Не дождетесь! Я прекрасно знаю, на что вы способны, и приготовился к самому худшему.

Лорд Дадли и барон Монтегю долго смотрели друг на друга с нескрываемой ненавистью. Взяв под руку Монтегю, я поскорее повела его к выходу, надо было поскорей уйти подальше от испытующего взгляда Дадли.

Солнце уже опустилось за горизонт. Наступили серые сумерки, которые совсем скоро должны были смениться темнотой. Я почуяла запах жареной рыбы. Лодочники на берегу готовили на костре ужин.

На Саффолк-лейн нас уже поджидали два запряженных лошадьми длинных и пустых фургона. Рядом с ними стояло и глазело на нас еще около дюжины солдат. Дадли на всякий случай предусмотрительно прихватил с собой побольше народу. Возле «Алой розы» потихоньку собралась толпа зевак. Лондонцы с любопытством разглядывали нас и негромко переговаривались. В голосах их не чувствовалось ни капельки злорадства. Никто не насмехался и не глумился над нами, не выкрикивал оскорбительных слов. Толпа волновалась, и мой взгляд выхватил какую-то старуху, осенявшую меня и барона крестным знамением. Молодой человек, стоявший рядом с ней, сразу же затолкал старуху в толпу, подальше от солдат. Возможно, это была его мать.

Семья Кортни и сэр Эдвард Невилл вышли из особняка вслед за нами. Последним появился Дадли. Он разбил нас на две группы. В первом фургоне должны были ехать Генри и Гертруда с сыном, а также Констанция, старшая фрейлина маркизы; во втором — мы с бароном Монтегю, его сын и сэр Эдвард Невилл.

Проходя мимо нас, Генри Кортни на секунду остановился и посмотрел на барона. И похоже, выражение лица старого друга приободрило его; он глубоко вздохнул и продолжил путь, положив руку на плечо сына. А Гертруда, остановившись, поглядела на меня. В больших карих глазах ее застыла мольба. Потом она пошла дальше, а Монтегю бросил на меня озадаченный взгляд. Наверняка он был удивлен, с чего бы это маркизе Эксетер искать помощи у Джоанны Стаффорд.

В ту ночь казалось, что все эти глупые пророчества нелепы и абсурдны и не имеют под собой абсолютно никаких оснований.

Солдат сделал мне знак, приглашая садиться в фургон первой. Я повиновалась без колебаний. В Стаффордском замке часто говорили, что мой покойный дядюшка герцог Бекингем с первой минуты ареста и до того самого момента, когда он преклонил колени перед палачом, ни разу никому не доставил удовольствия видеть, что ему страшно. Небольшое утешение для его детей, конечно, но все-таки.

Влезть в фургон в платье с пышной юбкой и тесным корсажем мне оказалось не так-то просто. Тем более что серебристая материя была жесткой, словно фанера. Я почувствовала, что кто-то подталкивает меня сзади, а потом послышался треск разрываемой ткани. Ну вот, платье испорчено. Впрочем, какое это сейчас имеет значение. Я отыскала местечко на узенькой жесткой лавке. Остальные арестанты молча забирались внутрь и рассаживались рядом со мной.

Дадли и двое его старших подчиненных уселись, тесно прижавшись друг к другу, у самого выхода. Монтегю воспользовался паузой, чтобы поговорить с сыном. Они сидели совсем близко, и даже при таком тусклом свете я заметила их поразительное сходство. И молча порадовалась тому, что сын внимательно слушает барона. Видно, не такой уж он строптивый и непослушный, как говорил его отец.

— Нет, нет, нет! — закричал кто-то.

И какой-то мужчина, одетый в ливрею дома Кортни, бросился к первому фургону. Это был Джозеф, он бежал, протягивая обе руки к Гертруде. Дадли что-то негромко сказал, и двое его людей кинулись наперерез слуге. Его схватили и бросили на землю. С ужасающим хрустом он ударился спиной о твердые камни мостовой и вскрикнул. Теперь этот слабоумный близнец уже не представляет никакой опасности, но солдаты на этом не остановились. К моему ужасу, они принялись пинать беднягу ногами в живот и даже бить его по голове.

Джеймс бросился было вперед, но Чарльз схватил его за руку. Он не мог позволить, чтобы люди Дадли избили и второго близнеца.

— Вы же убьете его! Что вы делаете, ради всего святого? Вы же убьете его! — кричал Джеймс.

Лорд Джон Дадли с бесстрастным лицом взирал на происходящее. В глазах его читалось то же самое выражение пустоты и безучастия, как и тогда, когда я молила его пожалеть Артура. Был момент, когда один из солдат поднял было голову с блестевшим от пота лицом и посмотрел на Дадли, ожидая от начальника приказа прекратить истязание. Но тот и бровью не повел. И избиение продолжалось.

Не помню уже, сколько прошло времени, когда Дадли наконец поднял руку.

— Хватит! — крикнул он.

Джеймс подбежал к лежавшему без чувств брату и бросился перед ним на колени. Обхватил руками его окровавленную голову и очень осторожно оторвал от земли.

— Ну разве можно так с человеком… — потерянно бормотал он.

В фургоне, где сидела семья Генри, Гертруда лишилась чувств. Муж и Констанция с двух сторон поддерживали ее. Эдвард Кортни зарыдал. Толпа на Саффолк-лейн притихла, и слышался только этот отчаянный детский плач.

Сердце мое болезненно сжалось. Я зажмурилась, опасаясь, что тоже не выдержу.

Фургон дернулся и поехал вперед, и только тогда я открыла глаза. Высокие стены «Алой розы» стали удаляться.

22

Хотя время было уже довольно позднее и ходить по городу строго запрещалось, на улице, разбившись на кучки, стояло довольно много жителей Лондона. Они молча наблюдали за продвижением наших фургонов. Каким-то совершенно непостижимым образом всем уже было известно, кто сидит в фургонах и куда именно арестованных везут под усиленным конвоем. Возможно, слух пустили лодочники, которые всегда и все узнают первыми.

Сумерки сменились ночной темнотой. Только узенький серп луны, вскарабкавшийся на ноябрьское небо над домами и куполами церквей, тускло освещал дорогу и квадратную башню, в которую нас везли, окруженную стенами крепости, известной под названием лондонский Тауэр.

Мне не было видно в окно лорда Джона Дадли. В сопровождении большей части солдат он ехал верхом перед первым фургоном, где сидело семейство Кортни. Наш фургон охранял всего один верховой. Еще двое солдат быстро шагали позади него, неся на плечах пики.

А за ними, на благоразумном расстоянии, ехал еще один всадник. Но одет он был не в военную форму. Вид надвигающегося Тауэра был мне отвратителен, и я стала наблюдать за этим человеком. Наверняка это был еще кто-нибудь из отряда Дадли, с какой стати посторонним сопровождать нас. Из челяди Кортни вряд ли кто на это осмелится, особенно после того, что случилось с Джозефом. Но почему этот всадник держится так далеко, не приближаясь к нам, но и не удаляясь? Как будто не желает привлекать к себе внимания.

Впрочем, пока я за ним наблюдала, расстояние между этим человеком и двумя пешими солдатами значительно сократилось. А тут еще попался участок улицы, освещенный факелами, и мне удалось разглядеть его лучше. Всадник нетерпеливо потряхивал поводьями и похлопывал себя по правой ноге. Эти движения показались мне знакомыми, и вдруг меня словно что-то толкнуло, причем так сильно, что я даже подпрыгнула на твердой скамье фургона.

Человек, ехавший сзади, был Джеффри Сковилл.

— Да не пяльтесь вы на него так откровенно, — пробормотал сидящий рядом барон Монтегю.

Лицо его выглядело озабоченным. Глаза бегали по фургону: он смотрел то на сына, то на сидевшего напротив Невилла, то на сопровождавших нас солдат.

— Но это же глупо! — Я даже руками всплеснула. — Зачем Джеффри это делает?

— Вопрос совершенно идиотский, ходя вы и не похожи на слабоумную, — отвечал барон. — Не дергайтесь, сидите спокойно. И не оборачивайтесь больше. Не привлекайте к нему внимания.

Монтегю наклонился вперед, опустил руки на колени. Сделал он это медленно, почти небрежно, как бы с ленцой; через плечо нашего возницы он посмотрел вперед, на первый фургон и ехавших впереди солдат. Потом обернулся назад. Через несколько секунд барон кивнул, словно бы отвечая кому-то, и снова выпрямился. Я была зажата между его массивным корпусом и задней стенкой фургона, и Монтегю подвинулся так, что рука его за моей спиной высунулась наружу. Я почувствовала, как он помахал кому-то, словно бы подавая условный сигнал.

— Что вы делаете?

— Стараюсь спасти вас, Джоанна.

— Но это безумие, — прошептала я, едва сдерживая раздражение. — Тут же кругом солдаты.

— Мы с констеблем Сковиллом вооружены, вы же сами видели.

— Так вы, значит, тоже бежите с нами?

— Нет, — отвечал он, — я не брошу сына и своих друзей. Кроме того, сбежать всем не удастся. Эффект неожиданности сработает только для кого-нибудь одного.

— Но в результате ваше положение только ухудшится, — запротестовала я.

— Меня уже ничто не может спасти, — спокойно ответил он. — Я умру в Тауэре.

Я пожала ему руку:

— Не говорите так, барон. Ведь будет суд, вас обязательно выслушают. С чего вы взяли, что нет никакой надежды?

Монтегю вздохнул:

— Ах, Джоанна, я хорошо знаю Генриха Тюдора. По правде говоря, мне сейчас даже стало легче. Понимаю, что в это трудно поверить. Но много лет я чувствовал, что надо мной висит дамоклов меч, и дело тут было вовсе не в том, что я совершил какой-то проступок. Всему виной мое происхождение. Я ведь принадлежу к династии Йорков. Еще Генрих Седьмой уничтожил многих представителей нашего рода. А теперь его сынок заканчивает начатую отцом работу.

Я не стала спорить с бароном, чтобы не обижать его. Глаза мои наполнились слезами, я еще крепче сжала руку своего спутника. Напротив нас сэр Эдвард Невилл подтолкнул локтем сына Монтегю, и они пересели в дальний угол фургона, чтобы не подслушивать, о чем мы говорим.

Барон улыбнулся и вытер с моей щеки слезинку.

— Я не хочу вот так уходить от вас, — прошептала я.

Он вытер мне слезинку с другой щеки, потом взял мое лицо в ладони.

— Ах, Джоанна, полюбить человека, который одной ногой стоит в могиле, невозможно.

Монтегю еще раз выглянул из фургона назад.

— Сковилл скоро начнет действовать; через несколько минут мы уже будем возле Тауэрского рва.

Я повернулась было, но Монтегю остановил меня.

— Нет, — прошептал он. Барон обвил мою талию рукой и крепко прижал к себе. — Когда ваш друг прорвет строй, я прыгну первым и возьму солдат на себя. Будьте готовы и по моему сигналу пулей бегите к Сковиллу.

Дорога свернула в сторону Темзы. Мы были почти на месте.

— Ближе, еще ближе, — бормотал Монтегю, отвернувшись от меня. Он весь напрягся, готовый в любую минуту выпрыгнуть из фургона.

Если честно, я была против этого плана. Он казался мне сущим безумием. Даже если Джеффри и удастся освободить меня, то куда мы потом отправимся? Ясно, что не в Дартфорд: там меня станут разыскивать в первую очередь. А что будет с Артуром? Смогу ли я забрать его, если за мной будут охотиться солдаты? С другой стороны, я была готова сбежать куда угодно, лишь бы чувствовать себя в безопасности. Ничто на свете так не пугало меня, как перспектива вновь оказаться в Тауэре.

— О господи! — вдруг сказал Монтегю. — Нет, только не это!

Послышался грохот копыт по мостовой. Джеффри был уже совсем близко — за спинами двух солдат, шагавших за нашим фургоном. Но нам видно было, как его с обеих сторон на большой скорости догоняет с десяток всадников. В руке одного из них ярко горел факел, освещая надетую на нем ливрею. Цвета ливреи говорили о том, что он не принадлежит к слугам Тюдоров или Кортни. На всаднике был черный камзол, а на нем золотыми нитками вышита фигура льва.

Черное с золотом. Цвета Говардов.

Томас Говард, герцог Норфолк (а это был, несомненно, он), пришпорил свою серую лошадь. Люди его посторонились, давая хозяину дорогу.

— Дадли! — взревел Норфолк громовым голосом, приподнимаясь на стременах. — А ну-ка подите сюда! Вы слышите меня, Дадли?

Голос его прогремел в вечернем воздухе, как раскаты грома. Что и говорить, перекричать этого человека не мог никто на свете.

Все пришло в замешательство, наш фургон остановился. Всюду мелькали вертящиеся на месте всадники: люди Говарда застали королевских солдат, которыми командовал Дадли, врасплох. Они совсем растерялись и теперь метались по дороге, не зная, что делать. Джеффри больше не было видно. В этом всеобщем хаосе он сгинул, будто его здесь и не было.

Монтегю убрал руку, которой обнимал меня за талию. Наклонился вперед и тихим, но решительным голосом что-то сказал сэру Эдварду Невиллу.

Лорд Джон Дадли проскакал мимо нашего фургона навстречу Норфолку.

— Этот отряд возглавляю я, ваша светлость, — уверенным голосом обратился он к герцогу. — Хотите ознакомиться с моими полномочиями? — Он вынул из черного камзола бумагу и помахал ею в воздухе.

— Нисколько не сомневаюсь, что Кромвель выбрал именно вас, — сказал Норфолк. — Но за ужином его величество приказал отправиться и мне тоже, присмотреть, чтобы во время ареста всю было соблюдено как следует. А на мой взгляд, все соблюдено далеко не как следует. Я только что был в доме Кортни. Черт побери, на Саффолк-лейн лежит умирающий человек, а два десятка слуг причитают над ним.

Он махнул рукой в сторону фургонов:

— А эти люди? Ведь все они благородного происхождения, у каждого имеется титул, а вы обращаетесь с ними, как с ворьем, сгоняете в кучу и швыряете в эти жалкие фургоны! Вы явно не годитесь для такого ответственного поручения.

Мне видна была только спина Дадли, а жаль. Дорого бы я дала, чтобы посмотреть, какие чувства отразились на его бесстрастном лице, когда герцог Норфолк столь откровенно насмехался над ним в присутствии арестованных и его подчиненных.

Не дожидаясь ответа, Норфолк тронул лошадь и подъехал к нашему фургону. В свете факела лицо его, казалось, было изрезано глубокими морщинами: когда я в последний раз видела герцога год тому назад, он выглядел значительно лучше. Теперь лицо его было похоже на обтянутый кожей череп, хотя движения по-прежнему оставались быстрыми и ловкими, как у человека еще совсем молодого.

— А-а, барон Монтегю, сэр Эдвард… С вами дурно обращались? — рявкнул он. — А кто эта женщина с вами?

И только подъехав совсем близко и коснувшись края фургона, Норфолк узнал меня.

— Боже мой, не может быть! — завопил он. — Джоанна Стаффорд! А вы-то что здесь делаете?

Дадли спешился, и они оба, буквально под окном фургона, яростно заспорили о том, так ли уж необходимо было включать меня в число арестованных этой ночью. Дадли был явно не прав: в приказе об аресте моего имени не было и я не сказала и не сделала ничего противозаконного. Но именно поэтому Дадли упрямо стоял на своем.

Мне Норфолк не задал ни единого вопроса. Эти люди говорили обо мне: о моем предполагаемом обручении с Монтегю; про то, что я почти месяц гостила в «Алой розе»; они вспомнили даже о том, что я была послушницей в Дартфордском монастыре, — но при этом держали себя так, словно меня и не было рядом. Мне это очень не понравилось. Какое дело Норфолку до меня? Если уж на то пошло, он должен был только радоваться моему аресту. В прошлом году после казни моей кузины Маргарет меня тоже заподозрили в возможной измене, и герцог лично вел расследование. На одном из допросов, взбешенный тем, что так ничего и не смог добиться, Норфолк даже ударил меня по лицу.

— Я забираю ее под свою личную ответственность, — наконец заявил герцог, брызгая слюной.

— С какой это стати? Джоанна Стаффорд не является членом вашей семьи, — возразил Дадли.

— Неужели вы не знаете, что моя жена — урожденная Стаффорд, а эта девица — ее двоюродная сестра? — парировал Норфолк. — А мой шурин, лорд Генри Стаффорд, поручил мне заботиться о благополучии их семейства, так что я несу за всех них ответственность, как и за дела Говардов.

— Это неправда, — вмешалась я, но, кроме Монтегю, меня никто не услышал.

— Молчите, Джоанна, в вашем случае разумнее выбрать меньшее из двух зол.

Я покачала головой:

— Еще неизвестно, что хуже.

Но моего мнения, разумеется, никто не спрашивал, и уже через минуту все было решено. Меня немедленно освободили из-под ареста. Норфолк отправился ко второму фургону, чтобы переговорить с Генри Кортни. Дадли влез на лошадь.

Он в последний раз бросил на меня полный ненависти взгляд и затрусил вперед, чтобы снова встать во главе своего отряда. Я отвернулась и посмотрела на барона Монтегю.

Мне показалось, что говорить сейчас совершенно бессмысленно: слова не могли выразить то, что я чувствовала.

Он отправляется в Тауэр, а я, как это ни странно, получила свободу. Да и кто мы друг другу? Никто. Даже не дальние родственники.

— Я буду за вас молиться, — пообещала я.

На губах барона показалась улыбка.

— Ах да, вы ведь у нас без пяти минут монахиня. Женщина, из-за которой двое мужчин сегодня готовы были перерезать друг другу глотку. Просто невероятно. — Он взял мою руку и поцеловал ее.

Люди герцога Норфолка помогли мне выбраться из фургона. Спускали меня на землю куда более осторожно, чем загружали. Вскоре вернулся и сам герцог.

— Найдите ей лошадь! — крикнул он. И подошел к своему жеребцу, не переставая отдавать команды.

— Прощайте, — прошептала я Монтегю.

Он кивнул, а потом позвал герцога Норфолка:

— На два слова, ваша светлость!

Норфолк уже собирался вскочить на лошадь, но все-таки подошел к фургону. Прежде я что-то не замечала, чтобы он кому-нибудь оказывал такое почтение, исключая епископа Гардинера и, разумеется, самого короля.

— Теперь не осталось никого, кроме вас, Говард, — сказал ему Монтегю. — Будьте готовы.

Герцог едва заметно вздрогнул (только мы с бароном могли это видеть), потом поклонился. Хлыст щелкнул по спинам лошадей, запряженных в фургон Поулов. Норфолк размахнулся. Фургон дернулся, но Норфолк ударил по нему с такой силой, что сам едва удержался на ногах.

Однако Монтегю уже отвернулся. Виден был только его гордый профиль. Мне очень хотелось надеяться, что эта его хваленая гордость, столь многими принимаемая за высокомерие, в трудную минуту сослужит барону добрую службу. Ведь больше у него ничего не осталось.

Я посмотрела на стоявшего всего в нескольких дюймах от меня Норфолка. Он казался ужасно высокого роста, но только пока не подойдешь к нему поближе. Лицо его было перекошено гримасой.

Заметив, что я его разглядываю, герцог сердито сверкнул глазами:

— Поехали!

— Куда?

Подошел один из людей Норфолка. Лицо его украшала огромная рыжая борода.

— Ваша светлость, тут пришел какой-то человек, он…

— Послушай, Ричард, ты когда-нибудь научишься решать проблемы сам? — раздраженно перебил его герцог. В голосе Норфолка чувствовалась злость, смешанная с крайней усталостью. Последние слова барона Монтегю, равно как и страшная участь, постигшая представителей нескольких наиболее знатных людей королевства, похоже, потрясли его.

— Это касается вот ее! — Ричард протянул руку в мою сторону.

«Ага, — догадалась я, — это наверняка Джеффри. И точно, вон он стоит, освещенный факелом, за спинами выстроившихся в шеренгу людей в черных с золотом ливреях».

Джеффри низко поклонился герцогу и заговорил уверенным и вместе с тем почтительным голосом:

— Ваша светлость, касательно дела госпожи Джоанны Стаффорд, я…

— Стойте! — Норфолк поднял руку. — Кажется, я вас знаю.

Сердце мое сжалось. Как мог герцог узнать Джеффри, если прошло уже больше года с тех пор, как он допрашивал его, да и допрос длился от силы час?! Пока Норфолк пытался вспомнить, где он мог видеть Сковилла, мы с ним ждали, не осмеливаясь даже взглянуть друг на друга.

— Да, точно, мы с вами встречались в подвалах Тауэра, и… — Норфолк резко повернулся и посмотрел на меня. — Он был арестован вместе с вами на Смитфилде. И вы тогда еще сказали, что он вам никто, просто человек из толпы. Помнится, вы говорили о нем, как о каком-то насекомом.

Я вздрогнула. Да, верно, я сказала тогда, что незнакома с Джеффри. Это была отчаянная попытка отвести от констебля подозрение. И уловка удалась: Джеффри освободили, но мои слова тогда глубоко уязвили его ранимую душу.

— Ладно, это мы выяснили. Ну же, говорите, наконец, в чем дело? — спросил Норфолк.

Я заговорила первая. Нет уж, теперь я от Джеффри не отрекусь.

— Констебль Джеффри Сковилл — мой друг.

Герцог Норфолк смотрел на меня недоверчиво. Остальные тоже недоуменно нас разглядывали: меня в рваном платье из дорогой серебристой материи и Джеффри в наряде простолюдина.

— Черт меня побери… — сказал герцог и вдруг рассмеялся.

Кажется, он очень обрадовался, узнав, что мы с Джеффри каким-то образом связаны. Всю скорбь, вызванную тягостным зрелищем ареста, как рукой сняло. Господи, каким же отвратительным показался мне этот его грубый, глумливый гогот.

— Кажется, Монтегю и понятия не имеет, что делил вас с этим молодым самцом? — съязвил герцог.

— Попрошу вас выбирать выражения и в присутствии дамы держать себя достойно! — парировала я.

— Так вы считаете меня — меня! — человеком недостойным? — изумился Норфолк.

— Ваша светлость, — сказал Джеффри, стараясь сохранять спокойствие, — будучи законным и полномочным представителем города Дартфорда, где проживает госпожа Стаффорд, а я исполняю должность констебля, прошу вашего позволения сопровождать ее и ее малолетнего племянника Артура Булмера домой.

Герцог нахмурился:

— Какого еще Артура Булмера?

— Сына Маргарет, — пояснила я. — Он сейчас в «Алой розе», спит в своей спальне наверху. Родители мальчика умерли, и теперь я воспитываю его.

Норфолк мигом изменился в лице. Это он в свое время арестовал родителей Артура на севере Англии, когда командовал там королевскими силами, подавлявшими восстание. Он же доставил обоих супругов в Лондон, где их предали суду. Покойная Маргарет была единокровная сестра его жены.

С минуту герцог размышлял:

— Значит, так. Артур Булмер вернется в Дартфорд. Констебль отвезет мальчика туда и позаботится о нем. А вы, Джоанна Стаффорд, отправитесь со мной.

— Но с какой стати? — вскричала я. — Вы же сами только что сказали лорду Дадли, что я не виновна ни в каком преступлении, что мое имя никогда не упоминалось в расследованиях по обвинению в государственной измене.

— Ну, если уж вы слышали это, то должны были услышать и другое: что я принял решение относительно семьи Стаффордов, — ответил Норфолк.

Я снова попробовала протестовать, а Сковилл сделал еще одну попытку вмешаться. Однако герцог Норфолк своего решения менять не собирался.

Я обернулась к Джеффри.

— Артур с ума сойдет, когда, проснувшись, увидит, что меня нет рядом, наверняка расплачется, станет кричать. Слава богу, он помнит вас по монастырю, но учтите, вам придется с мальчиком нелегко.

— Ничего, Джоанна, я справлюсь, — заверил он меня.

— Прошу вас, сразу же сходите с ним повидать сестру Винифред и брата Эдмунда, — продолжала я как безумная.

— Джоанна, клянусь, я сделаю все. Насчет Артура можете не беспокоиться. — Он перешел на шепот: — Очень скоро мы снова будем вместе.

Герцог Норфолк крикнул своим людям, что пора отправляться. Мне подвели кобылу и помогли на нее взобраться.

— И последнее, — заявил герцог, берясь за поводья. — Джеффри Сковилл, отныне я запрещаю вам даже близко подходить к Джоанне Стаффорд. Видите ли, у кузины моей жены странная слабость к простолюдинам, — доверительно пояснил он констеблю. — Я был снисходителен к вам обоим сегодня, поскольку и сам питаю такую же слабость. Но теперь с этим покончено. Хватит уже в нашем семействе скандалов, впредь я этого не потерплю. — И с этими словами самый высокопоставленный и знатный человек государства ткнул в Джеффри пальцем. — Если я еще хоть раз увижу вас в ее обществе, вас повесят, констебль. Вы меня поняли?

Лица Джеффри я не видела. Зато слышала его голос.

— Да, ваша светлость, — тихо ответил он.

— Очень хорошо.

Герцог шлепнул ладонью по крутому боку лошади. Она рванулась вперед, остальные устремились за ней. Мне не понадобилось дергать поводья, моя кобыла хорошо знала свое дело. Норфолк скакал во весь опор, но люди его, как и лошади, прекрасно понимали, что отставать от него не следует.

Я обернулась в седле, огляделась, но Джеффри нигде не было видно. Больше он меня не преследовал. Впрочем, ни один человек в здравом рассудке не стал бы этого делать после такого недвусмысленного предостережения. Я оказалась полностью во власти Норфолка.

23

Я скакала вслед за герцогом по Лоуэр-Темз-стрит, и мысли мои путались. Что делать, как избавиться от Норфолка и вырваться на свободу? Должен же быть какой-нибудь способ, чтобы я смогла вернуться в Дартфорд, не подвергая опасности жизнь Джеффри! Общество близких друзей, мечты о независимой жизни — с какой стати я должна променять все это на прозябание в Стаффордском замке?!

Норфолк перешел на рысь, мы трусили в сторону Темзы, и до слуха донеслись крики: там требовали предоставить какую-нибудь лодку. Значит, нам надо на тот берег. Похоже, герцог направляется в Говард-Хаус, расположенный в Саутуарке. Я уже однажды бывала в его большом лондонском особняке, мы попали туда вместе с братом Эдмундом в день, оказавшийся для нас поистине роковым.

Лодочник помог мне войти в лодку. Через реку перевезут только нас троих: самого герцога, его слугу Ричарда и меня. Остальные галопом отправились по берегу к мосту. «Интересно, с чего это мы вдруг разделились?» — подумала я и спросила:

— Ваша светлость, а можно поинтересоваться?..

— Нет, нельзя, — резко оборвал меня Норфолк. — Я не потерплю никаких вопросов, никаких женских жалоб, просьб и завываний. К черту, к черту!

С этими словами мы отчалили. Плыли в полном молчании, только лодочники кряхтели, налегая на весла. Им приходилось нелегко: высокие волны с силой бились о нос нашей лодки. И зачем только Норфолку понадобилось плыть через реку? Ведь гораздо разумнее и проще было добраться до Саутуарка через мост.

Над неспокойной рекой дул влажный и очень холодный ветер. Я сжалась, обхватив себя обеими руками и пригнувшись как можно ниже, но все равно дрожала от холода. На дне лодки скапливалась вода, и скоро изящные бархатные туфельки, которые дала мне Гертруда, промокли насквозь. Кто-то похлопал меня по плечу. Я обернулась: Ричард протягивал мне грубое одеяло, которое он позаимствовал у лодочника.

— Спасибо, — прошептала я.

Он кивнул и озабоченно посмотрел на герцога; тот, сгорбившись, сидел на носу лодки.

Наше суденышко пристало наконец к большому причалу на южном берегу Темзы. Причал был освещен ярко пылавшими факелами. Вниз по ступенькам к нашей лодке сбежали четыре человека.

— Добро пожаловать, ваша светлость, — приветствовал один из них герцога.

Не было ничего удивительного в том, что жители Саутуарка знают герцога Норфолка в лицо. Кто ж его не знает: человек он известный, приближенный самого короля. Но эти люди не были похожи на тех, кто зарабатывает себе на кусок хлеба на пристани. Куда это нас привезли? Над крутым берегом возвышается стена, и разглядеть, что там за ней скрывается, совершенно невозможно.

По узеньким каменным ступеням мы взошли на самый верх. С реки задувал холодный ветер; глаза щипало, из носа немилосердно текло. Ноги мои в мокрых бархатных туфельках совсем онемели от холода.

Проем в стене вел в узкую аллею, проложенную через густо заросший деревьями парк. В конце ее оказалась арка, а за ней вздымались стены высокого здания, утопающего в густых ветвях многочисленных деревьев. Пристань, оказывается, принадлежит этому богатому дому. Но это явно не Говард-Хаус. Я помнила, что лондонское имение герцога расположено не менее чем в миле от реки.

Вслед за Норфолком и Ричардом я двинулась по неосвещенной, но хорошо расчищенной аллее. По обеим сторонам выстроились деревья, посаженные так, что их голые ветки переплетались над нашими головами, скрывая небо.

Потом аллея закончилась. Я ступила на открытое место и… увидела прямо перед собой женщину. Лицо ее было мертвенно-бледным, а пустые глаза внимательно разглядывали меня. Я испуганно шагнула назад, оступилась и упала на холодную землю. И только тут поняла, что это статуя белого мрамора, изображающая танцующую женщину, а может быть, ангела, летящего над землей. Мне вдруг тоже захотелось улететь отсюда куда-нибудь далеко-далеко. Герцог, не обращая внимания на мое падение и не останавливаясь, прошел через какую-то арку. Может, спрятаться в чаще или убежать обратно на пристань?

Но холодный ночной ветерок снова бросил меня в дрожь. Нет, бежать неразумно. Если я не найду какое-нибудь пристанище, то могу погибнуть от холода.

Я прошла через арку, и дыхание мое участилось. Передо мной открылся шумный, ярко освещенный факелами двор. С одной стороны его стояли, чего-то поджидая, лошади с полудюжиной превосходно одетых всадников. Но это была не челядь Говарда, эти люди служили какому-то другому, не менее высокопоставленному и знатному человеку. Двое юношей пересекли двор, осторожно неся в руках покрытые красивой глазурной росписью глиняные кувшины.

В глубине двора возвышался замок: так вполне можно было назвать это здание с высокой крутой крышей, с пристроенными к нему церковью и колокольней, украшенной высоким шпицем. На всех трех этажах мелькали огни. В замке явно было полно людей. Но кому же он принадлежит?

Норфолк прошел внутрь через главный вход, над дверями которого красовалась заглавная буква «В». Ричард повернулся ко мне, жестом пригласил следовать за собой и ускорил шаг, чтобы не отстать от господина.

Оказавшись в замке, герцог громко приказал мне ждать, а сам прошел в дверь в дальнем конце вестибюля.

Я упала в первое попавшееся кресло. В холле было довольно тепло. Ноги мои стали понемногу согреваться. В воздухе стоял приятный запах: по полу были разбросаны свежие листья тростника.

Отогревшись в тепле, я немного пришла в себя и теперь с любопытством оглядывалась вокруг. Прежде всего меня заинтересовала висевшая на стене большая картина маслом, изображавшая Господа нашего Иисуса Христа. Казалось, что полотно было насыщено пульсирующим золотистым светом. Спаситель на картине смотрел прямо на меня; в открытом взгляде Его было столько любви и нежности, что просто дух захватывало: подобного изображения я еще никогда не видела. Казалось, будто Он смотрит прямо мне в душу. Наверняка это поразительное произведение искусства было создано в Риме и принадлежало гениальной кисти одного из любимейших живописцев его святейшества. Я вспомнила, что статуя в парке тоже была сделана исключительно талантливо, недаром я приняла ее за живого человека. Я невольно ощутила робость и смирение. Одна из самых печальных и даже трагических сторон Реформации как раз и заключается в злобной ненависти ее вождей к высокому искусству.

Мимо меня прошел и кивнул мне какой-то молодой человек в бархатном камзоле и штанах; в руке он держал пергаментный свиток. Через секунду я услышала негромкий разговор еще двух человек, проходивших по вестибюлю. По воротничкам и одеяниям я сразу узнала в них священников. Они подошли к Ричарду и дружелюбно заговорили с ним.

Куда же я попала? Что это за место? Не дворец и не собор, да и не монастырь тоже, хотя меня окружают предметы и люди, явно имеющие отношение к религии. Похоже на резиденцию кого-то из высокопоставленных церковников. Может быть, кардинала? «Но в Англии больше не осталось кардиналов, — напомнила я себе. — Да, в нашей стране больше никогда не будет папских легатов».

Расстроенная этой мыслью, я снова взглянула на картину. Странно, но мне показалось, что выражение лица Христа изменилось. Холодок побежал у меня по спине, когда я поняла, какого именно чувства исполнен Его устремленный прямо мне в душу взгляд. Это была жалость.

Значит, здесь живет епископ. И он явно человек, близкий герцогу Норфолку. Но что означает буква «В»?

Господи, и как я сразу не догадалась?! Это же резиденция епископа Винчестерского! Стефан Гардинер больше не служит королю в качестве главного посланника во Франции. Гардинер, мой заклятый враг… священнослужитель, на которого я шпионила против своей воли, вернулся в Англию!

Я вскочила на ноги. В голове у меня не было никакого плана, я просто была охвачена паническим страхом. Одно только слово молотом стучало у меня в висках: «Беги. Беги. Беги».

— Госпожа Стаффорд, что с вами? — Голос Ричарда эхом прокатился по длинной галерее.

Он бросился за мной, я услышала за спиной топот его шагов.

Но я продолжала бежать без оглядки. Бросилась к двери, хотела распахнуть ее, ну же! Но молодой паж захлопнул дверь перед моим носом и загородил мне дорогу. Улыбки на лице его как не бывало.

— Вы служите епископу Гардинеру? — спросила я.

Он озадаченно кивнул, не вполне понимая, зачем задавать вопрос, ответ на который совершенно очевиден, и пробормотал:

— Это же Винчестер-Хаус…

Потом раздался голос Норфолка, он приказывал Ричарду привести меня обратно. Бородач твердо, даже грубо взял меня за руку и окатил ледяным, полным осуждения взглядом.

Пока Ричард силой тащил меня по галерее, я вспомнила нашу последнюю встречу с епископом Гардинером: это было в Дартфордском монастыре, в самый последний день; он всячески льстил мне, настойчиво, но безуспешно уговаривал продолжать шпионить на него. «Если не послушаете моего совета, горько пожалеете, вы станете моим личным врагом». Так вот зачем герцог Норфолк так усердно трудился, чтобы вырвать меня из лап лорда Дадли: дабы вернуть в когти епископа.

Мы подошли к двери, Ричард дважды постучал, немного подождал и потом распахнул ее. Я постаралась взять себя в руки и спрятать все свои чувства как можно глубже. Демонстрировать Гардинеру свой страх было бы большой ошибкой.

Я думала, что за дверью меня поджидают двое: сам Гардинер, а также его главный союзник, герцог Норфолк. И действительно, там оказались они оба. С мрачным видом, заложив руки за спину, Норфолк стоял возле многостворчатого окна. Епископ Гардинер сидел в мягком кресле с высокой спинкой, края его белой мантии покрывали пол. Голову епископа украшала митра в виде высокого конуса, украшенного драгоценными камнями. Гардинер нисколько не изменился. Он сверлил меня взглядом своих бесцветных глаз, словно изучал и ощупывал, выискивая слабые места.

Но рядом с ним стояло еще одно кресло, а в нем сидела женщина; ее маленькую и жалкую фигурку я меньше всего ожидала здесь увидеть.

Ибо это была леди Мария Тюдор.

24

Я медленно, плавно склонилась в низком, чуть не до пола, реверансе перед старшей дочерью короля: покойная матушка обучила меня этому задолго до того, как я выучилась читать.

Леди Мария выглядела неважно, она явно была нездорова. Прозрачная кожа ее на бледном, почти белом лице висела складками. Глаза были красные.

Принцесса протянула мне обе руки. Я ступила на помост, где стояли оба кресла, обняла ее, и мне почудилось, что я обнимаю не двадцатидвухлетнюю женщину, а хрупкую девочку, совсем ребенка. Инкрустированный драгоценными камнями крест на ее шее впился мне в грудь; мне показалось даже, что он сейчас поранит меня до крови.

— Слава Деве Марии, вы целы и невредимы, — прошептала она мне на ухо и только потом отпустила. — Я вечно буду вам благодарна, Норфолк, — сказала она уже громче, — то, что вы совершили сегодня ночью, трудно переоценить.

Герцог чопорно поклонился. Так вот, значит, по какой причине он вытащил меня из фургона: вовсе не потому, что верил в мою невиновность, просто ему зачем-то понадобилось снискать расположение принцессы.

Леди Мария выжидающе посмотрела на меня, потом перевела взгляд на сидящего рядом епископа. Сердце мое сжалось, я сделала два шага и оказалась прямо перед Гардинером. Встала на колени и склонила перед ним голову.

Сквозь приопущенные ресницы я увидела, что он протягивает руку. Ах, значит, ему этого мало. Епископ намерен выжать из меня все подобающие формальности, демонстрирующие покорность. Повиноваться с готовностью и никогда не противоречить старшему по положению — основополагающие принципы, которым нас учили в Дартфорде. И я должна показать, что хорошо их усвоила.

Я поцеловала золотое кольцо Гардинера, украшенное аметистом. Губы мои коснулись обтянутой гладкой кожей руки; усилием воли я подавила отвращение и не вздрогнула.

Епископ медленно, очень медленно убрал руку, и я встала.

— Salve, сестра Джоанна, — мягко проговорил он.

— Славен будь Иисус Христос, — машинально ответила я.

— Самый преданный мне епископ после трех долгих лет отсутствия снова призван в Англию, — сказала леди Мария с улыбкой, которая показалась мне жалкой.

— Своим доверием и благосклонностью вы делаете мне честь, — любезно отозвался Гардинер.

— Вы великий защитник государства и спаситель веры, — заявила она, теребя пальцами свой крест.

В памяти моей всплыли слова Оробаса, которые я услышала всего лишь позапрошлой ночью: «Вижу Марию на троне! Рядом с ней человек в кардинальской мантии. И епископ». Неужели Гардинер будет помогать старшей дочери Генриха править страной?

— Миледи, — сказала я вслух, — я думала, что вы сейчас в Хэмптон-Хаусе, далеко от столицы.

— Кромвель решил, что мне лучше вернуться в Лондон, — ответила она. — Лорд — хранитель печати усилил за мной слежку. Читает каждое мое письмо. — Сощурившись, леди Мария пристально посмотрела в дальний угол комнаты, словно хотела найти там притаившихся шпионов.

— Можете не волноваться, вашей частной жизни в этом доме ничто не угрожает, — постарался успокоить ее епископ Гардинер. — В Винчестер-Хаусе вы в безопасности. Мы с Норфолком — самые преданные слуги короля.

Это Гардинер-то — самый преданный слуга короля? Человек, заставивший меня обыскать в монастыре каждую щель, чтобы найти таинственную древнюю реликвию, которая остановила бы затеянную королем борьбу с католичеством? С глубоким отчаянием я видела, что никогда не смогу проникнуть во все тонкости хитросплетений коварного епископа, постичь эту бездну падения. Так кому же Гардинер служит на самом деле: королю, леди Марии, Папе или просто-напросто блюдет собственные интересы?

— Не знаю, зачем это Кромвелю понадобилось, чтобы я была ближе ко двору, — сказала леди Мария. — Он не стал объяснять, а мне самой лучше и не спрашивать.

— Нынче ночью должны пройти аресты, — пояснил Норфолк, вышагивая по комнате. — Если они вызовут волнения и народ начнет бунтовать, Кромвелю предпочтительнее иметь вас под рукой, миледи, а не где-то в глуши, где вокруг вас могут объединиться недовольные.

— А вы заметили какие-либо признаки недовольства, Томас? — спросил епископ Гардинер.

Герцог покачал головой:

— Лондон остается верен королю. Жители города оружие против него ни за что не поднимут. Кортни и Поул не пользуются в народе поддержкой.

— Никакого мятежа не планировалось, — сердито выпалила я. — Люди, имена которых вы назвали, верны короне.

Я повернулась к Норфолку:

— Какие улики сэр Годфри Поул представил Кромвелю? Дадли говорил, что он получил от него информацию, не прибегая к давлению. Это правда?

Норфолк остановился и фыркнул:

— Годфри арестовали, бросили в Тауэр и многократно допрашивали, а там у них полно мастеров в такого рода делах, вот он и не выдержал. Потом пытался покончить с собой. Говорят, хотел зарезаться, да нож оказался тупым: этот глупец даже не смог серьезно пораниться.

Я осенила себя крестным знамением. То же самое сделала и леди Мария, в глазах ее показались слезы.

Епископ Гардинер покровительственно похлопал принцессу по плечу:

— Не будем говорить о печальных подробностях этого дела.

Но я продолжала стоять на своем:

— Простите меня, леди Мария, но я все равно не верю, что люди, которых арестовали сегодня, виновны.

Епископ бросил на меня ледяной взгляд, но я сделала вид, что ничего не заметила.

— Готова поклясться жизнью, что Генри Кортни никогда не участвовал ни в каких заговорах против короля. И не могу себе представить, чтобы барон Монтегю и сэр Эдвард Невилл замышляли что-нибудь преступное.

— Норфолк, — обратилась леди Мария к герцогу, прикоснувшись платком к глазам, — скажите, каковы основания для их ареста?

— Увы, миледи, я располагаю только слухами. Честно говоря, этого не знает никто, кроме Кромвеля и короля, — ответил Норфолк, и лицо его потемнело. Видно было, что герцогу очень не по душе, что лорд — хранитель печати держит его в неведении. — Разумеется, — продолжил он, — самое большое преступление Монтегю состоит в том, что кардинал Поул — его родной брат. Я слышал, что от второго его брата, Годфри Поула, ничего существенного в Тауэре не добились. Да, однажды барон Монтегю сказал, что королю служат одни мошенники и еретики. Ну и Генри Кортни тоже позволял себе критиковать реформы, которые его величество предпринимал в религиозной сфере.

— И это все? — ошеломленно спросила я.

— Парламент недавно принял акт, согласно которому государственной изменой считается всякое злокозненное желание, намерение или устремление, выраженное устно или письменно, либо попытка представить себе, придумать, осуществить нанесение телесного повреждения королевской особе. Под такую формулировку можно подвести все, что угодно.

Леди Мария изумленно покрутила длинную прядь темно-рыжих волос, выбившуюся из-под ее испанского головного убора.

— Бедные мои друзья, — вздохнула она. — Они все такие прекрасные люди. Семейство Поулов моя матушка любила больше всех остальных. Сэр Эдвард Невилл… у него благородная душа. А уж сколько сделала для меня Гертруда Кортни, ни одна дама на подобное не осмелилась… да и Генри всегда был так добр ко мне.

— В жилах этих людей течет королевская кровь, миледи, — сказал епископ Гардинер. — Для династии Тюдоров они представляют реальную угрозу. Французский посланник сегодня сообщил мне, что, по словам короля, он давно уже собирался уничтожить Монтегю и всех остальных Поулов только за то, что они принадлежат к династии Йорков.

То же самое, почти слово в слово, совсем недавно говорил барон Монтегю. Я закусила губу, пытаясь совладать со своими чувствами. Епископ Гардинер испытующе поглядел на меня и продолжил:

— Пока император Карл и король Франции выступают против Англии, его величество не потерпит ни малейшего недовольства со стороны придворных. Если начнется война, все, кто не верен короне, могут примкнуть к силам императора Карла.

Он бросил холодный взгляд на леди Марию. Внешне она нисколько не выглядела испанкой: темно-рыжие волосы, голубые глаза, белая кожа. В отличие от меня — я гораздо больше походила на иностранку. И тем не менее Мария — родная внучка Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского. Что случится, если император Карл, ее кузен, предпримет шаги, чтобы завоевать Англию? Я знала, что именно об этом мечтала Гертруда. Могло ли быть так, что она делилась своими мечтами с принцессой?

Герцог Норфолк прокашлялся:

— Леди Мария, я тоже считал этих людей своими друзьями, но нельзя не признать, что их устранение способствует вашей же безопасности.

— Не говорите мне этого, — заявила она, и в голосе ее прозвучали повелительные нотки. — Я ни за что не пожелаю, чтобы ради моего спокойствия проливалась кровь добрых христиан. — Принцесса вдруг опустила голову. — О, вы не знаете, что это такое — быть причиной страданий других людей! — простонала она. — Никто не знал этого так, как моя несчастная матушка. Мужчины шли на мученическую смерть и готовы были пожертвовать чем угодно, лишь бы не бросать своего дела. И что со мной теперь будет? — По увядшим щекам принцессы потекли слезы.

Тут вмешался Гардинер: он сказал, что у леди Марии был трудный день и она устала. Норфолк вышел, чтобы отдать своим людям приказ приготовиться к отъезду принцессы.

Она снова нежно обняла меня:

— Не знаю, когда мы вновь встретимся с вами, Джоанна. Прошу вас, умоляю, впредь будьте более осторожны.

Я мягко высвободилась из ее объятий:

— Прошу прощения, леди Мария, но я не совсем поняла. Более осторожна, чем когда?

Она тяжело вздохнула:

— Приехать в гости к Гертруде Кортни и несколько недель подряд оставаться в ее доме… Это было неблагоразумно с вашей стороны. Я очень люблю маркизу, но она вся во власти безрассудных страстей. Признаюсь, я очень удивилась, когда узнала, что вы с ней сблизились. Я думала, Джоанна, что вы вполне счастливы у себя в Дартфорде.

— А разве не вы, — медленно проговорила я, — послали Гертруду в Дартфорд, чтобы разыскать меня и забрать с собой в Лондон? Она сама призналась мне в этом.

Леди Мария еще больше испугалась:

— Что вы, что вы! Зачем мне это делать? В последний год я переписывалась с Гертрудой, это правда, но в письмах не упоминала никого из своих друзей. Это было бы крайне неблагоразумно.

Снова появился Норфолк со свитой принцессы, и продолжать разговор больше не было возможности. Леди Мария обратилась ко мне в последний раз.

— Джоанна, мы должны верить во всемогущего Бога, Создателя нашего и Искупителя, — горячо проговорила она. — Молитесь Непорочной и Святой Деве Марии, да укроет Она от опасности наших возлюбленных друзей.

Я обещала ей это, и она удалилась.

Люди, ждавшие за дверью, — Ричард, слуга Норфолка, и двое священников из Винчестер-Хауса — с шумом вошли в комнату. Епископ взял у одного из священников какие-то документы.

— Мне интересно вот что, — проговорил он, как бы размышляя вслух, в то время как глаза его изучали бумаги, — кто же все-таки велел Гертруде Кортни отыскать вас в Дартфорде и привезти в «Алую розу»?

— Возможно, я что-то перепутала, — ответила я, стараясь говорить как можно спокойнее.

Епископ Гардинер отдал первую часть бумаг обратно своему помощнику и знаком велел ему подать следующую.

— Да уж, мне прекрасно известно, что по части путаницы вы у нас большая мастерица, — обронил он.

Нет, нельзя позволить себе попасться на крючок Гардинера. Лучше уж пусть считает меня полной дурой, лишь бы только он никогда не узнал о том, что я обнаружила в прошлом году в Дартфордском монастыре.

Пока епископ изучал документы, в комнате стояла тишина. Норфолк с Ричардом ушли, я даже не сразу заметила это. Интересно, покинул ли герцог Норфолк Винчестер-Хаус? Неужели он оставил меня на растерзание Гардинеру? При одной лишь мысли об этом я вся покрылась холодным потом, несмотря на то что внутри у меня все пылало.

Епископ откинулся на спинку своего огромного кресла.

— Однако высоко же вы метили, собираясь выйти замуж за Монтегю, — сказал он задумчиво. — Кое-кто считает, что барон вполне мог претендовать на трон. Уж не вообразили ли вы, что достойны стать королевой Англии?

— Я, как и вы, верноподданная его величества Генриха Восьмого, — ответила я.

По его лицу пробежала улыбка.

— В прошлом году, когда я предложил, чтобы вы вышли замуж, хотя бы для видимости, чтобы лучше способствовать делу истинной веры, вы, помнится, страшно возмутились и весьма убедительно изображали оскорбленную добродетель. Кто бы мог подумать, что вы бережете себя для более выгодной партии, такой как барон Монтегю, например. Но он человек слишком мирской и суетный, не такого мужа я хотел бы для вас. Впрочем, теперь это уже не важно… во всяком случае, баронессой вам уж точно не бывать.

Смысл его последней фразы не сразу дошел до меня. А когда я наконец поняла, то потрясенно прошептала:

— Стало быть, вам все равно, что будет с Монтегю, семейством Кортни и сэром Невиллом?

— Они для меня пустое место, — спокойно подтвердил Гардинер. — Впрочем, и вы тоже, сестра Джоанна. Я бы и пальцем не пошевелил ради того, чтобы спасти вас от Тауэра, если бы вы не втерлись в доверие к леди Марии. А поскольку заботу о вашем благополучии проявляет сама дочь его величества, то и я следую ее примеру.

— Я не нуждаюсь в ваших заботах. — Я из последних сил отчаянно пыталась держать себя в руках. Но чувствовала, что еще немного — и я взорвусь.

Епископ несколько мгновений изучающе рассматривал меня.

— А помимо всего прочего, я не уверен, будет ли считаться законным союз между мужчиной и женщиной, которая сознательно постриглась в монахини и приняла обет целомудрия. Король, кстати, уже вполне определенно высказал свои взгляды по этому вопросу. Во время следующей аудиенции мы с ним как раз собираемся обсуждать данную проблему.

В это время снова появился Норфолк, и у меня просто гора с плеч свалилась. Они с Гардинером о чем-то недолго посовещались, после чего герцог сделал мне знак:

— Нам пора.

— Погодите, Томас, — сказал Гардинер.

Он шепнул что-то одному из своих подчиненных, и через минуту паж внес в комнату на вытянутых руках плащ черного бархата, украшенный золотой буквой «В».

— Нам не хотелось бы, чтобы протеже леди Марии простудилась и заболела, — пояснил он.

— Благодарю вас, епископ Гардинер, — сквозь зубы проговорила я, заворачиваясь в тяжелую ткань.

— Di te incolumen custodiant,[9] — отозвался он, с удовольствием произнося любезную фразу на латыни.

Вход в обширный Говард-Хаус освещался пламенем факела. Под ним прямо на земле крепко спал человек. Норфолк спрыгнул с лошади и пнул его ногой:

— Просыпайся, хам!

Из дверей выскочило несколько перепуганных слуг, которые должны были отвести наших лошадей на конюшню.

Ричард помог мне спешиться. Все тело мое от шеи до кончиков пальцев ныло от усталости.

— И долго мне здесь оставаться? — хриплым голосом проговорила я.

Ричард только пожал плечами.

Норфолк тоже услышал мой вопрос.

— Недолго, — ответил он. — В самое ближайшее время я отправлю вас в Стаффордский замок.

Он обернулся к служанке, которая смотрела на меня весьма неприветливо:

— Приготовьте ей комнату.

Комнату, в которой я провела свою первую ночь в Говард-Хаусе, вполне можно было бы назвать берлогой. Постельное белье оказалось несвежим, на столе обнаружились немытые кубки. Но, представив себе, в каких камерах пребывают в эту ночь новые узники Тауэра, я поняла, насколько мне повезло. И, задув чадящий огарок свечи, я, в чем была — то есть в тяжелом платье из серебристой материи, которое заказала для меня Гертруда, и не менее тяжелом плаще, который Гардинер чуть не силой заставил меня надеть, — кое-как забралась в постель. Поскольку с собой у меня совсем ничего не было, я рассудила, что лучше уж спать в этой нелепой одежде, чем голой на грязных простынях.

Я так устала, что мне казалось, я сразу усну, едва лишь коснувшись головой подушки. Но не тут-то было. Перед глазами постоянно мелькали картины минувшего дня: вот Гертруда смотрит на меня умоляющими глазами; Генри Кортни прижимает к себе плачущего сына; барон Монтегю отчаянно пытается спрятать страх под маской высокомерия; Джеффри тщетно пытается увести меня в безопасное место; и, наконец, Джеймс поднимает окровавленную голову брата-близнеца, лежащего на тускло освещенной мостовой. И каждое очередное видение пронзало мое сердце страшной болью.

Я сказала барону Монтегю, что буду молиться за него, да и леди Марии я тоже обещала нечто подобное. И я горячо молилась. Я шептала молитвы, моля Бога о помощи, и шепот мой был отчетливо слышен в стенах этой мрачной, грязной комнаты. Но он заглушался не прекращающимся в моей голове шумом. Криками и рыданиями. Топотом лошадиных копыт по Лоуэр-Темз-стрит. Плеском весел в темных водах Темзы. И голосом Стефана Гардинера, который снова и снова повторял одну и ту же фразу: «Кто же все-таки велел Гертруде Кортни отыскать вас в Дартфорде и привезти в „Алую розу“?»

25

— Проснитесь, Джоанна, — услышала я сквозь сон женский голос. — Ну конечно, вас, как всегда по утрам, из пушки не разбудишь.

Я открыла глаза и увидела, что нахожусь в маленькой комнатке, залитой солнечным светом. На кровати рядом со мной сидела женщина средних лет с породистым удлиненным лицом… Да это же моя кузина Элизабет, герцогиня Норфолк!

Я ничего не понимала: откуда она взялась здесь, в доме своего мужа? Брак ее с Норфолком считался самым неудачным во всей Англии. Взаимная неприязнь супругов частенько выливалась в безобразные шумные ссоры, нередко в ход шли кулаки. Кузина наконец не выдержала и пять лет назад переехала в другой дом, не желая оставаться с мужем под одной крышей. С тех пор она жила одна в сельской местности, неизменно отказываясь удовлетворить просьбы герцога о разводе или о примирении.

Элизабет обеими руками ухватила край моего серебристого платья и поднесла его поближе к свету.

— Где вы это взяли? — спросила она.

— Гертруда Кортни подарила, — пролепетала я.

Я чувствовала себя просто отвратительно: горло болело, голова кружилась от голода.

— А вы знаете, что случилось прошлой ночью? — спросила я в свою очередь.

Герцогиня кивнула.

— Да, и все это очень и очень меня огорчает, — хладнокровно отвечала она. — Сейчас прикажу, чтобы вам принесли поесть и попить, а также какую-нибудь одежду поприличней. Будь это дом моего батюшки, все необходимое уже давно было бы здесь. Но мы с вами, сами понимаете, в особняке Говарда. Я вернулась сюда всего лишь неделю назад и еще не успела прибрать к рукам слуг. Так что, боюсь, вам придется ждать не меньше часа.

Она встала и направилась к двери. На ней было старомодное темное платье с квадратным вырезом, такие наряды много лет назад любила носить моя матушка.

— Постойте, Элизабет! — крикнула я. — А вы не знаете, что теперь будет со мной?

— Вас постараются как можно скорее отослать в Стаффордский замок. Секретарю Говарда велено сегодня же написать моему брату письмо. Герцог уехал ко двору, но как только он вернется, он немедленно подпишет и отправит его.

Я рывком поднялась и села на постели:

— Но у меня в Дартфорде есть свой дом. И Артур сейчас, должно быть, уже там. Там все мои друзья, там вся моя жизнь. Прошу вас, кузина, помогите мне!

Элизабет нахмурилась:

— Не капризничайте, Джоанна. Все уже решено. Артура тоже привезут в Стаффордский замок в свое время. Но в Говард-Хаусе ему находиться никак нельзя. Герцог и слышать об этом не хочет. — Она открыла дверь и объявила: — Можете позднее навестить меня в гостиной, но только при условии, что не будете надоедать пустыми разговорами. От ваших истерик у меня всегда болит голова. — И, прошелестев своим темным платьем, Элизабет ушла.

Герцогиня Норфолк оказалась права: ломоть хлеба и кружку разбавленного эля мне принесли лишь почти через час. Зато у меня было время подумать. Перекусив, я почувствовала такой прилив сил, что готова была немедленно приступить к осуществлению своего плана.

Я никуда не хотела ехать, кроме Дартфорда. Готова была на все, лишь бы поскорее оказаться дома.

С Элизабет мы никогда не были особенно близки. Во-первых, разница в возрасте у нас составляла семнадцать лет. Кроме того, будучи старшей дочерью герцога Бекингема, она занимала самое высокое положение среди всех женщин, принадлежавших к семейству Стаффордов. Я же стояла где-то внизу этой иерархической лестницы, если вообще не на самой последней ее ступеньке. Однако единокровная сестра Элизабет, Маргарет, была в детстве моей самой близкой подругой. После того как герцога Бекингема казнили, Маргарет стала жить с герцогиней Норфолк, которая была столь несчастна в браке. Мы встречались с ними обеими в обществе, да и вдобавок Маргарет часто мне писала. Так что о настроениях Элизабет мне было кое-что известно.

Из гостиной донесся раздраженный голос герцогини.

— Мне что, снова придется тебе все объяснять? — чуть ли не кричала она. — Неужели ты не помнишь, чему я тебя учила?

Я потихоньку вошла.

Элизабет стояла перед столом, сцепив руки и крепко сжав губы в тоненькую ниточку. На столе находилось несколько предметов: оловянные тарелки и чашки, блюдце с солью и большой нож. Странный набор и вместе с тем очень знакомый.

По другую сторону стола, вся трепеща, стояла девушка лет шестнадцати: маленькая, пухленькая, с длинными золотисто-каштановыми волосами. Нет, это была не дочь герцогини. Я уже встречалась с этой девушкой, когда в прошлом году случайно оказалась в Говард-Хаусе на маскараде, устроенном старшим сыном Элизабет, графом Сурреем. Ее звали Катрин Говард. Она была одной из многочисленных племянниц герцога Норфолка. Я помню ее веселый смех: девушка то и дело смеялась на маскараде, да и вообще была прехорошенькая, с симпатичными ямочками на щеках. Сейчас наверняка этих ямочек видно не было. Бедная Катрин застыла, как соляной столп, не зная, что делать. Она неуверенно протянула руку к ножу.

— Прежде чем взять, ты должна трижды поклониться, — сказала Элизабет.

— Сначала брать нож… или соль? — прошептала Катрин.

Элизабет воздела руки к небу.

— Вы видите, чем я должна заниматься, Джоанна? — воззвала она ко мне, заметив, что я вошла. — Возись тут с этой неумехой! Муж попросил обучить ее кое-каким манерам, без которых при дворе не обойтись. Говарды собираются подсунуть эту девицу новой королеве в качестве фрейлины. Катрин, видите ли, единственная, кто подходит по возрасту, да и вдобавок хороша собой. Можно подумать, что этого достаточно. Да ведь она абсолютно ничего не знает! Умеет только на лютне играть да танцевать — и все! Говарды ее даже читать и то толком не выучили! А еще хотят, чтобы этакое чудо служило королеве, которая получила воспитание в Париже и Брюсселе! Разве это не смешно?

Катрин, вся красная от стыда, смущенно посмотрела на меня. В глазах ее проскочила искорка. Кажется, она меня тоже узнала.

Я подошла к столу.

— Сделай реверанс так низко, чтобы легко можно было взять нож, — объяснила я. — Натри тарелку солью. Потом немножко соли положи на нож.

— Благодарю вас за вашу любезную помощь, — сказала девушка и улыбнулась, отчего сразу сделалась такой же хорошенькой, какой я ее запомнила. — Но откуда вы все это знаете, госпожа?

— Накрывать обеденный стол в приемном зале королевы меня учила моя покойная матушка, — ответила я.

— Матушка Джоанны постигала все эти премудрости в Испании, а уж там у них придворных дам муштруют дай бог, — одобрительно подтвердила герцогиня. — Мы обе с леди Стаффорд были фрейлинами Екатерины Арагонской, лично я прослужила королеве целых шестнадцать лет.

— Ваша светлость, — робко заметила Катрин, — мне было бы легче усвоить эти тонкости, если бы вы объяснили, зачем все это надо делать. Вот почему, например, тарелку натирают солью?

— На всякий случай, а вдруг она отравлена, — ответила Элизабет.

В глазах девушки вспыхнул неподдельный интерес.

— Неужели кто-то пытался отравить королеву?

— Ну, нет, насколько мне известно, пока еще такого не было, — призналась Элизабет. — Но с другой стороны, сама понимаешь, лучше проявить бдительность: а вдруг объявятся новые Борджиа…

— Борджиа? А кто это такие? — спросила Катрин.

Элизабет страдальчески застонала. И снова пришлось вмешаться мне и объяснить все девушке. Хотя, честно говоря, эта тема была мне крайне неприятна: некоторые утверждали, якобы именно семейство Борджиа отчасти несет ответственность за тот полыхнувший в Европе пожар ереси, что угрожает теперь поглотить весь христианский мир.

Едва я закончила свои объяснения, Элизабет прошла к придвинутой к стене табуретке, схватила лежавшее там рукоделие и с отвращением помахала им, привлекая мое внимание:

— Вот, посмотрите: это все, на что способна наша красавица!

Даже издалека, с другого конца комнаты, мне было видно, насколько грубы и неопрятны стежки. Я снова посмотрела на Катрин. Она ответила мне, недовольно закатив глаза (я с облегчением увидела, что девица она сообразительная и все понимает), и присела перед герцогиней в реверансе:

— Прошу у вашей светлости прощения за все мои ошибки.

— А когда прибывает новая королева? — спросила я.

— Ох, еще ничего не решено, — ответила Элизабет, — но круг поисков значительно сузился.

Кузина задумчиво откусила кончик ногтя и приказала:

— Катрин, оставь нас, я от тебя устала.

Юная представительница рода Говардов выпорхнула из комнаты.

— А вы будете служить новой королеве? — поинтересовалась я. — Мне кажется, вам подобает должность главной фрейлины.

— Возможно.

— При дворе понадобится много платьев, — продолжала я… и вдруг всплеснула руками, словно мне только что пришла в голову одна мысль: — Послушайте, Элизабет, возьмите себе мое платье из серебристой ткани. Его ведь легко починить. Да и все остальные наряды, которые мне подарила маркиза Эксетер, заберите их себе, они такие красивые. Тем более что мы с вами приблизительно одного роста и телосложения.

Герцогиня так и просияла. Но тут же попыталась скрыть радость, прекрасно понимая, что демонстрировать ее неприлично.

— Если удастся забрать ваши наряды из «Алой розы», то почему бы и нет? Но вы уверены, Джоанна, что вам самой они не понадобятся?

— Нет-нет, кузина, я с удовольствием подарю эти платья вам. — Говоря это, я нисколько не лукавила. Вряд ли мне захочется снова облачиться в какой-либо из этих нарядов.

Элизабет вдруг через всю комнату бросилась ко мне. Тонкие руки ее нежно обвили мои плечи.

— Как это мило с вашей стороны, Джоанна. Вы так добры… Ах, если бы и я могла для вас что-нибудь сделать…

Я мысленно досчитала до пяти.

— А вы не могли бы поговорить с герцогом и попросить, чтобы он отправил меня не в Стаффордский замок, а в Дартфорд?

Жена Норфолка тут же убрала руки.

— Нет, к сожалению, это невозможно, — сказала она. — Герцог ни за что не согласится. Джоанна, вы сами во всем виноваты. Прежде всего, вам вообще не следовало уезжать с этим ребенком в Дартфорд. Это было неуместно, никто из родственников вашего поведения не одобрил.

— Этот ребенок, как вы выразились, — сын Маргарет и ваш племянник, — не выдержала я.

— Я знаю, — смущенно проговорила Элизабет, — уверяю вас, я прекрасно знаю это… бедный мальчик.

В первый раз тогда я заметила, что у этой женщины, в сущности, доброе сердце, хотя покойная кузина всегда мне об этом твердила.

— Я давно хотела встретиться с Артуром, — продолжала герцогиня. — И еще я очень хотела быть с Маргарет до самого конца. Но это, увы, невозможно. В нашей стране я самая высокопоставленная дама, не считая, конечно, жен и дочерей короля, а также его племянницы леди Маргариты Дуглас. Вот только власти у меня нет никакой!

Элизабет всегда возмущало неравенство между представителями двух полов. Все женщины смиренно переносили неизменно пренебрежительное и даже оскорбительное отношение к себе со стороны мужчин. Все, но только не Элизабет. Именно по этой причине она и предприняла шокировавший общественность шаг, покинув своего мужа. Эта женщина не желала подчиняться супругу, который ни в грош ее не ставил и всячески унижал.

— Почему вы вернулись в Говард-Хаус? — спросила я.

— У меня не было выбора, — отвечала она. — Когда я бросила мужа, он отказал мне в содержании. А собственных денег у меня нет. И никто не навещал меня, даже дети. Они приняли сторону отца. Между прочим, Гертруда Кортни, ваша дражайшая подруга, тоже покинула меня, как и все остальные. Я спросила у своего брата Генри, нельзя ли мне вернуться в Стаффордский замок и жить там вместе с ним и с его семейством… и знаете, что он сделал? Написал герцогу, что не желает моего возвращения… а мне не написал ни строчки!

— Может быть, кузен Генри и мне тоже не позволит вернуться в Стаффорд? — с надеждой предположила я.

Элизабет только махнула рукой:

— Как вы не понимаете, Джоанна? В моем случае Генри испугался скандала. Я ведь не кто-нибудь, но сама герцогиня Норфолк. А вы кто? Да никто. Чувствуете разницу? — Она тяжело вздохнула. — Это так называемое примирение нам устроил Кромвель. Я поставила герцогу условие: впредь он никогда не поднимет на меня руку и не станет унижать, селя под одной крышей со мной многочисленных шлюх. Тогда я снова возьму в свои руки заботы о семье и хозяйстве Норфолков, хотя это и нелегко. Муж хочет встретить Рождество помпезно, с размахом. Вот уж чего я никогда не понимала! У него дом и без того словно проходной двор: все, кому не лень, здесь ошиваются, а уж счета в полном беспорядке. Если бы вы знали, как я его ненавижу. Все Говарды — негодяи. Я говорила это отцу, когда он чуть ли не силой выдавал меня замуж. Но тот в ответ только смеялся, а ведь я оказалась права.

Я посмотрела на печальное лицо Элизабет, и в голову мне пришла еще одна мысль.

— Если позволите, кузина… я бы могла помочь вам, — предложила я. — Давайте я стану учить Катрин рукоделию… этикету… да и вообще всему, что ей понадобится, когда она станет фрейлиной. А заодно и вам помогу приготовиться к Святкам.

Элизабет так и просияла:

— Вы правда хотите мне помочь, Джоанна?

Я почувствовала угрызения совести, поскольку на самом деле преследовала корыстные интересы, но заставила себя сказать «да». Расчет мой был прост: ведь Саутуарк расположен очень близко от Дартфорда, всего в двух часах езды верхом. Если мне удастся сделаться здесь незаменимой, я найду способ, как попасть домой. А вот если меня заставят вернуться в Стаффордский замок, сделать это будет намного сложней.

Элизабет переговорила с мужем, и мне позволили остаться у них до конца Святок. Но при одном условии: я должна подчиняться определенным правилам, поскольку герцог мне не доверяет. Во-первых, Артуру Булмеру запрещено переступать порог этого дома. Во-вторых, я не должна ни с кем переписываться. В-третьих, в стенах Говард-Хауса запрещается поднимать тему ареста семьи Кортни, барона Монтегю и сэра Невилла. И в-четвертых, мне нельзя читать книги. Последнее ограничение изумило меня. Элизабет объяснила, что муж питает отвращение к чтению и считает, что книги разрушают государство. Литература, богословие и политика в Говард-Хаусе находятся под запретом.

Все в доме трепетали перед герцогом и неукоснительно выполняли его указания. За исключением разве что единственного члена семейства Говардов, графа Суррея, старшего сына и наследника Норфолка, которому уже исполнился двадцать один год. Граф Суррей все эти правила игнорировал.

На четвертый день моего пребывания здесь он вдруг неожиданно появился за обедом вместе со своей женой Франсис. Как и Катрин Говард, он узнал меня не сразу, только когда ему подсказали, что мы познакомились в прошлом году на маскараде. Но сейчас ему было не до веселья. Молодого Суррея очень беспокоило то, что происходило при дворе.

— Против Кортни и всех остальных нет никаких улик, ничего, что свидетельствовало бы об их измене, — заявил он. — Они могут сколько угодно сидеть в Тауэре, но король не позволит Кромвелю казнить этих честных и порядочных людей, если у него против них совсем ничего нет.

О, как мне хотелось расспросить Суррея, узнать, как там мои друзья, каково им приходится в заключении. Но Элизабет, понимая, что у меня на уме, предостерегающе покачала головой.

Суррей вскочил на ноги и швырнул в камин стеклянный кубок. Тот разлетелся вдребезги.

— Этот негодяй Кромвель хочет, чтобы нашего короля окружали такие же низкие людишки, как и он сам! — гремел он.

Следующая встреча с Сурреем доставила лично мне еще больше беспокойства. Я спала, но проснулась оттого, что кто-то громко распевал в коридоре, совсем рядом с моей спальней, непристойную песенку.

Я с шумом распахнула дверь, чтобы узнать, в чем дело. И увидела привалившегося к стене Суррея, которого с другой стороны поддерживала его матушка.

— А ты вообще помалкивай! — орал он. — Ты одна в этом доме ненавидишь моего отца! — Граф ринулся к моей спальне и рванул на себя дверь с такой силой, что она чуть не слетела с петель. — Я хочу поговорить с этой… с твоей родственницей, — проговорил он заплетающимся языком.

Суррей был уже совсем близко, я чувствовала запах рвоты на его камзоле. Лицо графа было красное и блестело от пота. Разумеется, я знала, что подчас мужчины пьют слишком много вина. Но напиться до такой степени, чтобы потерять человеческий облик…

— Джоанна и твоя родственница тоже, — резонно заметила Элизабет, явно беспокоясь за меня.

— Что ты ко мне пристала? — прорычал молодой граф. — Я хочу говорить не с тобой, а с Джоанной Стаффорд.

— Ну так говорите, — с отвращением произнесла я. — Говорите, что хотели сказать, и оставьте меня в покое.

Суррей вытолкал мать из спальни и закрыл дверь.

— Я знаю, о чем люди шепчутся у меня за спиной. Якобы мой отец был сводником, что именно он подсунул королю Анну Болейн. Но это наглая ложь. Болейны никогда никого не слушали. Они всегда делали что хотели. Да и вообще, думаете, мы получили хоть какую-то выгоду от этого брака? Ни малейшей. Став королевой, Анна ни в грош не ставила моего отца. Да и он ее от всей души ненавидел…

И тут что-то шевельнулось в моей памяти. За несколько дней до смерти отец поведал мне одну из самых грязных и омерзительных историй, связанных с Норфолком. Когда королева Анна носила ребенка, Генрих положил глаз на мою красавицу-кузину Маргарет, захотел овладеть дочерью человека, которого он приказал убить. И предпринял попытку затащить Маргарет в свою постель. Норфолк попробовал повлиять на нее, заставив подчиниться воле короля: понятно, что, если бы его свояченица стала любовницей короля, это принесло бы всей семье немалую выгоду. Но строптивая Маргарет взбунтовалась и сбежала. Мой отец прятал беглянку от Норфолка до тех пор, пока она не смогла уехать подальше, на север страны.

А что касается Анны Болейн… Да, герцог в конце концов возненавидел свою племянницу, тут Суррей прав, но я подозревала, что поначалу Норфолк вовсю расстарался, чтобы подсунуть ее королю. Должно быть, сомнения отразились у меня на лице, поскольку незваный гость, удвоив усилия, продолжал горячо убеждать меня в том, что его отец — человек достойный.

— Послушайте, а вам не все равно, что я об этом думаю? — устало спросила я.

— Я хочу, чтобы вы знали правду… Я хочу, чтобы все знали правду, — бормотал он.

Вдруг граф побелел как полотно, зажал ладонью рот и пулей выскочил за дверь. Мне слышно было, как он тут же, рядом с моей спальней, фыркает и отплевывается. А поджидавшая его Элизабет говорит что-то сыну, пытаясь его успокоить.

— О, матушка, — простонал Суррей и расплакался.

Его детские причитания разносились по всему коридору. Мать повела его спать, и скоро плач, всхлипывания и жалобы затихли в конце коридора. Говард-Хаус снова погрузился в безрадостную тишину.

26

Я сдержала данное Элизабет обещание и вовсю занималась с Катрин Говард, обучая девушку всему, что ей понадобится при дворе. И еще помогала хозяйке Говард-Хауса готовиться к Святкам, взяв на себя присмотр за выпечкой пирогов с мясом и приготовлением сладких кушаний.

Все это время мне, как никогда прежде, не хватало общества моих дартфордских друзей. В стенах этого дома не было ни одного человека, хоть отдаленно напоминавшего бескорыстного брата Эдмунда или его преданную сестру Винифред. Не забывала я и Джеффри. Частенько посреди ночи, ворочаясь в постели без сна, я вспоминала, как он появился вдруг из темноты той ниши наверху, возле лестницы, в доме Кортни. Я вспоминала, как крепко он обнимал меня, как сильно прижимал к себе, рискуя переломать мне все косточки. Но вот наступало утро, и мне становилось стыдно своей слабости и этих воспоминаний. Нет, Джеффри Сковиллу лучше держаться от меня подальше. Я пока что принесла ему одни неприятности, а в будущем, боюсь, может быть еще хуже. И совершенно ни к чему этому славному человеку рисковать ради меня жизнью.

А еще я постоянно думала: как там без меня Артур? Тревога за него тяготила меня, словно изнурительная болезнь. Отец, умирая, поручил мальчика моим заботам, а я подвела его. Кто сейчас присматривает за малышом? Здоров ли он?

Жестокий Норфолк не только запретил Артуру приехать сюда, но и не разрешал мне написать письмо людям, которые сейчас заботились о мальчике. Я подозревала, что герцог так ведет себя потому, что виноват в смерти Маргарет. Чувствовалось, что кузина Элизабет, как и я, очень переживала за судьбу Артура. Но что она могла сделать? Герцогиня Норфолк не имела на мужа ни малейшего влияния. Однажды вечером, после ссоры с супругом, Элизабет несколько часов проплакала в моих объятиях.

— Из-за чего вы поссорились? — спросила я.

— Он хотел отдать нашу дочь Мэри за Томаса Сеймура, этого развратника, грубияна и мота. Мэри наотрез отказалась выходить за него и уехала из Лондона. Теперь муж в ярости и обвиняет во всем меня.

Я по мере сил попыталась успокоить кузину, но, честно говоря, у меня это всегда получалось неважно. Вот Маргарет — другое дело. Она поговорила бы с Элизабет, положила бы ей на лоб холодный компресс, расчесала бы сестре волосы, помолилась бы вместе с ней. Я тоже пыталась проделать все это, но у меня самой настроение было хуже некуда: меня бы кто утешил и рассказал что-нибудь веселое. К тому же кузина упорно отказывалась поговорить с мужем, попросить, чтобы он отправил меня не в Стаффордский замок, а домой в Дартфорд.

— Ах, нет, Джоанна, прошу вас, только не сейчас! — неизменно умоляющим голосом говорила она, потирая лоб.

Я тщательно старалась скрыть свое подавленное состояние, но однажды утром Катрин Говард заметила, что глаза у меня сегодня еще более печальные, чем обычно. У нее самой характер был отнюдь не простой, и вообще девица она была смышленая. Элизабет сильно ошиблась, отрекомендовав мне свою дальнюю родственницу как «хорошенькую простушку». Катрин не любила рассказывать о себе, но я поняла, что детство ей выпало нелегкое. Никто из обитателей Говард-Хауса не интересовался, как она жила до тех пор, пока герцогу не пришла в голову идея пристроить племянницу при дворе. Да и сейчас никто не думал о ней самой, не стремился сделать девушку счастливой. Все ждали от нее усердной службы новой королеве, что помогло бы открыть перед кланом Говардов новые возможности и улучшить его положение. Кроме того, Катрин дали ясно понять, что она должна поскорее найти себе богатого мужа, который заберет ее у родственников с рук долой.

— Госпожа Джоанна, если вам здесь так плохо, почему вы не вернетесь в Стаффордский замок? — спросила Катрин.

— Я устроила себе жизнь в Дартфорде, у меня там друзья и маленький мальчик, который нуждается во мне, — ответила я. — Я собираюсь ткать гобелены и этим зарабатывать на жизнь. И заказала за границей специальный станок, который сейчас лежит без дела в строительной конторе на Хай-стрит.

— Я и стежки-то толком никак не освою: вон они у меня какие кривые! А вы можете соткать целый гобелен? — благоговейно глядя на меня, воскликнула девушка.

— Не скромничай, Катрин, стежки у тебя в последнее время стали гораздо лучше, — ответила я, указывая на лежавшее у нее на коленях рукоделие. — Неужели ты сама не видишь, как хорошо у тебя теперь все получается?

Даже самая крохотная похвала действовала на девушку, как вода на цветок: без нее она давно бы завяла.

— А все благодаря такой прекрасной наставнице, как вы, госпожа Джоанна, — сказала Катрин, и на щеках ее появились милые ямочки.

Время шло. Был конец ноября, пятница. Помню, то утро выдалось очень холодным. Я как раз постилась и твердо решила выдержать пост до конца, а потому не спустилась к завтраку. Внезапно раздался осторожный стук в дверь. Это была Катрин, лицо у нее пылало. С заговорщическим видом девушка поманила меня рукой.

— Госпожа Джоанна, пожалуйста, пойдемте со мной, немедленно, — сказала она и, схватив за руку, потащила из комнаты.

— Куда? — спросила я, но она упорно тянула меня вперед и не отвечала.

Мы прошли по длинному коридору, спустились вниз, и я с удивлением увидела, как Катрин достает из кармана ключ и открывает им замок самой дальней двери.

— Что ты делаешь?

— Ш-ш-ш, — ответила Катрин и вдруг ни с того ни с сего захихикала.

— Я очень рада, что у тебя хорошее настроение, но признавайся немедленно, в чем дело, — твердо потребовала я.

— Тут пришел один человек, он хочет с вами повидаться, — прошептала девушка. — И я спрятала его здесь.

Ясное дело, это Джеффри. Не вынес больше разлуки со мной. Меня охватила радость, которая тут же сменилась страхом. Господи, да ведь это же очень опасно, это настоящее безрассудство — после всех строгих запретов вот так взять и явиться в дом самого герцога Норфолка.

Как только Катрин справилась с замком, я, опередив ее, вбежала в комнату. Это оказалась кладовая, наполненная какой-то утварью. Окон в помещении не было.

Из темного угла вышел… брат Эдмунд.

— Сестра Джоанна, — сказал он. — Я пришел, чтобы забрать вас домой.

27

— Что же вы молчите, сестра Джоанна? — спросил брат Эдмунд.

Но у меня буквально язык к гортани прилип, я глазам своим не верила: неужели это он стоит передо мной после столь долгой разлуки? Я жадно смотрела на своего друга, всем существом впитывая его образ до мельчайших подробностей: светлые, как лен, волосы, отросшие чуть не до плеч (вечно у брата Эдмунда не хватает времени, чтобы подстричь их); практичный темно-коричневый камзол, тот самый, что мы вместе заказывали у портного после того, как нас заставили отказаться от наших белоснежных мантий и черных ряс. Крепкие ботинки, облепленные высохшей грязью. Сразу видно, что весь путь от Дартфорда до Говард-Хауса он проделал пешком.

— Это вы, о господи, это и впрямь вы, — проговорила я наконец.

Он быстро шагнул вперед, чтобы успокоить меня. Объятия его были совсем не похожи на объятия Джеффри Сковилла. Одну руку он положил мне на плечо, а другой нежно похлопал по спине.

— Я здесь, успокойтесь, сестра Джоанна, я здесь, — повторял он.

— Вы мой самый-самый верный друг, — совершенно по-детски отозвалась я.

Брат Эдмунд улыбнулся, а я повернулась к Катрин:

— Спасибо тебе, девочка.

Она торопливо сообщила, что утром выглянула в окно и увидела шагающего по дороге брата Эдмунда. И сразу узнала его: в прошлом году мы с ним вместе приходили в Говард-Хаус в тот день, когда граф Суррей устраивал костюмированный бал. Катрин тогда разговаривала с нами еще до того, как мы надели маски. Теперь она сразу бросилась вниз, хотела спросить, зачем брат Эдмунд пришел. Они немного поговорили, и Катрин подумала, что лучше всего завести его в дом и спрятать где-нибудь в безопасном месте, а уже потом разыскать меня.

— Как там Артур? — первым делом спросила я.

— Не беспокойтесь, сестра Джоанна, с ним все хорошо. Он живет со мной и сестрой Винифред.

Брат Эдмунд вкратце рассказал, как обстоят дела у моего маленького воспитанника.

— Артур сильно соскучился по вам, сестра… да и я тоже, — быстро добавил он. — И сестра Винифред, и сестра Беатриса, и все остальные: сестры Элеонора, Агата и Рейчел. Мы все соскучились по вас.

— А откуда вы узнали, что я здесь?

Брат Эдмунд объяснил, что, когда Джеффри Сковилл привез Артура в Дартфорд, он рассказал ему, что произошло в «Алой розе». Джеффри также сообщил, что герцог Норфолк заставил лорда Дадли отменить мой арест, а потом забрал меня с собой.

— Господин Сковилл сказал, что он, к сожалению, не знает, где вы сейчас, но не сомневается, что, когда придет время, вы обязательно пришлете нам весточку. Он посоветовал ждать.

Похоже, Джеффри скрыл от брата Эдмунда, что герцог обещал повесить его, если еще хоть раз увидит в моем обществе. Что же, это весьма показательно.

— Но вы не стали ждать, — вставила Катрин.

— Абсолютно верно, — ответил брат Эдмунд. — Я не стал ждать. — Щеки его слегка порозовели. — Я вспомнил, сестра Джоанна, что мы с вами в прошлом году были на маскараде в Говард-Хаусе, вот и решил сначала наведаться сюда.

Катрин уже просветила брата Эдмунда насчет планов герцога отправить меня в Стаффордский замок.

— Я готов поговорить с его светлостью, как только он вернется, и замолвить за вас словечко. Надеюсь, сестра Джоанна, мне удастся убедить герцога отпустить вас со мной в Дартфорд.

Мы с Катрин обменялись испуганными взглядами.

— Герцог не станет вас слушать, брат Эдмунд, — сказала я. — Спасибо за то, что пришли, и за вашу заботу, но у вас ничего не выйдет. Норфолк наверняка сильно разозлится, и… в общем, будет только хуже.

Брат Эдмунд молча смотрел в окно, уголки губ его были опущены. Я по опыту знала, что это значит: его гибкий доминиканский ум пытался осмыслить проблему.

— Не вижу никаких оснований для того, чтобы герцог Норфолк мог удерживать вас силой, сестра Джоанна, — заговорил он наконец. — Он вам не отец, не муж и не брат. А всего-навсего муж вашей кузины Элизабет. И это не дает ему никакого права диктовать вам, где жить и чем заниматься. Другое дело, если бы вас обвиняли в каком-либо преступлении, тогда у герцога имелись бы законные полномочия, предоставляемые в подобных случаях. Но в данной ситуации это не так. Просто его светлости не нравится, что Джоанна Стаффорд хочет вести образ жизни, который лично он не одобряет.

— Все, что вы говорите, разумно, — отвечала я. — Но Норфолк не привык к неповиновению: обычно стоит ему только не то что приказать, а лишь пальцем пошевелить, и все вокруг сразу кидаются исполнять его желания.

— Да, но по закону вы вовсе не обязаны ему подчиняться, — заявил брат Эдмунд. — Думаю, самое время поискать вам в Лондоне адвоката.

И снова я от изумления утратила дар речи. Смешно даже думать о том, что какой-то законник может одержать верх над могущественным вельможей, который командует армиями.

— Я вижу, вы сомневаетесь… я вас не убедил, — сказал мой друг. — Но не исключено, что суд примет решение в вашу пользу. За последние двадцать лет адвокаты стали силой, с которой власти вынуждены считаться. Разве сам Генрих не сослался на законодательство страны, когда папа римский не признал его развод с Екатериной Арагонской?

— Ну какое тут может быть сравнение: где король — и где я! Но согласна, попробовать стоит. Пожалуй, это единственный план, который действительно может сработать.

Катрин горячо вызвалась нам помогать. Мы с ней выйдем из дома вдвоем, скажем, что хотим подышать воздухом. Брат Эдмунд встретит нас на дороге, после чего мы с ним вдвоем отправимся через весь Саутуарк к Лондонскому мосту. Герцог Норфолк наверняка пошлет своих людей искать меня в Дартфорде, а мы тем временем остановимся на каком-нибудь лондонском постоялом дворе, найдем адвоката и будем ждать, пока не начнутся судебные слушания.

Не теряя даром времени, мы с Катрин покинули Говард-Хаус. Возле поворота дороги я попрощалась с доброй девушкой. Брат Эдмунд ждал меня возле дуба, с которого уже облетели все листья. На прощанье Катрин сунула мне в руку кошель с монетами. Зная, что это все ее деньги, я попыталась вернуть их, но она и слышать об этом не захотела.

— Я буду по вам скучать, госпожа Джоанна, — сказала она дрожащим голосом. — Только вы одна были добры ко мне просто так, не ожидая ничего взамен.

Мы обнялись, я взяла брата Эдмунда под руку, и мы быстрым шагом пошли по дороге. Каждый раз, когда мимо проезжал рысью всадник, сердце мое сжималось. До чего же я боялась снова увидеть черную с золотом ливрею и услышать, как выкрикивают мое имя. Но на нас никто не обращал внимания. Богатые усадьбы остались позади, улицы становились все многолюднее. Мы благополучно миновали самую опасную часть Саутуарка и подошли к Лондонскому мосту.

С южного берега Темзы перед нами открывался потрясающий вид. Я слышала, что построить здесь дома, конторы, магазины по карману лишь очень преуспевающим букмекерам, торговцам и художникам.

— Перейти на другую сторону не так-то просто, вон какая очередь, — уныло произнес брат Эдмунд, указывая на цепочку людей, выстроившихся рядом с телегами, фургонами и лошадьми. Весь этот людской поток устремлялся к узенькому темному проходу, больше похожему на тоннель, чем на мост. — Придется стоять. На это уйдет времени больше, чем хотелось бы.

Он заметил в сторонке вкопанную в землю скамейку: там начиналась дорога, уходящая в сторону от главной улицы, в конце которой виднелись многочисленные таверны и публичные дома, окружавшие Винчестер-Хаус.

— Вот что, посидите-ка пока немного здесь, — велел брат Эдмунд. — А я пойду поспрашиваю, авось разузнаю что-нибудь. Вы устали, а нам еще долго идти до постоялого двора Линкольнс-Инн.

Я села и, провожая взглядом брата Эдмунда, быстрым шагом направляющегося к мосту, почувствовала, что отдохнуть мне действительно не помешает.

Вдруг с другой стороны шумной улицы раздался странный утробный рев, а за ним — дружные радостные крики толпы. Звуки эти доносились из-за высокой круговой ограды, сколоченной из крепких деревянных досок. Утробный рев раздался снова… что же это такое? Но ограда была так высока, что мне ничего не было видно.

Стоявший возле скамейки старик заметил мое недоумение и пояснил:

— Это медведи ревут, госпожа.

Я удивленно посмотрела на него:

— Откуда в Саутуарке взялись медведи?

— Верно, взяться им тут неоткуда, медведей поймали далеко отсюда и специально привезли в Саутуарк, чтобы травить собаками, — ответил он. — Люди месяцами откладывают по пенсу, чтобы приехать и посмотреть на эту забаву.

Я судорожно сглотнула. Что-то насторожило меня, когда я услышала про медведей.

Тут я увидела, что к арене приближается группа молодых людей с огромными собаками. Я сразу поняла, что именно этими собаками и будут сейчас травить медведей; правда, не совсем представляла себе, как все это происходит.

И внезапно внутри у меня все похолодело: в ушах зазвучал голос Оробаса, говорившего от имени давно умершей саксонской девушки: «Хочешь осадить быка — поищи медведика».

А потом вдруг в голове всплыло пророчество сестры Элизабет Бартон. С какой стати эти слова непроизвольно вспомнились мне здесь, в шумном и грязном Саутуарке? Не знаю, но я никак не могла избавиться от навязчивой фразы: «Когда ворон в петлю влез — пес соколом вспорхнул с небес!»

Я чувствовала на себе сверлящий взгляд Гертруды Кортни, которую везли в лондонский Тауэр. «Сделай что-нибудь!» — молили ее глаза. Но я не могла понять, что именно следует предпринять, что я вообще могу сделать.

— Сестра Джоанна!

Это вернулся брат Эдмунд.

— Что случилось? — спросил он. — У вас такое испуганное лицо.

— Все в порядке, — ответила я. — Просто тут рядом травят собаками медведей. Только и всего.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Вы испугались медведей?

Я резко встала:

— Ну что, можно идти через мост?

Брат Эдмунд объяснил, что мост очень узкий, а повозок, запряженных лошадьми, слишком много, поэтому пешеходы должны идти по одному, гуськом. Нам придется ждать своей очереди. На том берегу Темзы мы, скорее всего, окажемся не раньше чем через час.

— Ну вот и хорошо, — пробормотала я; медведи никак не выходили у меня из головы.

— Вот что, сестра Джоанна. — Брат Эдмунд вдруг остановился, сложил руки на груди и нахмурился. — Ну-ка, рассказывайте, что тут с вами без меня стряслось, — сказал он. — И чего это вы так испугались?

Я вновь попыталась уверить своего друга, что все в полном порядке. Но тщетно.

— Расскажите мне правду: если я буду знать, то попробую помочь, — настаивал он.

— Брат, нам нужно как можно скорее перейти Темзу.

Последние ярды до моста мы проделали в напряженном молчании. Мозг мой лихорадочно работал. Я вспомнила, какую неоценимую помощь брат Эдмунд оказал мне в отчаянных поисках венца Этельстана. Он, безусловно, был человеком очень умным и способным. А также, что особенно важно, крайне порядочным и искренне желал мне добра. И я решилась.

Не дойдя до очереди желающих перейти через мост, я остановилась, взяла брата Эдмунда за руку и отвела его в сторонку, где нас никто не мог подслушать, в грязный узенький проход между двумя лавками. Он не сопротивлялся, догадавшись, что я хочу сообщить ему нечто важное.

— Когда мне было семнадцать лет, — начала я, — матушка повезла меня в Кентербери…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

28

Брат Эдмунд сосредоточенно, не перебивая, выслушал мой рассказ о том, как я дважды услышала пророчества, толкнувшие меня в объятия неизведанного рока. Прервал только один раз, когда я сказала, что сестра Элизабет Бартон в точности повторила слова другой провидицы, Матушки Шиптон из Йоркшира: «Бычок под телочку лег — поп, береги свой лоб».

— Я уже слышал что-то в этом роде, — сказал он. — Продолжайте.

Когда я закончила, брат Эдмунд долго молчал, уставившись на покрытую грязью стену в узеньком переулке, и едва заметные морщинки вокруг глаз его проступили отчетливей. Потом он повернулся ко мне и спросил:

— Вы верите в это?

Я глубоко вздохнула:

— Сама много раз задавала себе этот вопрос, обдумывала все: и отречение сестры Элизабет, и объяснения Гертруды, почему та отреклась. И возможность того, что Оробас — шарлатан, а маркиза хорошо ему заплатила за этот спектакль. Все это так терзает меня… Сама не знаю, где правда. Хожу кругами и ничего не понимаю.

Я положила ладонь ему на руку:

— Скажите мне, брат Эдмунд, только честно, что вы сами об этом думаете. Такие пророчества действительно бывают?

— О, что касается пророков, провидцев, колдунов и некромантов, то их полно, и все они заявляют, что знают будущее, — ответил брат Эдмунд. — Но насколько все это правда… кто его знает. Конечно, мошенника распознать легко, он тянет звонкую монету из легковерных людей. Но то, что вы сейчас рассказали… мне кажется… — И тут, к моему изумлению, брат Эдмунд заулыбался. Я-то думала, что мой друг испугается, а он вместо этого — на тебе, развеселился. — Знаете, сестра Джоанна, а по-моему, в этом что-то есть.

Я прямо рот от изумления раскрыла.

— И вы считаете, я действительно должна попытаться что-то сделать?

— Ну да. Я понимаю, почему вам не по себе. Разумеется, все это выглядит очень загадочно, но, с другой стороны… Подумайте сами: если это правда, то кто тогда, если не вы? Вдруг вы и есть та самая?

— Та самая? — тупо переспросила я.

Он схватил меня за обе руки и тряхнул, но не сердито, а в радостном возбуждении:

— Ну да, та самая, кто восстановит монастыри!

Лицо моего друга моментально преобразилось. Оно так и кипело страстью. Говорил мне брат Эдмунд приблизительно следующее. Теперь он уже не доминиканский монах, у него все позади, но в душе так и остался монахом. В этом его призвание. Пускай нас силой заставили расстаться с нашей мечтой. Однако теперь получается, что еще не все потеряно, возврат к прежней жизни возможен. Почему я не принимаю вызов судьбы, отчаянно вопрошал мой друг, не бросаюсь ей навстречу? Ведь пророчество ясно говорит о том, что можно восстановить в Англии монастыри, и я должна с радостью следовать ему.

Подобный напор испугал меня.

— Нет-нет, я не могу. — Я резко отстранилась от брата Эдмунда, больно ударившись спиной о кирпичную стену.

В конце улочки послышался дружный хохот:

— Вот это дело, парень, засади ей прямо у стенки!

Брат Эдмунд сразу сделал шаг назад. Щеки мои вспыхнули.

Продолжая гоготать, незнакомцы пошли прочь.

Я откашлялась и примиряюще сказала:

— Но я ничего не понимаю в этих пророчествах. Мне они представляются полной бессмыслицей. Все эти птицы и звери… Больше похоже на шараду… Почему нельзя было сказать прямо?

— Да потому, что пророчества несут с собой опасность. — Теперь брат Эдмунд говорил уже гораздо спокойнее. — Король это знает, поэтому и боится их, ненавидит и хочет искоренить. Недаром Генрих объявляет пророчества «кознями дьявола». Боится, вдруг предсказания о том, что может случиться в будущем, распространятся среди его подданных и подвигнут людей на отчаянные, безрассудные поступки. Вы знаете, что такое шифр? — (Я покачала головой.) — Шифрами пользуются в переписке, например, дипломаты или политики, а также шпионы, которые на них работают. Это необходимо, чтобы никто чужой не понял, о чем идет речь… ведь письмо всегда можно украсть и воспользоваться информацией в своих целях. А звери, птицы, растения, насекомые — это все символы, за ними стоят люди и события. Но шифр работает, только когда обе стороны знают ключ к нему: и тот, кто отправляет послание, и тот, кто его получает.

— В том-то и беда, — сказала я, — что у меня нет ключа.

— Ну, полагаю, расшифровать пророчества будет не так уж и трудно. — Брат Эдмунд сощурился. — Что там сказала Матушка Шиптон? «Бычок под телочку лег — поп, береги свой лоб». Так, кажется? Это известное пророчество, которое все толкуют так: католикам придется худо, если Анна Болейн станет командовать королем Генрихом.

И тут у меня в мозгу словно бы двери распахнулись.

— Так, значит, бычок — это король! — воскликнула я. — Но Оробас сказал: «Хочешь осадить быка — поищи медведика». Медведь — этот тот, кто осадит короля Генриха. Но кто он, этот самый «медведик»? — Я вздрогнула, мне стало страшно. — Неужели я? Вы думаете, такое возможно?

Брат Эдмунд минуту подумал, потом покачал головой:

— Ей-богу, не знаю.

— Да и вообще, почему именно я? Кто, интересно, избрал меня для каких-то там подвигов и прочего? Сестра Бартон сказала: «Ты — та, кто пойдет по следу». Гертруда утверждала, что я стану спасительницей истинной веры в Англии. Оробас намекал на то, что будущее всего государства зависит от неких моих поступков. Но у меня нет ни сил, ни власти, ни влияния в обществе. Да и, кроме того… я просто боюсь. Смелости у меня маловато.

Брат Эдмунд улыбнулся:

— Вот с последним заявлением я бы поспорил. — Он закусил губу. — Почему выбор пал именно на вас, сестра Джоанна? Лично мне приходят в голову два объяснения. Во-первых, вы принадлежите к роду Стаффордов, а стало быть, у вас есть связи. Я знаю, вы сожалеете о том, что в жилах ваших течет благородная кровь, но именно это обстоятельство дает вам возможность бывать при дворе, рядом с королем и Кромвелем, если только вы захотите этого.

— Не захочу, — мрачно сказала я. — Ну а какова вторая причина?

— Вы — монахиня доминиканского ордена. Не исключено, что, когда вы встретились с сестрой Элизабет Бартон, она, с ее талантом прозревать будущее, уже тогда знала, что вы со временем вступите в наш орден.

— Допустим, но я все равно не вижу связи. Почему именно монахиня доминиканского ордена должна стать орудием, исполняющим пророчество? Существует много других орденов, в которых монахи гораздо лучше разбираются в подобного рода мистике.

— Ну, в нашем ордене тоже присутствует весьма глубокая мистическая струя, — стоял он на своем. — Мы полностью отдаемся служению Богу. К нам приходят знание, мудрость, понимание, которые невозможно приобрести с помощью интеллекта. В том числе и способность заглянуть в будущее.

— Значит, любой доминиканец может стать пророком? — потрясенная, спросила я.

— Нет-нет-нет, не любой, конечно. Истинной способностью видеть будущее обладают очень немногие. Ах, если бы нам только добраться до библиотеки какого-нибудь доминиканского монастыря! Можно было бы попробовать отыскать ключ, чтобы разгадать эти предсказания. Там, где нет знания, царит страх.

А что, брат Эдмунд, пожалуй, прав. Хватит увиливать, пора собраться с силами и вступить на путь, предсказанный в пророчествах. Обязательно надо поскорее расшифровать их смысл: знание наверняка придаст мне уверенности.

Хорошо бы, конечно, посетить библиотеку, но…

— Если разрушены монастыри, то наверняка разорены и библиотеки, — сказала я.

— А вы знаете, какой самый большой доминиканский монастырь? — спросил брат Эдмунд. — Блэкфрайарз — монастырь Черных Братьев. И между прочим, его здание перешло в личную собственность короля. Так что в тамошней библиотеке еще вполне могут храниться книги.

— А вам приходилось бывать в этом монастыре?

Он кивнул:

— Еще бы, я там четыре года проработал. Давайте-ка сначала сходим туда, а потом уже отправимся в Линкольнс-Инн. Это совсем рядом.

Новая цель придала нам сил, и мы уже совсем с другим настроением встали в очередь желающих попасть на высокий, шестьдесят футов над водой, Лондонский мост. Заплатили за право перехода и в толпе других людей медленно двинулись через реку. Проход был такой узкий, что нас постоянно задевали с грохотом несущиеся вперед фургоны и телеги.

Едва ступив на северный берег, мы услышали громкие выкрики:

— Куда едем? Лошадь нужна? Или, может, лодочка… Кому нужна лодочка? Всего несколько пенсов — и вас доставят, куда пожелаете! — Этими словами немолодой горбун приветствовал каждого пешего путешественника, сходящего с моста.

— Благодарю вас, сэр, но до монастыря Черных Братьев мы доберемся пешком, — вежливо отказался брат Эдмунд.

Горбун рассмеялся.

— Ну кто же ходит в Блэкфрайарз пешком? — воскликнул он и отошел от нас.

— Что он хочет этим сказать? — спросила я.

— Сами увидите, — ответил брат Эдмунд, и по лицу моего друга было заметно, что он уязвлен.

И я увидела. Блэкфрайарз, или монастырь Черных Братьев, — самая большая доминиканская обитель в Англии, это настоящее чудо христианского мира. Два века насельники этого монастыря не подчинялись английским правителям, светским или церковным, не подчинялись самому королю, но одному лишь Папе Римскому. Самой мне пока еще ни разу не довелось здесь побывать, что очень удивило брата Эдмунда. Однако если человек принадлежит к благородному семейству, это еще не значит, что он должен знать Лондон как свои пять пальцев. Признаться, в столице было немало мест, о которых я и понятия не имела. Добравшись до монастыря, мы прошли через огромную арку (на ней на фоне звезд и белых лилий были вырезаны славный герб доминиканцев и слово «Veritas»[10]) и вышли на мощенный камнем огромный двор, такой же большой, как и двор в Винчестер-Хаусе. Слева стояла сторожка привратника, а за ней располагались громадный, с множеством окон замок, церковное кладбище и ряд хозяйственных построек. И все это было окружено высокими каменными стенами. Действительно, в такое величественное место надо являться не пешком, а в карете или паланкине, на худой конец — верхом на лошади.

Мы нашли привратника, краснолицего детину лет сорока; он сидел один в сторожке и горланил песни.

— Знакомьтесь, это господин Джон Портинари, — представил его брат Эдмунд, — бессменный привратник монастыря Черных Братьев: он уже много лет исполняет эту обязанность.

— И горжусь этим, да, горжусь! — вскричал господин Портинари, грохнув кулаком по столу. — Какое счастье, друзья мои, что вас не было здесь, когда трусливый настоятель подчинил нас воле Кромвеля. В конце концов тут осталось всего шестнадцать братьев — можете в это поверить? Шестнадцать! А прежде их были сотни! Но все разбежались кто куда. Да, кстати, вы ведь тоже нас покинули, брат Эдмунд. Я слышал, что вы перешли в Кембридж, а после того как и там монастырь распустили, вас, кажется, отправили в Дартфорд?

— Все правильно, и я польщен, что вы помните меня и следите за моими перемещениями. Мы с сестрой пришли из Дартфордского монастыря.

— Я всегда старался не упускать из виду братьев, которые подавали большие надежды. — Он с интересом посмотрел на меня. — Ага, а это, значит, она и есть? Я помню, вы рассказывали мне, что ваша родная сестренка — монашка в Дартфорде.

Я ждала, что брат Эдмунд поправит привратника, но он этого не сделал. Когда в прошлом году мы совершали путешествие в Мальмсбери, то выдавали себя за брата с сестрой, чтобы не возбуждать в людях любопытства и не привлекать излишнего внимания. Возможно, и сейчас лучше было избрать ту же тактику, хотя, признаться, я очень не любила говорить неправду.

— Мы хотели вечером зайти в монастырь: помолиться и посетить библиотеку, — сказал брат Эдмунд. — Это возможно?

— Возможно ли это? — Привратник так и просиял. — Будучи здесь должностным лицом, я с превеликой радостью разрешу вам прогуляться по Блэкфрайарзу и даже провести в стенах обители ночь… но только при одном условии: если вы выпьете со мной монастырской мадеры из погребов настоятеля.

Брат Эдмунд попытался было отказаться, но Джон и слышать ничего не хотел. Он до краев наполнил кубки для нас обоих. Я отхлебнула сладкой густой мадеры и сразу почувствовала, как по всему телу разлилось тепло. У меня во рту давно уже крошки не было, а это вино оказалось куда крепче, чем разбавленное водой земляничное, которое я иногда употребляла.

Я посмотрела на брата Эдмунда и увидела, что щеки его порозовели: вино и ему ударило в голову.

— Через час стемнеет, а у нас еще дел по горло, — вставая, сказал он. — Спасибо за угощение, но…

— Подождите, побудьте со мной еще немного, — умоляющим голосом проговорил Портинари. — Я так давно не сидел со старыми друзьями, надо же вспомнить былые славные денечки. Завтра я последний день исполняю тут обязанности привратника: все, кончилась моя служба, расстанемся и, боюсь, никогда больше не увидимся. Давайте-ка я вам еще налью…

Недаром говорят, что сердце не камень. Брат Эдмунд снова сел, и они ударились в воспоминания о прежних временах, когда могущество монастыря Черных Братьев было притчей во языцех.

Наконец привратник встал, качнулся, зазвенел ключами и пошел открывать дверь в часовню. С удивлением и благоговением вступила я под широкие арочные своды, подпираемые массивными колоннами. Пламя свечей скудно освещало высокие росписи и позолоту. Здесь, как в никаком другом месте, я чувствовала, сколь высоким авторитетом пользовался орден доминиканцев. Вожди его были советниками многих королей Европы. Ученые монахи переводили античные документы, в которых открывалась мудрость ушедшего мира, позволяя нам понять, о чем размышляли Аристотель, Вергилий, Ливий и Плиний. Настоятели щедро предоставляли средства архитекторам и музыкантам, устраивали изысканные сады, оплачивали работу величайших в мире художников. Знаете, где была написана «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи? На стене трапезной монастыря в Милане, и не какого-нибудь, а доминиканского.

Мы остановились перед входом в трапезную, которая была раз в десять больше той, где мы вкушали пищу в Дартфорде. Привратнику очень хотелось показать нам знаменитые окна. Великолепие этого помещения, венчаемого рядами окон в западной стене, не могло не вызвать в душе моей чувства глубочайшего смирения. Сквозь стекла сочился серовато-багровый сумеречный свет, невольно навевавший меланхолию. Привратник упомянул, что под конец тут осталось всего шестнадцать братьев. Да здесь могло разместиться несколько сотен монахов.

На дальнем столе я заметила деревянную миску с недоеденным завтраком, одинаковым для всех, кто живет в монастыре. Глядя на черствые ломти хлеба, я поняла, что вижу остатки последних совместных трапез братьев-доминиканцев. И представила себе, что из этой миски ел какой-нибудь монах, слишком старый и настолько подавленный происходящим, что не смог даже одолеть порцию каши. Он отодвинул миску, кряхтя, встал, пересек мощеный двор и навсегда покинул монастырь, унося за спиной узелок со своими нехитрыми пожитками.

— Сестра, вы где? — заорал привратник уже с другой стороны трапезной, прерывая мои грезы. — Мы переходим в большую залу.

По сравнению с действительно огромными залами, которые мне пришлось повидать за свою жизнь, в том числе и в особняках Кортни и Говардов, это монастырское помещение казалось маленьким.

— Здесь дважды устраивали заседания парламента, и именно тут в присутствии двух кардиналов проходил процесс по делу о разводе между королем Генрихом Восьмым и его супругой Екатериной Арагонской, — сообщил брат Эдмунд.

— Все прошло, былое величие миновало, — печально проговорил привратник. — Несокрушимый монастырь Черных Братьев уничтожен, и кем? Правнуком уэльского конюха.

— Нет-нет, господин Портинари, нельзя говорить так о короле. И не стоит предаваться унынию: встряхнитесь и глядите веселей! — сказал брат Эдмунд.

Привратник кивнул:

— Вы всегда были прекрасным монахом, брат Эдмунд. Говорили, что вы могли бы стать величайшим доминиканским ученым в Англии. А вместо этого вы теперь служите аптекарем в каком-то захудалом городишке! Это же трагедия, черт бы меня побрал! А вы еще меня успокаиваете!

Брат Эдмунд стоял не шелохнувшись. Света было слишком мало, чтобы разглядеть выражение его лица, но в этом не было никакой нужды. Я и так всегда знала, что в душе моего друга пылает огонь, что он жаждет подвигов, хочет очень многого достигнуть в жизни. Вслух брат Эдмунд всегда твердил, что, мол, врачевание больных — это высокая миссия и он обрел в этом истинное призвание. Но, зная его честолюбивую натуру, я, откровенно говоря, сильно в этом сомневалась.

Господин Портинари, кажется, понял, что задел больное место брата Эдмунда, и заявил:

— Что-то я разболтался, сам не знаю, что несу. Это все вино, надо поменьше пить. Пойду-ка я лучше спать. — И он с трудом заковылял к выходу. — Увидимся поутру, брат, и вам, милая сестра, спокойной ночи. Я закрою ворота на замок. Ни одна живая душа вам не помешает.

Наступила тишина. Только где-то в дальней комнате слышалась неразборчивая мелодия — привратник, видно, решил спеть перед сном еще парочку песен. Потом все стихло.

Мы с братом Эдмундом остались в монастыре одни.

29

— Мы в самом деле будем здесь ночевать? — прошептала я.

— А почему бы и нет? Комнаты, может, не очень роскошные, но зато более безопасного места и не сыщешь, — ответил он. — Сегодня уже, конечно, поздно искать адвоката. Все разошлись по домам. Зато можно поработать в библиотеке.

Подняв повыше свечу, брат Эдмунд повел меня дальше в недра монастыря. По дороге сюда он много рассказывал мне о сокровищах библиотеки, особенно о тех, что хранились в отделе рукописей. Оказывается, чтобы посмотреть коллекцию монастыря Черных Братьев (украшенные миниатюрами и орнаментом рукописи, древние свитки, философские трактаты), сюда съезжались люди со всех уголков Европы.

Но, войдя в помещение библиотеки, мы сразу заметили непорядок. Часть полок была пуста, на других еще оставались книги, но стояли они как попало: некоторые вверх ногами или просто валялись, кем-то небрежно брошенные.

Брат Эдмунд с горечью огляделся вокруг.

— Все иллюстрированные рукописи исчезли, — задыхаясь, прошептал он. — Знаете, сколько надо времени, чтобы создать одну такую рукопись? Вся жизнь на это может уйти. Ведь это не только служение Богу, но еще и создание духовного хлеба для тех, кто придет потом. Мы все звенья единой цепи, сестра Джоанна, мы чтим тех, кто был до нас, и помогаем тем, кто будет жить после. Для этого мы и принимаем обет, чтобы стать частью чего-то большего, чем мы сами. И что, интересно, нам делать теперь, если эта цепь безжалостно разорвана, причем не каким-нибудь чужеземцем, но английским королем?

Я не знала, что на это сказать, как утешить его. Разграбление монастырей для всех нас было незаживающей раной.

Брат Эдмунд стал перебирать книги, оставшиеся на полках, а я направилась к каменной статуе святого Доминика. Она стояла рядом с дверью, ведущей в помещение для переписывания.

К изображению основателя нашего ордена я подходила медленно, благоговейно. Рядом с ним сидела фигура верной собаки с горящим факелом в зубах. Когда мать святого Доминика еще носила ребенка во чреве, ей приснился сон, будто из нее вышла такая собака. Проснувшись, женщина в страхе пошла к священнику, и тот растолковал ей, что пламя факела — слово Божье и проповедь ее сына воспламенит весь мир. Пророчество исполнилось, а изображение пса с горящим факелом стало символом доминиканцев.

«Когда ворон в петлю влез — пес соколом вспорхнул с небес».

— Брат Эдмунд! — закричала я. — Кажется, я поняла… Я нашла ключ! — И протянула руку к статуе. — Поскольку собака — символ ордена доминиканцев, то в данном случае пес — это я, тут и сомневаться нечего.

— Да, сестра Джоанна, да! — воскликнул он. — Мне надо было и самому догадаться. Но вот ворон, что он означает? Он-то здесь при чем? Сестра Элизабет Бартон принадлежала к ордену бенедиктинцев, а их символ — оливковая ветвь, она означает стремление к миру. А что значит ворон — хоть убей, не знаю.

И снова в голове моей шевельнулось воспоминание.

— В монастыре Святого Гроба Господня я видела книгу, — медленно проговорила я. — Мне кажется, это была как раз одна из тех рукописных книг, иллюстрированных миниатюрами, про которые вы говорили. На страницах ее имелось изображение оливковой ветви и, кажется, какой-то птицы.

— В каждой монастырской библиотеке должно быть «Житие святого Бенедикта», написанное святым Григорием. Надо поискать его здесь.

Мы разделили комнату пополам и начали поиски.

На это ушло часа, я думаю, два. Я отчаянно боролась с усталостью и то и дело терла глаза. Наконец поймала себя на том, что на очередной обложке не в силах прочитать ни слова. Я посмотрела на брата Эдмунда. Он стоял над столом, заваленным книгами. Пламя свечи порождало светящийся ореол вокруг его головы с длинными льняными волосами. Мой друг продолжал работать без остановки, упорно, даже яростно в этой заброшенной библиотеке: он хотел поскорее найти ответы на наши вопросы.

«Брат Эдмунд — мой ангел-хранитель», — невольно подумала я, и глубокая нежность наполнила мою душу.

Я тряхнула головой. Надо взять себя в руки. Дело прежде всего.

— Нашел! — вскричал вдруг брат Эдмунд, потрясая небольшой книгой в кожаном переплете.

Склонившись над «Житием святого Бенедикта», мы одновременно переворачивали страницы, поскольку читали по-латыни с одинаковой скоростью.

Когда на очередной странице я увидела большое изображение черной птицы, у меня перехватило дыхание.

— Да, да! — вскричала я. — Точно такое же изображение я видела и в той книге!

С напряженным вниманием мы с братом Эдмундом стали читать. Это было описание первых дней пребывания святого Бенедикта в пустыне.

«В тот час, в который преподобный обыкновенно обедал, к келии его из близ находившегося леса прилетал ворон и кормился здесь нарочно приготовленною для него пищею. Преподобный Бенедикт, взяв отравленную просфору, присланную ему от пресвитера Флорентия, положил ее перед вороном и сказал: „Во имя Иисуса Христа, Сына Бога Живого, возьми хлеб сей и занеси в такие пустынные места, где его не мог бы найти никто — ни человек, ни птица“. Ворон, открыв свой клюв и каркая, стал летать вокруг того хлеба, ясно этим показывая, что он хочет послушаться повеления преподобного, но не может из-за находящегося в просфоре вредоносного диавольского яда. Тогда человек Божий снова сказал птице: „Возьми, возьми, не бойся, ты не отравишься этим хлебом. Так неси же его в непроходимую пустыню“. И ворон, исполняя приказанное ему, с великим страхом взяв клювом смертоносную ту просфору, улетел; возвратившись чрез три часа, он стал питаться из рук преподобного обычною для него пищею. Таким образом, жизнь Бенедикта с самого начала тесно переплелась с жизнью ворона».

— Значит, ворон изначально был символом бенедиктинцев, — прошептала я. — Но как же это связано с осуществлением древнего пророчества?..

— Сестру Бартон повесили, так? — сказал брат Эдмунд. — Значит, ворон действительно «в петлю влез»… боюсь, что это следует понимать именно так. То есть, когда время ворона вышло, настало время пса… пса, который стал соколом.

— А сокол что символизирует? — спросила я. — Да что же это такое: каждая разгадка порождает новую загадку.

Брат Эдмунд в глубокой задумчивости мерил шагами помещение. Наконец он повернулся ко мне:

— Возможно, в данном случае смысл заключен в другом. Соколиная охота — любимое занятие королей, а соколы — потрясающие охотники. Эта птица славится умением незаметно подлетать к жертве, быстро пикировать и бить ее сверху.

Я схватила четки и сжала их так крепко, что пальцам стало больно.

— Так вы думаете, что сокол — это я? Значит, я должна кого-то убить? О, Матерь Божия, спаси и сохрани, не может быть, чтобы это было правдой! Я не смогу поднять руку на человека. Это смертный грех.

Я во все глаза смотрела на брата Эдмунда. Он молчал.

— Уверена, что и вы тоже, — добавила я, — не смогли бы поднять руку на человека и отнять у него жизнь.

— Да, сестра.

Но что-то в голосе его показалось мне странным. Я молча смотрела на своего друга и ждала.

— Всю свою жизнь, — начал брат Эдмунд, — я посвятил служению Богу, учебе и обучению других, врачеванию и помощи людям. Это путь всякого, кто принимает святой обет. А это все занятия, как вы понимаете, мирные. — Губы его искривились в усмешке. — Вот потому-то королю и Кромвелю было так легко сокрушить нас.

— Мы не сопротивляемся, не даем отпора, — прошептала я. — Это правда.

Брат Эдмунд заметил мое смятение и страх. И поспешил добавить:

— Возможно, пророчество вовсе и не подразумевает нанесение вреда. Может, на самом деле вы должны кого-то спасти. Или предотвратить страшное бедствие. Самое малое деяние, если совершить его в нужное время и в нужном месте, может иметь величайшие последствия.

Я упала на стул и схватилась руками за голову. Комната кружилась вокруг меня, потолок с полом менялись местами.

— Нам нужно помолиться, чтобы получить духовное руководство, — твердо сказал брат Эдмунд. — Пойдемте в часовню.

В изящной часовне монастыря Черных Братьев я преклонила колени перед алтарем. Брат Эдмунд сделал то же самое. Странно было ощущать его присутствие так близко. В Дартфордском монастыре и в церкви Святой Троицы мужчины молились отдельно от женщин.

Крепким и чистым голосом брат Эдмунд начал молитву:

— Из глубины воззвал к Тебе, Господи! Господи, услышь голос мой!

Мой друг замолчал и посмотрел на меня. Я вздрогнула и поняла: он ожидает, что я тоже стану повторять слова молитвы. Мы должны были молиться вместе.

И слова одновременно потекли из наших губ, не всегда в унисон:

— Да будут уши Твои внимательны к голосу моления моего. Если Ты будешь замечать беззакония, Господи, Господи, кто устоит? Ибо у Тебя умилостивление. Ради имени Твоего я ожидал Тебя, Господи, положилась душа моя на слово Твое, уповала душа моя на Господа…

Закончив молиться, мы встали и молча подошли к нефу часовни. Все ценное отсюда было сорвано алчной рукой и безвозвратно исчезло. Но в неверном пламени свечи я заметила под последней скамьей деревянную чашу.

И остановилась:

— Смотрите, чаша.

Брат Эдмунд нахмурился:

— Что?

— Я вам не говорила, чуть не забыла совсем… последнее, что сказала мне сестра Элизабет Бартон, было «чаша». Она произнесла под конец всего одно слово: «Чаша». И замолчала.

— Чаши используют для питья, но и не только. Среди священных сосудов чаша — один из самых важных предметов утвари, потому что необходим при богослужении, — с расстановкой проговорил брат Эдмунд. — Возможно, пророчество должно быть исполнено для того, чтобы уберечь от опасности чашу… то есть мессу.

— Не думаю, что она именно это имела в виду, — с бьющимся сердцем возразила я. — Скорее уж, это прозвучало как… предостережение. О, брат Эдмунд, я боюсь! — закричала я. — Я не хочу, чтобы это со мной случилось. Никогда не хотела.

Он кивнул:

— И Иисус сказал: «Отче мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия».

— Это было в Гефсиманском саду, — прошептала я.

— Да, — подхватил брат Эдмунд, — там Иисус молился, потому что исполнился страхом перед тем, что, как Он знал, случится. Бог явился Ему, и Иисус сказал: «Отче мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты».

Не в силах побороть нахлынувшие чувства, я отвернулась.

Брат Эдмунд опустил руку мне на плечо:

— Знайте, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Я не хочу, чтобы вы прошли через испытания одна. Я всегда буду рядом с вами. Слышите, сестра Джоанна?

— Да, — кивнула я.

— Все говорят, что провидцев будет трое и только третий скажет, что вы должны делать. Но при этом вам необходимо услышать пророчество по своей доброй воле, без принуждения. А если вдруг вы решите ничего не предпринимать, не встречаться с последним провидцем, не слушать его пророчество, то ничего и не будет. Выбор за вами, сестра Джоанна!

Я вздрогнула, заметив, с какой безумной надеждой смотрит на меня брат Эдмунд. Я знала: он страстно желал бы вновь вернуться к прежней монастырской жизни. С одной стороны, я всей душой желала ему помочь, но с другой… Все-таки эта необходимость следовать своей судьбе была мне отвратительна. В душе нарастал гневный протест: ну почему это бремя должно было пасть именно на мои плечи?

— Господь избрал вас для великих дел, — сказал брат Эдмунд, словно прочитав мои мысли. — Но это вовсе не потому, — продолжал он, немного помолчав, — что вы благородного происхождения, и не потому, что решили постричься в монахини доминиканского ордена. Тут все дело в том, сестра Джоанна, что вы не похожи на других женщин, ни на кого больше на свете не похожи. Я все время пытался понять, что именно так отличает вас от остальных. Но так и не смог.

Я с трепетом смотрела на брата Эдмунда, меня охватило странное чувство, очень странное, не знакомое мне до сих пор.

Но тут он объявил, что нам пора отдохнуть, что разговор наш можно продолжить на следующий день, и отвел меня в калефакториум. В каждом монастыре есть такое помещение, где можно согреться: начиная с кануна Дня Всех Святых[11] и кончая Страстной пятницей там всегда горит огонь. Брат Эдмунд принес дрова и соломенный тюфяк. Сказал, что спать я буду здесь, возле огня, а он в комнате дальше по коридору.

Брат Эдмунд развел огонь в специальном приспособлении посередине калефакториума. Вскоре огонь стал с веселым треском лизать дрова. По стенам запрыгали золотистые блики.

Сидя на каменном полу в нескольких футах от брата Эдмунда, я смотрела, как по лицу его пляшут пятна света. Он откинулся назад, вполоборота повернулся ко мне и кивнул:

— Вам здесь будет тепло и безопасно, сестра Джоанна.

— Спасибо, — отозвалась я.

— И я буду совсем рядом. — Он встал. — Ничего не бойтесь: в эту комнату можно попасть только через мою.

Я тоже встала. Брат Эдмунд взял меня за руки и сжал их. Потом шагнул было назад, но я удержала его:

— Не уходите.

Он неуверенно посмотрел на меня сверху вниз:

— Вы хотите, чтобы я еще посидел с вами?

Я молчала, прекрасно понимая, что надо немедленно отослать брата Эдмунда прочь. Но никак не могла расстаться с ним.

— Останьтесь.

У меня перехватило дыхание. Было такое чувство, будто грудь сдавил корсаж Гертруды: никак не вздохнуть. Он не отнял рук, но я чувствовала, что все его тело застыло, одеревенело.

— Я не понимаю, сестра Джоанна, чего вы от меня хотите?

Я заглянула ему в лицо. На нем читались удивление и какая-то непривычная озабоченность. Но губы брата Эдмунда раскрылись, словно и ему трудно было дышать.

Ни он, ни я ни на секунду не сомневались в том, что это грех. Но я всем телом потянулась к нему, положила руку ему на плечо. Потом протянула ее дальше, еще дальше, ощутив ладонью его гладкую спину. Подняла к нему лицо и в ужасе закрыла глаза. Я думала, что тело брата Эдмунда останется холодным, но ошиблась. Его худое тело было горячим, словно его била лихорадка; он весь напрягся, как натянутый лук.

Я закрыла глаза и ждала. Прошла целая вечность, и наконец губы его коснулись моих губ, но так нежно, что я даже засомневалась, уж не почудилось ли мне это. Никто и никогда не касался меня с такой нежностью. Однако я страстно желала от брата Эдмунда еще большего.

Но уже в следующее мгновение он резко отпрянул от меня. Я осталась одна. Так и стояла, закрыв глаза и покачиваясь.

— Нет, так нельзя, — прошептал он. — Помните ту ночь в монастыре Мальмсбери? Я тогда принес обет перед Богом. Я поклялся, что никогда в жизни не обману вашего доверия, вашей веры в меня. Вы ведь этого не забыли?

— Нет, — отозвалась я.

— Мы с вами вместе сегодня так много узнали о том, что нас ждет впереди, — продолжал брат Эдмунд. — Монастыри будут восстановлены. Об этом тоже говорится в пророчестве. Сестра Джоанна, ну подумайте сами: как мы снова воссоединимся с нашими братьями и сестрами, как займем свое место рядом с теми, кто доверяет нам, если сейчас поддадимся плотскому греху? Мы дали обет целомудрия, так не станем же падать в грязь.

Я кивнула и отвернулась. От унижения в глазах потемнело.

— Только не плачьте, прошу вас, не надо плакать, — с душевной болью в голосе сказал он. — А теперь я пойду… Я должен уйти.

И, не дожидаясь, что я ему отвечу, брат Эдмунд вышел из калефакториума.

Несколько мгновений я стояла неподвижно, потом подошла к тюфяку, который принес для меня брат Эдмунд. На полу жарко пылали дрова. Да, я достойна только презрения. Я снова представила то, что только что случилось: неужели это правда?

О, теперь я прекрасно понимала, что такое зло и что такое грех. Ясно видела все коварство и всю силу дьявола. Другого объяснения тут и быть не могло: я сама предложила себя брату Эдмунду, значит мое тело и мой дух были во власти нечистого. И где? Здесь, под крышей здания, которое еще несколько недель назад было прославленным монастырем! Вдвойне ужасно! Теперь я жаждала покаяния, я чувствовала, что мне как можно скорее надо исповедаться. На коленях признаться в греховных желаниях и просить об отпущении греха. И если в душе моей восстановится благодать, если снизойдет на меня милость Господня, тогда я смогу противостоять злу.

Но я должна еще молить Бога о прощении брата Эдмунда. То, что случилось этой ночью, никогда не должно повториться. Лишившись дружбы его, я просто не смогу жить. Это для меня самое главное. «Нет на земле ничего более ценного, чем настоящая дружба», — сказал он мне в Говард-Хаусе. И мне надо доказать, что я достойна его расположения.

Приняв это решение, я почувствовала, что веки мои словно налились свинцом; я рухнула на тюфяк и мгновенно уснула.

И почти сразу почувствовала, как чьи-то руки стаскивают меня с тюфяка, поднимают и встряхивают так, что ноги мои беспомощно болтаются над полом.

Я открыла глаза и увидела перед собой лицо герцога Норфолка. Он поставил меня на пол и отвесил тяжелую и звонкую пощечину. Мне показалось, будто внутри у меня что-то оборвалось, и в то же мгновение все тело мое пронзила острая боль.

— Клянусь дьяволом, ты мне за все заплатишь, упрямая сучка! — вне себя от бешенства заорал герцог. Слюна его забрызгала мне лоб.

В комнате толпилось не менее полудюжины человек. За спиной Норфолка маячил епископ Гардинер. Брата Эдмунда нигде не было видно.

— Ты небось считаешь себя очень умной, да? — кричал Норфолк. — Надо же было додуматься подбить эту дуру Катрин, уговорить ее, чтобы она помогла тебе сбежать с этим подлым монахом! Но и мои слуги тоже не промах! Они смекнули, что дело нечисто: ушли погулять две дамы, а вернулась только одна. Как только мне сообщили, я велел прочесать весь Саутуарк! И Лондон, и Дартфорд тоже — вас искали всю ночь… всю ночь! Пока уже на рассвете не нашли горбуна и не узнали, что светловолосый мужчина и темноволосая женщина отправились прямиком в монастырь Черных Братьев.

Тут горбун, тот самый, с которым мы недолго беседовали, когда сошли с Лондонского моста, выглянул из-за спины одного из людей герцога и ткнул в мою сторону дрожащим пальцем:

— Вот эта девица! Да-да, это она!

— Конечно она, кто же еще! — сказал герцог. — Дайте этому убогому шиллинг и ногой под зад — пусть убирается!

Левая щека моя горела от удара, а шея болела так, что я не могла даже прямо стоять: пришлось согнуться, ухватившись рукой за плечо.

— Где брат Эдмунд? — собравшись с силами, пролепетала я.

— Его отвезли в Винчестер-Хаус, — спокойно ответил епископ Гардинер. — Я позже решу, что с ним делать.

— Явились сюда вдвоем, — бушевал герцог, — обманули привратника, назвались братом и сестрой, а потом осквернили монастырь… Я, грешный, думал, что повидал на своем веку все: и порок, и всякие гнусности — но такое… такое… — Он замолчал, не закончив фразы.

— Мы не совершили никакого преступления, — возразила я.

— Не смей врать мне! Ты притащила сюда этого монаха, чтобы совратить его, прелюбодействовать с ним! — снова заорал Норфолк. — Можешь дурачить кого угодно своим нарядом послушницы, но я-то знаю, Джоанна Стаффорд, что на самом деле ты — развратная шлюха!

— Неправда, — сказала я.

Из последних сил преодолевая головокружение и боль, я выпрямилась во весь рост. Посмотрела не на герцога, а на епископа Стефана Гардинера и обратилась к нему:

— Мы пришли в монастырь, чтобы почитать священные книги и помолиться. Клянусь: это правда, и ничем иным мы здесь не занимались.

В глазах епископа промелькнуло какое-то чувство. Может быть, жалость. Или презрение. Он открыл было рот, чтобы ответить мне, но герцог опередил его.

— Почитать священные книги? — яростно возопил он. — Так вот, заруби себе на носу: ты никогда больше не будешь читать священные книги, никогда! В прошлом году тебя арестовали, а в этом году твой монастырь распустили! Неужели этого мало? Да на твоем месте любая баба, если у нее не совсем уж куриные мозги, поняла бы, что время всяких там монашек с монахами кончилось. Монастырей больше нет, не существует! Все, шабаш! И скоро мы уничтожим последнее змеиное гнездо…

— Как? Разве вы еще не все уничтожили? — едва слышным голосом проговорила я.

Но Норфолк меня услышал.

— Представь себе, не все. Король очистил и закрыл усыпальницу Томаса Бекета, но в ночь на двадцать восьмое декабря он пошлет в Кентерберийский собор своих людей, и они вынесут оттуда кости этого вашего святого. А наутро, когда в годовщину смерти Бекета последние паломники придут поклониться этим вашим «мощам», — он усмехнулся, — они не найдут там ничего, кроме пустой усыпальницы. Его величество приказал эти кости сжечь. И так будет с каждым, кто осмелится бросить вызов королю, помазаннику Божию.

Более чудовищного злодеяния я и представить себе не могла. Боль, которая меня поразила в самое сердце, была куда страшнее физических страданий, причиненных мне тяжелой рукой Норфолка… Неужели они посмеют надругаться над самым почитаемым и любимым в Англии святым? Похитить священные реликвии Томаса Бекета и закрыть усыпальницу, куда устремляются тысячи паломников, — это уже само по себе страшное злодеяние. Но осквернить его святые мощи?!

Дрожащими руками я осенила себя крестным знамением. Потом посмотрела на епископа Гардинера. Он побелел как полотно. Должно быть, и ему тоже все это представлялось чудовищным преступлением, но на лице епископа не дрогнул ни один мускул.

— Ты отправишься в Стаффордский замок и будешь гнить там до конца жизни. Черт побери, да я готов собственными руками привязать тебя к лошади. Но сначала тебе придется отдать один должок.

— Должок? — как эхо повторила я.

— Маркиз Эксетер и барон Монтегю вчера были подвергнуты испытанию и признаны виновными в государственной измене. И по желанию короля они будут сегодня обезглавлены на Тауэр-Хилл. Его величество удовлетворил их последнюю просьбу: эти двое умрут вместе. Я сам буду присутствовать при казни. И вы тоже. — Норфолк слегка успокоился и теперь снова называл меня на «вы». — Леди Мария выразила желание, чтобы на месте казни ее представляли вы, Джоанна Стаффорд, и вы это сделаете. Мы с вами оба станем свидетелями того, как приговор приведут в исполнение.

30

Когда я была узницей лондонского Тауэра, из окон моей камеры ров с водой видно не было. Но в утро казни я имела возможность несколько часов подряд любоваться этим опоясывающим замок кольцом холодной грязной воды, опушенным бахромой мертвых веток. По другую сторону стены тщательно поддерживался безупречный порядок. Должно быть, в неухоженности рва был какой-то смысл — в Тауэре ничего просто так, без причины, не делается, — но постичь этот смысл я не могла.

Дождик пошел еще до рассвета. А к тому времени, когда я оказалась на Тауэр-Хилл, он превратился в нескончаемый ливень. Граф Суррей за моей спиной то и дело чертыхался. Он надел свой лучший головной убор, украшенный страусиным пером, но дождь насквозь промочил пышный плюмаж, перо печально обвисло, и Суррей слегка смахивал на мокрую курицу. А ведь он, как и все молодые люди, больше всего боялся выглядеть смешным.

Капли дождя струились и по изборожденному морщинами лицу герцога Норфолка. Белый мех его мантии тоже вымок и потемнел, но положенная ему в силу занимаемой должности цепь с золотым медальоном на груди блестела демонстративно и вызывающе.

— Если вы не в силах смотреть на казнь, так и быть, можете опустить голову и закрыть глаза. Терпеть не могу, когда распускают нюни, — сказал он мне еще в Говард-Хаусе, когда я садилась на лошадь.

— Не беспокойтесь, я не стану плакать, — отозвалась я. — Мне не впервой видеть, как людей убивают перед толпой зевак.

Сейчас мы стояли на холме, возвышавшемся над Тауэром. За нашими спинами раскинулся город. Между Лондоном и пространством, на котором был расположен Тауэр, проходила граница, обозначенная церковью Всех Святых и тесной кучкой домов. Сюда уже стеклось множество народу; огромная толпа окружила высокий, усыпанный соломой помост, где скоро должны были умереть Генри Кортни и барон Монтегю. Я заметила, что среди присутствующих довольно много особ, состоящих на королевской службе, в мехах и с золотыми цепями на груди. Как это было не похоже на грубую толпу, радостными воплями приветствовавшую сожжение на костре Маргарет. Сегодня никто не смеялся, не слышно было веселых криков, но я ни на секунду не могла представить себе, чтобы хоть кто-нибудь из них пришел сюда оплакивать судьбу осужденных на казнь.

В любом случае я старалась не обращать внимания на этих людей — всех вместе и каждого в отдельности; я сосредоточенно молилась. Генри Кортни был признан виновным в заговоре с целью свержения короля. Объявили, что мой кузен также собирался женить своего сына Эдварда на леди Марии, чтобы в дальнейшем они правили страной вдвоем. Я знала, что это грязная ложь. Гертруду не допрашивали и не пытали, но ни жену, ни сына Генри из темницы не выпустили. Что касается барона Монтегю, то его обвинили в сочувствии антимонархическим взглядам его брата, кардинала Реджинальда Поула.

Я выпрямилась. Сегодня я буду тверда и не подведу Кортни и Монтегю.

Не подведу я и брата Эдмунда. У меня есть план, как добыть свободу для нас обоих, как вырваться из лап Норфолка и Гардинера. Шансов на успех, конечно, мало. Мое положение и без того ужасно, а осуществление этого плана может лишь усугубить его. Но я не покину Тауэр-Хилл, не попытавшись любой ценой исполнить свой смелый замысел.

Кто-то обратился к Норфолку по-французски. Я повернула голову и сразу узнала Юстаса Шапуи, посланника императора Карла. Того самого, которому, по словам Генри Кортни, Гертруда поверяла дворцовые тайны.

— Его величество должен, конечно, принимать меры, чтобы наказать предателей, но… Боже мой, как все-таки печально это зрелище, — сказал Шапуи.

Я ждала, что он вспомнит меня как фрейлину, служившую Екатерине Арагонской в изгнании в последние недели ее жизни. Но он лишь с величественной учтивостью отвесил мне полупоклон — так кланяются даме благородной, но занимающей в обществе незначительное положение — и прошел дальше.

За спиной у меня все громче раздавались мужские голоса.

— Да благословит вас Господь, милорд Кромвель, вы стали для Англии Его орудием, вы избавили нас от этих грязных предателей, — произнес кто-то.

Ага, значит, там Кромвель.

Как жаль, что я не успела морально подготовиться к этой встрече. Этот человек — главный министр короля, именно по его инициативе были арестованы мои друзья. Если сейчас я обернусь и посмотрю Кромвелю в глаза, твердость духа моего может поколебаться. Но меня так и подмывало увидеть лицо врага всякой добродетели и праведности.

Крепко сжав в руке распятие, я обернулась.

Около полудюжины нетерпеливых и суетливых придворных окружало невысокого широкоплечего человека средних лет в простой черной одежде. Лицо его я увидела не сразу, только когда один из придворных чуть отступил в сторону. Вот он, всесильный министр Генриха VIII. Кромвель стоял от меня футах в десяти, не больше.

Как, однако, он некрасив. Нездоровая бледная кожа: сразу видно, что этот человек избегает бывать на солнце. Воротник подпирает двойной подбородок, стало быть, он не дурак поесть и выпить. Толстые губы сластолюбца недовольно кривятся. Узко поставленные серые глазки тяжело смотрят на собеседника — особу духовного звания: Кромвель сначала внимательно слушает того, а потом что-то ему отвечает.

Мысль возникла у меня в голове сразу, она поднялась из глубины души, как чистая родниковая струя из земли: «Я проклинаю тебя, Томас Кромвель! Ты еретик, убийца и разрушитель! Но я молю Бога, чтобы настал день, когда я буду в рядах тех, кто низвергнет тебя!» Сила собственной ненависти потрясла, но одновременно и укрепила меня, как прохладная родниковая вода подкрепляет силы усталого путника. Значит ли это, что я разгадала последнюю часть пророчества? Трудно сказать. Но в тот момент, стоя под дождем на Тауэр-Хилл, я не сомневалась, что стану одной из тех, кто покончит с главным министром короля Томасом Кромвелем.

Не успел Норфолк дернуть меня за рукав, чтобы я отвернулась, как Кромвель перевел взгляд со священника на меня. Словно каким-то чудом подслушал мои ужасные мысли. Наши глаза ненадолго — секунды на три, не больше — встретились. И за этот краткий миг пронзительный взгляд его серых глазок оценил меня со столь потрясающей точностью, что в груди у меня сперло дыхание, а земля качнулась под ногами.

— Не пяльтесь на него так, это неприлично, — прошипел герцог Норфолк, когда я снова повернулась к эшафоту.

Я глубоко вздохнула, и наваждение прошло.

А буквально через мгновение к нам подбежал человек, которому надо было непременно знать, кто я такая. Нет, это был, разумеется, не Кромвель, а господин Томас Риотсли, худющий, с длинной рыжей бородой. Он приходился мужем той самой толстой даме, с которой я познакомилась на приеме у Гертруды. Риотсли принялся болтать с Норфолком и Сурреем, явно ожидая, что меня ему представят.

— Это Джоанна Стаффорд, — неохотно сказал, уступая его назойливости, Норфолк.

— Ах да… очень приятно, — пролепетал Риотсли. Он несколько секунд стоял передо мной и ждал продолжения, но, увидев, что я молчу, быстро откланялся и ушел.

— Побежал докладывать Кромвелю, — пробормотал Суррей.

Норфолк злобно выругался, но его слова потонули в шуме: толпа заволновалась. Все головы повернулись в сторону Темзы. Вот он, шест с плывущим флагом, который лениво развевается над стеной, огораживающей проход к Средней башне. И через минуту я увидела группу лейб-гвардейцев. Вслед за ними появились Генри Кортни и барон Монтегю. Навстречу им вышла еще одна группа людей; я догадалась, что это городские шерифы, и руководить всей церемонией будут именно они, а не надзиратели Тауэра. Слава богу, я не увижу сэра Уильяма Кингстона, одно лицо которого всегда наводило на меня ужас.

Приговоренные поднимались по дорожке, ведущей на самый верх Тауэр-Хилла, и я увидела, чего стоил им месяц пребывания в застенках. Первым шел маркиз Эксетер, он страшно исхудал. Несмотря на то что шел дождь и было холодно, ему не позволили надеть камзол. На Генри были только темные рейтузы, перепоясанные веревкой, и белая сорочка. Она насквозь промокла и прилипла к его телу. Следом за моим кузеном шагал барон Монтегю, также одетый лишь в рейтузы с рубашкой. Лицо его так осунулось, что он казался привидением, плывущим по воздуху по склону холма. Когда барон подошел ко мне ближе, я увидела, что сорочка у него порвана на груди, поросшей седыми волосами. Как страшно было видеть их обоих в таком виде.

Первым на помост взошел по ступенькам священник, за ним — два шерифа, а самым последним — палач. Я еще ни разу не видела человека, профессией которого было орудовать на эшафоте топором. Этот крупный, крепкого телосложения мужчина был одет во все черное, а голову его закрывала черная маска с узкими прорезями для глаз. Настоящее чудовище, такое разве что в ночном кошмаре может привидеться.

Теперь на эшафот поднимались приговоренные к казни.

Сотни любопытных глаз наблюдали, как Генри Кортни медленно шагает по ступеням. Когда оставалось всего три ступеньки, он остановился. Барон Монтегю довольно быстро догнал друга и похлопал его по плечу. Генри кивнул и продолжил восхождение, хотя видно было, как сильно дрожит рука его, опирающаяся на перила.

«Благодарю Тебя, Господи за то, что здесь нет Гертруды, что Ты не допустил ее видеть все это».

Кортни и Монтегю вручили палачу монеты (по обычаю они должны были заплатить этому человеку за то, что он отрубит им головы) и встали рядом на эшафоте.

Сердце мое бешено заколотилось. В голове проносились строчки молитвы. Усилием воли я попыталась успокоиться. Но разве можно успокоиться, глядя на это зрелище! При всем желании я не могла совладать с захлестывавшими меня волнами страха, боли и отчаяния.

Вот Генри Кортни, мой кузен, шагнул вперед.

— Я здесь, Генри, видишь меня? — прошептала я.

Но его безжизненный взгляд вяло скользил по толпе. Он прокашлялся и заговорил:

— Добрые христиане, я пришел сюда, чтобы умереть, по закону я приговорен к смерти. Молитесь же за нашего короля, нашего справедливого и милосердного повелителя и господина. И веруйте в Бога, которому я сейчас вручаю свою душу.

Никто и никогда в последние минуты не объявляет о своей невиновности и не изрыгает проклятия — на пороге вечности подобное просто немыслимо. Но я догадывалась, что была и еще одна причина, по которой Генри, обратившись к собравшимся с последним словом, превозносит короля. Мой бедный кузен надеялся таким образом защитить Гертруду и Эдварда.

Маркиз Эксетер опустился на колени и положил голову на плаху.

И тут, к стыду моему, глаза у меня сами собой закрылись. Вот уж не ожидала, что я окажусь такой жалкой трусихой. На лбу у меня выступили крупные капли пота.

Раздался тяжелый удар. Топор опустился на шею Генри с такой силой, что земля задрожала под ногами.

— Господи Иисусе, — прошептал граф Суррей у меня за спиной.

— Слава богу, хватило одного удара, — отозвался его отец.

Я открыла глаза. Обезглавленное тело Генри Кортни валялось рядом с окровавленной плахой. Лейб-гвардейцы оттащили его в заднюю часть эшафота и уложили в длинный ящик. Рядом с ним стоял еще один, пока пустой.

Какой-то человек из толпы поднес к краю эшафота брезентовый мешок, и в него сунули отрубленную голову. Он повернулся, бережно прижимая к груди мешок, и я узнала Чарльза, дворецкого Кортни.

Я перевела взгляд на барона Монтегю. Он держался спокойно: не плакал и не дрожал.

Один из шерифов что-то сказал барону, но тот не тронулся с места.

Теперь наступила его очередь умереть… О, я все поняла! Генри был очень мягким человеком и не обладал такой силой воли, как его друг. Вот барон был крепкий орешек, и наверняка именно Монтегю настоял на том, чтобы Генри умер первым. Наблюдать столь жестокую казнь, зная, что сейчас настанет и твоя очередь, и сохранять при этом хладнокровие — на это способен далеко не всякий.

Наконец Монтегю шагнул вперед. Глаза его обшаривали присутствующих, пока он не увидел сначала Норфолка, а потом и меня. Наши взгляды встретились, и сразу дыхание мое успокоилось, а пот на лбу испарился.

Я знала, что надо делать.

Я не стала читать псалмы или отходную молитву. Я стала говорить совсем другое, это была ежедневная молитва доминиканцев.

— Бог Отец да благословит нас, — начала я громким голосом.

Монтегю кивнул, давая понять, что он понял меня.

— Бог Сын да исцелит наши души, — продолжила я еще громче.

Норфолк повернулся ко мне и протянул руку, чтобы остановить, но я быстро шагнула вперед и направилась прямо к эшафоту. А герцог остался стоять, где стоял.

— Дух Святый да просветит нас и даст нам глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и руки, чтобы исполнять всякое Слово Божие… — продолжала я звенящим голосом.

Все расступались, давая мне дорогу к залитому кровью эшафоту.

— …и ноги, чтобы ходить, и уста, чтобы проповедовать слово спасения!

Я знала, что все сейчас смотрят на меня: и Норфолк с сыном, и Кромвель, и Риотсли, и дипломат Шапуи, и весь этот жалкий и ничтожный королевский двор. Но мне было все равно.

Нас с бароном разделяло теперь всего несколько шагов. Я подняла голову как можно выше, чтобы видеть лицо Монтегю.

— И да хранит нас Ангел Мира, и да приведет он нас милостью Господа нашего в царство Его.

Я закончила.

Барон Монтегю перевел взгляд с меня на толпу. Дождь прекратился. Легкий ветерок шевелил его волосы.

— Да здравствует король! — громко крикнул Монтегю, так громко, что эхо прокатилось по всему холму.

Толпа молча ждала, что он скажет еще. Но барон не произнес больше ни слова. Он резко повернулся кругом и грациозным движением опустился на колени. Положил голову на плаху. Глаза его снова отыскали меня.

— Отвернитесь, Джоанна, — сказал он так, словно здесь никого, кроме нас с ним, не было.

31

На этот раз я не закрыла глаза. Палач тяжело ступил вперед. Я видела сквозь щелочки в капюшоне его бегающие глазки: он выбирал место поудобней. Вот он широко расставил ноги и поднял над головой топор. В тусклом свете пасмурного дня блеснуло окровавленное лезвие. И, описав дугу, топор с силой опустился на шею осужденного.

То, что я увидела в этот миг, навечно оставило в моей душе незаживающую жгучую рану.

Потом какой-то незнакомый мне человек забрал отрубленную голову Монтегю. Гвардейцы оттащили мертвое тело в конец эшафота. Шерифы, а за ними священник и палач спустились по скрипящим ступеням вниз. На эшафот поднялись другие люди, чтобы забрать ящики с обезглавленными телами. Я понимала, что происходит вокруг меня, но видела все как бы отстраненно. Так могла бы наблюдать за происходящим какая-нибудь чайка, которых много кружилось над лондонским Тауэром.

Кажется, ко мне подошел и тронул за руку Чарльз, верный дворецкий Кортни:

— Госпожа Джоанна…

По тону его я поняла, что Чарльз уже не в первый раз окликает меня. Но была не в силах говорить.

— Мы сейчас их похороним. Получили от шерифа разрешение. Хотите пойти с нами?

— Что? — не сразу поняла я.

— Вон там церковь, видите? — Он протянул руку. — Церковь Всех Святых. Там мы их и похороним временно.

Собрав все силы, я кивнула.

Потом ко мне подошел Суррей:

— Джоанна, нам надо… О господи, да у вас кровь!

Он отвел меня подальше от эшафота и, порывшись в карманах камзола, извлек оттуда платок. Юный граф сам отер кровь с моего лица; глаза его были полны жалости. За его спиной какие-то люди разглядывали меня с испуганным восхищением. Кругом слышался шепот.

— Стаффорд… — донеслось до моих ушей.

Не обращая на них внимания, Суррей продолжал вытирать остатки крови. Будь я в эту минуту в состоянии что-либо чувствовать, я бы пожалела о том, что собиралась сейчас сделать: ведь мой план был некоторым образом направлен против сына Норфолка.

— Ну все, пойдемте отсюда! — прокричал сам герцог, стоявший шагах в двадцати от нас.

— Я с вами никуда не пойду, — ответила я.

Герцог с явной неохотой приблизился ко мне. Он то и дело поглядывал на эшафот. Ящики с обезглавленными телами Кортни и Монтегю как раз спускали вниз.

— Я прямо сейчас отправляюсь во дворец. Король должен видеть меня при дворе. Проводи ее в Говард-Хаус, — велел он сыну, — а потом тоже приходи.

— Я никуда не пойду, — повторила я.

— Пойдете как миленькая. Будете делать, что я вам скажу, — прошипел герцог. — А завтра мои люди отправят вас в Стаффордский замок.

Я тронула графа Суррея за рукав парчового с прорезями камзола:

— Мне надо кое-что вам сказать, милорд. Это касается вашей покойной тетушки, Маргарет Булмер. Вам обязательно надо об этом узнать. Маргарет не просто так отправилась на Север, тому есть причина. И она имеет самое непосредственное отношение к вашему батюшке.

Норфолк схватил меня за руку и оттащил в сторону, другой рукой делая знак Суррею, чтобы тот удалился.

— Вы с ума сошли! Разве можно сейчас называть это имя, да еще здесь? — снова прошипел он, трясясь от ярости.

— Вашего сына чрезвычайно огорчает, когда все вокруг шепчутся, называя его отца сводником, — отвечала я. — Интересно, что он скажет, когда я сообщу ему, что вы пытались уложить Маргарет в постель к королю и силой заставить ее стать его любовницей, ведь именно поэтому моя бедная кузина была вынуждена столь спешно покинуть двор.

Лицо Норфолка исказилось ужасом. Должно быть, приблизительно так же выглядела и я сама, когда Гертруда Кортни назвала мне имя Джорджа Болейна.

— Это неправда, — прошептал герцог.

О страшной тайне Маргарет я узнала от своего несчастного отца, который поведал мне ее буквально за несколько дней до смерти. Но я не стала говорить Норфолку, откуда мне это известно. Ровным голосом, даже глазом не моргнув, я спела ему совершенно иную песню:

— Маргарет прислала мне письмо, в котором рассказала обо всем. Я до сих пор никому его не показывала, чтобы не марать ее светлую память. Но если вы сегодня же не оставите меня в покое, я непременно ознакомлю всех с его содержанием.

Как ни странно, услышав это заявление, герцог Норфолк улыбнулся — и в улыбке его таилось страшное предостережение. Печаль в глазах моего собеседника — он был явно расстроен казнью, хотя и старался этого не показывать, — сменилась неистовой яростью.

— Мне прекрасно известно, что именно поэтому король и приказал избрать для Маргарет столь жестокую смерть, — продолжала я, подавляя страх. — Если бы не вы, ничего этого не случилось бы. Моя кузина не отправилась бы на Север и не приняла бы участия в Благодатном паломничестве… Во всем виноваты вы один. Это вы убили Маргарет, еще задолго до того, как она открыто взбунтовалась против короля. И я думаю, что ваш сын, а также и ваша жена должны знать правду.

Норфолк наклонился ко мне.

— Вы хоть представляете себе, Джоанна, против кого вы сейчас намерены выступить? — спросил он, и в голосе его прозвучала недвусмысленная угроза.

Я посмотрела на герцога: этот человек вел людей в бой, он не раз отдавал приказы убивать — мужчин, женщин и даже детей. Он ни перед чем не остановится. И все-таки я отважно сказала:

— Заставить меня пойти с вами, ваша светлость, можно только одним способом — потащить силой. Но будет ли благоразумно с вашей стороны привлекать к себе всеобщее внимание именно сейчас, когда вся высшая знать государства и без того находится под подозрением? Помните, что сказал вам в день своего ареста барон Монтегю? «Теперь не осталось никого, кроме вас, Говард. Будьте готовы».

Нижняя губа Норфолка задрожала. Видно, ему пришлось приложить громадные усилия, чтобы взять себя в руки и не убить меня прямо на месте голыми руками. Глядя через плечо герцога, я видела, что юный Суррей внимательно наблюдает за нами.

— Я ни слова не скажу вашему сыну, ни одна живая душа не узнает от меня правды о Маргарет, клянусь вам в этом, как перед Богом. Но только в том случае, если вы оставите меня в покое. Сейчас я хочу присутствовать на похоронах своих друзей. А потом отправлюсь в Дартфорд. И вы больше никогда меня не увидите. Я не желаю больше иметь никаких дел ни с вашей семьей, ни с кем-либо из числа высшей знати и придворных. — Я помолчала, а потом добавила: — Но сначала я заеду в Винчестер-Хаус и заберу брата Эдмунда. Немедленно пошлите к епископу человека с просьбой освободить его сегодня же.

Герцог Норфолк обернулся, посмотрел на сына, потом снова на меня.

— Вы думаете, этим все кончится? — тихо, чуть слышно спросил он. — Так вот, Джоанна Стаффорд, вы ошибаетесь.

И он ушел, щелкнув пальцами, приказывая этим жестом своему сыну и наследнику следовать за собой. Ослушаться отца Суррей не посмел. Я ни на минуту не сомневалась в том, что так оно и будет.

Я же пошла, пробираясь сквозь редеющую толпу, к церкви Всех Святых. Там уже собрались слуги и домочадцы Кортни, общим числом не менее дюжины. На похоронах также присутствовали трое слуг барона Монтегю. Но ни родственников его, ни друзей (не считая, разумеется, меня) видно не было.

На этом же месте находилось первоначальное захоронение и других высокопоставленных лиц, объявленных государственными изменниками: например, кардинала Фишера и сэра Томаса Мора. Иногда, когда мстительная злоба короля утихала, он милостиво позволял родственникам казненных перезахоронить их в другом месте. Но так бывало далеко не всегда.

Священник меланхоличным голосом произнес над двумя свежими могилами несколько слов.

Сразу после похорон я покинула Тауэр-Хилл. Горбун на Лондонском мосту, тот самый, что за малую мзду выдал нас Норфолку, на этот раз меня даже не заметил. Я заплатила пенни и устало зашагала через мост, чуть в стороне от обгоняющих меня лошадей и повозок. Все сейчас казалось мне странным: шумный плеск воды где-то далеко внизу, крики и веселый смех сидящих на повозках людей… все это было мне как-то чуждо, словно бы я явилась сюда из другого мира. Я не чувствовала ни малейшего торжества или хотя бы радости оттого, что избавилась от Норфолка. Напротив, глубокая печаль угнетала меня: в каком же мрачном и жестоком мире мы все живем!

В Винчестер-Хаус я заходить не стала. Остановилась на Саутуарк-стрит, где стоял дворец епископа, при входе во двор, и ограничилась тем, что назвала свое имя мальчишке-привратнику.

Долгое время никто не выходил. Снова пошел дождь, на этот раз мелкий, моросящий. Но я не стала искать укрытия. Людям, которые направлялись в Винчестер-Хаус по делам, приходилось огибать мою неподвижную фигуру.

Наконец показался какой-то священник, он дошел до середины двора и остановился. Смерил меня взглядом, сохраняя на лице каменное выражение, а потом повернулся и сделал кому-то рукой знак.

И вот под каменной аркой, на которой была вырезана буква «В», появился брат Эдмунд. Он медленно пересек мощенный булыжником двор и вышел на улицу. Настроение у меня сразу поднялось, хотя, честно говоря, я все-таки чувствовала себя виноватой и жалела о том, что впутала друга в свои неприятности. Но особенно сильно я раскаивалась в том, что столь бесстыдно вела себя в монастыре Черных Братьев.

— Здравствуйте, сестра Джоанна, — сказал он, подойдя ко мне.

— Здравствуйте, брат Эдмунд.

Лицо его было бледно, вокруг глаз чернели темные круги, но следов явного насилия вроде бы заметно не было. Он окинул взглядом мое платье и вздрогнул:

— Это кровь?

Я опустила глаза. И только сейчас заметила на плаще, с левой стороны, бурые пятна.

— Сегодня утром их казнили.

Он кивнул, взял меня за руку и повел прочь.

— Как вам удалось добиться, чтобы меня освободили? — спросил брат Эдмунд.

— Я пригрозила герцогу Норфолку: заявила, что, если он немедленно не отпустит вас и не оставит нас обоих в покое, я всем расскажу одну его постыдную тайну.

Брат Эдмунд остановился как вкопанный.

— Вы угрожали самому Норфолку? — испуганно спросил он. — И чем же именно?

— Мне очень жаль, но этого я вам сказать не могу.

— К пророчествам это не имеет отношения? — почти шепотом поинтересовался брат Эдмунд.

— Разумеется, нет. Об этом я бы герцогу ни за что не сказала.

— Мне кажется, сестра Джоанна, что вы должны сообщить мне правду — на всякий случай, чтобы я был готов ко всему.

— Не могу. Поклялась перед Богом, что не скажу никому.

Брат Эдмунд кивнул:

— Ну, тогда не будем больше говорить об этом.

Мы снова тронулись в путь. В самом конце улицы группа каких-то негодяев избивала нищего.

— Епископ Гардинер лично допрашивал меня, — сообщил брат Эдмунд. — Я ничего ему не сказал, но, боюсь, он подозревает, что в Блэкфрайарз нас привело нечто большее, чем просто желание помолиться.

Сердце мое мучительно сжалось, а потом часто забилось. Вот этого я предвидеть не могла. Епископ хитер, как лиса, и слишком хорошо знает нас с братом Эдмундом. Если кто и способен разнюхать про пророчества и мою роль в них, то это Стефан Гардинер.

Брат Эдмунд вдруг громко ахнул, но совсем не потому, что испугался коварного епископа. Просто как раз в этот момент он тоже заметил головорезов, избивавших нищего. Не успела я и слова сказать, как мой друг бросился к ним.

— Стойте! — закричал он. — Немедленно оставьте этого человека в покое!

Ничего не понимая, я устремилась за ним. С чего вдруг брат Эдмунд решил ввязаться в уличную драку?

Высокий широкоплечий громила, зажавший беднягу-нищего под мышкой, как куль с овсом, злобно посмотрел на брата Эдмунда:

— А ты кто такой? Тоже небось сторонник Папы?

И только теперь я рассмотрела нищего как следует и поняла, что это был вовсе не нищий. На человеке, на которого напали бандиты, была ряса монаха-цистерцианца с капюшоном. Когда верзила оторвал этот капюшон и отшвырнул его в сторону, я с изумлением увидела белое как мел лицо брата Освальда. Он был в полубессознательном состоянии, по подбородку несчастного струилась кровь.

— Да вы никак знаете этого урода? — догадался громила.

— Он монах, Божий человек, — ответил брат Эдмунд. — Вы должны немедленно отпустить его.

— Мы больше не кланяемся монахам, — прорычал бандит. — Они все лицемеры, колдуны и бездельники.

Я и прежде слышала, как простые обыватели злобно ругают монахов, и всякий раз испытывала такую боль, словно меня били по лицу. Получалось, что людей в рясах ненавидели не только король с Кромвелем и их приспешники.

— Он папист, — орал громила, — а мы знаем, что надо делать с папистами! Верно, ребята?

Остальные радостно заржали. Их было человек десять, не меньше.

— Посмотрите, он совсем слабый и беззащитный. Ну как вам не стыдно, нашли на ком демонстрировать свою силу! — увещевал негодяев брат Эдмунд.

Вожак бандитов швырнул брата Освальда на землю. Монах застонал. Мой друг бросился было к нему, но дорогу ему преградил все тот же громила.

— Тогда давай я испробую свою силу на тебе! Ты как, не против? — загоготал он в полном восторге от собственного остроумия.

— Нет! — закричала я. — Прекратите немедленно!

Бандит обернулся и плотоядно оглядел меня с головы до ног:

— А-а, да ты и девчонку привел с собой? Сейчас позабавимся…

Брат Эдмунд поспешно спрятал меня за свою спину:

— Пусть только кто-нибудь попробует тронуть ее хоть пальцем!

Он поднял правую руку, сжав ее в кулак. Вывести из себя брата Эдмунда было не так-то просто, но когда это все-таки случалось, в гневе он бывал страшен.

Громила угрожающе набычился и двинулся на нас. А вместе с ним и вся его банда.

Вдруг сзади послышался громкий топот. Десятка два человек бежали к нам по улице от Винчестер-Хауса, некоторые размахивали палками.

— А ну убирайтесь прочь! — кричал седовласый священник. — Прочь, вам сказано!

Головорезов сразу как ветром сдуло. Только главарь остановился на перекрестке, обернулся и крикнул:

— Думаете, мы забудем, что ваш епископ Гардинер встал на сторону папистов? Как бы не так!

— Это брат Освальд, бывший монах цистерцианского ордена, — сообщила я священнику, который столь вовремя появился из особняка Гардинера. — Он ранен, вы должны отнести его в Винчестер-Хаус и обеспечить ему уход и лечение.

— Ну уж нет! — резко возразил священник. — Мы и так сделали для вас все, что могли. А дальше уже ваше дело: можете оставить его здесь или забрать с собой, как хотите. Но я настоятельно советую: уходите отсюда поскорей, пока эти негодяи не вернулись с подмогой. А они это сделают, можете не сомневаться.

И люди Гардинера исчезли так же быстро, как и появились. Брат Эдмунд опустился на колени перед истекающим кровью монахом. Осторожно поднял ему голову.

— Брат Освальд, вы слышите меня? Вы помните меня? Я Эдмунд Соммервиль. Мы познакомились во время паломничества в Стоунхендж.

Веки цистерцианца задрожали.

— Эдмунд… да. Помню.

Он несколько раз моргнул.

— А это кто с вами? Джоанна?

— Да, — кивнула я.

— Мы сейчас отнесем вас в безопасное место, — сказал брат Эдмунд.

— Да благословит вас Бог, — отозвался брат Освальд. — Бог Отец и наш искупитель… это они спасли меня. — Он попытался осенить себя крестным знамением, но рука его бессильно упала в грязь.

— Вряд ли он сможет идти, — прошептала я.

— Вы здесь один? — спросил его брат Эдмунд. — А где же ваши друзья?

В прошлый раз мы встретили брата Освальда, когда он вел за собой еще с дюжину оставшихся без места монахов; они шли пешком через всю Англию, пытаясь найти ответы на свои недоуменные вопросы при помощи молитвы и паломничества по святым местам.

— Остальные ждут меня у реки, — ответил брат Освальд. Он сморщился, потер бок и закашлялся. — Их пятеро. Они сейчас возле ямы, где травят медведей. Мы направляемся в Кент, в Элсвортский монастырь.

— Дартфорд как раз по пути в Элсворт, — вставила я.

Брат Эдмунд взвалил на себя брата Освальда. Лицо его покраснело от натуги.

— Хотелось бы довести их всех до Дартфорда, — сквозь крепко сжатые зубы сказал он. — Думаете, мы сможем, сестра?

Меня охватило волнение.

— Сможем, обязательно сможем.

— Но как? Даже с помощью остальных братьев пронести раненого такое расстояние… это немыслимо.

Я похлопала по карману плаща, на котором виднелись пятна крови.

— Наймем повозку. У меня здесь есть несколько монет. Катрин Говард отдала мне свой кошелек. Денег немного, но, думаю, нам хватит.

— Вы хотите потратить все свои деньги?

— Да. Богом клянусь, лучшего применения им не найти.

Глаза брата Эдмунда исполнились гордости за меня и решимости.

— Итак, в Дартфорд, — кивнул он.

32

— Джанна! Джанна! — кричал Артур, стоя в дверях дома Соммервилей. И малыш с такой силой бросился мне на шею, что чуть не уронил меня.

Смеясь, я крепко прижала его к себе. Сестра Винифред плакала, нежно обнимая старшего брата.

— Ну-ну, успокойся, я вернулся. Видишь — вернулся, — говорил он ей. — Теперь все будет хорошо.

День прошел в слезах и новых счастливых объятиях, а вечером я с наслаждением юркнула в свою постель. Однако меня всю ночь преследовали бесконечные кошмары. Утром я проснулась совершенно не отдохнувшая и с тяжелой головой. Но взяла себя в руки и отправилась в строительную контору, чтобы получить наконец свой ткацкий станок.

Жаккард Ролин, молодой протестант из Нидерландов, сразу же повел меня на склад. Там меня действительно поджидали недостающие детали: вторая деревянная перекладина, вал и педали для трех ткачей.

— Прекрасные вещи делают в Брюсселе, n’est-ce pas?[12] — сказал Жаккард, по праву гордясь тем, что создается в мастерских его соотечественников.[13]

Он приказал мальчишке немедленно привести четырех крепких парней, чтобы те отнесли станок ко мне домой. Как только мальчишка умчался выполнять его поручение, в дверях склада появился какой-то пожилой человек.

— Чем могу быть полезен, господин Брук? — спросил Жаккард.

Я невольно напряглась. Так вот каков он, муж госпожи Брук, которая мучила меня в последний день перед отъездом в Лондон. Это ему было поручено нанимать рабочих и надзирать за строительством нового королевского дворца, который возводили на фундаменте разрушенного Дартфордского монастыря.

— Тимоти ждет вас в четыре часа, — объявил господин Брук.

— Я обязательно буду. Надеюсь, что этому ничто не помешает, — откликнулся Жаккард.

Посетитель ушел, а голландец сообщил мне, что Тимоти, старший сын Брука, два месяца назад закончил школу и вернулся домой горячим сторонником протестантского учения. Он имеет привычку, забравшись на пенек, который торчит на лужайке возле их дома, проповедовать слово Божье всем, кто приходит его послушать.

— Прямо с пенька? — изумилась я.

Вот чего я никак не могла понять, так это презрения сторонников Реформации к величественным зданиям соборов или монастырских церквей с их прекрасными витражами и статуями, к храмам, где богослужения совершаются с использованием специальной посуды и утвари, украшенной драгоценными камнями. Ну почему протестанты предпочитали служить Богу на лужайках или собираться в простых комнатах с голыми стенами?!

— Слышали бы вы, как вдохновенно он трактует Священное Писание! — продолжал Жаккард.

Довольно тонкие черты лица его даже преобразились, засияли внутренним светом, наполнившим душу истинно верующего человека.

— Послушать проповеди Тимоти с каждым разом приходит все больше народу, и все принимают участие в обсуждении текстов Евангелия, — продолжал мой собеседник.

Тут явились за станком четверо парней, и Ролин настоял на том, что он лично поведет их к моему дому. В тот день на Хай-стрит было довольно много народу. Шагая рядом с Жаккардом, я старалась делать вид, что ничего особенного не происходит, но в глубине души тревожилась, вспоминая наш с сестрой Беатрисой первый неудачный рейс. Нелепо, конечно, бояться простых жителей Дартфорда. И все-таки я никак не могла успокоить расшалившиеся нервы.

Однако беспокоилась я напрасно: куда больше, чем моя скромная персона, внимание прохожих привлекал мужчина, который меня сопровождал. Жаккард словно околдовал всех обитательниц нашего городка. Я с удивлением заметила, что и девушки, и женщины — как молодые, так и не очень, — увидев его, буквально застывали посреди улицы с разинутыми ртами.

— А вы пользуетесь успехом, господин Ролин, — заметила я.

Мой спутник засмеялся:

— Куда уж мне! Посмотрели бы вы, что творится, когда по Хай-стрит идет наш бравый констебль Джеффри Сковилл… Вот уж кто действительно производит на местных дам просто неотразимое впечатление.

Услышав имя Джеффри, я снова внутренне напряглась. Вернувшись в Дартфорд, я еще ни разу не видела Сковилла. Надо было сразу известить его, но я все откладывала нашу встречу, поскольку не представляла, что скажу ему.

Жаккард принялся рассуждать о моем гобеленовом предприятии, и я была ему благодарна за это, но только сначала.

— То, что вы задумали, госпожа Стаффорд, просто замечательно, — заявил он. — Я уже видел рисунки и, признаюсь, даже несколько удивлен тем, какую тему вы выбрали для первого гобелена.

— Но рисунки были упакованы и запечатаны, — удивилась я. — Как вы могли их видеть?

Выражение лица Жаккарда стало виноватым, и он низко поклонился.

— Дело в том, что я должен вести регистрационный журнал, фиксировать в нем содержимое каждой посылки, приходящей в Дартфорд: это входит в мои обязанности как члена королевской комиссии. Я лишь наскоро просмотрел рисунки, госпожа Стаффорд, исключительно в силу служебной необходимости, а потом снова запечатал.

Возможно, Ролин действительно имел полное право так делать, но меня обеспокоило, что он сует свой нос в мои дела. Разумеется, я не стала говорить это вслух, а лишь поинтересовалась:

— И чем же вас так удивил рисунок, предназначенный для первого гобелена? Сказочная птица, только и всего.

Жаккард улыбнулся:

— Птица феникс, с которой связана очень красивая легенда. Ну, во-первых, мне представляется чрезвычайно сложным художественно изобразить ее на полотне. Видно, вы большая мастерица по этой части и очень уверены в своих силах. Ведь тут придется использовать много самых разных цветов и их оттенков. Кроме того, вы решили изобразить тысячелетнего феникса, который сидит в своем гнезде, сплетенном из веточек, и ждет, когда вспыхнет пламя: тогда, как гласит легенда, он сгорит, а потом вновь возродится из пепла. Позвольте поинтересоваться, как вы предполагаете изобразить пламя?

— Золотыми нитками, — ответила я. — А что касается сложности, я полагаю, что первый же мой гобелен должен быть интересным и выразительным. Надеюсь, что серия гобеленов на мифологические сюжеты принесет мне больше денег. Но, к сожалению, на станке могут одновременно работать только три человека. И на то, чтобы создать серию, уйдет не меньше года. Поэтому я для начала выбрала один впечатляющий образ, который можно оценить с первого взгляда. Если найду настоящего ценителя, который повесит гобелен на видное место, у нас появятся новые покупатели.

Жаккард в изумлении остановился посреди улицы:

— Так у вас, оказывается, все продумано до мельчайших подробностей… Слушайте, да ведь это же просто блестящий план!

— Ну уж и блестящий… Не стоит преувеличивать, — смущенно отозвалась я. — Но вы сказали: во-первых. Стало быть, есть во-вторых и в-третьих? Что еще вас удивило в выборе рисунка?

Голландец наклонил голову, его блестящие карие глаза испытующе смотрели на меня.

— Мне вот что интересно, госпожа Стаффорд: а вам не пришло в голову, что кое-кто может усмотреть в изображении феникса тайный смысл, особенно если учесть, что птица выткана руками женщины, которая когда-то была монашкой?

— Да какой в гобелене может быть тайный смысл? — не поняла я. — И при чем тут монастыри? Миф о птице фениксе встречается в сочинениях Геродота, а он, как вам известно, жил в пятом веке до Рождества Христова. Так что к католической вере это не имеет никакого отношения.

— Феникс живет тысячу лет, — сказал Жаккард. — И католические монастыри тоже существуют тысячу лет. А что, если смерть птицы и ее будущее возрождение рассматривать как некий символ? Символы обладают огромной силой.

Станок наконец донесли до дверей моего дома. Я первая прошла внутрь, пытаясь скрыть смятение. А вдруг и вправду подсознательно я имела в виду именно это: хотела объявить всему миру о своем страстном желании, чтобы наша вера возродилась из пепла? Господин Ролин далеко не глуп. Не дай бог, я и правда навлеку на себя этим гобеленом новые неприятности.

В передней комнате сестра Винифред играла с Артуром. Увидев, что принесли станок, мальчик обрадовался и забросал меня вопросами.

На кухне служанка Кити накрывала на стол, собираясь покормить двух спутников брата Освальда. Остальных поместили в лазарете: сам он был тяжело ранен, а трое его спутников оказались слишком слабы. И потому брат Эдмунд устроил всех четверых у себя и день и ночь ухаживал за ними. Как только цистерцианцы окрепнут, они сразу же отправятся в Элсворт, в совсем недавно закрытый монастырь ордена кармелитов, где к ним собирается присоединиться еще один человек. Глядя на чумазых монахов, за обе щеки уплетающих рыбный пирог, я вдруг поняла, какими странными они, должно быть, кажутся Жаккарду. Изношенные рясы красноречиво свидетельствуют о том, кем они были еще совсем недавно. Мне очень не хотелось, чтобы посторонний застал нас за дневной молитвой и по городу поползли опасные слухи о том, что у меня в доме поселились монахи.

Я уже открыла было рот, чтобы попрощаться с Жаккардом, но тот опередил меня, заявив:

— Я присмотрю, чтобы вам правильно собрали станок.

— Благодарю вас, но в этом нет необходимости, — запротестовала я. — Вы и так сделали для меня больше, чем надо.

Но тут вмешалась Винифред:

— Сестра Джоанна, вы должны принять любезное предложение господина Ролина. Мы сами вряд ли сумеем в этом разобраться.

— Вот именно, так что позвольте мне помочь вам, насколько это в моих силах, — убедительно проговорил Жаккард.

И он принялся распоряжаться. Надо сказать, что голландец просто очаровал всех в доме. Наблюдая, как собирают станок, он ласково трепал по голове Артура, поддерживал занимательный разговор с сестрой Винифред, втягивая в беседу и меня, и даже отпускал шутливые замечания в адрес Кити, которая всякий раз вспыхивала, как маков цвет. А двух молчащих, как рыбы, монахов на кухне он, казалось, совсем и не заметил, даже когда те, закончив трапезу, вышли из дома и отправились в лазарет, чтобы навестить своих товарищей.

Как только станок был собран, Жаккард в последний раз любезно поклонился и отправился восвояси.

Сестра Винифред наклонилась ко мне и прошептала:

— Надо же — какой красавец, с ума сойти. Ну что, сестра Джоанна, теперь мы снова начнем работать, как в монастыре? Станем делать прекрасные вещи. Обещаю, я буду помогать вам каждую свободную минутку.

— Правда? — Я обняла ее за тонкую талию. О, как я дорожила дружбой сестры Винифред, как была благодарна ей за то, что она наконец-то поверила, что моя затея с гобеленами может увенчаться успехом.

И тут распахнулась входная дверь. Сначала я подумала, что это вернулся зачем-то Жаккард. Но в дверях стояли Джеффри Сковилл и сестра Беатриса.

Они вошли в дом. И я сразу заметила, как по-разному они держатся. Вид у констебля был какой-то подавленный. Пробормотав «добрый день», он умолк и больше не сказал ни слова. А сестра Беатриса, наоборот, с ходу принялась болтать, сверкая от возбуждения глазами:

— Я была просто сама не своя от радости… просто сама не своя, честное слово, когда услышала, что вы вернулись, сестра Джоанна. Целых два месяца прошло, мы все тут очень по вам скучали. Без вас здесь было так плохо. Я сразу побежала искать Джеффри, нашла его на краю города. А когда сказала, что вы вернулись, он мне даже не поверил, представляете? «Не может быть!» — говорит. А я ему: «Так пойдемте со мной, сами увидите». Вот мы и пришли. Что, и станок тоже здесь? Ну, наконец-то!

Она повернулась к Джеффри и взяла его под руку.

— А она неплохо выглядит, как вы считаете? Да что же вы все молчите, скажите что-нибудь!

В голосе сестры Беатрисы, отчаянно вцепившейся в Сковилла, звучала тревога. А Джеффри стоял как столб, не отрываясь смотрел на меня, и в глазах его мелькали тысячи вопросов. Мне вдруг стало не по себе, и я сильно побледнела.

Заметив это, все сразу захлопотали вокруг меня.

— Вам нехорошо? — обеспокоенно спросила сестра Винифред.

— Нет-нет, все в порядке. — Я сделала глубокий вдох и объявила: — Мне надо кое-что вам сказать.

Я оглядела их по очереди: сестру Винифред, сестру Беатрису и Джеффри.

— Я хочу сказать, что очень благодарна всем вам за то, что в мое отсутствие вы присматривали за Артуром. Иметь таких друзей, как вы, для меня большая честь, и я благодарю Бога за это. Я недостойна… — Тут плечи мои опустились, и я, к собственной досаде, расплакалась.

— Она очень устала, ей пришлось так много всего пережить… в общем, сестре Джоанне надо хорошенько отдохнуть Мне кажется, вам сейчас лучше уйти, — строго произнесла сестра Винифред, обращаясь к гостям. А затем повернулась ко мне: — Идите-ка вы спать, милая. Я сама накормлю Артура ужином и уложу его.

— Да, спасибо… пожалуй, так и впрямь будет лучше, — промямлила я.

И, не глядя ни на кого, я пошла к лестнице, ведущей наверх. А очутившись в спальне, сразу же залезла под одеяло. Я чувствовала себя совершенно разбитой и опустошенной: после всех тех ужасов, которые мне пришлось увидеть, надеяться на достойное будущее казалось сущим безумием. И еще я невероятно устала. А потому всю ночь проспала как убитая, погрузившись в беспробудный сон без единого сновидения, будто мне сейчас жизненно необходимо было забыться, уйти подальше от жестокой действительности.

Проснулась я довольно свежей и бодрой. Была суббота, и после утренней мессы я отправилась на рынок. Кити я поручила сбивать масло и мариновать овощи. Печь хлеб юная служанка еще не умела, да и к тому же у меня не было печки. Мне не хотелось ждать, пока матушка Кити соизволит испечь для нас хлеб, и я решила, что лучше уж схожу за ним на рынок, а заодно куплю еще продуктов, сколько смогу унести. Пока брат Освальд и его товарищи не в состоянии отправиться дальше в Элсворт, у нас едоков хватает.

Дартфордский крытый рынок шумно выплескивался прямо на улицу. А уж внутри он буквально кишел народом, казалось, все жители города сегодня собрались тут: люди разговаривали, кричали, смеялись, окликали друг друга. Я наполнила корзинку хлебом, купила морковки, гороха, бобов, лука. Так, что еще нам может понадобиться? Мне очень нравилось делать покупки, так приятно было заниматься этим простым и полезным для всех делом. Может быть, когда-нибудь и я тоже стану чувствовать себя полноправной жительницей Дартфорда.

Я как раз рылась в бочке с яблоками, когда сквозь толпу вдруг протолкался Джеффри Сковилл и встал рядом, перед прилавком с фруктами.

— Джоанна, можно поговорить с вами? — обратился он ко мне.

— Конечно, — ответила я, и хорошее настроение мое сразу пропало.

Я продолжала разглядывать яблоко, которое держала в руке. Оно было крепкое, сочное, с одного боку красное. Я положила яблоко на край прилавка, чтобы никто больше не купил его. Констебль начал беседу с комплимента:

— Вы сегодня выглядите гораздо лучше, я рад это видеть.

— Спасибо, — отозвалась я.

Глаза его глядели на меня изучающе.

— Я бы хотел знать, Джоанна, почему и на каких условиях герцог Норфолк вдруг разрешил вам вернуться в Дартфорд, — продолжил он.

Я перестала перебирать яблоки. Джеффри ждал ответа и левой рукой крутил пуговицу на камзоле.

— Ну, не здесь же нам об этом разговаривать, — ответила я и двинулась прочь от прилавка.

— А где же еще? — спросил Сковилл у меня за спиной. — Лучше места во всем городе не найдешь: здесь стоит такой шум, что нас никто не услышит. Так что там с Норфолком?

Я секунду помедлила, а потом призналась:

— Ну, вообще-то, не то чтобы он разрешил мне вернуться.

— Я так и знал, — простонал констебль. — Джоанна, признавайтесь немедленно, что вы натворили?

— Не беспокойтесь, Джеффри, его светлость больше не станет меня преследовать, — сказала я. — На Тауэр-Хилл мы с ним поговорили по душам. Я потребовала, чтобы он отправлялся домой без меня, а я возвращаюсь в Дартфорд и буду жить, как жила раньше. И он ушел.

— Но не просто же так? — не отставал Джеффри. — Наверняка герцог поставил вам какие-то условия. Вы что-то ему пообещали, да?

— Я стояла всего в нескольких дюймах от эшафота, — резко ответила я, — и на мне была кровь барона Монтегю. Поверьте, нам было не до того, чтобы обсуждать какие-то условия.

Джеффри уставился куда-то в пространство.

— Барон Монтегю был человеком храбрым и благородным, и меня чрезвычайно огорчило известие о его смерти, — сказал он.

Я сразу пожалела о том, что так резко говорила с Джеффри.

— Я прекрасно вас понимаю, ибо и сама испытала такие же чувства.

Мы скорбно помолчали. Вокруг нас теснилась и толкалась толпа, слышались шутки; никто не обращал на нас никакого внимания.

Джеффри сделал шаг в мою сторону и, наклонившись поближе, сказал:

— Ну хорошо, Джоанна, с Норфолком мы все выяснили. Барон Монтегю мертв. Как вы считаете, остались ли в таком случае еще какие-то препятствия?

— Препятствия к чему? — не поняла я. — Что вы имеете в виду?

— Да то, Джоанна, что, по-моему, теперь нам с вами наконец-то больше ничего не мешает быть вместе, — сказал он, и лицо его осветилось надеждой.

Я смотрела на Джеффри, не веря собственным ушам.

— А как же сестра Беатриса? Я думала…

Он покачал головой и рванул пуговицу с такой силой, что та чудом не оторвалась:

— При чем тут сестра Беатриса? Мы с ней добрые друзья, и она очень… очень красивая, но…

— Да она же любит вас, Джеффри!

Он покраснел:

— Я ей ничего не обещал. И вообще, мне кажется, что вы ошибаетесь.

— Как можно быть таким слепым? Неужели вам совсем не жаль бедную девушку? — С этими словами я развернулась и зашагала к выходу с рынка.

Но Джеффри снова догнал меня:

— Это нечестно, Джоанна. И не увиливайте от ответа. Сдается мне, что дело тут вовсе не в Беатрисе, а в Соммервиле. Вы всегда были к нему неравнодушны. Думаете, я не знаю, что вы вернулись в Дартфорд вместе?

Я протолкалась сквозь толпу, вышла на улицу и буквально врезалась в торговца рыбой, склонившегося над своей тележкой. Пакет с бобами выскочил у меня из корзинки, и бобы рассыпались прямо в грязь. Но мне было уже не до того, чтобы их подбирать.

Джеффри снова догнал меня: ну никак от него не отвязаться.

— Между прочим, Соммервиль потихоньку покинул Дартфорд и, ничего мне не сказав, пошел искать вас! — Джеффри прямо кипел от негодования, эмоции били из него фонтаном. — Он прекрасно знал, где вы, и, воспользовавшись тем, что у меня были дела в городе, отправился, спасать вас в одиночку. Ну подумайте, Джоанна, зачем он вам нужен? Вспомните, кому вы писали, когда пытались выбраться из Лондона, а? Не Соммервилю, а мне! Потому что хотели, чтобы рядом был я, а не он! — Последние слова Джеффри буквально прокричал. На нас стали оборачиваться.

— Немедленно прекратите, — в отчаянии проговорила я, увлекая его на другую сторону Хай-стрит, к витрине обувной лавки. — Эта ревность унизительна для нас обоих. Брат Эдмунд совсем не такой, как вы его тут расписали.

Джеффри с размаху шарахнул кулаком по деревянной стене дома. Прежде я еще ни разу не видела его в таком состоянии.

— Думаете, я не догадываюсь, что вас с ним связывает? Соммервиль такой же ненормальный, как и вы. Он безоговорочно поддерживает любую вашу идею, какой бы безумной она ни была. А почему? Да потому, что у него самого идеи еще хуже! Это ж надо было додуматься — отправиться в монастырь Черных Братьев, когда его по приказу короля закрыли!

— Откуда вам известно про монастырь? — сердито спросила я. — И кстати, откуда вы узнали, что в ту ночь в «Алой розе» всех арестуют? Между прочим, Джеффри, вы мне этого так и не сказали.

— Констебль должен знать все, — ответил он. — Может, я и не такой ученый, как ваш хваленый брат Эдмунд, но и далеко не дурак. И по крайней мере, я с вами честен. Этот святоша только делает вид, что он выше земных желаний, что не домогается вас. Да Соммервиль попросту задумал обвести вас вокруг пальца! Неужели вы этого не понимаете, Джоанна?

Я почувствовала, что мне не хватает воздуха. Этот человек настолько разозлил меня, что я совершенно потеряла голову и выпалила:

— Да вы просто глупец, Джеффри Сковилл! И вы ровным счетом ничего не знаете о наших с ним отношениях. Брат Эдмунд вовсе не домогается меня, как это делаете вы. Он не такой, как другие мужчины. И, если уж на то пошло, то это я домогалась его в монастыре Черных Братьев. Если хотите знать, я сама предложила ему себя, а Соммервиль сказал, что это грех. И отказался. Он отверг меня, понимаете?

До самой смерти не забуду лица Джеффри в эту минуту. Гнев и недоверие быстро сменились выражением отчаянной боли.

— Не ожидал от вас такой жестокости, Джоанна, — прохрипел он, круто повернулся и пошел прочь.

— Джеффри! — крикнула я вдогонку. — Подождите! Остановитесь!

Но он даже не оглянулся. Напротив, ускорил шаг, а потом побежал прямо по самой середине Хай-стрит.

33

На рождественской мессе в церкви Святой Троицы яблоку негде было упасть. Увы, из храма исчезли все украшения, прекрасные стенные росписи были закрашены, и стены стали гораздо темнее, зато появилось нечто прежде невиданное: длинные деревянные скамьи. Когда отец Уильям Моут со всей горячностью, на какую был способен, рассказывал пастве о рождении Спасителя нашего, я сидела на такой скамье, в самом центре, а рядом со мной восседали Артур и сестра Винифред с одной стороны и брат Эдмунд с другой. Нас больше не отправляли молиться в дальнюю часовню, предназначенную для заупокойных служб, к косноязычному отцу Антонию. Пока меня не было в городе, отец Уильям позволил бывшим обитателям монастыря присоединиться к остальной пастве. И все было бы хорошо, если бы не одно серьезное «но».

Я имею в виду… цепь.

Демонстрируя свое красноречие, отец Уильям стоял рядом с небольшой подставкой, накрепко приколоченной к алтарю, а на ней, прикрепленная к алтарю же длинной и тяжелой цепью, лежала книга — Библия, переведенная на английский язык Майлсом Ковердейлом.

— Лорд Кромвель смиренно рекомендовал мне… чтобы каждый из вас изучал Библию самостоятельно… Его величество Генрих Восьмой пожелал, чтобы вы читали ее и учились по ней трезвенному благоразумию и скромной благопристойности, — провозгласил отец Уильям на воскресной службе две недели назад.

Помню, как озадаченно переглядывались прихожане. Дай бог, чтобы хотя бы один человек из семи в Дартфорде умел читать — и это только мужчины, про женщин я уж и не говорю. И было маловероятно, что число образованных людей в ближайшее время вырастет, поскольку король закрыл все монастыри и аббатства, исстари служившие центрами просвещения и образования народа. Только дворяне могли позволить нанимать своим детям частных учителей. Но для представителей низших сословий, включая купечество, не осталось больше мест, куда бы они могли посылать своих чад учиться читать и писать.

По иронии судьбы единственным прихожанином, который принялся глубоко изучать Библию Ковердейла, оказался брат Эдмунд.

— Как можно бояться Священного Писания? Нет, неправильный перевод не принесет мне вреда, — заверил он сестру Элеонору, которая умоляла его не подвергать себя опасности попасть в ад.

Мы, католики, всегда боялись несовершенных переводов, прямой дорожкой ведущих к неправильному пониманию священного текста и к ереси. Однако через несколько дней брат Эдмунд заметил:

— Между прочим, перевод Ковердейла довольно неплох. В конце концов, он ведь бывший монах августинского ордена.

Но меня больше беспокоила не сама книга, а цепь. Всякий раз, когда я смотрела на нее, у меня возникало чувство, что меня волокут на этой цепи обратно в Лондон, ко двору короля Генриха VIII, а потом в тюрьму и на эшафот. Слушая проповеди отца Уильяма, я судорожно сжимала руки и закрывала глаза.

Когда месса закончилась, брат Эдмунд отвел меня в сторону:

— Сестра Джоанна, вы не могли бы помочь мне в лазарете? Я надолго вас не задержу.

— Конечно, — ответила я.

Артур в прекрасном настроении отправился домой с сестрой Винифред. А мы с братом Эдмундом вышли из церкви вместе. Никто не обратил на это внимания, даже Джеффри Сковилл. Он сидел на задней скамье вместе с сестрой Беатрисой и, кроме нее, казалось, никого больше не видел. Теперь их всюду видели вместе. С того самого дня, как мы встретились с ним на рынке, Джеффри со мной не разговаривал. Мне, разумеется, было больно и неприятно, но я решила ничего не предпринимать, дабы положить конец нашей ссоре. В конце концов, Джеффри Сковиллу без Джоанны Стаффорд будет гораздо лучше и безопаснее.

В небольшом опрятном лазарете, который брат Эдмунд содержал в идеальной чистоте и где у него всегда имелся добрый запас всяких зелий, снадобий, пилюль, пластырей и лекарственных трав, было пусто. В задней части его брат Эдмунд разжег небольшой огонь, и тут мне пришло в голову, что сегодня, в день Рождества, вряд ли кому-то из горожан срочно понадобится помощь лекаря. Так зачем же он меня позвал?

— Сестра Джоанна, мне надо поговорить с вами с глазу на глаз, это очень важно, — сказал брат Эдмунд, указывая на табуретки, стоящие рядом с его крепким, сделанным из дуба рабочим столом.

— Хорошо, — отозвалась я, сразу почувствовав волнение. Мне было приятно, что брат Эдмунд хочет поговорить со мной о чем-то важном: значит, я для него не пустое место.

Он подвинул свою табуретку поближе, так что нас разделяло буквально несколько дюймов. Я невольно вспомнила, как в калефакториуме монастыря Черных Братьев держала его за руки.

— Вы, случайно, не заметили, за вами никто не шел? — спросил брат Эдмунд.

Я удивленно отпрянула:

— Что вы хотите этим сказать?

Он запустил пальцы в свои льняные волосы.

— Мне кажется, что за мной постоянно кто-то наблюдает. Краем глаза вижу в проеме двери тень, а когда поворачиваюсь — никого. Конечно, это не обязательно соглядатай, мало ли кто это может быть. Но вот вчера я услышал за спиной шаги, спрятался между двумя лавками и стал ждать. Очень долго никто не показывался, а потом мимо меня прошел мясник со своим маленьким сыном. Похоже, тот человек, кто был он ни был, оказался не глуп. Видно, понял, что я догадался и сижу в засаде, и повернул обратно.

Я во все глаза смотрела на брата Эдмунда, стараясь осмыслить только что услышанное.

— Вы уверены, сестра Джоанна, что за вами никто не следит? — спросил он.

— Ну, трудно, конечно, быть уверенной до конца, но я вроде бы не замечала ничего такого. А сами вы как думаете, кто это может быть?

Но брат Эдмунд не успел ответить, поскольку я воскликнула, пораженная страшной догадкой:

— О господи! Ну конечно же, это шпион, которого послали Гардинер с Норфолком!

Брат Эдмунд закусил губу:

— Да, пожалуй, это вполне возможно. Но… есть еще кое-что.

Он помолчал, словно тщательно подбирал правильные слова. Слышно было, как сумасшедший Джон выкрикивает за окном что-то бессвязное: видно, несчастного снова одолели бесы и с ним случился припадок. Я надеялась, что кто-нибудь из горожан позовет Джона к себе на праздничный рождественский обед. Впрочем, особо рассчитывать на это не приходилось.

— Сестра Джоанна, а вы никогда не задумывались, кто мог послать к вам Гертруду Кортни? — спросил наконец мой собеседник. — Как по-вашему, кто мог стоять за спиной маркизы Эксетер, когда она настойчиво уговаривала вас встретиться со вторым провидцем?

Теперь мне все стало ясно: ну конечно, брату Эдмунду не давало покоя пророчество. Он очень хотел, ну просто мечтал, чтобы какие-то неведомые люди снова разыскали меня и отправили к третьему провидцу. Именно затем, чтобы обсудить все это, он и позвал меня после мессы в лазарет.

— Уж не знаю, кто за этим стоял, но точно не леди Мария, — сказала я, стараясь спрятать досаду. — И вполне возможно, что я так ничего и не узнаю. А у самой Гертруды, сами понимаете, сейчас не спросишь.

Внезапно в дверь лазарета громко постучали. Брат Эдмунд открыл, и вошли двое: Жаккард Ролин и Оливер Гуинн — тот самый вдовец, которого мы утешали в церкви в день моего отъезда из Дартфорда.

— Вот видите? — сказал Жаккард. — Я же говорил, что брат Эдмунд на месте и непременно окажет вам помощь. Я заметил, что из церкви они с сестрой Джоанной направились прямо сюда.

— Мне бы очень не хотелось вас беспокоить, — смущенно произнес господин Гуинн, протягивая левую руку, обмотанную какой-то тряпкой. — Я сам во всем виноват. Я такой неуклюжий.

— Сегодня утром, когда господин Гуинн трудился в амбаре в Холкрофте, — пояснил Ролин, — произошел несчастный случай.

Холкрофтом назывался дом, где жили шесть бывших монахинь из Дартфорда. Сестра Винифред писала мне, что господин Гуинн много помогает им по хозяйству, да и вернувшись в городок, я тоже не раз об этом слышала.

— Покажите, что у вас, — попросил брат Эдмунд господина Гуинна.

Он внимательно осмотрел его руку и заключил:

— Рана не очень серьезная, но нужно ее промыть и смазать бальзамом из трав, чтобы не было заражения. Вы позволите?

— Конечно, брат Эдмунд, — ответил пациент. — Буду очень вам благодарен.

Пока мой друг занимался приготовлением лекарства, господин Гуинн повернулся ко мне:

— Скажите, а когда вы были послушницей в монастыре, кто был у вас наставницей? Сестра Агата? — (Я кивнула.) — Ну да, так я и думал. — Он застенчиво улыбнулся. — Повезло вам, сестра Джоанна, что и говорить! Наверняка она была превосходной наставницей и хорошо заботилась о молодых послушницах. По моему разумению, сестра Агата — редких достоинств женщина. Ну до чего же она добрая, сердечная и отзывчивая — другой такой в целом свете не найти! И вечно она меня смешит, знает столько забавных историй, а уж как умеет рассказывать!

Он проговорил все это буквально на одном дыхании и с самым искренним восторгом. Похоже, господин Гуинн серьезно увлечен, сестра Агата произвела на него сильное впечатление. Мне и раньше приходило в голову, что нашей бывшей наставнице неплохо бы подыскать подходящего супруга — из всех нас она больше всех годилась для роли замужней женщины. Вы удивлены? Однако нечто подобное уже происходило по всей Англии: бывшие монахи и монахини находили себе пару и вступали в брак. Впервые услышав об этом, я очень расстроилась. Но постепенно стала привыкать к этой мысли и уже не видела в подобном повороте судьбы ничего дурного.

— Какой же вы искусный лекарь, — обратился господин Гуинн к брату Эдмунду. — И совершенно напрасно про вас болтают всякие глупости.

— Кто болтает глупости? — спросила я.

— Ну, ясно кто, жители Дартфорда.

Он внимательно посмотрел сначала на брата Эдмунда, потом на меня и, кажется, сообразил, что сболтнул лишнее.

— Вы хотите сказать, что ничего не знаете? Господи, пожалуйста, не обижайтесь на меня.

— Я, вообще-то, догадывался, что тут что-то не так, — тихо сказал брат Эдмунд. — За последние два месяца очень мало кто обращался в лазарет за помощью.

Я страшно удивилась. Почему он раньше мне об этом не говорил?

Господин Гуинн тяжело вздохнул:

— Это все юный Тимоти Брук, его рук дело. Он же у нас теперь проповедник.

— А, тот самый, что проповедует с пенька, — пробормотала я.

— Он и о сестрах говорит дурное, но больше всего про вас, брат Эдмунд, — продолжал господин Гуинн. — Тимоти сказал, что добрые христиане не должны доверять вашим папистским лекарствам. Мне очень жаль, что приходится повторять эту клевету.

Брат Эдмунд приложил травяной бальзам к ране господина Гуинна и перевязал ее.

— Не стоит так переживать, — успокоил он пациента. — Я давно знаю, что Тимоти нас ненавидит.

— Однако дело тут не только в молодом Бруке, в одиночку он ничего бы не добился. Но ведь есть еще и отец Уильям со своими проповедями — вот они на пару и обрабатывают прихожан. Разумеется, сейчас, когда вы сидите вместе со всеми в церкви, отец Уильям помалкивает, но раньше постоянно твердил: надо благодарить Бога за то, что монастыри разрушены, теперь король Генрих не станет вводить новые налоги, ведь казна у него полна.

— Господи, — вскричала я, — да разве может пастырь говорить своим прихожанам такие ужасные вещи?!

Брат Эдмунд понял руку:

— Ну, не надо винить во всем одного только его, сестра Джоанна. Архиепископ Кранмер еще два года назад разослал по всей стране документ, приказав священникам говорить с амвона именно эти слова.

На лице господина Гуинна отразилось неподдельное страдание:

— Это просто ужасно… мне очень, очень жаль…

Шаркая подошвами, вдовец отправился восвояси, а брат Эдмунд принялся мыть деревянную ступку с пестиком. Я все сидела возле стола, обхватив голову руками. По щекам текли слезы. Меня охватило невыносимое чувство безысходности. Неужели теперь нам всю оставшуюся жизнь придется жить в этих тисках отчаяния?

— Эх, знать бы, кто третий провидец! Я пошла бы к нему немедленно, сегодня же, прямо сейчас, лишь бы поскорей узнать пророчество, — не выдержала я. — Надо что-то делать, не сидеть же сложа руки и ждать у моря погоды…

Брат Эдмунд молчал. И я могла только догадываться о том, что он думает и чувствует.

— Когда ворон в петлю влез — соколом пес вспорхнул с небес, — тихо проговорил он наконец.

Похоже, мой друг обдумывал это пророчество уже не один день. В отличие от него, сама я прежде, наоборот, всячески старалась выбросить предсказание из головы.

— А что, если нам самим попытаться все расшифровать, — предложила я. — Мы ведь уже начали делать это в монастыре Черных Братьев.

— Пожалуй, можно попробовать, — кивнул брат Эдмунд. — Но Рождество не очень подходящий для этого день. Кроме того, перед встречей с остальными вам надо успокоиться.

Я тщательно вытерла слезы. Сестра Винифред очень расстроится, если я появлюсь за праздничным рождественским столом в таком состоянии. Да, следует собраться с силами и успокоиться: пусть Артур хотя бы сегодня порадуется.

Желая ободрить, брат Эдмунд потрепал меня по руке, но сделал он это как-то весьма неуверенно, даже с опаской. Я вспомнила, как он обнимал меня, утешая, в Говард-Хаусе, как потом я сама обнимала его в монастыре Черных Братьев и какое чувство меня тогда охватило. Я отогнала вновь пробуждающееся желание — нет, допустить повторения этого ни в коем случае нельзя.

С улицы донеслось чье-то пение. Горожане разгуливали по улицам, во все горло распевая рождественские песни. И, хотя веселые крики и дружелюбные восклицания за окном были предназначены не нам, все равно было приятно это слышать. Например, такие незатейливые слова:

Двадцать пятого декабря,

Тра-ля-ля, тра-ля-ля,

Веселитесь почем зря,

Все — от пастуха до короля!

Брат Эдмунд осторожно убрал руку и поглядел в окно.

— Меня отдали в монастырь, когда мне было восемь лет, — задумчиво проговорил он. — Я не представляю себя другим, я всем своим существом предан католической вере. Я с детства смирился с тем, что никогда не женюсь и не стану отцом. Хотя для ребенка, конечно, эти вещи ничего не значат.

Сердце мое часто заколотилось. Он никогда не беседовал со мной столь доверительным тоном, ни разу не поверял мне подробностей своей жизни. Неужели сейчас брат Эдмунд хочет объяснить, почему отверг меня в монастыре Черных Братьев?

А пение продолжалось, то приближаясь, то удаляясь по улице:

Нынче ночью народился

В яслях скромных и простых

Сын Марии, Святой Девы,

В ризах света золотых.

Мы сидели и молчали. Напряжение в комнате стало просто невыносимым. И наконец, не выдержав, я едва слышным голосом поинтересовалась, рассудив, что, возможно, он ждал от меня именно этого вопроса:

— Брат Эдмунд, а у вас никогда не возникало сомнений насчет обета безбрачия?

— В Писании сказано, — ответил он, глядя в пол, — «Человек, владеющий своими страстями, владеет всем миром. Мы должны либо повелевать ими, либо сделаться их рабами».

Как ни странно, слова эти болью отозвались в моем сердце. И угораздило же меня спросить! Как будто и так не ясно, как к этому относится брат Эдмунд, нелепо было ждать от него другого ответа. Хорошо еще, что он хотя бы не рассердился на меня. Я сменила тему на более безопасную:

— Вы ведь прежде были странствующим монахом, а не монахом, постоянно живущим в монастыре, да?

— Мой отец, — ответил брат Эдмунд, — настаивал на том, чтобы я принес обет, а жить мне потом в монастыре или странствовать по свету, для него было совершенно неважно. Я попросился в орден доминиканцев. И отец не возражал.

Заметив на моем лице невысказанный вопрос, он пояснил:

— Дело в том, что я у родителей второй сын. У меня есть брат Маркус, он на десять лет старше. Отец не хотел делить между нами наследство, оно и без того не слишком большое. Он решил, что все достанется Маркусу, а я не должен брать у него денег. Самое удивительное, что наш батюшка и сам был младшим сыном в семье. Можно было бы ожидать, что он проявит больше сочувствия к моему положению. Но вышло все наоборот.

Я представляла себе семью брата Эдмунда совсем по-другому. Ну и ну! Однако он рассказал мне эту историю без особых эмоций: видно было, что обиды на родных он не держит. Тем более что поведение его отца не было исключением: по всей Англии родители сплошь и рядом так поступали.

— А сестра Винифред, как она стала послушницей?

Он ответил не сразу.

— У нас с Маркусом три сестры. Представляете, сколько для них нужно приданого? А Винифред с раннего детства была очень болезненной, отец частенько называл ее заморышем. И, само собой, боялся, что бесприданницу замуж никто не возьмет. Тогда он решил устроить ее в Дартфордский монастырь послушницей — вот так все и случилось. — Морщины на лбу моего друга стали резче. Похоже, его не столько заботила собственная судьба, сколько огорчала мысль о том, что отец совершенно не любил Винифред.

— А что думает ваш отец теперь, когда монастырь закрыли? — спросила я.

— Семь лет назад он отошел к Господу, — ответил брат Эдмунд, глядя в окно.

Я помолчала.

— А где сейчас Маркус? Может быть, сам он и не хотел для вас с Винифред такой судьбы. Не исключено, что он сожалеет о поступке отца и хотел бы наладить с вами обоими отношения.

Брат Эдмунд наконец повернулся ко мне.

— Вы неизменно поражаете меня, сестра Джоанна, — сказал он. — Вот, казалось бы, вы через такое прошли, столько претерпели в своей жизни утрат и тем не менее все-таки не разучились видеть в людях хорошее. Ну как такое возможно?

Впервые за несколько недель на душе у меня стало тепло, вернулись былые твердость и самообладание. Я, конечно, слегка смутилась, но похвала брата Эдмунда была мне, что и говорить, приятна. И даже очень.

Расчувствовавшись, он вскочил и крепко обнял меня. Но радость моя сразу сменилась страхом, когда я заметила на лице его тревогу. Мой друг явно внезапно испугался за меня и теперь хотел защитить от неведомой опасности. Я повернула голову к двери, туда был устремлен его взгляд.

Перед нами стоял Жаккард Ролин. Как это он ухитрился потихоньку открыть дверь и войти незамеченным?

— А вы что здесь делаете? — сердито спросила я.

— Да так… пришел узнать, как дела у моего друга, господина Гуинна.

Брат Эдмунд откашлялся:

— Он недавно ушел. Я наложил ему мазь и сделал перевязку, теперь рана скоро заживет.

— Это хорошо, — сказал Жаккард. Он оставался на месте и, похоже, уходить не собирался.

— Вам нужно что-нибудь еще, господин Ролин? — вежливо поинтересовался брат Эдмунд.

— Да нет, ничего. Просто я получил одну любопытную новость. Произошло событие, которое скоро самым кардинальным образом изменит жизнь всей Англии.

— Что вы имеете в виду? — уточнила я.

— Папа Климент опубликовал буллу против короля Генриха Восьмого. Теперь ваш государь официально отлучен от Церкви.

34

Жаккард ушел. Брат Эдмунд погасил огонь и запер лазарет. А я все думала, что сулит нам эта новость. Отлучение было крайней мерой, к которой прибегали нечасто. Последний человек, которого его святейшество Папа отлучил от Католической церкви, был Мартин Лютер, и это случилось в 1520 году.

Я вспомнила, что говорила Гертруда, когда мы ехали в Лондиний. «И священной обязанностью всех христианских монархов станет смещение его с трона. Мало того, мы, его подданные, не будем иметь права сплотиться для защиты короля. Вот что будет, если его святейшество предаст Генриха анафеме».

Пока мы сидели в лазарете, на улице похолодало. Воздух был влажный, чувствовалось, что скоро пойдет снег. Улица опустела, больше никто не распевал веселых рождественских песен. Горожане попрятались в дома, сидят себе в тепле у каминов и наслаждаются праздничной трапезой.

Мы вышли на Хай-стрит, и в самом конце ее я увидела группу людей, очень медленно шагавших к центру города. Приглядевшись, мы с изумлением узнали брата Освальда и его товарищей, которые накануне отправились в Элсворт. Уж их возвращения мы никак не ожидали.

Монах-цистерцианец казался таким измученным, что я испугалась: вдруг он сейчас упадет посреди улицы и больше не встанет. Товарищи его выглядели не лучше: грязные, оборванные, все в синяках и ссадинах.

— Что с вами случилось? — вскричала я.

— Все хорошо, сестра Джоанна, — слабым голосом произнес брат Освальд.

— А где же тот человек, который собирался присоединиться к вам в Элсворте? Что-то я его тут не вижу? — спросил брат Эдмунд.

Никто ему не ответил.

Тут из дома Соммервилей выскочил раздетый Артур: он переживал, что меня так долго нет. Я прогнала мальчика обратно, пообещав, что приду буквально через несколько минут. И вскоре все мы уже сидели за праздничным столом.

Сестра Винифред, как и подобает гостеприимной хозяйке, радушно приветствовала брата Освальда и его товарищей. Пока я ставила перед каждым чашу с рождественским пуншем, она ловко разделила угощение, предназначавшееся для четверых, на десять порций. Каждому гостю досталось по кусочку жареного гуся и ломтику пирога. Пирог получился чудесный: баранина с приправами была верхом совершенства, да изюму было положено ровно столько, сколько надо.

Артур, как и все дети, просто обожал Рождество. «Интересно, — подумала я, — помнит ли он прошлый праздник?» К тому дню он уже лишился родителей и находился на севере Англии, в доме своих пребывавших в трауре родственников. Маленький сирота был никому не нужен, пока за ним не приехал мой отец и не забрал его с собой на юг. Ну а что касается позапрошлого Рождества, которое Артур праздновал с мамой и папой, то о нем он точно ничего не помнит: слишком мал был два года назад. Я молила Бога, чтобы бедная Маргарет на небесах знала: с ее сыном все в порядке, он окружен любовью, я не подвела свою любимую сестренку и свято чту ее память. Но что бы Маргарет подумала, услышав, что я воспользовалась ее мучительной тайной, чтобы проложить себе дорогу обратно домой, в Дартфорд? Я терзалась угрызениями совести. Неужели нельзя было отвоевать свободу как-нибудь иначе?

Но сегодня хотя бы Артур был счастлив: его улыбка, любопытные глазенки, непосредственный смех — все это очень радовало сидевших за столом; правда, цистерцианцы по большей части помалкивали. А брат Эдмунд ни о чем их не спрашивал; как всякий хороший хозяин он просто делал все, чтобы гостям было комфортно в его доме. Но я достаточно хорошо его знала и понимала, что мой друг, впрочем как и я сама, слегка озадачен. В Элсворте явно что-то случилось. Но что?

Появилась Кити, чтобы убрать со стола. Я попросила сестру Винифред присмотреть за Артуром, а сама решила пригласить брата Освальда и его товарищей к себе домой, чтобы показать им свой новый ткацкий станок. Брат Эдмунд вызвался нас сопровождать.

Цистерцианец, услышав мое предложение, покорно склонил голову:

— Если тебе так угодно, сестра.

Монахи с огромным интересом осмотрели станок и ту часть гобелена, которую мы успели соткать за первые несколько недель. И ни один из них, в отличие от Жаккарда, не усмотрел в образе феникса символ будущего возрождения монастырей.

В своем доме я чувствовала себя увереннее и решилась задать им давно вертевшийся на языке вопрос:

— А что все-таки случилось в Элсворте? Прошу вас, расскажите.

Лица монахов снова омрачились. Все повернулись к брату Освальду.

— Изволь, сестра Джоанна, я расскажу, — сказал он, помолчав, и сел на пол. Это у него было в обычае, да и вообще цистерцианцы — народ чрезвычайно смиренный и неприхотливый. — Если бы вы только знали, какой в Элсворте красивый монастырь, — начал брат Освальд. — Мы прибыли туда уже в сумерках, и, честное слово, увидеть его — это как прекрасный сон. Обители сей целых триста лет, ее построили еще во времена Крестовых походов…

Брат Освальд замолчал, уставившись на пламя свечи, которая чадила перед ним. Рана на его лице, которую ему нанес тот громила из Саутуарка, еще не совсем зажила.

— Ну вот, значит, отыскали мы брата Пола. Он жил там тайком, скрываясь от всех. Не мог даже огня развести, чтобы приготовить еду или согреться: боялся, что его обнаружат. Брат Пол сказал, что наш приход — это знамение Божие, а значит, еще не все потеряно. Мы помолились вместе и потом легли спать. До чего же спокойно было у нас на душе, когда мы все вместе ночевали в той комнате: было такое чувство, словно мы снова обрели наш общий дом молитвы.

Брат Освальд опустил голову.

— А наутро мы стали будить брата Пола и не смогли его разбудить. Ночью он умер.

Теперь я пожалела о том, что попросила его рассказать эту историю.

Цистерцианец расправил плечи.

— Но не станем предаваться отчаянию, — с трудом проговорил он, — нет, не станем. Все в руках Создателя, и пути Господни неисповедимы. Я думаю, следующее паломничество откроет нам волю Божию. Да-да, я в этом не сомневаюсь.

— А куда вы собираетесь отправиться? — спросил брат Эдмунд.

— В Кентерберийский кафедральный собор, к усыпальнице святого блаженного Томаса Бекета — приложиться к святым мощам в годовщину его кончины, — ответил брат Освальд. — Это будет через четыре дня.

— Нет! — воскликнула я. — Только не это!

Дело в том, что я так и не рассказала брату Эдмунду, какое чудовищное злодеяние должно было, по словам герцога Норфолка, произойти накануне очередной годовщины. Я об этом, конечно, не забыла, просто старалась не думать, словно о кошмарном сне.

— Как раз в ночь на двадцать восьмое декабря, — сказала я с бьющимся сердцем, — король собирается послать в собор своих людей, чтобы забрать раку с мощами святого Томаса.

— Но зачем? — задыхаясь, спросил один из монахов.

— Его величество, — пояснила я едва слышно, — изъявил желание осквернить останки святого Томаса… сжечь их, а пепел развеять по ветру… и таким образом наказать человека Божия, бросившего вызов самому королю, чтобы другим впредь неповадно было.

Брат Освальд зажмурился и перекрестился. Остальные сбились в тесную кучку, в глазах у всех стояли слезы.

Кто-то схватил меня за руку. Я обернулась: брат Эдмунд.

— Почему вы мне сразу об этом не сказали, почему? — недовольно вопрошал он. — Сестра Джоанна, когда вы об этом узнали?

— Еще тогда, в день казни, — прошептала я. — От герцога Норфолка.

— Понятно, — произнес он, — вот как раз за такие дела король и был отлучен от Церкви. Я был уверен, что должно произойти какое-то ужасное святотатство, которое заставит Папу в конце концов обнародовать свою буллу. Если Норфолк знал все заранее и сообщил вам, то наверняка об этом было известно и другим придворным. Это страшное деяние, видимо, планировалось уже давно. Слухи дошли до Рима, и у Папы Климента не осталось выбора. Разве можно вот так осквернять мощи святого?

Вдруг послышались всхлипывания. Это брат Освальд встал на колени и пытался побороть душившие его рыдания. Увидев своего вожака в таком ужасном состоянии, остальные монахи страшно перепугались. Один из них опустился на колени рядом и стал его утешать:

— Может быть, мы еще сможем помешать этому? А что, если отправиться туда прямо сейчас, опередить людей короля и убедить настоятеля отдать нам мощи святого Томаса, чтобы переправить их в безопасное место?

— Боюсь, настоятель Кентерберийского собора, — сказал брат Эдмунд, — не пойдет нам навстречу. Он не осмелится бросить вызов самому королю.

Но цистерцианцу это предложение явно пришлось по душе. Слезы у него на щеках высохли как по волшебству и брат Освальд горячо воскликнул:

— Но мы все равно отправимся в Кентербери! Вот что, — сказал он, вставая, — давайте придем туда в ту же ночь, что и люди короля. Подождем, когда они выйдут со священной ракой, и отберем ее.

— Да! Да! — вскричали остальные.

Всем очень понравился этот план, а мне он показался чрезвычайно опасным. Да, я, конечно, могла понять их страстное желание совершить подвиг во имя веры. Неукротимая ненависть короля к Церкви порождала лишь глубокое отчаяние. А этот замысел притуплял душевные муки. Снова появлялась надежда. Но одолеть королевских солдат? Я посмотрела на брата Эдмунда: он должен попытаться отговорить цистерцианцев от этого отчаянного предприятия. Но вместо этого мой друг неожиданно объявил:

— Я тоже пойду с вами.

Я бросилась к нему:

— Умоляю, выслушайте меня, брат Эдмунд. Разве нас не учили: «Вооружись не мечом, но молитвой. Облачись не в красивые одежды, но в смирение».

Он обернулся ко мне. Глаза его горели тем же холодным огнем, что и у брата Освальда, напоминая два алмаза.

— Слишком долго мы предавались смирению, сестра Джоанна. Сами видите, что с нами в результате стало. Я должен идти.

— Но, брат Эдмунд, вас же всех перебьют. Вы же не знаете, на что способны люди короля. А я знаю.

— Даже если я и погибну, то, по крайней мере, попытаюсь помешать исполненному злобы и ненависти деянию Генриха, этому страшному богохульству! И тогда жизнь моя будет прожита не зря! Неужели вы не понимаете, сестра Джоанна? — страстно проговорил он. — Вы, как никто другой, знаете, чего стоило мне пять лет назад присягнуть королю и принять «Акт о супрематии».[14] Тем самым я отрекся от его святейшества Папы. И с тех пор не знаю благодати, истинной благодати Божией. Я проявил слабость, я испугался пыток и смерти. Я дал клятву. И чувствую, что не могу больше жить с этим.

— А как же сестра Винифред?

— Если в Кентербери у нас все получится, она будет гордиться своим братом. А если нет — она все равно будет мной гордиться, зная, что я наконец проявил мужество, когда оно понадобилось. И надеюсь, что вы тоже, сестра Джоанна.

— Я и так горжусь вами, брат Эдмунд. И сейчас горжусь, и всегда гордилась.

Он ошеломленно посмотрел на меня, и у меня в голове мелькнула было мысль, что я убедила его. Но тут мой друг сделал шаг назад и присоединился к остальным.

Испуганная, беспомощная, я наблюдала, как они с горящими лицами обсуждают свой план. Эти люди теперь положились на волю Божию, они сами выбрали свою судьбу. Судьба… Что это такое?

Есть судьба, которую человек строит своими руками. А есть другая судьба, которая предопределена свыше.

Я медленно подошла к кружку оживленно беседующих мужчин. Все сразу замолчали: ждали, что я скажу.

— Я тоже иду с вами, — сказала я.

35

Высокая цель разожгла в груди моей пламя, и оно разгоралось все жарче.

Когда через трое суток я бежала ночью к дверям Кентерберийского собора, брат Освальд уже вырвал священную раку из рук королевского солдата. Самый старый из солдат, седовласый, встал между мной и братом Эдмундом: он был высокого роста и злобно размахивал дубиной. Я закричала на него так, что казалось, сейчас рухнут стены. Наверное, в тот момент я была похожа на обезумевшую от ярости легендарную королеву Боудикку, которая почти полторы тысячи лет назад подняла своих подданных на восстание против оккупировавших Британию римлян. Старый солдат в испуге отскочил, побежал обратно в собор и спрятался за спину оцепеневшего от потрясения настоятеля. Надо же, как испугался нас бравый вояка. Еще несколько минут, и мы бы унесли мощи самого любимого и почитаемого в Англии святого в безопасное место.

Меня трясло от возбуждения, кровь в жилах так и кипела. Вот оно, мое предназначение, моя судьба! Впервые в жизни я, Джоанна Стаффорд, бывшая послушница, привыкшая к мирной и созерцательной жизни в монастыре, вдруг поняла, почему мужчины уходят на войну и ищут славы на полях сражений. Всех нас — меня, брата Эдмунда, брата Освальда и еще пятерых братьев — объединяла великая цель, ради осуществления которой каждый готов был заплатить любую цену…

Вдруг за моей спиной, где-то в самом начале улицы, раздались сперва топот копыт, а затем — страшный рев. Он был подобен гулу, звучавшему у меня в голове, когда я пыталась прийти в себя возле монастырского кладбища, но был в сотню раз громче.

— Нет, нет, нет! — с тоской и болью выкрикнул брат Эдмунд.

К нам галопом скакали всадники в форме королевских солдат, их было не менее двух десятков. Когда первая шеренга настигла нас, солдаты попрыгали с лошадей и толпой устремились вверх по ступеням собора. В свете факелов в руках у них сверкали обнаженные сабли. Это были уже не прежние перепуганные юнцы и престарелые ветераны. Двое людей короля сразу же без труда отобрали у монахов заветную раку. Но я сейчас смотрела не на мощи святого Томаса.

Наш вожак, бедный брат Освальд, благочестивый цистерцианец, лежал неподвижно в самом низу лестницы, и белый, как слоновая кость, череп его был разбит вдребезги. С неба падали снежинки и таяли в темной луже горячей крови, растекающейся по камням.

Человек в шлеме, сидевший на огромной черной лошади, из оскаленного рта которой хлопьями падала пена, преградил нам путь к отступлению. Зычным голосом он отдал солдатам приказ переловить нас всех до единого. И те немедленно кинулись выполнять его распоряжение: одного за другим моих друзей грубо хватали и, заломив им руки за спину, связывали.

Я не могла понять, как это случилось, не могла поверить в то, что произошло. Сегодня у нас был шанс достигнуть цели и остаться в живых — такая возможность есть всегда. Более вероятно было, ничего не добившись, погибнуть: я понимала это и внутренне была готова ко всему. Но потерпеть неудачу и остаться в живых? Подобное просто не укладывалось в голове. Ужас охватил меня, когда до сознания дошло, что теперь я снова стану узницей Тауэра.

— Уберите труп с глаз долой, и поскорей! — выкрикнул всадник на черной лошади.

Двое крепких солдат грубо и небрежно, словно это и не человек вовсе, а куль с овсом, схватили и потащили куда-то обмякшее тело брата Освальда.

А командир их наконец снял шлем, и я увидела перед собой лорда Джона Дадли. Не прошло и двух месяцев с тех пор, как он на моих глазах арестовал и отправил в тюрьму Генри Кортни и его друзей.

Один из солдат подошел к брату Эдмунду, повернул его кругом и связал руки ему за спиной. Согнувшись чуть не пополам, мой друг сморщился от боли. Затем поискал глазами меня, нашел и снова попытался выпрямиться, не желая показывать, насколько ему плохо.

Я шагнула вперед и вышла из тени за дверью, не в силах видеть, как брата Эдмунда уводят прочь.

Заметив меня, Дадли удовлетворенно кивнул. Казалось, он нисколько не удивился.

И тут я сразу все поняла. Нас предали. И я даже знала, кто именно.

Вот так бесславно закончилось наше безрассудное паломничество к мощам святого Томаса Бекета. Начиналось оно с верой и надеждой. А завершилось не только полным провалом, но и смертью нашего предводителя. Мы могли бы утешаться тем, что пытались по мере сил исполнить священную миссию. Однако лорд Джон Дадли попытался отобрать у нас даже это.

— Ну и зачем вы пришли сюда? Вообразили, что люди короля явились осквернить кости Бекета? — гневно спрашивал он у меня, когда нас куда-то вели по темным улицам Кентербери.

Снегопад кончился. Мостовые были покрыты тонким слоем белого снега, и я ступала по четким отпечаткам копыт лошади, на которой ехал Дадли.

— Это всего лишь слухи, которые абсолютно ни на чем не основаны, — продолжал он. — Их распускают по всему христианскому миру злопыхатели-паписты, дабы замарать доброе имя его величества Генриха Восьмого. Король приказал разобрать и закрыть усыпальницу, это правда, но только для того, чтобы не потакать суевериям, граничащим с идолопоклонством. Кости перенесут в безопасное место, чтобы предотвратить преступные действия, подобные тем, что вы предприняли нынче ночью.

Я промолчала. Откуда мне было знать, что он говорит правду?

Но в одном я не сомневалась: наивно было думать, что я могу хоть что-то изменить в этом государстве. Похоже, в тот рождественский вечер в Дартфорде меня просто обуяла гордыня… Тогда я подумала было, что, возможно, именно это мне и предназначено совершить, и нет нужды встречаться с третьим провидцем. Но либо пророчества совсем ничего не значили, либо я, как это ни прискорбно, неправильно их поняла.

«Когда ворон в петлю влез — соколом пес вспорхнул с небес… Хочешь осадить быка — поищи медведика…» Сейчас слова эти были мне еще более непонятны, чем прежде.

Досада и отчаяние разрывали мне душу. Да что же за проклятая судьба такая?! Сколько страданий принесли мне эти несчастные пророчества! Я совсем запуталась и ничего больше не понимала. Но до чего же больно было сознавать собственное бессилие. Я поклялась, что если случится чудо, если Бог смилостивится и я избегну тюремной камеры и пыток, а возможно, и казни, то впредь стану вести тихую жизнь, исполненную молитвы и покаяния. Больше мне ничего не надо.

Ах, если бы можно было сейчас обменяться хоть словом с братом Эдмундом! Мы шагали с ним бок о бок, со связанными за спиной руками. Впереди ехал Дадли, повернувшись к нам вполоборота и насмешливо на нас поглядывая. От товарищей брата Освальда нас отделяло не менее дюжины солдат. Перед моим внутренним взором все еще стояла страшная картина: альбинос-цистерцианец с размозженной головой лежит на ступенях кафедрального собора в луже крови, в которую падают и тут же тают снежинки. «Господи, сделай так, чтобы кто-нибудь прибрал его бедное тело и похоронил по-христиански!» — вознесла я в душе молитву.

Дадли пришпорил лошадь, заставив ее сойти на обочину дороги, подозвал к себе молодого солдата и отдал ему какие-то распоряжения. Тот кивнул, подбежал к нам с братом Эдмундом и, грубо толкая, подвел к своему начальнику.

Остальные, то есть пятеро товарищей брата Освальда, окруженные солдатами, продолжали идти; впереди шагал мальчик, освещавший дорогу факелом.

— Спаси и сохрани вас Господи, — негромко проговорил один из монахов, когда их проводили мимо нас.

Дадли услышал это и раздраженно фыркнул.

Когда они скрылись из виду, он снова пришпорил лошадь, свернув на другую улицу. Один из солдат остался с нами и, время от времени подталкивая брата Эдмунда в спину алебардой, следил, чтобы мы оба тоже двигались в ту же сторону. Дорогу нам освещал лишь тусклый свет луны.

Что бы это значило: зачем нас отделили от остальных, куда ведут? Дадли явно задумал недоброе.

Я с трудом сдерживала нарастающий страх.

Шли мы долго — часа два, не меньше. Дома, мимо которых мы проходили, были погружены во мрак, в окнах не горело ни огонька. Жители Кентербери спали. Нас никто не видел, ни одна живая душа не была свидетелем того, как мы двигались навстречу неизвестной судьбе.

Наконец мы вошли в проем, устроенный в сложенной из камня невысокой старинной стене. Усталость, отчаяние и страх настолько измотали меня, что я уже почти ничего не соображала. Но, увидев, куда нас привели, встрепенулась. Место показалось мне странно знакомым.

Строений по ту сторону стены было меньше, чем на улице. Вдали виднелся зимний лес, на голых ветвях деревьев лежал снег. Я посмотрела налево: там маячила группа каких-то зданий. Внезапно я разглядела острый шпиль колокольни, вонзавшийся в холодное небо, и сообразила: «Да нас же привели в монастырь Святого Гроба Господня».

Из сторожки выбежал молодой бородатый мужчина и взял лошадь Дадли под уздцы. Это, конечно, был уже не тот привратник, которого я видела, когда мне было семнадцать лет.

От монастыря Святого Гроба Господня осталась едва ли половина. Новый владелец — уж не знаю, был ли это сам король, новоиспеченный епископ-протестант или же какой-нибудь пользующийся благосклонностью Генриха придворный, — уже отдал приказ о разрушении обители. Церковь снесли, а вместе с ней исчезло и помещение, где я видела портрет святого Бенедикта. Сиротливо торчала одна колокольня. Сейчас работы были приостановлены, видимо, потому что настала зима. То крыло, где располагались покои настоятельницы, а также спальни монахинь, все еще оставались нетронутыми.

Бородач, принявший лошадь Дадли, вскоре вернулся с зажженным факелом. Он и солдат повели нас куда-то по пустому коридору. Дадли с нами не пошел. Похоже, он не понимал, что значило для меня это святое место, не догадывался, когда и с какой целью я бывала здесь раньше. Этот человек вообще ничего про меня не знал. Но тогда зачем он привел меня именно сюда?

Двое мужчин остановились у двери в бывшую монашескую келью. Зазвенели ключи, щелкнул замок, распахнулись двери. Брата Эдмунда впихнули внутрь, не дав ему даже свечи. Не успела я сказать и слова, как дверь за моим другом захлопнулась.

— Сюда, — пробурчал бородач и ткнул рукой.

Меня решили закрыть в соседней келье, в той самой, где я некогда услышала пророчество сестры Элизабет Бартон.

Я отпрянула, постаравшись вырваться, и отчаянно воскликнула:

— Прошу вас, только не туда!

Но солдат проворно поймал меня за руки.

— Открывай, — скомандовал он, крепко сжимая мои запястья.

Я заскулила от боли.

Бородач открыл дверь. Солдат втолкнул меня в келью. Руки мои были связаны за спиной, поэтому я упала прямо на живот. Охапка старой соломы смягчила удар, иначе я в кровь разбила бы лицо.

Дверь захлопнулась. Я осталась одна в полной темноте. Ну конечно, ведь я прекрасно помнила, что в этом помещении нет окон.

— Помоги мне, Дева Мария! Господи Иисусе Христе, спаси и помилуй меня! — взмолилась я, извиваясь на соломе.

Но помощи не было. Я подтянула коленки к животу и заплакала, как испуганный ребенок. В той самой келье, где десять лет тому назад я наблюдала, как на полу корчится юная монахиня, теперь почти в том же положении корчилась я сама.

«Ты — та, кто пойдет по следу», — стонала в тот памятный день сестра Элизабет.

Неужели Гертруда говорила правду и Элизабет Бартон притворно отреклась от всех своих пророчеств ради того только, чтобы спасти меня? Должно быть, ее жестоко пытали, раз она решилась на этот шаг, чтобы сохранить все в тайне. Смогу ли я выдержать пытки, когда настанет моя очередь?

— Сестра Джоанна! Сестра Джоанна!

Что это? Неужели я схожу с ума? Чей это голос? Уж не сама ли сестра Бартон зовет меня? Я сжалась от страха. Но нет, ведь голос мужской. Это брат Эдмунд!

— Вы меня слышите? — крикнул он.

— Да!

— Идите на мой голос! Я буду говорить, пока вы не дойдете до стены.

Я поднялась на колени и поползла на его голос. Поскольку руки мои были связаны за спиной, я не могла ощупывать пол впереди. И ползла, пока не ударилась макушкой о кирпичную стену. Голову пронзила страшная боль; казалось, еще минута, и я потеряю сознание. Я постаралась глубоко дышать: один вдох, другой, третий… боль немного утихла, и я смогла сесть. Голос брата Эдмунда звучал из отверстия в самом низу стены. Я вознесла в душе благодарность Иисусу Христу и Деве Марии. Прижавшись щекой к шершавой и холодной поверхности кирпича, я наклонилась поближе к отверстию.

— Это монастырь Святого Гроба Господня, да? — спросил он. Теперь брат Эдмунд был совсем близко, и ему не нужно было кричать.

— Да, — ответила я.

— Послушайте, сестра Джоанна! — Он старался говорить как можно более убедительно. — Я не знаю, сколько у нас осталось времени. Но главное для вас сейчас — сохранять спокойствие. Ни слова ни про какие пророчества. Мы еще можем вырваться на свободу. Помните: только не паниковать и ничего не бояться.

— Но как мы отсюда выберемся? И нас наверняка будут допрашивать, а может быть, даже и пытать. Или просто убьют, прямо здесь, еще до восхода солнца.

Брат Эдмунд секунду помолчал.

— Да, — сказал он, — это тоже возможно. В таком случае надо молиться и просить Бога о милости и прощении наших грехов.

Мне казалось, что еще несколько часов назад я полностью приготовилась к мученической смерти. А теперь умирать отчаянно не хотелось, все мое существо противилось этой мысли.

— Но не исключено, — продолжал брат Эдмунд, — что события развернутся совершенно иначе. Похоже, есть что-то такое, о чем мы с вами даже не подозреваем. Откуда Дадли узнал о нашем замысле? Ведь он со своими солдатами прискакал из самого Лондона.

— Думаю, ему рассказал Джеффри Сковилл, — произнесла я, еще крепче прижавшись щекой к холодному камню.

— Что-о? — По голосу моего друга я поняла, что он потрясен. — Быть того не может!

А по-моему, это было вполне вероятно. В то утро, когда мы покидали Дартфорд, чтобы отправиться в Кентербери, то есть на следующий день после Рождества, когда я торопливо собирала еду в дорогу, в дверь моего дома забарабанил Джеффри. Я уже успела договориться с сестрой Винифред, чтобы она на несколько дней взяла Артура к себе: мы с братом Освальдом объяснили всем, что собираемся в паломничество. Собственно, так оно на самом деле и было.

Отшвырнув перепуганную Кити, Джеффри, как буря, ворвался ко мне на кухню.

— Чем это вы тут занимаетесь? — спросил он, даже не поздоровавшись.

— Готовлю еду для друзей, которые гостили у нас на Рождество, — ровным голосом ответила я. — Они собираются в дорогу.

— Куда? — грубо продолжал допрашивать он.

— А вот это не вашего ума дело, — ответила я, решив тоже с ним не миндальничать.

— Я исполняю в Дартфорде обязанности констебля, и мне до всего есть дело, — рявкнул он. — И передайте своим друзьям мой совет: в Кентербери им лучше не ходить.

Я испугалась: откуда ему известно, ведь мы договорились обо всем лишь накануне вечером, и никто, кроме нас, об этом не знал?

— А вам разве не все равно, куда они направляются?

— Представьте себе, не все равно. В Кентербери пусть лучше не суются, если не хотят неприятностей. Небось Соммервиль идет с ними? И вы тоже?

— Нет, — быстро ответила я.

Губы его побелели. Я не хотела больше обижать Джеффри Сковилла, но получилось именно так.

— Так вот, значит, как вы теперь со мной: обманываете, лжете мне прямо в глаза! — закричал он. — Господи, ну до чего же вы глупы, Джоанна! Ведь это чистейшей воды безумие! Неужели вы не понимаете, что этим все равно решительно ничего не измените?! — Джеффри хлопнул дверью и ушел.

Теперь я пересказала брату Эдмунду всю нашу беседу с констеблем от слова до слова.

— Зря вы сразу не сообщили нам всем об этом, сестра.

— Да, — ответила я, и горло у меня сдавило судорогой. — Я опять совершила промах, я уже наделала столько ошибок! А эта, последняя, стоила жизни брату Освальду… а может, и не только ему одному. Когда Сковилл ушел, мы еще несколько часов оставались дома, но Джеффри я больше не видела. Будь он в городе, обязательно попытался бы остановить нас. Но я и представить себе не могла, что он отправится к такому человеку, как Джон Дадли. Трудно поверить, чтобы Джеффри мог сделать что-то мне во вред, даже если бы и очень сильно разозлился. Вообще-то, мы еще раньше с ним поссорились, но я никому об этом не рассказывала.

Какое-то время мы оба молчали. Я думала, что брат Эдмунд так потрясен услышанным, что не хочет со мной разговаривать. Но он снова заговорил, и в голосе его не было и следа гнева.

— Помните, на кладбище вы спросили, уж не передумал ли я?

— Да. У вас внезапно так резко изменилось выражение лица, что я даже испугалась.

— Просто в тот момент я кое-что понял, сестра Джоанна, — сказал он и вдруг замолчал.

Заинтригованная, я ждала продолжения. Он снова заговорил, и на этот раз голос его звучал еще тише:

— Я вдруг понял, что все, что сейчас делаю ради спасения святой истинной веры, — это, конечно, прекрасно, но мне этого мало. С некоторых пор, а если честно, уже довольно давно я чувствую, что мне хочется чего-то еще. Я не сразу уразумел, чего именно, а потом упорно боролся со своим чувством. Прежде я думал, что монашество — это моя судьба, которая предназначена мне свыше. Но сейчас я понимаю, чего хочу, причем хочу так сильно, что, если бы меня спросили: «Что ты предпочтешь: умереть мученической смертью за веру или жить, пусть даже такой странной и весьма непростой жизнью?» — я бы, не колеблясь, выбрал второе.

Я сползла вниз по шероховатой стене. В темноте я не видела своего собеседника, но знала, что он рядом, что лицо его всего в трех футах от моего.

— И чего же вы хотите, брат Эдмунд?

— Сейчас нужно сказать что-нибудь глубокое, мудрое… мне приходят на ум только слова из Священного Писания, — ответил брат Эдмунд, и мне показалось, что он сейчас засмеется. — Впрочем, постойте! Знаете, что сказала однажды Екатерина Сиенская?[15] Она сказала: «Сердце человеческое живо любовью».

Он снова замолчал.

— Я говорю о вас, сестра Джоанна. Я вас люблю.

Глаза мои наполнились слезами, к горлу подступил комок. Усилием воли я проглотила его, поскольку иначе просто бы не могла говорить.

— Если мы выйдем на свободу, сестра Джоанна, я хочу жениться на вас. Это мое единственное желание. Не уверен, что из меня получится хороший муж, но клянусь: всю свою оставшуюся жизнь я отдам вам одной. Вы согласны?

— Да, — отозвалась я и, вопреки всем несчастьям, которые с нами случились, радостно заулыбалась в темноте. Меня охватил неописуемый восторг.

Но как раз в этот момент дверь в мою келью (собственно, не в мою, а в келью Элизабет Бартон) распахнулась. Вошел молодой бородач с факелом, грубо поднял меня на ноги и потащил в коридор.

— До свидания, брат Эдмунд! — исступленно закричала я, когда меня выволакивали наружу.

Я, конечно, испугалась, но и страх не заглушил моей радости. Эдмунд меня любит! Надо сделать все возможное, чтобы пережить эту ночь и остаться в живых.

В конце коридора бородач толкнул меня за угол.

Я чуть не налетела на человека, который, по-видимому, поджидал меня.

И вытаращила от изумления глаза: передо мной стоял Жаккард Ролин.

Я шагнула назад и хотела было что-то сказать, но Жаккард резко развернул меня кругом и зажал ладонью рот. Он был силен и проворен, гораздо сильней, чем можно было себе представить.

— Не думаю, что брату Эдмунду слышно через эту дверь, но мало ли, — прошептал голландец мне на ухо. — Если хотите, чтобы он остался в живых, не называйте меня по имени, понятно?

Я отчаянно закивала.

— Очень хорошо.

Он убрал ладонь. Я медленно повернулась к нему лицом. Пресвятая Дева Мария, откуда здесь взялся этот молодой протестант из Нидерландов?

— Давайте отойдем отсюда подальше, нам надо поговорить. Но сначала развяжи ей руки, — приказал он бородачу.

Тот немедленно повиновался. Похоже, господин Ролин здесь не последняя спица в колеснице, если держится так уверенно.

Он оглядел меня с ног до головы, и мы пошли вперед по коридору.

— Ну и ночка вам выпала, Джоанна Стаффорд, — произнес он спокойно и даже сочувственно, словно мы с ним случайно встретились на Хай-стрит и теперь мило беседовали. — Я слышал, вы совсем потеряли присутствие духа и даже плакали, когда вас запихнули в келью Элизабет Бартон. На вас это не похоже.

— Ну и ну! — потрясенно пробормотала я. — Так это вы выдали нас Дадли? Кто бы мог подумать, что вы такой негодяй!

Жаккард улыбнулся. В свете факела сверкнули его безупречные зубы.

— Давайте не будем делать преждевременных выводов, — сказал он.

Жаккард привел меня к покоям настоятельницы. Один раз стукнул в дверь, затем толчком распахнул ее и изящным жестом пригласил меня войти первой.

Я вошла в ту самую комнату, где десять лет назад поджидала настоятельницу вместе со своей матушкой. Множество свеч освещало помещение. Стол из дуба стоял на том же месте. За ним восседал какой-то человек.

Господи, да это же Юстас Шапуи, посланник императора Карла.

— Здравствуйте, Хуана, — приветствовал он меня.

Нет, этого быть не может, тут какая-то ошибка. Уж не галлюцинации ли у меня начались? Или, может, это сон? Но уже в следующую минуту я глубоко вздохнула и поняла, что все происходит наяву.

— Так, значит, вы меня все-таки помните? — спросила я у посланника. Больше ничего мне в тот момент в голову не пришло.

За спиной послышался смех Жаккарда. Шапуи тоже улыбнулся, точнее, криво усмехнулся, будто я сказала какую-то совершенную нелепицу. Но в усмешке его сквозила горечь.

Я кивнула в сторону голландца:

— Господин посланник, а что делает здесь этот человек? Ведь он служит королю и исповедует протестантскую веру.

Шапуи задрал вверх подбородок:

— Вы ошибаетесь, Хуана. Жаккард Ролин — тайный агент на службе императора Карла.

Стены комнаты покачнулись, все свечи слились в одну… и я непременно растянулась бы на полу, если бы не Жаккард, который с удивительным проворством подхватил меня и усадил в кресло напротив испанского посла.

— Вина! — скомандовал он. — И поесть! Быстро!

К моим губам поднесли кубок. Я стала медленно пить. Попыталась отвести чью-то руку с краюхой хлеба, но не вышло. Пришлось прожевать и с трудом проглотить.

— В мае вместе с группой еретиков из Германии Жаккард приехал в Лондон, — сказал Шапуи. — А нам нужен был свой человек, чтобы держать вас в Дартфорде под наблюдением. У меня на службе много англичан обоего пола, но я понимал: это деликатное и очень важное задание им не по зубам. Я потребовал предоставить мне кого-нибудь из лучших агентов, и мне рекомендовали господина Ролина.

— Вы льстите мне, — поклонился Жаккард.

— А зачем вообще понадобилось за мной наблюдать? — Спросила я.

Мне никто не ответил.

Я посмотрела на Жаккарда:

— Так, значит, на самом деле вы вовсе не протестант? Но вы же так вдохновенно рассказывали мне о своей вере.

— Ну, положим, до Тимоти Брука мне далеко, — рассмеялся он.

— Ролин, достаточно, — тихо проговорил Шапуи. — Что-то вы уж очень развеселились.

— Ну хорошо… А лорд Джон Дадли… Я не понимаю, он-то здесь с какого боку? — продолжала я свои недоуменные расспросы. — Ни за что не поверю, что и он тоже состоит на службе у императора Карла.

— Дадли считает, что Жаккард — мелкий соглядатай Кромвеля. Вообще-то, в определенном смысле так оно и есть, — объяснил посланник. — Господин Ролин — один из наших лучших тайных агентов, он занимается этим вот уже восемь лет. Хитростью ему удалось привлечь к себе внимание Кромвеля, и лорд — хранитель печати завербовал Жаккарда, хотя и понятия не имеет, на кого тот работает на самом деле. Он стал использовать Жаккарда через три недели после того, как тот прибыл в Лондон.

— Но ведь господин Ролин не для того приехал, чтобы следить за мной? — испуганно спросила я.

— Нет, сначала нет. Кромвель хочет повсюду иметь своих шпионов, а в Дартфорде полно постоялых дворов. Лучше места, где можно отслеживать слухи изменнического характера, и не найти. — Посланник поморщился. — Но после того спектакля, который вы устроили на Тауэр-Хилл, лорд — хранитель печати решил вас как следует прощупать, вот он и попросил Жаккарда регулярно докладывать о ваших действиях. К несчастью, в данное время ваша персона его особенно интересует. И это очень даже затруднит нашу с вами работу.

«Нашу с вами работу»? Этого еще не хватало! Во что, интересно, меня собираются втянуть на этот раз?

— Поначалу мы хотели позволить вам и всем остальным осуществить вашу акцию в соборе, но это было слишком рискованно, — продолжал Шапуи. — А вдруг бы вас арестовали или, не дай бог, убили. Мы не могли позволить себе так рисковать. Жаккард знал, что вы с монахами планируете нечто, имеющее отношение к Кентербери. Он предупредил констебля, Джеффри Сковилла, надеясь, что тот вас остановит. К несчастью, у него ничего не вышло. Да еще вдобавок Сковилл, вместо того чтобы проинформировать Жаккарда о том, что вы все-таки отправились в путь, несколько часов болтался неизвестно где. Мы потеряли драгоценное время. Да, это мы сообщили Дадли о вашем плане, но поставили ему условие: он отделит вас и брата Эдмунда от остальных и отправит сюда. А мы с Жаккардом здесь вас поджидали. Остальных монахов бросили в местную тюрьму, где они понесут заслуженное наказание.

— Господи, только не это, — взмолилась я. — Неужели вы не можете им помочь?

— Они потеряют свободу, но не думаю, что злоумышленников казнят, да и пыток тоже не будет, — ответил Шапуи. — Зачем королю еще один международный скандал? Ведь Генриха отлучили от Церкви во многом из-за усыпальницы святого Томаса Бекета, ну и из-за той политики, которую он проводит по отношению к другим святым местам.

И все равно мне было непонятно, почему Дадли согласился проявить к нам с братом Эдмундом снисхождение, и я прямо об этом спросила.

— Я сказал ему, что ваш заговор раскрыт моей агентурной сетью, но мне хотелось бы спасти вас в память о вашей матушке, испанке, — отвечал Шапуи. — Ну, еще я и взятку ему сунул, конечно… и, вы знаете, это была самая крупная сумма с тех пор, как я прибыл в эту страну. Дадли, сын государственного изменника, отчаянно нуждается в деньгах: если дать этому человеку побольше, то можно вертеть им, как угодно. А Кромвелю и королю будет доложено, что Кентерберийский собор штурмовали шестеро бывших монахов, вот и все.

— Чтобы успокоить Дадли, пришлось немного подержать вас в ужасных условиях, — вставил Жаккард. — Ох и не любит же он вас! Вы неизменно поражаете меня, Джоанна Стаффорд: у вас прямо-таки талант восстанавливать против себя людей, обладающих властью!

Я снова повернулась к Шапуи:

— А что король собирается сделать с мощами святого Томаса? Дадли говорит, что нас якобы ввели в заблуждение, но я ему не верю.

Испанец ответил не сразу.

— Действительно, Генрих ненавидит Бекета и хочет наказать его за то, что он бросил открытый вызов короне, чтобы другим впредь неповадно было. По моим сведениям, раку с мощами приказано изъять и доставить в Лондон. Что с ней сделают потом, знает только король, а у него семь пятниц на неделе.

Так, значит, информация Норфолка оказалась ложной. А я придавала ей такое значение. Как я могла? Поистине, глупость моя не знает границ.

— Я вполне понимаю, — сказал Шапуи, — почему благочестивые католики решили отправиться в Кентербери с такой миссией. И независимо от истинных намерений короля, ограбление усыпальницы — настоящий позор для него. Но ваша экспедиция обошлась нам очень дорого. Да вы и сами все прекрасно понимаете, Хуана, не будем больше говорить об этом. Теперь у нас не будет никаких посредников. Вы догадались, почему я до сих пор не мог говорить с вами лично и даже делал вид, что мы незнакомы? Если бы наша связь обнаружилась, нас обоих без долгих рассуждений казнили бы, а сразу же вслед за этим началась бы война с Испанией. Но отныне я лично буду контролировать и направлять все ваши передвижения.

Снова мною будут командовать, а значит, использовать. А я-то считала, что все позади и я свободна. Признаться, меня очень манила тихая жизнь с братом Эдмундом. Но нет, жить по своей воле мне, кажется, так и не удастся.

А что там Шапуи говорил насчет посредников? Ну конечно. Теперь я все поняла.

— Так, значит, это вы послали Гертруду Кортни в Дартфорд, чтобы она отыскала меня?

— Конечно, — кивнул посланник. — Она была одним из лучших наших агентов. Одним из самых верных и усердных.

— И теперь ваша с ней связь обнаружилась?

— Будь это так, Хуана, я вряд ли бы сейчас здесь с вами беседовал. Нет, все мои письма маркиза по прочтении сжигала. Я сам приказал ей делать это, и она неукоснительно исполняла мой приказ. Но в ее шкатулке были найдены письма от других людей, которые и стали дополнительными уликами по делу против ее мужа. Вы знали о том, что в корнуоллском поместье Генри Кортни был найден стяг, который собирались поднять, когда придет время объявить поход против короля? Как она могла допустить такую глупость? Гертруда Кортни думала, что богатство и титул ее мужа, а также то, что в жилах его течет кровь королей, — надежная гарантия их безопасности. А я всегда пытался доказать маркизе, что как раз это и станет причиной, которая приведет к роковым для них последствиям.

Я снова увидела Генри Кортни, стоящего на эшафоте, и душа моя содрогнулась.

— Я знаю, Хуана, что за последнее время в вашей жизни произошло много событий, вы многое пережили, вам пришлось нелегко. Я искренне сожалею об этом, поверьте. Но с другой стороны, наш источник информации о ваших передвижениях и действиях… э-э-э… оставляет желать лучшего. Боюсь, все это так сложно…

Во рту у меня пересохло.

— О каком источнике вы говорите? Кто сообщает вам о том, что со мной происходит?

Шапуи посмотрел на меня сверлящим взглядом:

— Вам нельзя путешествовать под своим именем. Особенно после того, как вами заинтересовался сам Кромвель. Он просматривает списки всех, кто испрашивает разрешения покинуть Англию. Надо подготовить фальшивые документы и подумать, как вам покинуть Дартфорд, не возбуждая подозрений. На это уйдет время.

— Что вы такое говорите? Господин посланник, я ничего не понимаю. С какой стати мне вдруг куда-то уезжать?

— Хуана, вы должны отправиться во Фландрию, в город Гент. В этом городе родился император Карл. Только там в назначенное время вы сможете услышать пророчество от третьего провидца.

36

Посланник Юстас Шапуи на весь христианский мир был известен незаурядным умом, ученостью и храбростью, но больше всего, пожалуй, неизменным спокойствием и невозмутимостью. Но он едва не забыл о своем хваленом хладнокровии, когда я наотрез отказалась покинуть Англию, даже если не один, а десяток провидцев с пророчествами поджидают меня на континенте.

— Король уничтожил, извел под корень почти весь ваш род, Хуана! Вспомните, вы служили Екатерине Арагонской, вы молились у эшафота, на котором казнили друзей леди Марии! — говорил он, изумленно глядя на меня. — Нынче ночью вы готовы были умереть, чтобы защитить от осквернения мощи самого почитаемого и любимого святого Англии! И теперь не хотите сделать еще один шаг, чтобы узнать пророчество, которое касается лично вас? Его святейшество Папа Римский проклял Генриха Восьмого! И что бы вы теперь против него ни совершили, в этом нет и не может быть никакого греха!

Я упрямо потрясла головой.

Шапуи встал с кресла и подошел ко мне вплотную. Он весь дрожал от возбуждения.

— Через несколько недель король Франциск прибудет в Испанию, чтобы продлить действие мирного договора с императором. Я получил информацию из весьма надежных источников о том, что Папа пожелал, чтобы правители католических государств, Франции и Испании, заключили священный союз и объявили войну еретику Генриху: этот жестокий, бесчеловечный монарх с каждым годом приносит людям все больше вреда. Он должен быть свергнут.

«Вижу множество кораблей, они плывут к Англии», — вспомнились мне слова Оробаса. И я сказала:

— Если вторжение неизбежно, в нем будут участвовать огромные армии. Как я могу повлиять на ход событий?

Шапуи покачал головой:

— Хуана, вы приняли обет послушания доминиканскому ордену, самому почитаемому ордену в Испании, Франции, Италии… да и вообще повсюду. И неважно, что король уничтожил ваш монастырь. Вы должны повиноваться нам. Ваших обетов никто не отменял, да их и невозможно отменить.

Я глубоко вдохнула:

— Я не искала для себя такой роли и не хочу исполнять ее. С семнадцатилетнего возраста я сопротивляюсь этому. Из-за встречи с Элизабет Бартон жизнь моя превратилась в сплошной ужас. Я не желаю, чтобы мной вертели эти ваши провидцы со своими пророчествами. Вы даже не хотите рассказать мне об этом человеке: как его зовут, кто он такой, откуда взялся. А я ради него должна покинуть Англию? Нет уж, это слишком, я никуда не поеду.

Шапуи вернулся в свое кресло за столом. Налил себе вина. Крепко вцепившись пальцами в кубок, он посмотрел на молчавшего до сих пор Жаккарда. Тот ответил ему многозначительным взглядом. Мне показалось, что эти двое без слов обменялись информацией и приняли решение.

Посланник отхлебнул вина.

— Ну, хорошо, отложим этот разговор, — сказал он в своей обычной невозмутимой манере. — Между Англией и Фландрией, а также остальными государствами, подвластными императору, существует эмбарго. Да и вообще, для организации переезда и подготовки необходимых документов понадобятся не недели, а месяцы. Будем считать, что наш план остается в силе. К тому времени, когда все будет готово, вы еще можете изменить свое решение.

— И не рассчитывайте, — ответила я. — Даже не представляю, что должно произойти, чтобы я согласилась сделать это.

— Но, Хуана, в память о вашей матушке, верной дочери Испании, не могли бы вы хотя бы оставить вопрос открытым? — настаивал посланник.

В память о моей бедной матушке?! Откуда Шапуи знает, что и через три года после смерти она, как никто другой, сохраняет свою власть надо мною? Мне всегда казалось, что я не оправдала ее надежд. Я неудачница, и будь матушка жива, она так бы ко мне и относилась. Я бросила блестящую службу у королевы, а замуж не вышла. Мама умерла, так и не узнав, что я ухаживала за умирающей Екатериной Арагонской, а потом приняла обет послушницы. Может быть, в конце концов, хотя бы это заставило ее гордиться мною.

— Мне очень жаль, — грустно сказала я. — Но, увы, это невозможно.

Посланник и тут не утратил хладнокровия.

— Ну, хорошо, Хуана. Мы проследим, чтобы вас в безопасности сопроводили в Дартфорд.

Он повернулся к Жаккарду:

— Прошу вас, распорядитесь, чтобы монаха-доминиканца отправили к остальным в кентерберийскую тюрьму.

— Нет, нет, только не брата Эдмунда! — вскричала я. — Неужели вы не в силах использовать свое влияние, чтобы его освободили вместе со мной?!

Шапуи тяжело вздохнул:

— Поймите, Хуана, я не могу позволить, чтобы вы рассказали ему о наших планах и о существовании третьего провидца. Я понимаю, вы в некотором смысле привязаны к брату Эдмунду Соммервилю…

— Я ничего ему не скажу… совсем ничего! Клянусь вам в этом, а я умею держать свое слово!

— Вам стали известны тайные планы императора, — вступил в разговор Жаккард. — Вы наполовину испанка, поэтому вам больше доверия. Но если этот ваш брат Эдмунд узнает хоть что-нибудь, его придется убрать.

«Убрать». Как небрежно произнес это слово Жаккард!

— Допустим, что я смогу подарить ему свободу, Хуана, — сказал посланник. — Это очень непросто, но я постараюсь сделать это для вас. Согласны ли вы в таком случае пообещать мне в ответ, что не только не расскажете ничего Эдмунду Соммервилю, но и, когда придет время и все будет готово, хотя бы еще раз подумаете над нашим предложением?

Несколько мгновений я колебалась, а потом кивнула:

— Да, обещаю вам это.

И снова я заметила, как Жаккард и Шапуи многозначительно переглянулись, без слов поняв друг друга.

— Но имейте в виду, что, когда вы придете ко мне снова, а я все-таки откажусь, вы не должны будете заставлять меня делать что-то насильно, — заявила я. — Я должна услышать третье пророчество по своей доброй воле. Именно так сказала Элизабет Бартон.

— Ну конечно, Хуана, — заверил меня Шапуи. — Не беспокойтесь, нам это прекрасно известно.

Над замерзшими полями уже вставал рассвет, когда мы с братом Эдмундом покинули монастырь Святого Гроба Господня. В Дартфорд мы вернулись без приключений. Жизнь катилась своим чередом, проходили недели, потом месяцы, а от Шапуи по-прежнему не было никаких известий. Казалось, теперь-то я окончательно свободна и могу строить планы на будущее. Вы хотите знать, какие у меня были планы? Выйти замуж за Эдмунда и довести до конца свою затею с гобеленами.

Когда зима сменилась весной, я окончательно уверовала в то, что все невзгоды миновали и впереди меня ждет спокойная, счастливая жизнь. Увы, как же я тогда ошибалась.

Была середина апреля. Почти весь день я просидела за своим станком. Благодаря нашим совместным усилиям гобелен с изображением феникса был почти готов. Красное с золотом тело этой мифической птицы вышло просто изумительно. Большой крючковатый клюв ее был гордо вздернут, ярко блестели фиолетовые и зеленые перышки. Оставалось доткать последнюю, самую нижнюю часть гобелена. И я боялась, как бы именно здесь мы не сделали ошибку и не разрушили всю композицию. При изображении языков пламени, лижущих сплетенное из веточек гнездо, требовалась особенная точность.

— Сейчас будьте очень внимательны и осторожны, не торопитесь, — то и дело предупреждала я сестру Беатрису и сестру Агату, сидевших за станком справа и слева от меня. Сестра Винифред, устроившись рядом на табуретке, читала нам вслух жития христианских мучеников. У себя дома я, как могла, пыталась воссоздать условия, в которых мы работали в Дартфордском монастыре. Я терпеть не могла делать подругам замечания, но приходилось: обе они и прежде частенько дремали за работой. Или грезили наяву, считали ворон, думали бог знает о чем, только не о гобелене… Впрочем, сейчас это не удивительно, ведь обе бывшие монахини, как и я сама, помолвлены и скоро выходят замуж. Сестра Агата — за господина Гуинна, и уже через три дня, двадцатого апреля, должна состояться их свадьба. А на июнь назначена свадьба сестры Беатрисы и Джеффри Сковилла.

Что же касается меня, то я стану Джоанной Соммервиль шестнадцатого мая. Великий пост перед Пасхой закончился, теперь снова можно было венчаться, и в ближайшее время три бывшие послушницы Дартфордского монастыря одна за другой превратятся в замужних дам.

Сестра Агата вообще могла бы уже и не ткать гобелен, у нее свадьба на носу, но она сама предложила мне помощь. Так она выражала свою признательность за то, что я радушно приняла ее у себя дома. Когда она обручилась с господином Гуинном, остальные сестры отнеслись к этому неприязненно. Они считали, что это нарушение обета и предательство по отношению к ним. Я понимала их, но сестре Агате все равно сочувствовала. Даже пригласила ее пожить до замужества со мной и Артуром, и она с благодарностью приняла приглашение.

Я перевела взгляд на сестру Беатрису. Она буквально светилась от счастья. Разумеется, я только приветствовала ее брак с Джеффри. Пожалуй, лучше жены для Сковилла и не найти.

С улицы послышались радостные крики. Через мгновение дверь распахнулась. Брат Эдмунд привел с урока Артура, которого обучал грамоте. Это было очень непросто, тут требовались неимоверное терпение и настойчивость. Однако брат Эдмунд достойно справлялся с этой задачей.

— Хороший сегодня денек, просто замечательный. — Он улыбнулся сначала мне, а потом и всем остальным.

На душе у меня сразу стало спокойно. Страхи мои до конца не исчезли, но их всегда становилось меньше, когда брат Эдмунд был рядом. Впрочем, теперь он уже просто Эдмунд. Я никак не могла избавиться от слова «брат» и по-прежнему частенько называла так своего жениха как вслух, так и про себя. Великое дело — привычка.

— Мне нужно съездить кое с кем в Лондон, — сказал он. — Винифред, ты не могла бы переночевать здесь, у Джоанны? Надеюсь, завтра я уже вернусь.

Я встала из-за станка:

— А зачем тебе в Лондон? — После помолвки мы с ним отбросили церемонное «вы» и перешли на «ты».

Краем глаза я заметила, что подруги мои с улыбками переглядываются.

— Нам сообщили, что Джон объявился в Лондоне и что он там очень бедствует. Двоюродный брат Джона попросил меня и еще нескольких мужчин съездить с ним в столицу и помочь привести беднягу обратно.

Городской сумасшедший пропал два месяца назад. Джон и раньше куда-то периодически исчезал, но всегда через несколько дней возвращался. На этот раз все было по-другому, и мы уже начинали подумывать, уж не умер ли он.

— Ну вот, — сказала я как можно мягче, — Джон всегда на тебя нападал, а теперь ты почему-то едешь в Лондон, чтобы вернуть его. Хочешь, чтобы он и дальше продолжал тебя мучить?

— Но, Джоанна, мой долг — помочь несчастному. Разве ты с этим не согласна?

— Ну конечно же согласна, — вздохнула я.

— Джону срочно нужны лекарства, — продолжал он. — Сейчас зайду в лазарет, возьму все необходимое, и мы отправимся в путь.

С тех пор как мы вернулись из Кентербери, лазарет Эдмунда, можно сказать, процветал. А все благодаря господину Оливеру Гуинну. Он отчаянно боролся с нелепыми слухами, которые распространяли Тимоти Брук и его родители. И вскоре лазарет стал пользоваться такой популярностью, что Эдмунду даже пришлось нанять помощника, некоего Хамфри, весьма толкового человека.

— Проводи меня, пожалуйста, — попросил Эдмунд.

В тот день на Хай-стрит было особенно грязно. Несколько часов назад неистовый весенний ливень превратил улицу в настоящее болото. И только сейчас из-за туч показалось солнышко.

Эдмунд оглянулся по сторонам и нахмурился:

— Послушай, Джоанна, кажется, в Дартфорде снова появился человек, который наблюдает за нами. Вчера утром я работал в лазарете. Сынишка мясника сломал руку, и его привели ко мне всей семьей. С ними был и тот человек: худой, довольно высокий, глаза карие, близко поставленные. Он сперва маячил позади домочадцев мясника, а потом вдруг потихоньку куда-то исчез. И сегодня во время мессы я снова его увидел, он стоял в сторонке от всех. Я потихоньку навел справки, но, похоже, никто в Дартфорде не знает, кто он такой.

— Я ничего подобного не замечала, — сказала я, и это была правда.

— Ты редко остаешься одна, Джоанна. Я это знаю, но все-таки будь осторожна. Обещаешь?

— Ну конечно.

Он повернулся и пошел в лазарет. Но не успел сделать и нескольких шагов, как я его окликнула:

— Погоди, Эдмунд!

Подхватив юбки, чтобы не запачкались, я бросилась к нему. Эдмунд недоумевающе улыбнулся.

— Пообещай, что ты вернешься вовремя, к свадьбе сестры Агаты. Нельзя упускать такую прекрасную возможность попрактиковаться в танцах.

— Ах да, я совсем и забыл про танцы, — усмехнулся он.

В детстве Эдмунда никто не учил танцевать. Зато у меня уроки были чуть ли не каждый день. Я показала своему жениху основные движения: нельзя же на собственной свадьбе ударить в грязь лицом, но учить его танцам без музыки было сложновато.

Эдмунд сжал мне руку и осторожно поцеловал в лоб.

— Я скоро вернусь, — сказал он и снова зашагал по улице.

Я провожала любимого взглядом, пока он не скрылся из виду, любуясь его размашистой походкой и длинными волосами, которые в лучах солнца казались чистым золотом. Перед свадьбой его надо будет немного подстричь.

Я вернулась в дом и предупредила всех, что ненадолго отлучусь. И направилась в сторону, противоположную той, куда ушел Эдмунд. Ярко светило солнце, и на улице было полно народу. Кто-то торопился по своим делам, а кто-то стоял и разговаривал с друзьями и знакомыми.

Я вошла в помещение строительной конторы и увидела, что бывший привратник Дартфордского монастыря Грегори в одиночестве скучает в передней.

— Мне надо поговорить с Жаккардом Ролином, — сказала я ему. — Передайте ему, пожалуйста, что я хочу кое-что уточнить относительно заказа на гобелен.

— Конечно, сестра Джоанна, — ответил он и ушел.

«Сестра Джоанна». Для Грегори, как и для меня, оказалось не так-то просто забыть монастырские обычаи.

Помнится, обнаружив вскоре после нашего возвращения в Дартфорд, что Жаккард тоже здесь, я страшно перепугалась. И потребовала объяснений. Но он тогда невозмутимо ответил:

— Не могу же я вдруг ни с того ни с сего отказаться от своей должности на строительстве Дартфордского дворца его величества! Кромвель сразу захочет узнать причину. Да и куда мне в таком случае деваться? Возвращаться в Нидерланды сейчас никак нельзя.

Эдмунд не знал, что Жаккард был тогда в монастыре Святого Гроба Господня, и, разумеется, даже не догадывался о том, кто этот человек на самом деле. Я выдала ему ту же самую версию, которую Шапуи изложил лорду Дадли: дескать, посланник великодушно спас меня, а заодно и моего друга в силу особой любви к моим испанским родственникам. Таким образом, наши имена в доклад королю не попали.

— Предпочтительнее всегда говорить правду, лишь слегка приправленную ложью, чем полную неправду, — поучал меня Шапуи.

В ту ночь в монастыре Святого Гроба Господня Эдмунд воспринял наше освобождение как знак свыше, как знамение Божие, что нам следует прекратить попытки разгадать пророчества и жить себе тихо и мирно. Он, так же как и я, скорбел о смерти брата Освальда. И очень беспокоился о судьбе угодивших в тюрьму монахов: Эдмунд признался, что чувствует себя виноватым за то, что не разделил их судьбу. Все это было, конечно, ужасно. И главное, ради чего, спрашивается, мы предприняли ту отчаянную ночную вылазку? Останки святого Томаса Бекета теперь находились у короля. А уж осквернит ли он их или похоронит с почетом, этого мы не знаем и, возможно, уже никогда не узнаем.

Ко мне вышел улыбающийся Жаккард.

— Добрый день, Джоанна Стаффорд, — тепло приветствовал он меня. — Я так понял, что у вас возникли вопросы относительно заказа. Пойдемте, я хочу вам кое-что показать.

Я пошла за Жаккардом. Это был условный сигнал: именно этими словами мы должны были обменяться, если у меня вдруг возникнет в нем нужда. Будучи жителями одного небольшого городка, мы часто виделись с господином Ролином в церкви или на рынке, но с глазу на глаз не беседовали никогда. От имени всех членов строительной конторы он поздравил нас с Эдмундом с обручением. И даже сейчас, когда я шла за ним, проходя одно за другим помещения конторы, мне казалось странным, почти невозможным, что этот худощавый молодой человек, радушно приветствовавший всех, кто попадался нам на пути, — один из самых опытных шпионов императора Карла.

Жаккард вошел в большую комнату, заваленную вновь привезенными материалами для королевского дворца. Кирпичные стены резиденции Генриха были уже подведены под крышу, полы настелены. Этим летом должны были установить окна. Бесконечные ряды застекленных рам слепили глаза.

Мы подошли к стене, на которой висели гобелены.

— Ну вот, здесь можно и поговорить. Рассказывайте, что там у вас стряслось? Только спокойно, без эмоций. А сами при этом делайте вид, что разглядываете со мной гобелены.

— Я подумала, что вы должны знать: Эдмунд считает, что в Дартфорде появился человек, который следит за нами. Или, по крайней мере, следит за ним. Он видел незнакомца в лазарете и в церкви. Но Эдмунду показалось, что это не тот человек, что наблюдал за нами в декабре.

Жаккард сделал вид, что стряхивает с гобелена пыль.

— Как он выглядит? Высокий, худой, темноволосый, глаза поставлены близко?

— Да. Вы знаете его?

— Говорите тише и не волнуйтесь. Я же просил, без эмоций. Да, это уже третий соглядатай, и его тоже подослал епископ Гардинер. Первого ваш Эдмунд видел, а второго, должно быть, не заметил. Зато заметил я. Гардинер всякий раз использует нового агента.

Так, значит, опять Гардинер.

— Откуда вы это знаете?

— Я должен еще раз настоятельно просить вас не демонстрировать своих чувств и говорить спокойнее и тише, — раздраженно ответил Жаккард. — Я знаю обо всех, кто появляется в этом городе и кто его покидает.

Я судорожно вздохнула и попыталась взять себя в руки.

— Что же вы собираетесь делать?

— Ничего.

Я искоса посмотрела на Жаккарда. Он стоял и продолжал с улыбкой разглядывать гобелен.

— Гардинер явно в чем-то вас заподозрил, а потому посылает одного за другим своих соглядатаев. Этому агенту велено наблюдать за вами, вот он и наблюдает. И что же он видит? Женщину, которая сидит за станком, готовится выйти замуж, танцует со своим избранником. Согласитесь, докладывать епископу ему совершенно нечего. Послушайте, Джоанна Стаффорд, я же вижу, вы хотите, чтобы я немедленно перерезал этому парню горло. Поверьте, я бы с огромным удовольствием сделал это для вас: изрубил бы шпиона Гардинера на кусочки и побросал бы их в речку. Но, поверьте, поступить так было бы в высшей степени неосторожно.

— Я ни разу в жизни не желала никому зла, — сказала я, стараясь говорить как можно тише.

— Да? А как насчет тех солдат у Кентерберийского собора? Им вы тоже желали исключительно добра? Лично я в этом сильно сомневаюсь. Впрочем, испанские женщины все кровожадные.

Я повернулась и пошла было прочь, но Жаккард схватил меня за руку и остановил. В который раз уже я подумала, как он все-таки невероятно силен.

— Обратите внимание вот на этот гобелен! Смотрите, какая тонкая работа! — громко проговорил он и тут же пробормотал: — Сейчас отпущу вашу руку. И мы с вами продолжим разговор, он еще не закончен. Вам понятно?

— Да, — ответила я.

Ничего не поделаешь, пришлось подчиниться грубой силе.

Он помолчал секунду.

— Я знаю, что вы очень боитесь Гардинера. И правильно делаете, его надо бояться. Из всех людей короля епископ Винчестерский самый опасный, он так же вероломен и безжалостен, как и Кромвель.

Я невольно вздрогнула.

— Что-то такое происходит в этой стране. Грядут перемены, — задумчиво произнес голландец. — Но никто не знает, какие именно. Впервые за два года вновь созвали парламент. Заседания его начнутся двадцать восьмого апреля. Будут слушания по религиозным вопросам, а также насчет подготовки к войне. Ходят самые разные слухи. Мне сообщили, что в Ла-Манше видели французские корабли, что Шотландия готовит войска, чтобы воспользоваться вторжением в своих интересах. У короля Генриха в устье Темзы сто двадцать боевых кораблей и еще тридцать в Портсмуте; они в любой момент готовы выйти в море. Сотни людей день и ночь возводят на южном берегу укрепления. И как вы думаете, откуда на это берутся средства?

Я пожала плечами, и он пояснил:

— После роспуска монастырей в казну стеклись тысячи фунтов стерлингов. И именно на деньги, полученные от их ограбления, Генрих будет защищать свою страну в объявленной Папой священной войне.

У меня перехватило горло.

— Вы сердитесь на меня за то, что я не исполнила просьбу господина Шапуи?

— Я не сержусь, и посланник тоже не сердится, — быстро проговорил Жаккард. — В последнем сообщении, которое он получил, говорится, что было предсказано: сначала вы станете колебаться. Но когда настанет время, вы согласитесь. Мало того, вы сами придете к нам и будете умолять, чтобы вас отправили в город Гент.

— Ну уж нет, — сказала я. — Этому никогда не бывать.

Жаккард достал из камзола какой-то листок.

— Вы давно видели констебля Сковилла?

— А вот это вас не касается, — процедила я сквозь зубы.

Он глубоко вздохнул:

— Любовные переживания и связанные с этим сложности вашей личной жизни, конечно, представляют для всех нас огромный интерес, но я задал вопрос совсем по другой причине. Два дня назад констебль Сковилл получил приказ. И сейчас, должно быть, очень занят. Приказ подписан особым уполномоченным короля в графстве Кент. У меня, разумеется, есть копия. Вот, посмотрите.

Я взяла бумагу. И вот что там было написано: «Если враги его величества попытаются захватить вверенную вам территорию, то ее население должно быть к этому готово. А посему каждому констеблю предписывается немедленно составить списки всех без исключения мужчин в возрасте от шестнадцати и до шестидесяти лет с указанием имеющихся в их распоряжении доспехов и оружия. Необходимо также произвести общий смотр вышеупомянутых лиц и отобрать наиболее боеспособных, оставив небольшое количество для защиты своего города, буде возникнет таковая необходимость».

— Король Генрих знает свою роль в этой большой игре, — сказал Жаккард.

— В игре? — переспросила я.

— Война — это излюбленная игра королей, которая ведется ради присоединения новых земель и упрочения собственной славы.

С тяжелым сердцем я вернула ему бумагу:

— Значит, в возрасте от шестнадцати и до шестидесяти…

Я представила себе всех этих мужчин: подмастерьев и дородных лавочников, фермеров и рыбаков; юношей, которых видела беззаботно смеющимися на улице, молодых отцов гордящихся своими детьми, и даже стариков, у которых уже есть внуки. А среди них Эдмунда. И Джеффри тоже.

— Если начнется иноземное вторжение, прольется кровь, много крови по всей стране, — сказал Жаккард. — Мы и так уже потеряли достаточно времени. — Он слегка потрепал меня по руке. — Пора и за дело. Когда все будет готово, сопровождать вас буду я. И еще одно, последнее.

— Да? — устало спросила я.

— Сразу после того, как Франциск отозвал французского посла, император отозвал и Шапуи. Такова прелюдия к формальному объявлению войны. Король Генрих хочет удержать Шапуи при английском дворе; он выразил протест. Но к концу июня наш посланник, возможно, уже покинет это островное государство.

Господин Ролин еще раз улыбнулся и повел меня от гобеленов прочь.

— Если это случится, не тревожьтесь: я остаюсь здесь, буду рядом с вами. Я получил указания непосредственно от самого императора Карла. И они звучат предельно ясно и четко: «Имея дело с Джоанной Стаффорд, проявляйте трезвость и рассудительность».

37

Эдмунд не вернулся ни завтра, ни послезавтра. Накануне свадьбы сестры Агаты я так волновалась, что даже не могла ткать. После встречи с Жаккардом я почти всю ночь провела без сна. Все думала о нашем разговоре, прокручивала его в голове и так и эдак. А тут еще Эдмунд куда-то пропал, я за него сильно беспокоилась. Сестра Винифред, правда, выяснила, что и двое других мужчин, с которыми он отправился в Лондон, еще не вернулись, а один из них прислал жене весточку: дескать, Джона они пока не нашли, а в том месте, где его видели, сумасшедшего не оказалось, так что придется задержаться. Меня мучил страх, мне казалось, что отсутствие Эдмунда каким-то образом связано с пророчествами. Если бы он знал правду, то ни за что не ушел бы. О, как ненавистна была мне эта необходимость хранить от него все в тайне! Как мы начнем совместную жизнь, если у меня имеются от будущего мужа столь опасные секреты? Но с другой стороны, чтобы уберечь Эдмунда от опасности, я должна была держать язык за зубами.

Сестра Винифред похлопала меня по руке:

— Ну что ты так беспокоишься? Ты же знаешь, что моего брата больше заботят больные и страждущие, которым нужна помощь, чем какие-то свадьбы… кроме своей собственной, разумеется.

— Да, конечно, — ответила я и через силу улыбнулась.

На следующий день состоялось бракосочетание сестры Агаты. С самого раннего утра она уже была как на иголках, что, впрочем, совершенно неудивительно. Мы с сестрой Винифред сопровождали невесту в церковь Святой Троицы. Остальные гости, включая бывших монахинь и послушниц Дартфордского монастыря, должны были ждать нас там. Хотя я подозревала, что, наверное, придут не все. Сестра Рейчел, как мне было известно, никак не хотела смириться с замужеством своей бывшей подруги.

Поскольку у сестры Агаты не осталось ни одного родственника мужского пола, обязанности посаженого отца любезно предложил взять на себя некий Эллис Хэнкок. Этот процветающий судостроитель совсем недавно поселился в Дартфорде и очень подружился с господином Гуинном. Он же предложил после венчания отправиться к нему домой и там отпраздновать свадьбу.

Я и сестра Винифред возложили на голову сестры Агаты венок невесты. Мы сплели его из маргариток, нарциссов и примул, которые нарвали в то росистое утро в лугах к югу от города. Она надела свое лучшее платье, из синей парчи с золотистыми оборками.

— Какая вы красивая, — прошептала я.

Она благодарно обняла меня, и мы повели сестру Агату вниз по лестнице. Когда я открыла дверь, часы пробили одиннадцать.

У дома нас уже поджидал господин Хэнкок. За его спиной стояла толпа нарядных жителей Дартфорда. Пока мы шли к церкви Святой Троицы, а это было совсем рядом, кругом раздавались добрые пожелания. Еще с Рождества отношение горожан к бывшим монашкам и монахам переменилось в лучшую сторону. Казалось бы, я должна была этому только радоваться, но меня почему-то не покидала грусть.

Шагая рядом с сестрой Агатой, я заметила и семейство Бруков: вон тот долговязый парнишка с прыщами на подбородке и хмурым взглядом наверняка и есть Тимоти. А вон там, рядом с Грегори, стоит Жаккард; он улыбается и хлопает в ладоши вместе с остальными горожанами. У самой церкви рука об руку ждут Джеффри Сковилл и сестра Беатриса. Мы с Джеффри привычно избегали смотреть в глаза друг другу. Нынче утром я, наверное, увижу всех своих дартфордских знакомых. Только Эдмунда Соммервиля здесь нет — человека, которого я люблю и которому безоговорочно доверяю. Увы, он не смог вернуться вовремя.

Двери церкви широко распахнулись, и появился сияющий Оливер Гуинн. Господин Хэнкок подвел к нему сестру Агату, и они бок о бок встали перед отцом Уильямом Моутом у входа в храм. Громким голосом, чтобы всем на улице было слышно, священник огласил имена вступающих в брак и задал традиционный вопрос: нет ли препятствий к совершению обряда венчания? Все молчали.

Через несколько минут сестра Агата избавится от приставки «сестра» и станет просто Агатой.

Жених и невеста обменялись кольцами, и все вошли в помещение церкви прослушать свадебную мессу и напутственное слово священника.

Молодожены, Оливер и Агата Гуинн, опустились перед алтарем на колени, и головы их накрыли тонким полотном. Мы с Артуром сели в самом конце. Мальчик то и дело сморкался в носовой платок: он с самого утра чувствовал себя неважно. По другую сторону от меня сидела самая близкая моя подруга, сестра Винифред, за ней — сестра Элеонора, а потом — сестра Рейчел и еще три сестры. В конце концов они тоже пришли на свадьбу. Мы не обменялись ни словом, даже не смотрели друг на друга. Но наверняка испытывали одно и то же чувство. И вряд ли его можно было назвать радостью. Мы грустили по навеки утраченной жизни, в которой были монахинями по призванию, по жизни, насквозь пропитанной жертвенностью и исполнением долга. Ни одна из нас никогда не принадлежала никакому мужчине. Мы были невесты одного только Христа. А теперь вот все изменилось: уже через месяц я тоже встану перед алтарем и мы с Эдмундом опустимся на колени. Еще одной бывшей послушницей станет меньше. Я люблю Эдмунда больше всего на свете, однако мне, как и остальным сестрам, грустно думать, что прежняя жизнь кончилась навсегда. Слушая отца Уильяма, благословляющего молодоженов, я безуспешно пыталась бороться с одолевавшей меня меланхолией.

Когда обряд закончился, все снова вышли на улицу, наполненную теплым солнечным светом. Сестра Элеонора и остальные сестры из Холкрофта потихоньку ушли, и я их в этом не винила. Упрашивать бывших монашек веселиться и танцевать на свадьбе одной из их же сестер было бы слишком. Однако и сестра Винифред тоже двинулась в сторону своего дома. Интересно, почему она вдруг решила не принимать участия в общем веселье?

— Ты что, не идешь на свадебный обед? — спросила я.

Она опустила руку на плечи Артура:

— Мне кажется, малыш заболел, его надо уложить в постель.

Артур захныкал и попробовал было запротестовать. Но моя подруга была права: глаза у него слезились, а щеки пылали. Как ни хотелось Артуру повеселиться вместе со всеми, его надо было срочно отправить домой. Я пообещала мальчику принести ему со свадебного стола чего-нибудь вкусненького.

И молча зашагала одна к дому господина Хэнкока. Встречные прохожие приветствовали меня. Теперь, когда я отказалась от монашеских одеяний и решила, подобно Агате, выйти замуж, жители городка были готовы принять меня в свой круг.

— Констебль, вы закончили составлять список для смотра? — раздался за спиной незнакомый мужской голос.

— Да, я его уже отослал, — ответил Джеффри. — У нас все готово, чтобы верой и правдой послужить его величеству. Пусть враги только сунутся, мигом полетят вверх тормашками.

— Представляю, какой, наверное, в Лондоне длинный список, — заметил незнакомец.

— Мне говорили, — сказал Сковилл, — что король лично изучает все списки, поданные лондонскими констеблями. На следующей неделе его величество отправляется в Дувр инспектировать новые оборонительные сооружения.

И мужчины принялись обсуждать достоинства и недостатки бастионов, блокгаузов и фортификационных укреплений, выстроенных вдоль побережья. Я прибавила шагу, еще немного, и побежала бы, лишь бы не слышать этот их диалог. Впереди шагали два юных барабанщика из свадебной процессии. Однако я без колебаний предпочла оглушительный грохот их палочек разглагольствованиям о подготовке к будущей войне.

Я миновала цветущий яблоневый сад, далее дорога шла мимо вспаханных полей. Они были полностью готовы к посеву ячменя и пшеницы. Фермеры уже разметили территорию, обозначив свои борозды. Резкий кисловатый запах свежевспаханной земли, казалось, влил в меня новые силы.

Я наконец свернула с главной дороги на широкую тропу, которая вела к дому Хэнкока. Вокруг него были разбиты цветущие клумбы, множество молодых саженцев распускало клейкие бледно-зеленые листочки.

Все комнаты дома были обильно украшены гирляндами плюща и множеством цветов — куда там нашему тощему веночку до этой роскоши. Длинные столы ломились от угощений, вина и эля было хоть отбавляй. Господин Хэнкок расстарался: приезжие всегда из кожи вон лезут, чтобы произвести на местных жителей благоприятное впечатление. Все собравшиеся были необычайно оживлены. В прошлом году из-за перемен в религиозной жизни праздников стало гораздо меньше. А сегодня всем захотелось вновь ощутить настоящую радость и повеселиться как следует.

Центром застолья были, конечно, наши молодожены. Агату со всех сторон окружали ее новые родственники. Среди группы мужчин я нашла взглядом Джеффри Сковилла; он жадно пил эль. Сестры Беатрисы рядом с ним не было. Похоже, сразу после церемонии в церкви она ушла домой. Интересно, с чего бы это?

Через некоторое время очистили большую комнату для танцев. Первую мелодию исполнили в честь молодоженов. Мы хлопали в ладоши, а Агата кружилась в объятиях своего мужа. Я и ее учила танцевать, как и Эдмунда. По правде говоря, господин Гуинн оказался довольно неуклюж. Супругу его тоже нельзя было назвать особенно грациозной. Но они смотрели друг на друга с таким искренним восхищением и любовью, что казались удивительно прекрасной парой, вряд ли кто-нибудь из присутствующих мог сегодня с ними сравниться.

Объявили гальярду. Танец это непростой, и многие гости, смущенно переглядываясь, стали потихоньку ускользать из комнаты.

Ко мне подбежал господин Хэнкок и сообщил, что еще мальчиком он видел, как мой отец участвовал в турнирах, и сейчас хотел бы пригласить дочь сэра Ричарда Стаффорда на танец. Хозяин дома с гордостью провел меня в центр зала. За нами встала еще одна пара: жена Хэнкока и человек, о котором мне было известно только, что он самый богатый трактирщик в городе. Больше желающих присоединиться к нам не было.

Музыканты заиграли, и мы двинулись вперед. Гальярда — танец, в котором присутствуют энергичные движения ног, повороты и прыжки, причем проделывать все это надо одновременно и строго в такт музыке. Но я сейчас забыла обо всех этих сложностях. Я слушала музыку сердцем, и мне казалось, что время летело, как ветер. Я с упоением вертелась в разные стороны, взлетала в воздух, а господин Хэнкок меня подхватывал, и мы весело кружились по залу, исполняя фигуры одну за другой.

Гальярда закончилась, объявили менее сложный танец. Все устремились занимать места, всем хотелось танцевать. Я присела перед господином Хэнкоком в глубоком реверансе, а затем хотела было ретироваться, но тут трактирщик горячо схватил меня за руку и стал умолять отдать ему следующий танец. Ну разве можно было отказать?

Танцевали не менее часу. Галантные кавалеры наперебой приглашали меня: все новые и новые жители Дартфорда подходили ко мне и, кланяясь, просили оказать им честь станцевать с ними. И всякий раз мне было немного грустно. Как не хотелось возвращаться домой! Но там меня ждали Артур и сестра Винифред. И в то же время я испытывала неподдельное удовольствием, потому что во время танца всем существом отдавалась гармонии музыки и движения, и тревоги мои бледнели и почти исчезали.

Но это продолжалось лишь до момента, когда ко мне подошел и поклонился Джеффри.

— А где сестра Беатриса? — спросила я.

— Ей нездоровилось, и она пошла домой.

— Очень жаль.

Вокруг уже выстраивались пары, пора было начинать следующий танец. Надо было присоединяться или освободить дорогу и не мешать.

Джеффри с улыбкой протянул мне руку. Однако в глазах его я заметила глубокую печаль. Но на душе у меня было так хорошо, что я, увы, легкомысленно не придала этому значения.

— Не уверена, уместно ли будет нам с вами танцевать, — заявила я.

Но он не рассердился, а терпеливо объяснил:

— Джоанна, нам с вами нечего опасаться: у вас есть жених, а у меня — невеста. Давайте хотя бы сегодня будем друзьями. Вы уже танцевали со всеми уважаемыми людьми Дартфорда. Не настала ли очередь и констебля?

Что ж, это звучало весьма убедительно. Я опустилась перед Сковиллом в реверансе. Выпрямилась и взяла его за руку. Он переплел свои пальцы с моими. По руке моей пробежала дрожь. Я быстро отвернулась. Не хотела, чтобы Джеффри заметил, как на меня действует его близость.

Прежде мы с ним никогда не танцевали. Кто бы мог подумать, что Джеффри окажется таким прекрасным партнером. Всякий раз, когда я поворачивалась, он идеально исполнял свою фигуру. Ни разу не задерживал моей руки слишком долго и не отпускал слишком быстро. Гармония между нами была полнейшая, в танце мы составляли как бы единое целое, нам это давалось легко и естественно. В глубине души я надеялась, что больше он со мной не заговорит. Как бы не так!

— Мне всегда хотелось увидеть в вас и эту сторону, — начал Сковилл. — Сегодня вы улыбаетесь и даже смеетесь.

— А что же еще делать на свадьбе?

Фигура танца заставила нас разойтись, и какое-то время мы не могли продолжать разговор. Я должна была взяться за руки и танцевать с другим партнером, стоявшим от меня наискосок. Но скоро мы с Джеффри снова сошлись.

— Так вы считаете, что обычно я угрюмая? — спросила я.

— Нет-нет, — ответил он. — Вы неправильно меня поняли, Джоанна. И ради бога, не подумайте, будто я к вам придираюсь. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Всегда этого хотел.

— Не думаю, что мне на роду написано счастье, — вдруг брякнула я.

Он удивленно округлил глаза. Очередная фигура танца снова разделила нас.

— Странно слышать от вас такое, — сказал Джеффри через минуту, внимательно глядя мне в лицо, — и это говорит женщина, которая меньше чем через месяц выходит замуж.

Я не ответила: просто кружилась и молила Бога, чтобы танец поскорее закончился.

— Я никогда не считал вас угрюмой, Джоанна, — не успокаивался Джеффри. — Вы… вы…

Музыка умолкла. По правилам этикета кавалеру следовало отвесить даме поклон и удалиться, но вместо этого констебль шагнул ко мне и вынул из кармана камзола какой-то предмет; при ближайшем рассмотрении это оказался небольшой полотняный мешочек. Джеффри распустил шнурок и осторожно вытряхнул содержимое мешочка на ладонь.

Я увидела блестящий темный камешек, не больше дюйма в поперечнике.

— Вы знаете, что это такое? — спросил констебль.

— Нет.

Снова заиграла музыка. И опять мы мешали тем, кто выстраивался, чтобы танцевать следующий танец.

— Это опал, — пояснил Джеффри. — У него есть имя: «Черное пламя». Я купил его через месяц после того, как мы с вами встретились на Смитфилде, откуда нас вместе отправили в Тауэр. Я тогда думал, что больше никогда вас не увижу, и приобрел этот камень, такой же черный и блестящий, как ваши глаза.

Я испуганно шагнула назад:

— Джеффри, пожалуйста, замолчите. И немедленно уберите опал. Это, в конце концов, просто неприлично.

Джеффри сунул камень обратно в мешочек и убрал его в карман.

— Да, я это знаю. Прошу прощения, Джоанна.

Вокруг нас вовсю продолжались танцы, а мы стояли посередине комнаты и всем мешали. Люди оглядывались на нас, я даже слышала приглушенный музыкой шепот.

Я повернулась и решительно пошла прочь. Но Джеффри догнал меня, схватил за руку и притянул к себе. Словно мы с ним снова оказались на Смитфилде, в тот самый первый день. С тех пор я чуть ли не всю свою жизнь изо всех сил пыталась избавиться от преследований Джеффри Сковилла. Но он не отставал. И, да простит меня Господь, в глубине души мне это даже было приятно.

— Помните, как мы плыли на баркасе по Темзе к Тауэру? Я тогда очнулся и увидел, что голова моя лежит у вас на коленях. Вы позаботились обо мне. И, несмотря на боль и страшную мысль о том, что я арестован, мне показалось, что свершилось какое-то чудо, и я возблагодарил Господа. Вы так трогательно заботились обо мне, так ласково со мной обращались… и были так хороши… словно ангел, который спустился с небес.

Глаза мои наполнились слезами.

— О, Джеффри, прошу вас, не надо! Мне очень жаль! Мне правда очень-очень жаль, но…

— Я хочу еще кое-что сказать вам, Джоанна, — перебил он, прижимая меня к себе еще крепче. — В тот день, когда вы отправились в Кентербери, я понимал, что, если заключу сделку с людьми короля и сообщу им об этом, вы никогда не простите меня. Но я понимал также и то, что вас могут убить там, в Кентербери, и мысль об этом была для меня невыносима. Даже если бы вы возненавидели меня до конца своей жизни, даже если бы это еще больше сблизило вас с Соммервилем, у меня не было выбора.

Голубые глаза его блестели, в них стояли слезы, я и не представляла себе, что Джеффри способен так глубоко чувствовать.

— Я бы просто умер, если бы узнал, что вас больше нет на свете. Честное слово.

Он неожиданно отпустил мою руку и взглянул куда-то через мое плечо.

Я медленно обернулась.

Всего в нескольких футах от нас стоял Эдмунд. Он некоторое время потрясенно смотрел на меня, потом перевел взгляд на Джеффри, и лицо его побелело. Эдмунд резко повернулся и двинулся к выходу, расталкивая во все стороны гостей, словно хотел уйти отсюда как можно быстрее.

— Эдмунд! — закричала я. — Остановись!

Я побежала вслед за ним, лавируя между танцующими, которые, видя выражение моего лица, сами отпрыгивали в сторону. Но Эдмунда нигде не было. Я потеряла его.

В полном отчаянии я выскочила из танцевальной залы, стремясь поскорее отыскать своего возлюбленного. Последним, кого я увидела, был Жаккард Ролин. Сложив руки на груди, он стоял перед какой-то девушкой в бледно-зеленом чепце и что-то говорил ей, то и дело кивая, а сам не отрываясь смотрел на меня.

38

Я обыскала все комнаты, везде было полно народу, но Эдмунда и след простыл. Убедившись, что в доме его нет, я бросилась на улицу. На лужайках небольшими группами стояли люди. Но и здесь его не было. Я побежала по дорожке, выходившей на большую дорогу; в боку у меня кололо. Я долго всматривалась в сторону города: не видно ли там Эдмунда. Нет, никого.

Поскольку Винифред сидела у меня дома с больным Артуром, она не знала, что ее брат вернулся. Я решила пока ничего не говорить подруге о том, как мы встретились, уж очень это было ужасно. Да и как тут все объяснишь? Но я понимала, что за сестрой-то Эдмунд в любом случае зайдет. Подожду его вместе с ней дома. Эдмунд знал, что в прошлом наши с Джеффри Сковиллом дорожки не раз пересекались. И наверняка догадывался, что констебль был влюблен в меня, хотя мы с ним об этом никогда и не говорили. Но ведь теперь Джеффри решил связать свою судьбу с сестрой Беатрисой, а я всей душой принадлежала одному лишь Эдмунду. И надо сделать все, чтобы он это понял.

После ужина его помощник Хамфри принес записку. В ней сообщалось, что Джона нашли и благополучно доставили в Дартфорд, миссия увенчалась успехом. Но Эдмунду неожиданно сообщили, что один его старый друг срочно нуждается в медицинской помощи, так что его еще несколько дней не будет дома. Он надеется встретиться с нами где-то к следующему воскресенью.

Держа в руке записку Эдмунда, написанную столь изящным почерком и вместе с тем столь сухо, я не могла сдержать слез и захлюпала носом.

— Сестра Джоанна, прошу тебя, не надо так расстраиваться, для этого нет причин, — встревоженно сказала сестра Винифред. — Ну подумаешь, Эдмунд задержится на несколько дней. Зато потом он вернется, и всю оставшуюся жизнь вы с ним будете вместе.

Следующие четыре дня были для меня настоящим кошмаром. Я очень ждала Эдмунда и одновременно боялась, что, вернувшись, он разорвет нашу помолвку. Наверное, я не заслуживаю того, чтобы стать его женой, да и вообще чьей бы то ни было супругой. Но все равно, если я была хоть в чем-то виновата перед ним, мне очень хотелось искупить свою вину.

Настала пятница, день выдался очень сырой, дождливый, и я с тяжелым сердцем отправилась в лазарет. Эдмунд сидел за аптекарским столом и, как ни в чем не бывало, работал.

Сердце в груди у меня бухало, как колокол. Я подошла к столу. Эдмунд был занят изготовлением новой партии пилюль. Рядом с миской истертых в порошок трав стояла мисочка поменьше с медом. А он спокойно раскатывал на деревянной доске колбаски, из которых потом предстояло нарезать пилюли.

Наверное, он слышал мои шаги, но головы не поднял и продолжал напряженно работать. Я медленно обошла вокруг стола и встала рядом с ним.

Оказавшись близко, я вдруг увидела, что маленькая миска почти пуста, и предложила:

— Эдмунд, принести тебе еще меду?

Голос мой, как ни странно, прозвучал вполне обыденно, будто между нами ничего не произошло.

— Да, если тебе не трудно, — тихо ответил он.

Я взяла миску, пошла к конторке у задней стенки, добавила в нее меду. Пальцы мои от волнения дрожали, мед был такой густой, что никак не отставал от ложки, и я провозилась довольно долго.

Я вернулась к столу… и вдруг не выдержала:

— Ты все еще хочешь жениться на мне?

Эдмунд закончил нарезать пилюли. Положил нож, повернулся ко мне и заглянул в глаза. Какой усталый был у него взгляд, на лбу и вокруг губ проступили глубокие морщины.

— Больше всего на свете, — ответил он.

И мы бросились друг другу в объятия. Я судорожно вцепилась в Эдмунда, он целовал меня в щеки и в лоб. А потом и в губы; никогда прежде не целовал он меня с такой страстью. Когда мы раньше обнимались, он всегда сдерживал себя. Это очень чувствовалось: руки его были как-то неестественно напряжены, а губы холодны. Но теперь все было по-другому. Что-то новое появилось в нем, какая-то необузданная ярость сквозила в его поцелуях. Я задыхалась; казалось, еще немного, и я потеряю сознание.

Осторожное покашливание у дверей отбросило нас в разные стороны. Это был Хамфри, помощник Эдмунда, он вернулся и теперь смущенно прятал улыбку, прикрыв рот ладонью. Нас словно холодной водой окатило, мы сразу вспомнили о приличиях. В лазарете я оставалась еще час; потом Эдмунд проводил меня, поужинал вместе с нами, позанимался с Артуром. У меня с души словно камень свалился: слава богу, все остается по-прежнему, мы обручены и скоро обвенчаемся. Но в отношениях между нами словно бы возникло некая трещинка, какое-то чувство недосказанности. Я ждала, когда Эдмунд заговорит со мной о Джеффри Сковилле. Но он не делал этого, и я не настаивала.

На следующий день меня ждало еще одно потрясение: в Дартфорд неожиданно приехал мой кузен лорд Генри Стаффорд с женой Урсулой и шестью детьми. Исключительно из соображений учтивости я написала родственникам о том, что выхожу замуж, но мне и в голову не могло прийти, что они вдруг свалятся на меня как снег на голову. Генри вообще уже много лет никуда не выезжал из Стаффордского замка. Повзрослев и остепенившись, он руководствовался в жизни одним-единственным правилом: не впутываться в политику и всячески избегать любых мало-мальски опасных ситуаций. А тут вдруг предпринял такое путешествие на юг страны, да еще через Лондон, аж в Дартфорд — я и не представляла, что он способен на такой подвиг.

С тех пор как я видела Генри и Урсулу в последний раз — а это было всего два года назад, — супруги сильно постарели. Оба как-то сгорбились, с измученных заботами лиц не сходил постоянный отпечаток усталости. Однако Генри был настроен решительно.

— Джоанна, — твердо сказал он, — я должен исполнить свой долг перед вашим покойным батюшкой. И намерен стать вашим посаженым отцом и выдать вас замуж.

Дом мой был слишком мал, чтобы в нем разместились все Стаффорды, да еще вместе со слугами, поэтому им пришлось остановиться на постоялом дворе. По лицу Генри я поняла, что такая перспектива не слишком его обрадовала, но он постарался не подавать виду. Семейство Стаффордов отправилось на постоялый двор «Голова сарацина», но, как оказалось, всего лишь на несколько часов. Новость об их прибытии мгновенно облетела весь город, и уже к обеду к моим родственникам явился господин Хэнкок и предложил им в полное распоряжение собственный дом. Его приглашение было милостиво принято. Мы с Артуром часто ходили к Стаффордам в гости. Мальчик с большой радостью познакомился со своими дядей и тетей, а также с двоюродными братьями и сестрами, которые, хотя и были гораздо старше, с удовольствием играли с ним, проявляя при этом большое терпение.

За два дня до свадьбы, когда дети были заняты играми, меня разыскала Урсула. Хотя мы с ней ни разу в жизни не ссорились, я не испытывала к жене Генри особой привязанности. Когда я жила в замке, она почти каждый год рожала и была только этим и озабочена; иногда мне даже казалось, что эта женщина не совсем понимала, что происходит вокруг.

Но теперь мы с Урсулой были одни, и она задала мне ясный и недвусмысленный вопрос:

— Вы любили моего брата, барона Монтегю?

Я подумала, что и ответ она должна получить столь же прямой и правдивый:

— Нет. Я не любила его и вряд ли бы когда-нибудь смогла полюбить. Но Генри Кортни почему-то вдруг взбрело в голову, что я должна стать женой вашего брата. А я к нему чувствовала, как бы это сказать… душевное родство, что ли.

На мгновение я мысленно снова перенеслась в грязный фургон, в котором нас с бароном Монтегю везли в Тауэр. И отчетливо представила себе, как он держит мое лицо в ладонях, ясно услышала его голос: «Ах, Джоанна, полюбить человека, который одной ногой стоит в могиле, невозможно».

— Я знаю, что на Тауэр-Хилл, в последние минуты перед казнью, вы молились за него, — сказала Урсула и схватила меня за руку. — Он был человек тяжелый, это правда. Самоуверенный, высокомерный. Но он был любящим братом. Я очень скорблю о его гибели. Вы и представить себе не можете, Джоанна, как мне больно.

— Я тоже скорблю о нем, — ответила я. — И рада, что смогла хоть что-то сделать для него в последние минуты, хотя помощь моя, увы, и была эфемерна.

— О нет, вы не правы, помощь ваша была очень велика! — горячо возразила она.

Я посмотрела в лицо Урсуле и вдруг поняла, почему они с Генри приехали в Дартфорд на мою свадьбу. Не просто в память о моем отце, нет. Урсула заставила мужа сделать это в благодарность за то, что я сделала для барона Монтегю перед казнью.

— Род Поулов теперь тоже почти уничтожен, как и род Стаффордов, — сказала она. — Моего второго брата, Реджинальда, король ненавидит всем сердцем — в целом свете нет человека, которого он ненавидел бы так же сильно. Годфри совершенно разбит и сломлен. Его величество простил его, но все проклинают бедного Годфри за то, что он дал ложные показания. Они с женой покинули Англию — а что им еще оставалось делать? Матушка моя сейчас находится под арестом в собственном доме. Ее день и ночь допрашивают, все пытаются добиться признания в том, что она участвовала в заговоре маркиза Эксетера. Ей без малого семьдесят лет, Джоанна, и она чиста перед Богом и королем.

Так вот оно что, значит, Генрих мстительно обратил обуявшую его ненависть на дом Йорков, не пощадив даже пожилую женщину. Ах, как мне в эту минуту захотелось хоть чем-нибудь облегчить душевные терзания Урсулы.

— Друзья сообщают мне в письмах, что худшее уже позади, не исключено, что король смягчится и оставит матушку в покое, — продолжала она. — Гертруду Кортни, например, ведь не обвиняли ни в каких преступлениях и не подвергали допросам и пыткам. Может быть, ее даже освободят и ее сына тоже, нужно только набраться терпения и подождать.

У меня в голове не укладывалось, каким образом Гертруда, которая действительно участвовала в заговоре против короны, может выйти из Тауэра, если ее муж, остававшийся верным королю, лишился жизни. Возможно, против нее просто не нашли никаких улик, за исключением того флага, о котором говорил Шапуи.

— Я слышала, — вдруг сказала Урсула, — что есть определенные… э-э-э… признаки… Одним словом, еретические взгляды Кромвеля начинают утомлять короля Генриха.

— Что? — вздрогнула я.

— А вы знаете, что в Страстную пятницу его величество полз от самой двери часовни к Распятию, как самый истовый католик? — пылко проговорила она.

Я воздела кверху обе руки:

— И тем не менее посмотрите, что творится: здесь, в церкви Святой Троицы, образы святых поснимали, говоря, что это все суеверие и идолопоклонство, а к алтарю приковали цепью Библию Ковердейла.

Новость о том, что король якобы вернулся к истинной вере, не утешила меня, а, наоборот, привела в ярость. Выходит, мы все, подданные Генриха, — просто жертвы его капризов и прихотей.

— Да, — вздохнула Урсула. — Кажется, в государстве назревает ужасная смута. Говорят, в недавно созванном парламенте нет никакого согласия по вопросам религиозной политики. Мы пропали… да, мы пропали. Остается одно: затаиться, жить себе тихо и стараться по возможности не появляться при дворе.

— Да, — согласилась я, — именно это мы с Эдмундом и собираемся сделать.

Я узнала, что Генри переписывался с Говардами. Кузина Элизабет не приедет на мое бракосочетание, потому что снова ушла от мужа. Она уехала в тот же дом, что и прежде, и живет там одна. Урсула сказала, что уже начались переговоры о выделении герцогине Норфолк содержания. Насчет примирения на этот раз речи уже не шло. Катрин Говард живет в Хоршэме, у какой-то дальней родственницы. И там она останется вплоть до прибытия очередной жены Генриха, если таковая, конечно, вообще появится.

Из Кембриджа прибыли трое друзей Эдмунда: два бывших монаха-доминиканца и молодой студент по имени Джон Чек, как ни странно, убежденный сторонник церковной реформы.

— Он хоть и протестант, но очень приятный человек, сама увидишь, — заверил меня жених.

И я увидела. Действительно, господин Чек оказался человеком веселым, жизнерадостным, очень добросердечным и чрезвычайно любознательным: все на свете будило в нем живое любопытство, его постоянно преследовало настойчивое желание понять и объяснить непонятное. Он хотел знать абсолютно все и, услышав, что я занимаюсь изготовлением гобеленов, попросил рассказать о них в мельчайших подробностях, чуть ли не на коленях умолял меня показать первый гобелен с изображением феникса, который был уже почти закончен. Что и говорить, я была чрезвычайно польщена, буквально растаяла и, конечно же, пошла ему навстречу.

— Как повезло брату Эдмунду, что у него будет такая прекрасная жена, такая искусница, — сказал господин Чек, внимательно осмотрев мой гобелен. И вдруг покраснел: — Прошу прощения, его не следует теперь называть братом. Я, конечно, как никто другой, должен радоваться этой перемене, но поймите: к этому так трудно привыкнуть.

— Вполне понимаю, — отозвалась я. — Прошу вас, не надо извиняться.

На нашу свадьбу также приехал и старший брат Эдмунда, Маркус. У него в Хартфордшире была семья и большая ферма, но ради такого случая он оставил их на время. В отличие от Эдмунда и Винифред, Маркус был темноволосым и черноглазым, да и в остальном мало на них походил. Он остановился в упомянутой уже «Голове сарацина», пригласил нас вместе отужинать на постоялом дворе и без обиняков заявил:

— Не знаю, с кем я должен говорить об этом, но нам необходимо обсудить вопрос о приданом.

Эдмунд покачал головой, и братья заспорили.

— Она родом из благородной семьи, — ткнул в мою сторону пальцем Маркус. — Как ты можешь согласиться взять ее в жены без договора о приданом?

Я так и застыла от возмущения.

— Это тебя не касается, — сухо произнес Эдмунд.

— Нет, касается. Я — глава семьи, — парировал Маркус.

— Слава богу, не моей, — сказала я и встала из-за стола.

Эдмунд поднялся вслед за мной.

— Мы будем очень рады видеть тебя на свадьбе, но разговор на эту тему окончен, — объявил мой жених, и мы с ним ушли.

— Ну и братец у тебя, — пробормотала я уже на улице.

Эдмунд не отозвался. Я видела, как его утомляют все эти формальности и приготовления. Религиозное призвание отдалило его от подобной суеты, но теперь из любви ко мне он согласился пройти через все это и, похоже, чувствовал себя далеко не лучшим образом. Интересно, если бы я сейчас предложила отменить нашу свадьбу, что бы он ответил? В глубине души я страшилась, что Эдмунд не рожден для семейной жизни, что ему больше подходит судьба монаха-отшельника. И бедняга вынужден прилагать колоссальные усилия, чтобы соответствовать своей новой роли, которая дается ему с большим трудом. Я чувствовала себя виноватой, и это не давало мне покоя.

Однако, когда, прощаясь со мной и желая спокойной ночи, Эдмунд нежно поцеловал меня в губы и прошептал: «Я люблю тебя, Джоанна!» — все мои сомнения и страхи развеялись как дым.

Ничего, как только мы поженимся, все эти люди оставят нас в покое и начнется наша с Эдмундом настоящая совместная жизнь.

Однако сегодня мне предстоял еще один разговор, ничуть не более приятный, чем с Маркусом, с той только разницей, что инициатива в данном случае исходила от меня.

Я отправилась в строительную контору и нашла там Жаккарда Ролина.

— Прошу вас, придумайте какой-нибудь предлог, чтобы уехать из Дартфорда, хотя бы ненадолго. Если мы вдруг не пригласим вас на венчание, это будет выглядеть очень странно. Но я бы предпочла не видеть вас на собственной свадьбе.

Меня тошнило от одной мысли, что на моем празднике в числе гостей будет присутствовать этот мерзкий шпион, который, не моргнув глазом, рассуждал об убийстве Эдмунда. «Убрать» — так, кажется, он назвал это.

Жаккард, похоже, совсем не обиделся. Он только улыбнулся и отвесил мне поклон.

В последний вечер перед свадьбой у меня собрались одни только женщины. Артур ночевал у Стаффордов в имении господина Хэнкока. Урсула принесла мне красивое бледно-золотистое платье.

— Мы, конечно, знаем, Джоанна, что вы терпеть не можете модных вещей, но это как-никак ваша свадьба, такое событие бывает раз в жизни.

С помощью Кити она подготовила наряд и сплела для меня венок. Мне казалось, что все это происходит не со мной, что они суетятся вокруг какой-то другой Джоанны, а я сама стою в сторонке и наблюдаю.

— Позвольте нам забрать Артура в Стаффордский замок, — вдруг сказала Урсула, выщипывая из венка лишние листочки.

— Зачем? Погостить? — не поняла я.

— Мы с Генри вполне способны воспитать его и поставить на ноги. Мы можем даже официально взять на себя опеку мальчика. Вашему батюшке не следовало взваливать на вас такую обузу, Джоанна. Не знаю, зачем он это сделал. Это мы должны были взять на себя ответственность за сына Маргарет. А вы теперь лучше посвятите себя мужу и детям, которые у вас появятся.

— Но я обещала своей кузине, — пробормотала я. — И не могу нарушить обещание.

Возможно, под влиянием этого нашего с Урсулой разговора в ту ночь сама Маргарет явилась ко мне во сне. Мне снилось, будто мы с ней у нас дома, в Стаффордском замке. И у нее есть какая-то тайна. Она прижала палец к губам, чтобы я молчала, а сама чему-то улыбалась. Очень странный был сон, потому что в нем я сознавала, что Маргарет умерла, что ее нет с нами и видеть ее невозможно. Но в то же время я была очень рада, что моя любимая сестренка жива и мы с ней опять прячемся в нашем тайном месте: в комнате, расположенной в самом дальнем и старинном крыле Стаффордского замка, куда никто давно не ходил. Во сне мы были уже взрослые, но разговаривали о том, о чем любили беседовать в детстве: о приключениях короля Артура и Гиневры, о прекрасных римских святых девственницах, которые готовы были умереть мучительной смертью, но не отречься от христианской веры. Во сне мы были уверены, что жизнь прекрасна и с нами никогда не случится ничего плохого.

День моей свадьбы выдался не такой солнечный, как тот, в который выходила замуж Агата, но дождя, слава богу, не было. Я встала рано, спустилась вниз; сердце мое сжималось от волнения. Как все пройдет? Мне никогда не нравилось быть в центре всеобщего внимания. Пришла Урсула, чтобы одеть меня и заплести волосы, выпить сидра с печеньем. Мне же кусок в горло не шел; все смотрели на меня и улыбались.

Я тоже вышла из дома, как только зазвонил церковный колокол. Генри Стаффорд подал мне руку, и мы перешли через Хай-стрит. Народу на улице было еще больше, чем на венчании Агаты, всем хотелось посмотреть на меня. У меня возникло подозрение, что это вызвано вовсе не радостью за нас с Эдмундом, а элементарным любопытством: ну как же, чтобы присутствовать на торжестве, прибыло семейство самих Стаффордов. Но я тут же устыдилась своих недостойных мыслей.

Когда, подходя к церкви Святой Троицы, я увидела поджидающего меня в дверях Эдмунда, все мои сомнения, все страхи, все беспокойство как рукой сняло. Он ждал меня там: высокий, горделивый, в красивом сером камзоле, белокурые волосы аккуратно подстрижены и не достают до воротника.

Этот человек совсем скоро станет моим мужем. И все будет так, как тому и следует быть.

Эдмунда окружали друзья. Они оживленно беседовали: господин Гуинн кивал, Джон Чек восхищенно смеялся. Двое бывших монахов тоже были там, и бывшие дартфордские монахини тоже. Они пришли на свадьбу еще одной их сестры, уже бывшей, и я была очень благодарна им за это.

Отец Уильям Моут ввел нас всех внутрь. Он сам настоял на этом. Это простые люди венчаются у дверей церкви. Дочь же благородного человека должна венчаться внутри.

Кузен Генри подвел меня к Эдмунду, и я взяла его за руку. Он улыбнулся мне, и я сразу вспомнила все, что нас с ним связывало, — все мысли, все чувства и переживания — с того самого дня, как мы с ним познакомились, когда он сопровождал меня из лондонского Тауэра в Дартфордский монастырь.

Мы повернулись к отцу Уильяму, чтобы тот начинал церемонию венчания.

Проповедник открыл было рот и… вдруг застыл, устремив взгляд мимо нас к двери.

За нашими спинами с улицы донесся какой-то тревожный шум.

— Дорогу! Дорогу! — кричал кто-то.

Похоже, какой-то человек отчаянно пробивался к нам сквозь толпу, заполнившую церковь.

— Дорогу графу Суррею! — послышался громкий крик.

И вот, пробравшись сквозь скопление людей, теснящихся в церкви, перед нами возник сам граф. Лицо его блестело от пота: видно было, что он во весь опор скакал сюда из Лондона.

— Джоанна! — крикнул Суррей. — Вам нельзя венчаться! Парламент… В общем, начиная с сегодняшнего дня ваш брак считается незаконным!

39

— Какое коварство! — воскликнула я. — Это все происки Норфолка! Он специально составил такой законопроект, чтобы помешать мне выйти замуж!

Граф Суррей покачал головой:

— Лично вы, Джоанна, здесь ни при чем. Этот документ называется «Акт о шести статьях: закон о единообразии» и касается абсолютно всех, кто был монахом или монахиней. — Он достал из камзола бумагу. — Четвертая статья гласит: «Ни один человек, давший обет целомудрия, не имеет права жениться или выходить замуж. Свершивший такое считается нарушившим закон». Джоанна, я сам прочитал это только сегодня на рассвете. Клянусь, я ничего не знал. Мой отец представил этот законопроект на рассмотрение в обеих палатах к открытию парламента, и я сразу помчался сюда. Всем бывшим монахам и монахиням запрещается вступать в брак.

— Не может быть! — послышался женский крик. Это кричала Агата Гуинн.

— А в этом законе есть что-нибудь о восстановлении монастырей? — спросила я, чувствуя, как пересохло у меня в горле. — Король имеет хоть какое-нибудь намерение сделать это?

— Нет.

— Значит, монашкой мне быть нельзя, но и замуж выходить тоже нельзя? — потрясенная, спросила я.

Тут выступил вперед Эдмунд.

— Покажите мне бумагу, — потребовал он.

Суррей протянул ему документ, но Джон Чек первым схватил его и потом передал Эдмунду. Они вместе принялись читать его.

— Так ваш батюшка, значит, сочиняет и представляет на рассмотрение парламента законы, касающиеся религии? — сердито спросила я. — В это трудно поверить.

— «Обет целомудрия или вдовства, — прочитал вслух Джон Чек, — данный перед Богом мужчиной или женщиной осознанно, должен соблюдаться как закон Божий, и это исключает их из числа тех, кто пользуется свободами, дарованными остальным христианам».

— Гардинер, — проговорила я, задыхаясь. В формулировке этой отчетливо слышался его голос.

Суррей избегал смотреть мне в глаза. Значит, я права. «Акт о шести статьях» написал Гардинер и передал его первому пэру страны, герцогу Норфолку, чтобы тот протолкнул закон через парламент.

Джон Чек был очень расстроен, и не только тем, что обряд венчания был прерван самым безобразным образом.

— Суть этого акта — защита литургии, символа веры и таинства евхаристии, то есть основных принципов Католической церкви. Теперь посягнуть на эти принципы будет равносильно тому, что нарушить закон, а нарушивший закон в обязательном порядке подлежит наказанию. Стало быть, Реформации в Англии конец. Если законопроект пройдет, все вернется обратно.

По церкви прокатилась волна замешательства. Дворянин и лавочник, судостроитель и бывшая монахиня — все говорили одновременно о грядущих в государстве крутых переменах. Агата Гуинн в голос рыдала в объятиях мужа. Мысль о том, что их брак будет аннулирован, приводила обоих в ужас. Отец Уильям Моут в растерянности оглядывал алтарь и стены церкви, размышляя о том, что в ней теперь надо будет восстанавливать. Урсула стояла, гордо подняв голову, как и муж ее, урожденный Стаффорд. А на ступенях церкви злобно выкрикивал что-то Тимоти Брук, этот новоявленный протестантский проповедник.

Про нас с Эдмундом все просто забыли.

— А нам-то что теперь делать? — спросила я, отчетливо ощущая на голове тяжесть венка.

— Не знаю. — Не часто я видела Эдмунда таким растерянным. Но сейчас на нас обоих словно бы напал какой-то столбняк.

Бедняжка Артур ничего не понимал, но чувствовал: случилось нечто ужасное.

— Что? Что такое? — то и дело спрашивал он и плакал, а сестра Винифред безуспешно пыталась успокоить малыша.

Но что она могла ему объяснить, если мы и сами ровным счетом ничего не понимали?

Первым высказал свое мнение Джон Чек.

— Вы все равно должны пожениться, — протянул он к нам с Эдмундом обе руки. — Этот законопроект еще может и не пройти.

— Уверяю вас, он пройдет, сэр, обязательно пройдет! — крикнул Суррей, услышав его. — И вступит в силу уже в июне.

— Эдмунд, — покачал головой Чек, — умоляю тебя, женись, женись немедленно!

Про нас наконец вспомнили и обступили со всех сторон. Мои родственники Стаффорды всегда придерживались политики хотя бы внешнего повиновения властям и умоляли нас отложить венчание до тех пор, пока парламент не примет определенное решение. Брат Эдмунда Маркус поддержал их: надо подождать. Другие советовали продолжить церемонию венчания, а как только законопроект будет официально принят, подать прошение о признании брака законным в виде исключения.

— Для монахини или монаха, которые вступили в брак с человеком, не дававшим обетов, — сказал граф Суррей, — еще можно надеяться на какое-то исключение. Джоанна, вы были только послушницей, то есть не окончательно монахиней, и это может послужить в вашем случае зацепкой. Но вы, — он повернулся в Эдмунду, — вы уже много лет исполняли монашеские обеты… не думаю, что вам пойдут навстречу. Вы уже никогда не сможете жениться ни на ней… ни на какой-либо другой женщине.

— Но вы, сэр, не юрист, не правовед, — осадил его Джон Чек. — Есть здесь кто-нибудь… какой-нибудь представитель закона? Мировой судья или констебль?

— Нет, — резко ответил Эдмунд. Уж очень ему не хотелось вмешивать в это дело Джеффри Сковилла.

Но Чек обращался к толпе и не слышал друга. Мне стало совсем нехорошо… Господи, сделай так, чтобы Джеффри сейчас не отыскался. В церкви я его не видела. Возможно, он вообще не явился на церемонию. Что лично меня бы ничуть не удивило.

— Констебль Сковилл! Констебль Сковилл! — Это кричали из толпы собравшихся, а я в это время молча молилась, чтобы его здесь не оказалось.

Но вот толпа расступилась, давая дорогу Джеффри, который направлялся прямо к нам. Оказывается, он все это время был здесь, просто старался не попадаться мне на глаза. А сестры Беатрисы нигде не было видно. Джеффри шел очень медленно и явно с большой неохотой.

— Я не могу придать законной силы проекту, который еще не принят парламентом, — сказал он.

— Но вы можете нас рассудить, ведь здесь было высказано не меньше дюжины самых разных мнений, — возразил отец Уильям. — Откуда нам знать, что правильно, а что нет? Вот скажите, как по-вашему, может ли Эдмунд Соммервиль взять сегодня в жены Джоанну Стаффорд?

— Нет, — твердым голосом и с каменным выражением лица объявил Джеффри, — не может.

— Чужое мнение для меня ничего не значит, — вскинулся Эдмунд. — В особенности ваше, — подчеркнул он и, к моему ужасу, толкнул Джеффри в грудь, да так, что тот отшатнулся.

Джеффри, недолго думая, ответил тем же. Ревность, всегда тлевшая в груди обоих, вдруг вспыхнула ярким пламенем и вырвалась наружу… и где? В церкви Святой Троицы!

— Прекратите! Прошу вас… — взмолилась я.

Но как только началась стычка, меня подхватили и буквально вынесли из церкви. С одной стороны меня поддерживал граф Суррей, с другой кузен Генри Стаффорд. Я лишь беспомощно оглянулась: что с Эдмундом? Но там уже собралась плотная толпа мужчин — их с Джеффри едва оторвали друг от друга.

Пока Стаффорд и Говард вели меня домой по Хай-стрит к дому, городские обыватели глазели на меня во все глаза. Такого в Дартфорде еще не видывали: здесь у них сроду не бывало, чтобы церемония венчания прерывалась столь неожиданным образом.

Зайдя в дом, я сорвала с головы венок, разодрала его на мелкие кусочки и побросала их на пол.

— Джоанна, что вы делаете! — закричала Урсула.

Она бросилась на колени и стала собирать обрывки, безуспешно пытаясь соединить их вместе.

— Ясное дело, это все Гардинер… Епископ добился-таки своего, он заставил меня пожалеть… да, заставил… — повторяла я как безумная, то ли плача, то ли смеясь.

— Джоанна, вам надо помолиться и успокоиться, — сказала Урсула. Она подошла и положила руки мне на плечи. — Вы разве знакомы с епископом Винчестерским? Ну, подумайте сами. С чего это ему вдруг предпринимать какие-то действия, направленные против вас лично?

Что я могла ответить ей на это? Ничего.

— А где Эдмунд? — спросила я. — Мне надо поговорить с ним.

— Нет, — вступил в разговор Генри. — Не делайте этого, пока все не успокоится и нам не будет более или менее ясно, что можно предпринять. Уверен, господину Соммервилю тоже нужно время, чтобы успокоиться и взять себя в руки. В церкви он вел себя отнюдь не как джентльмен.

— Только не осуждайте его, — попросила я. — Вы ведь ничего не знаете, да и вряд ли поймете.

Я направилась к лестнице.

— Мне нужно побыть одной! — С этими словами я покинула своих родственников.

Они не удерживали меня. Я заперлась в спальне и легла на кровать. Я плакала, вцепившись зубами в кулак, чтобы, не дай бог, никто не услышал. Мне очень не хотелось, чтобы меня утешали или, хуже того, давали советы. Никто, кроме Эдмунда, не мог помочь мне. Мы вместе должны найти выход из создавшейся ситуации. Возможно, я была не права. Вполне вероятно, что Гардинер не имел в виду именно меня, когда составлял документ, запрещающий бывшим монахам и монахиням вступать в брак. И к тому же, как говорил Джон Чек, не исключено, что в парламенте этот законопроект еще не пройдет. А если и пройдет, то мы с Эдмундом вполне можем попасть в какой-нибудь разряд исключений. Не стоит так уж отчаиваться, еще не все потеряно.

Снизу доносились чьи-то шаги: приходили и уходили какие-то люди. Я перестала плакать, и теперь мне было все хорошо слышно. Скоро за мной придет и Эдмунд, я в этом не сомневалась. Лежала и ждала, когда услышу его голос.

Первым покинул мой дом граф Суррей. Конечно, ему достанется от отца за то, что он так долго отсутствовал. Я понимала, что молодой граф примчался в Дартфорд с самыми благими намерениями, опасаясь, что я нарушу закон. Но всем своим существом я хотела бы, чтобы он не приезжал. Сейчас мы с Эдмундом уже были бы мужем и женой, танцевали бы и от души веселились с друзьями.

А потом настала бы наша первая брачная ночь, которой я одновременно боялась и всем сердцем желала. Но сейчас я не могла позволить себе думать об этом, нельзя было поддаваться смутным желаниям и грезам, поднимавшимся в душе: стоило только представить, каково это — лежать в одной постели с мужем…

Дневной свет постепенно угасал; внизу оставались только Генри и Урсула. Артура, наверное, забрали к двоюродным братьям и сестрам в дом господина Хэнкока. До слуха доносились неразборчивые голоса: супруги Стаффорд о чем-то негромко разговаривали. Как, должно быть, они жалеют о том, что затеяли эту поездку в Дартфорд, которая неожиданно обернулась такой катастрофой. Но как теперь оставить меня одну: ведь ближайшие родственники просто обязаны оказать мне помощь и покровительство.

Я вышла на лестничную площадку и негромко кашлянула. Они вздрогнули и посмотрели наверх.

— Я уже успокоилась, — сказала я, пытаясь говорить как можно более естественным голосом. — Вы правы, не стоит расстраиваться раньше времени. — Я в нерешительности помолчала. — А Эдмунд приходил?

— Нет, — ответила Урсула.

Сердце мое сжалось. Наверняка что-то случилось. Надо взять себя в руки. Они не должны знать, что я чувствую.

— Ну, ничего страшного, поговорю с ним завтра, — произнесла я как можно более спокойно. — А сегодня я очень устала. Перекушу чем-нибудь и постараюсь уснуть.

— Только не здесь, — решительно заявил Генри. — Сейчас вы отправитесь с нами к господину Хэнкоку. В городе очень… неспокойно. Этот новый закон взбудоражил весь Дартфорд. Не оставлять же вас здесь на ночь одну, без защиты.

Я заглянула в кухню. Кити там не было.

— У меня есть служанка, молоденькая девушка, можно послать за ней. Тогда я буду не одна, так что вы можете спокойно идти в дом господина Хэнкока, к своим детям. Да и вообще вам, наверное, уже пора возвращаться в Стаффордский замок.

— Как мы уедем, если вопрос с вашим замужеством повис в воздухе? — возразил Генри.

— Не беспокойтесь, мы с Эдмундом сами все уладим, — твердо сказала я.

Урсула скептически хмыкнула.

— В чем дело? — спросила я.

— Генри послал за ним еще два часа назад, — пояснила она, — хотел обсудить ситуацию, но Эдмунда Соммервиля нигде не нашли. Сестра его тоже не знает, где он. Да и старший брат его куда-то пропал. Мы посылали человека к этому студенту из Кембриджа, как его… Джону Чеку. Он утверждает, что после той злосчастной драки, которую они затеяли в церкви с констеблем, господина Соммервиля никто не видел.

«Мой возлюбленный в беде. Я должна помочь ему. Только я одна могу это сделать».

— Эдмунд частенько ищет уединения для молитвы, — сказала я вслух. — Не сомневаюсь, что завтра я с ним увижусь.

В конце концов супруги Стаффорд согласились со мной. Через полчаса явилась Кити. Она смотрела на меня такими круглыми глазами, что я поняла: наше злополучное венчание породило в Дартфорде массу разговоров и толков. Так или иначе, девушка согласилась провести ночь под моей крышей.

— Все будет хорошо, Джоанна, вот увидите, — сказала Урсула, целуя меня в щеку.

— Поешьте супу, госпожа Стаффорд, а я тем временем сбегаю и приведу сестру Винифред, хорошо? — спросила Кити, когда мы остались одни.

— Потом, — коротко ответила я.

Я села в кресло у окна. На улице уже смеркалось, но по Хай-стрит сновали какие-то люди; прежде такой активности в конце дня никогда не наблюдалось. Пришлось ждать, пока на улице совсем стемнеет.

Кити возилась на кухне. Слышно было, как она режет овощи, как шипит и потрескивает пламя под котелком с супом. Не слишком, конечно, приятно обманывать служанку. Но другого пути у меня нет.

Я потихоньку выскользнула из дому и была уже на полпути к лазарету, как вдруг нос к носу столкнулась на улице с Хамфри.

— Госпожа Джоанна! А я как раз шел к вам.

— Вас Эдмунд послал?

Он покачал головой.

— Вы знаете, где он?

— Господин Соммервиль сейчас в лазарете, — ответил Хамфри. — Но он… у него… в общем, с ним что-то неладно. Мне кажется, он заболел. Я не знаю, что делать.

Остаток пути до лазарета я промчалась бегом. Хамфри не отставал. Еще издалека я заметила в окне горящую свечку.

— Эдмунд! Эдмунд! — закричала я, ворвавшись в лазарет.

Ответа не было.

— Господин Соммервиль там, в задних комнатах, — подсказал Хамфри. — Он не может встать.

Я побежала туда. Эдмунд лежал на соломенном тюфяке. Он до сих пор еще не снял праздничную одежду, в которой был в церкви: светло-серый камзол и брюки. Мой любимый лежал без движения, и сначала мне показалось, что он в беспамятстве. В комнате было очень темно, не горело ни единой свечки.

Я опустилась перед ним на колени.

— Эдмунд, — прошептала я. — Я пришла.

Он медленно повернул голову.

— Джоанна, — проговорил он прерывающимся голосом. — Ты пришла ко мне?

Сердце мое бухало в груди, как кузнечный молот.

— Хамфри, принесите свечку, — попросила я.

Он повиновался. Я подняла свечку повыше, чтобы видеть лицо Эдмунда. Казалось, он был в полубессознательном состоянии, выражение лица его было безмятежным. Тускло светились глаза, напоминавшие плоские темные лужицы. Больше года я не видела у него таких глаз. Сердце мое упало: опять этот злополучный «красный цветок Индии», или, как еще его называли, «камень бессмертия».

— Я нашел господина Соммервиля на полу возле рабочего стола, — пояснил Хамфри. — Простите, что я спрашиваю, госпожа Стаффорд, но, может быть, он просто пьян, как вы думаете?

— Нет, — ответила я. — Он не пьян.

Свеча в руке моей задрожала, я чуть не выронила ее и быстро поставила на пол.

— Джоанна, — снова проговорил Эдмунд и дважды моргнул. — Ты здесь?

— Да, я здесь.

Я повернулась к Хамфри:

— Пожалуйста, сходите на постоялый двор Белл-Инн и спросите там Джона Чека. Прошу вас, приведите его сюда поскорее. Но никому не говорите, в каком сейчас состоянии Эдмунд, это очень важно. Вы поняли?

— Да, госпожа Стаффорд. — И Хамфри помчался выполнять поручение.

Я легла на холодный пол рядом с тюфяком Эдмунда.

Он повернул голову и внимательно посмотрел на меня этими ужасными безжизненными глазами.

— Ты плачешь, любовь моя? — спросил он. — Почему?

— Так, без причины, — хрипло ответила я.

— На тебе все еще подвенечное платье, — сказал он, помолчав с минуту.

Я опустила глаза и глянула на складки юбки.

— Да. — Никогда бы не подумала, что мне может быть так больно, просто невыносимо, ужасно больно.

— У тебя такое усталое лицо, подвинься ко мне поближе, — попросил он. — Все будет хорошо, Джоанна.

— Да, Эдмунд.

Я перебралась на узенький тюфяк и прижалась к нему. Повернулась так, чтобы голова моя лежала на его груди, а рука обнимала его. Он слегка поглаживал эту руку, а пламя свечи жарко грело мне спину. Из глаз моих катились слезы, но я не шевелилась, стараясь подавить рыдания. Не хотелось расстраивать Эдмунда, хотя я понимала, что ему теперь все равно, шевелюсь я или нет, делаю ли что-нибудь или просто лежу. Скорее всего, сознание его было где-то очень далеко отсюда.

— Вот увидишь, Джоанна… вот увидишь, — тихо повторял Эдмунд. — Все будет хорошо.

40

Придя в лазарет, Джон Чек сразу понял, в чем дело. Он прекрасно знал, как действует принятый Эдмундом ужасный отвар.

— Тут ничто не поможет, только отдых и терпение. Время возьмет свое, — сказал Чек. — Но, госпожа Стаффорд, позвольте мне эту ночь провести здесь, рядом с ним. Вы и без того пережили сегодня столько, что даже вспомнить страшно. Я слишком хорошо знаю Эдмунда и могу сказать, что он очень расстроится, когда увидит, что вы так из-за него беспокоитесь.

Я отправилась домой. Как оказалось, это было моей роковой ошибкой. Выйдя назавтра из ступора, Эдмунд вдруг понял: мало того что он поддался самой мрачной своей слабости (в свое время он поклялся мне никогда больше не прикасаться к пагубному зелью), но еще вдобавок ко всему и я была этому свидетелем. Если бы я оставалась с ним рядом всю ночь, он, возможно, не покинул бы меня наутро. Я бы нашла способ убедить Эдмунда в том, что по-прежнему люблю его. И возможно, смогла бы поставить преграду на пути сокрушительной волны самоуничижения и отвращения к самому себе, которая подхватила его и унесла из Дартфорда прочь.

Джон Чек принес мне письмо; лицо его было мертвенно-бледно. Письмо оказалось очень коротким.

Джоанна!

Я всегда буду любить тебя, но, поверь, жизнь твоя сложится более счастливо, если меня не будет рядом. Ты меня больше никогда не увидишь. Если можешь, прости, что не оправдал твоих надежд. Хотя я, конечно, прекрасно понимаю, что не заслуживаю прощения.

Эдмунд.

Я долго сидела одна, полностью опустошенная: все чувства разом покинули меня. А потом вдруг до моего сознания с ужасающей ясностью дошло, что сделал с нами король… Меня охватила жгучая боль, смешанная с отчаянной яростью. Никогда в жизни я еще не испытывала такого неистового гнева и возмущения, а потом вдруг эти чувства сменила пугающая холодная уверенность: теперь я абсолютно точно знала, что надо делать.

Да, теперь я это знала. Решение пришло само собой и было простым. Не осталось больше места ни для страха, ни для сомнения. Из себялюбия, страшного эгоизма я совершила ужасную ошибку, когда возмечтала выйти замуж за Эдмунда и зажить с ним тихо и спокойно. Тем самым я разрушила не только свою, но и его жизнь тоже. Слишком долго я старалась держаться подальше от всего, что связано с пророчествами. Подлинные были провидцы или нет, для меня, как ни странно, это уже не имело значения. Главное, что мне предоставлялась возможность остановить опустошительные разрушения, которые затеял в своей стране Генрих VIII. И если я смогу, если только достанет сил, я это непременно сделаю.

Я послала за кузеном Генри и спросила, не мог бы он на какое-то время взять Артура к себе. Он немедленно согласился и стал убеждать меня, что и мне тоже нужно вернуться в Стаффордский замок. Я обещала приехать через несколько недель, после того как улажу кое-какие дела.

Лгала я теперь естественно и без всяких усилий.

Потом я отправилась к сестре Винифред и постаралась утешить ее, как могла; она тоже была потрясена уходом Эдмунда, и теперь старший брат собирался увезти ее из этого дома. Маркус убеждал сестру переехать к нему в Хартфордшир, тем более что Эдмунд своим безрассудным поведением опозорил всю семью. Крепко обнявшись, мы с ней поплакали, а Маркус тем временем стоял рядом и нетерпеливо ждал. Как старший брат, он теперь пользовался своим правом указывать бедняжке Винифред, как ей жить. Конечно, можно было бы еще побороться за нее и добиться, чтобы моя подруга осталась в Дартфорде, но я уже приняла твердое решение действовать. Теперь сестре Винифред для ее же блага лучше было не поддерживать со мной никаких отношений.

Вот так я потеряла сразу нескольких близких мне людей. Оставались еще бывшие монахини из Холкрофта. После моего несостоявшегося венчания они приходили ко мне, чтобы поговорить по душам и хоть как-то утешить. Я поблагодарила сестер и пообещала подумать над предложением переехать к ним в дом, но это все для отвода глаз, как и с Генри Стаффордом.

И наконец, Джеффри. Он уже два раза приходил, хотел поговорить, но я решительно отказалась видеть его. Еще неизвестно, какую роль он сыграл в том, что с Эдмундом случился такой срыв. Еще одно темное пятно, которое будет до самой смерти лежать у меня на душе тяжелым грузом. Но ненависти к Джеффри Сковиллу я не испытывала. Это чувство я приберегала для других.

Лодка быстро скользила по водам Темзы. В третий раз я покидала Дартфорд, направляясь в Лондон. В первый раз я делала это тайком, с тех пор прошло всего два года, но, казалось, я была тогда бесконечно моложе и совсем не знала жизни. Во второй раз это было в прошлом году, когда я уезжала вместе со своими родственниками — людьми знатными, титулованными, богатыми ну и, конечно, надменными. Теперь глава этой семьи уничтожен, а жена его и сын томятся в Тауэре. Сейчас я направлялась в столицу в третий раз, опять одна и снова тайком, но уже ни капельки не надеясь, что впереди меня ждет хоть что-то хорошее. С собой я взяла лишь немного денег, смену белья и письмо Эдмунда.

С приближением Лондона русло Темзы сужалось.

— Дальше я не поеду, госпожа, — с грубоватой учтивостью сказал лодочник, старик со сморщенным лицом, похожим на печеное яблоко. — За Лондонским мостом надо платить, иначе… В общем, там у них в Уайтхолле нынче какое-то сборище.

— Сборище?

— Вроде как городской смотр, госпожа. Каждый мужчина, живущий в Лондоне, должен участвовать сегодня в общем параде. Король лично будет делать смотр своим войскам. В шесть часов утра все должны явиться на поле между районами Уайтчепел и Майл-Энд. Говорят, народу соберется тысяч двадцать. Можете себе такое представить?

— Да-а, — протянула я.

Лодочник был ободрен моим, как ему показалось, интересом.

— Пусть только император Карл сунется к нам со своими драными папистами, язви их душу, — хвастливо прохрипел он, — наши ребята мигом изрубят их в капусту!

Тут другой лодочник, проплывавший поблизости, услышал его и одобрительно крякнул.

— У нас в Лондоне еще ни разу не проводили такого парада. Кого там только не будет: и сам король, и господин Кромвель, и всякие пэры с маркизами — они будут принимать парад. Ну и простой народ придет посмотреть: все, кто пожелает. Вы небось тоже мечтаете попасть в Уайтхолл? Хотите посмотреть на короля Англии, да?

— Да, я бы очень хотела увидеть короля Англии, — ответила я, сжимая в руке письмо Эдмунда.

Лодочник подгреб к ближайшему к Лондонскому мосту причалу, и я отсчитала шиллинг в его шершавую ладонь с почти не разгибающимися от многолетней гребли пальцами.

Добраться до королевского дворца в Уайтхолле оказалось проще простого. Люди шли туда нескончаемым потоком. Тут были и женщины, и дети, и старики, которым уже поздновато было участвовать в подобном смотре. На главной улице в окнах верхних этажей теснились любопытные дамочки с корзинками, полными цветов. Здесь будущие вояки будут проходить после смотра.

Вот городские кварталы с жилыми домами, магазинами, церквями остались позади, и я вышла к широкому полю. По нему маршировали мужчины: много мужчин, тысячи, целое море народу. Колонны направлялись к отдаленным высоким каменным строениям. Передо мной был уже хвост этой тысяченогой ящерицы, целой армии лондонцев, собранных здесь по приказу короля. Невозможно было сосчитать, сколько же их в этой движущейся массе народа, но, похоже, лодочник не преувеличивал: тут действительно собралось не меньше двадцати тысяч человек.

А цвет этого волнующегося моря человеческих тел! Невероятно, но все мужчины с ног до головы были одеты в белое. На солнце блистали тысячи белых шлемов. Не иначе, был издан специальный приказ, чтобы все эти люди сегодня надели белые головные уборы, белые рубашки, камзолы, штаны и чулки. Они сами покупали эту одежду, стирали, чинили, латали, если нужно было, а потом отбеливали. Видит Бог, у многих из этих людей нет лишних денег. Но ради короля они извернулись, сделали все, чтобы исполнить его приказ. Почему? Из одной только преданности своему монарху? Или из страха перед ним? Или из ненависти к захватчикам?

Мужчины продолжали медленно маршировать по полю. Откуда-то спереди доносилась стрельба. Над скопищем людей поднимались и медленно рассеивались густые клубы дыма. Похоже, проходя мимо его величества, лондонцы разбивались на небольшие группы и демонстрировали ему свое оружие.

Большинство зевак ожидало здесь, но стайка каких-то отчаянных девиц и молодых женщин жаждала увидеть больше. Они побежали куда-то в сторону, по аллее, обсаженной низенькими растрепанными деревьями и протянувшейся прямо к дворцу. Они явно хотели посмотреть на своего короля и его окружение.

Я бросилась вслед за ними.

Лондонцы маршировали плотными колоннами по пять человек в шеренге, и у каждого в руках было оружие: у кого пика, у кого лук или просто длинный нож. Кое-где виднелись запряженные лошадьми телеги, груженные военным снаряжением.

Пробежав половину пути, я почувствовала, что лоб покрылся испариной. Я вспотела, устала, но не обращала на это внимания. Я уже видела высокий помост, возведенный перед ведущими к дворцу воротами, и фигуры стоявших на нем людей.

Вот он, король Генрих в окружении своих приближенных. Он был на голову выше остальных; за те двенадцать лет, что я не видела его, я уже успела позабыть про его исключительный, поистине громадный рост. На Генрихе был темно-синий парчовый камзол с рукавами, отделанными золотом. Всякий раз, когда успевший за это время изрядно растолстеть король поворачивался или переступал с ноги на ногу, он был похож на корабль, раскачивающийся на волнах. Я подобралась еще ближе и увидела, как под его оперенной шляпой свисают длинные волосы золотисто-рыжего цвета, совсем как у моего покойного дядюшки, герцога Бекингема. Мы с Генрихом близкие родственники, как ни ненавистно мне сознавать это. Наши бабушки были родными сестрами.

— Смотрите, смотрите, вон там лорд-мэр, видите?! — крикнула рядом со мной женщина, тыча в сторону пальцем.

Какой-то крепкий и плотный мужчина выступил из передней шеренги и поклонился королю и его советникам. Генрих что-то сказал ему своим резким высоким голосом, а потом махнул рукой человеку, стоявшему рядом с ним, немного позади.

Томас Кромвель, а это был именно он, шагнул вперед. И на этот раз главный министр короля был одет очень просто.

— Господин лорд — хранитель печати! Жители Лондона приветствуют вас! — прокричал мэр. — Мы всегда готовы грудью встать на защиту города и отразить нападение этой мерзкой гадины, римского епископа.

— Благодарю вас, мой добрый сэр Уильям, — сказал Кромвель.

Какой обыкновенный, заурядный у него голос, тревожно подумала я. Не громкий и не слишком тихий: не поймешь, кто говорит, аристократ или простолюдин. Так может говорить абсолютно любой человек — и этот голос принадлежит тому, кто спланировал и осуществил уничтожение монастырей по всей Англии.

Я пробежала глазами по лицам людей, стоявших по другую сторону короля. Там были герцог Норфолк, которого Генрих назначил главнокомандующим на случай войны. Сегодня он принимал парад подданных короля, которые по его приказу пойдут на смерть.

Рядом с Норфолком, как всегда, маячила фигура епископа Гардинера, бывшего — я в этом нисколько не сомневалась — автором «Акта о шести статьях». Гардинер переводил взгляд с короля на лорд-мэра. И вдруг внимание его привлекла группа женщин, среди которых стояла и я.

Теперь уже нельзя отвернуться или спрятаться за чужие спины. Любое подобное движение может привлечь внимание епископа. Я стояла неподвижно и не отрываясь смотрела на доски помоста. Упорно разглядывала башмаки власть имущих Англии, приближенных короля. Досчитав до пятидесяти, я снова подняла глаза. Гардинер не узнал меня. Когда-то я была его любимым тайным агентом. Но теперь слилась с толпой этих простых безымянных женщин, которые наверняка все были для епископа на одно лицо.

Тем временем проехала самая большая, запряженная шестью лошадьми повозка, на которой стояли две пушки. Их спустили на землю и теперь пытались найти оптимальное направление стрельбы, чтобы случайно не пальнуть куда не надо.

— Да не сюда, — кричал король Генрих, показывая рукой, — вон туда!

Он подошел к краю платформы, и стало заметно, какие скованные у него движения, словно ему больно было ходить. Он казался гораздо старше Норфолка, хотя на самом деле герцогу было почти на двадцать лет больше, чем Генриху.

Пока дюжина людей суетливо пыталась исполнить пожелания короля, я подошла к ним поближе. И, покидая Уайтхолл, в последний раз замерла на месте, пытаясь запомнить этих четверых человек на помосте: короля Генриха, лорда — хранителя печати Кромвеля, епископа Гардинера и герцога Норфолка.

«Я все сделаю как надо, Эдмунд, — мысленно поклялась я, — не сомневайся, у меня все получится. Я верну нашей стране милость Господню, истинную веру и покорность его святейшеству Папе Римскому. На этот раз я не подведу тебя».

Возвращалась обратно я тем же путем: через аллею, проходящую по ровному влажному полю. Торопясь поспеть вовремя, я слышала за спиной пушечные выстрелы. Солнце уже клонилось к закату, когда я добралась до места. Роскошных особняков здесь было совсем немного, и мне не составило труда найти нужный. Его охраняли трое очень высоких и сильных стражей.

Как только я подошла, все трое одновременно шагнули мне навстречу.

— Проходи, проходи, молодка! — сказал один из них, а другой наставил на меня острую пику.

— Мне надо поговорить с хозяином. — Я ткнула рукой в сторону дома за их спинами.

И тут, откуда ни возьмись, словно чертик из табакерки, появился четвертый. Он был старше остальных, на смуглом лице его горели умные внимательные глаза.

— Опустить пики, — негромко приказал он, и стражи беспрекословно повиновались.

Он подошел ко мне:

— Простите их за неучтивость, сударыня, но нам уже надоели бездельники, которые выкрикивают угрозы и даже кидаются камнями.

Стражник протянул руку куда-то вдоль улицы, в сторону Уайтхолла.

— Это все король виноват. Вон, сами изволите видеть, его величество устроил сегодня ради нашего хозяина настоящее представление. А наш-то господин туда и не пошел. Он человек умный и осторожный: сразу смекнул, что это не сулит ему ничего хорошего. Вы со мной согласны?

— Пожалуй, — пробормотала я.

Стражник оглядел меня с ног до головы: дорожное, все в пятнах, платье, сума в руке — и остановил взгляд на моем лице, таком же смуглом, как и у него самого, и обрамленном выбивающимися из-под чепца черными локонами.

— Ну, сударыня, — спросил он, — и как же мне доложить о вас императорскому посланнику господину Юстасу Шапуи?

— Передайте ему, — ответила я, — что пришла та, кто пойдет по следу.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

41

Прикинуться другим человеком не так уж и сложно. Во всяком случае, у меня это получилось без труда. Через два месяца после того, как я согласилась работать на императора Карла, мне поручили одно довольно трудное задание, требующее определенной ловкости, хитрости и умения манипулировать другими людьми. Жаккард, истинный мастер своего дела, считал, что я уже вполне готова выполнить его поручение; мне тоже казалось, что я справлюсь. Вот так и получилось, что жарким июльским утром я стояла на Сент-Полс-роу — одной из лондонских улиц, где недавно поселилась, и вела с госпожой Грисуолд, своей новой соседкой, беседу о марципанах.

Она доверительно наклонилась ко мне и проворковала:

— И не жалейте розовой воды. Этот секрет я узнала от своей покойной бабушки. Многие думают, будто самое главное — взять отборный миндаль. Чепуха! Именно розовая вода придает им такой удивительный, совершенно неповторимый вкус.

— Правда? — отозвалась я. — Как бы мне хотелось побаловать мужа. Ведь марципаны — его самое любимое лакомство.

— Я, конечно, могла бы дать вам рецепт, — сказала госпожа Грисуолд, но как-то не очень уверенно.

— Нет-нет! — горячо воскликнула я. — Вы и так уже много чего мне сообщили. Вовсе ни к чему делиться еще и своим семейным рецептом.

«Никогда не давите на клиента, — учил меня Жаккард. — Игру надо вести тонко».

По самой середине узенькой улочки рысью протрусил всадник, и мы отступили в сторону. Госпожа Грисуолд оглянулась на свой дом, явно собираясь уходить; сейчас попрощается, и все, а я ведь еще не добилась от нее, чего хотела.

— Ах, как бы мне хотелось хоть разок попробовать ваши знаменитые марципаны, — сказала я. — Не могли бы вы в следующий раз, когда будете их готовить, оставить мне парочку?

Госпожа Грисуолд так и просияла:

— Я как раз сегодня собиралась делать марципаны! Хотите, днем занесу вам немного?

— Ах, мне, право, так неловко вас утруждать! — для виду запротестовала я.

— Считайте, что это мой подарок молодоженам. — Она потрепала меня по щеке и призналась: — Мне так хочется познакомиться с вашим мужем, милочка. Вы живете здесь уже не первую неделю, а никто на нашей улице так ни разу его и не видел.

— Он постоянно очень занят, все дела да дела, знаете ли… — Я скроила грустную физиономию. — А я так без него скучаю!

— О, я прекрасно понимаю вас… Сама была когда-то молодой, — добродушно засмеялась госпожа Грисуолд.

«Господи, до чего же все-таки неприятно обманывать эту славную женщину!»

Соседка направилась к деревянно-кирпичному дому, стоявшему на другой стороне улицы, как раз напротив моего. И тут я спохватилась: «Боже мой, ну как можно быть такой глупой! Ведь Жаккард подчеркивал, и не раз, что она должна назвать точное время!»

— Госпожа Грисуолд, подождите! — позвала я, стараясь перекричать уличный шум. — Когда мне вас ждать? Я приготовлю пиво со специями.

— Ах, это было бы просто замечательно! — воскликнула она. — Когда часы пробьют три, вас устроит?

— Прекрасно.

Я взбежала вверх по ступенькам, ведущим в мой маленький домик. Служанка Нелли, конечно, была тут как тут. Стояла у окна и все слышала.

— Давай бегом, сообщи ему время, — распорядилась я.

Нелли быстро пошла к черному ходу, откуда через садик можно было попасть на другую улицу.

Миловидная, пухленькая, она чем-то напоминала мне Катрин Говард. Наша Нелли была не робкого десятка и сильно отличалась от других шестнадцатилетних девушек, которых наверняка испугала бы перспектива в одиночку бежать куда-то по лондонским улицам. Район города к северу от собора Святого Павла, конечно, не из числа самых опасных, но и тихим его тоже не назовешь. Сент-Полс-роу была выбрана не случайно: как раз на такой улице прилично поселиться молодой и добропорядочной женатой паре с относительно скромным доходом.

Часов пять после этого я сидела дома, хотя в комнатах было очень душно. Такого жаркого июля я и припомнить не могла. Если бы дом стоял в сельской местности, или в Дартфорде, или хотя бы поближе в Темзе, в окна хотя бы залетал ветерок. Но здесь, в самом центре густонаселенного зловонного города, спасения от жары не было. Однако я старалась пореже выходить из дома. Маловероятно, конечно, чтобы я вдруг встретила в этом районе кого-нибудь из знакомых, но, как говорится, береженого Бог бережет.

Наконец часы пробили назначенное время. Я уселась за стол, на котором возвышался кувшин с пивом, сдобренным специями. Нелли успела выставить кружки с тарелками. Посуда у меня была новенькая, без единой трещинки, как и положено молодой хозяйке.

В дверь кто-то робко постучал. Нелли открыла и ввела в дом госпожу Грисуолд, которая принесла блюдо с марципанами. Соседка старалась держаться с достоинством, но это получалось у нее плохо: глаза ее с жадным любопытством бегали по сторонам, разглядывая каждый предмет в комнате.

Нелли уже разливала пиво, как вдруг дверь снова со стуком распахнулась.

— Любовь моя, ты дома? — послышался из передней голос Жаккарда.

Он показался в дверях и, увидев госпожу Грисуолд, вздрогнул и на секунду замер. Потом отвесил ей самый изысканный поклон. Одет он был безупречно, волосы тщательно причесаны.

— Это мой муж, — представила я его соседке.

Жаккард улыбнулся ей самой очаровательной из своих улыбок, и результат оказался вполне предсказуем. Госпожа Грисуолд густо покраснела и пустилась путано объяснять, что мы с ней познакомились совсем недавно и она узнала, что господин Ролин обожает марципаны.

Он сел за стол, с видимым удовольствием отведал угощение и принялся на все лады расхваливать кулинарное искусство госпожи Грисуолд.

— С тех пор как я приехал в вашу страну, не пробовал ничего подобного, — уверял ее Жаккард.

— Ах да, вы ведь, кажется, приехали из Брюсселя? — спросила соседка, не в силах обуздать желание как можно больше узнать об этом иностранце.

— Я покинул Нидерланды, когда познал истину Евангелия, — ответил Ролин. — А теперь вынужден вернуться: батюшка серьезно болен, и мой долг — быть рядом с ним. Но я привезу ему из Англии подарок — свою прекрасную жену.

Он встал, подошел ко мне и нежно обнял обеими руками за талию. Потом слегка наклонился (Жаккард был чуть выше меня ростом) и поцеловал в губы. Я с трудом поборола желание оттолкнуть его.

— Как это мило, — заметила госпожа Грисуолд, опуская глаза; она была приятно взволнована, наблюдая эту сцену, но и слегка смущена тоже. — Какая вы все-таки красивая пара, в наши дни такое не часто встретишь.

— О да, моя Катрин — настоящая красавица, — кивнул он, в последний раз (слава богу!) обнимая меня за плечи.

Госпожа Грисуолд быстро-быстро замахала веером.

— Надеюсь, перед отъездом вы доставите нам удовольствие видеть вас в церкви, — сказала она. — Всем нашим соседям очень любопытно на вас посмотреть, господин Ролин.

— С огромным удовольствием, — мрачно произнес Жаккард и глянул на висевшие на стене часы.

Госпожа Грисуолд заметила это и заторопилась восвояси.

Когда она ушла, голландец уселся за стол и осушил полную кружку пива.

— Все прошло просто замечательно, — констатировал он, вытирая губы. — Теперь про нас узнает вся улица — язычок у нее, сразу видно, длинный. Сейчас побежит по кумушкам хвастаться, что видела меня. А если, после того как мы уедем, кто-нибудь явится сюда задавать вопросы, госпожа Грисуолд без труда сможет описать Жаккарда Ролина и его молодую жену Катрин — симпатичную шатенку с прямыми волосами, уроженку Дербишира, которая вышла замуж за брюссельца.

Я поправила на голове шиньон из каштановых волос, который носила все эти дни не снимая. Под ним прятались мои натуральные иссиня-черные кудри. Я никак не могла привыкнуть к своему новому облику.

— Я получил известие из Дартфорда, — сказал Жаккард. — Констебль Джеффри Сковилл женился.

Я вздрогнула и по удовлетворенному блеску в глазах голландца поняла, что он доволен: точно попал в больное место. Сколько раз я отталкивала от себя Джеффри, и вот теперь он начал новую жизнь: женился на той, которая по-настоящему любит его, любит так, как он того заслуживает. Кажется, надо бы только радоваться, узнав об этом. Но почему же мне так грустно?

— Свадьба эта породила множество слухов: невеста-то была уже с животом, — добавил Жаккард.

Значит, Беатриса беременна. Интересно, когда они с Джеффри об этом узнали? Он, помнится, говорил, что его невеста не пришла на свадебный пир к Агате, потому что неважно себя чувствовала. Может быть, Беатриса уже тогда ждала ребенка… а он отплясывал со мной и объяснялся мне в любви.

Я постаралась выбросить эти мысли из головы, что удалось не сразу, и перевела разговор на другую тему:

— И все равно я никак не могу понять. Почему вы считаете, что после нашего отъезда кто-то обязательно явится сюда, на Сент-Полс-роу, и станет что-то про нас разнюхивать? Ведь вас никто ни в чем не подозревает, Кромвель уверен, что вы работаете на него.

Жаккард несколько секунд молча смотрел на меня.

— Нелли, я умираю от голода! Неси обед! — крикнул он через плечо.

Служанка сразу же принесла большое блюдо, на котором лежали мясо и сыр. В ее присутствии продолжать беседу было нельзя. Мать Нелли была любовницей Педро Хантараса — того смуглого черноглазого человека, с которым я познакомилась в самый первый день возле дома Шапуи. С тех пор я видела его довольно часто. Сеньор Хантарас был одним из самых надежных помощников Шапуи, да и его любовница не покладая рук работала на благо Испании. А вот теперь и ее юную дочь тоже приобщили к делу.

Я знала, что в конце концов Жаккард на мой вопрос ответит. Что же касается наших отношений, то в этом доме он ночевал редко. И вообще, встречались мы от случая к случаю, только для виду, поскольку все-таки считались мужем и женой (хотя, честно говоря, мне этот маскарад был очень не по душе). И тем не менее за это время я успела достаточно хорошо его изучить.

— Кромвель меня мало волнует, — сказал Жаккард, как только Нелли ушла.

— Но вы же говорили, что именно он проверяет списки всех, кто собирается выехать из страны, — не отставала я. — Хотя тут действительно бояться нечего: ну, увидит он ваше имя, так вы человек свой, с чего ему вдруг предпринимать какие-то меры? Вы же сообщили ему, что вам надо съездить на родину и что с вами отправится молодая жена.

По словам Жаккарда, Кромвель через своего агента уже передал ему поздравления по случаю женитьбы, хотя подарка, даже самого скромного, «молодожены» от него не получили. Помню, Ролин тогда еще посмеялся: «Ну надо же, каков скупердяй!»

На мой взгляд, все было в полном порядке. Фальшивые документы, удостоверяющие наш с Жаккардом брак, были изготовлены идеально и ни у кого не вызывали подозрений. Кроме того, Жаккард и Катрин Ролин получили официальную бумагу с разрешением выехать из Англии в Нидерланды. В это предвоенное время попытка покинуть Британию без разрешения Кромвеля каралась смертной казнью. Страна спешно готовилась к боевым действиям: снаряжались военные корабли, строились оборонительные сооружения, офицеры муштровали подразделения новобранцев.

Что касается Шапуи, то он был официально отозван из Англии и ждал нас в Антверпене, в собственном доме, и собирался лично сопровождать меня в Гент. Загвоздка была в том, что в данное время не было кораблей, отплывающих из Англии в Нидерланды. Что, впрочем, не удивительно: сообщение с заграницей было почти полностью прервано.

И вдруг я поняла, что беспокоит Жаккарда, зачем он решил прибегнуть к такому экстравагантному и хитроумному маневру.

— Неужели тут замешан Гардинер? — прошептала я.

Он кивнул.

Я отодвинула тарелку, которую только что поставила передо мной Нелли.

— Вам что-то известно? — настойчиво допытывалась я. — Что именно?

Голландец ткнул куриной ножкой в солонку.

— Ничего особенного. Но я подозреваю, что Гардинер тоже считает своей обязанностью проверять документы всех выезжающих из Англии. Это очень даже вероятно. Епископ с каждым днем приобретает в глазах короля все больший вес, особенно после того, как был принят «Акт о шести статьях». Если Гардинер наткнется на мое имя, в голове его сразу всплывет слово «Дартфорд». А уж как только он увидит, что я везу с собой еще и жену, — все, считай, неприятности нам обеспечены. Вот я и решил на всякий случай подстраховаться.

— Но зачем Гардинеру все это нужно? — с тоской спросила я.

Жаккард оторвал от косточки кусок мяса и стал задумчиво его жевать.

— Мне кажется, — проговорил он наконец, — у епископа есть относительно вас кое-какие соображения. Эта лиса почуяла: тут что-то не так. У меня самого сильно развита интуиция, и я давно научился ей доверять — тщательно исследовать любое подозрение. К тому же я имею привычку обращать внимание на любую пушинку, пролетевшую мимо.

За три дня, которые я провела в доме Юстаса Шапуи, мы разработали план. Жаккард появился в первый же вечер: видимо, у них с Шапуи все было оговорено наперед. Я узнала, что, несмотря на мой решительный отказ в монастыре Святого Гроба Господня, сеньор Хантарас и Жаккард изготовили фальшивые документы о нашем браке и подали прошение с просьбой разрешить молодоженам покинуть страну. И вот теперь с первым же кораблем нам предстояло выйти в море. Шапуи был готов в случае необходимости заплатить капитану любые деньги. Однако имелась в этом безупречном плане и одна загвоздка. Ну хорошо, Катрин Ролин отправляется в Европу. А куда же подевалась Джоанна Стаффорд? Не могла же я просто так взять и исчезнуть, не оставив никаких объяснений. Можно было бы сказать жителям Дартфорда, что я отправляюсь в Стаффордский замок, но эту ложь очень легко разоблачить: ведь герцог Норфолк поддерживал отношения со своим шурином, с моим кузеном Генри Стаффордом. Несколько часов мы обсуждали всевозможные варианты и наконец приняли решение: я должна пустить слух, что отправляюсь в Хартфордшир — погостить у своей близкой подруги, сестры Винифред. Шапуи послал своего человека наблюдать за фермой Маркуса Соммервиля, велев ему перехватывать все письма, адресованные мне. До сих пор таковых еще не было.

Казалось, ни Шапуи, ни Жаккард нисколько не удивились, что я согласилась участвовать в этом деле. Жаккард еще тогда, в Дартфорде, говорил: «Сами придете к нам и будете умолять, чтобы вас отправили в город Гент». Столь точное исполнение предсказания этого чужестранца пугало меня. Шапуи, Жаккард и Хантарас делились со мной всеми своими планами, ничего не скрывали, за исключением одного: имени третьего провидца. Меня обижало и возмущало, что я до сих пор знаю об этом человеке лишь то, что он обладает исключительным даром пророчества, подтвержденным братьями доминиканского ордена.

— Поешьте как следует, вам потребуются силы. Сейчас поупражняемся в отработке приемов борьбы и фехтования.

Это была идея Шапуи: перед тем как покинуть Англию, я обязательно должна освоить приемы боевых искусств. В первую минуту это предложение меня ошарашило. Сколько живу, сроду не слыхивала, чтобы женщина училась драться. Да и не получится у меня.

— Смогли выучиться танцам, научитесь и драться, — хладнокровно заметил посланник. — Разница небольшая. Надо сделать все, Хуана, чтобы вы могли защитить себя в случае необходимости. — Он тогда предусмотрительно скрыл от меня одну существенную деталь: меня будут обучать не только защищаться, но и нападать.

Я поднялась в свою крохотную спаленку, сняла платье и смешной каштановый шиньон. Высоко зачесала волосы, закрепила их шпильками. Надела костюм, какие носят мальчишки: свободную рубаху и рейтузы. Для женщины одежда, конечно, непристойная, но в платье упражняться, как ни крути, было бы не с руки.

Жаккард переоделся в такой же костюм; когда я вошла в комнату, предназначенную для наших тренировок, он низко поклонился мне и вручил стальной двенадцатидюймовый клинок с тупым лезвием. У него в руке был точно такой же.

Я крепко сжала резную деревянную рукоять, и мы начали.

— Поворот, наклон, выпад; раз, два, три, — командовал Жаккард. — Поздравляю, вы делаете успехи, — похвалил он меня после первой схватки. — Вас всегда отличала быстрая реакция. К тому же вы очень ловкая и проворная. Не хватает только отточенности движений. Еще пара таких занятий — и вы станете… — Он замолчал, подбирая нужное слово.

— Опасной?

— Preciment,[16] — согласился он.

Мне очень хотелось быть опасной и грозной. Вот что сделала со мной ненависть. Но в глубине души я боялась занятий с Жаккардом. Во время наших схваток выходила на свет божий дикая и жестокая сторона моей натуры, и это казалось мне каким-то извращением. До чего же низко я пала. Совсем еще недавно, будучи послушницей доминиканского ордена, я верила в силу гармонии, жертвенности, прощения. Теперь же я молилась редко, разве что о том, чтобы Бог даровал мне мужество, когда придет час, без колебаний нанести сокрушительный удар.

Это случилось во время третьей схватки. Я сделала слишком низкий выпад, споткнулась и растянулась на полу, больно ударившись спиной. Из туго стянутых волос вылетели шпильки, и вся прическа рассыпалась по плечам.

— Очень больно? — спросил Жаккард, опустившись передо мной на колени.

Я покачала головой, хотя встать сразу же у меня не получилось. От резкого удара перехватило дыхание.

Внезапно Жаккард собрал в ладони мои волосы и задумчиво проговорил:

— А ведь я сказал госпоже Грисуолд чистую правду: вы и впрямь настоящая красавица.

Я резко отпрянула и как безумная попыталась немедленно отползти подальше в сторону.

Жаккард тяжело вздохнул.

— Когда вы наконец перестанете меня бояться? — спросил он. — Всякий раз, когда я прикасаюсь к вам, вы застываете, как замороженная. Но ведь предполагается, что мы с вами муж и жена. И между прочим, должны убедить в этом всех остальных на корабле, а там будет очень тесно.

Я подобрала свой кинжал и встала.

— Я постараюсь… но должна вас предупредить: не обольщайтесь и не стройте иллюзий. Близости между нами не будет.

Вертя в руке кинжал, Ролин медленно подошел ко мне:

— Почему же? Я умею быть очень нежным. Вы думаете, мы не знаем, как вы плакали всю ночь по своему утраченному монашку? А я мог бы вас утешить, помочь вам излечиться от этого недуга.

— Я никогда от этого не излечусь, как вы изволили выразиться. А уж тем более ни за что на свете не прибегну к вашей помощи.

И, не дожидаясь, что он на это скажет, я вышла из комнаты, все еще сжимая в руке кинжал. Отправилась прямиком в спальню, закрыла за собой дверь и заперлась на ключ.

Только этого мне еще не хватало! Жаккард никогда прежде не делал подобных поползновений и ни разу не давал мне понять, что я привлекаю его как женщина. Честно говоря, я с самого начала боялась, что, играя роль замужней дамы, попаду в какое-нибудь нелепое или двусмысленное положение. Правда, Юстас Шапуи лично уверял меня, что ни малейшей опасности нет.

— Вашей добродетели ничего не угрожает, — ворковал он.

Но Шапуи сейчас в Антверпене, а мы с Жаккардом Ролином делаем одно общее дело, и он только что предложил мне лечь с ним в постель так естественно и непринужденно, будто речь шла о совместной загородной прогулке.

Я лежала на кровати, и перед глазами невольно возник образ Эдмунда. Теперь, когда прошло время, я с еще большей ясностью поняла, что женитьба ему только повредила бы. Свою жизнь он должен посвятить одному лишь Богу, именно в этом истинное его призвание. Чувство, которое мы испытывали друг к другу, по природе своей сугубо земное, и нам нельзя было поддаваться ему. А мне сейчас ничего не остается, как только молиться об успехе своей миссии. Я услышу наконец третье пророчество и буду знать, что нужно делать, чтобы остановить безумства Генриха VIII. А когда государство будет восстановлено в прежнем виде, мы с Эдмундом сможем вернуться к той целомудренной жизни, которой желали всей душой, к жизни в доминиканском монастыре.

В моей комнатке имелось всего одно маленькое оконце, и жара этой июльской ночью была просто невыносимая. С каждым часом становилось все более душно. Ночная сорочка на мне взмокла от пота. Было очень неприятно, словно я и не христианка вовсе, а какое-то животное. За окном стояла тишина, не слышно было ни звука. Жители Сент-Полс-роу строго соблюдали предписание не выходить из дома в темное время суток. На нашей улице было мало деревьев, и в окошко не долетало даже пение ночных птиц. Поэтому, когда послышались странные звуки, я сразу их уловила.

Сначала мне показалось, что это мяукает голодный котенок. Но звуки становились все громче, все отчаянней, и я подумала, что это орет уличная кошка, может быть, даже не одна. Я встала с постели и подошла к двери. Меня охватила растущая тревога: я уже не сомневалась: где-то неподалеку скулит и повизгивает какой-то человек. Скорей всего, женщина, и женщине этой очень больно. В доме нынче ночью никого, кроме Нелли, не было — шагов Жаккарда, обычно ночующего в соседней спальне, я не слышала. Вообще-то, Нелли не была моей служанкой, как Кити, например: она служила Шапуи. Но я чувствовала свою ответственность за то, чтобы с юной девушкой не случилось ничего дурного. В одной лишь ночной сорочке, вооружившись тупым кинжалом, я отперла дверь и двинулась вперед, намереваясь найти источник загадочных звуков.

Стоя на верхней площадке возле лестницы, я уже абсолютно точно могла сказать, что это не кошка: голос был явно женский. Неужели Нелли? До меня доносились хриплое дыхание и стоны, словно кто-то сильно страдал от боли. Мне стало страшно. Я осторожно спустилась вниз. Стоны почему-то повторялись в определенном ритме. Казалось, боль, которую переживает эта женщина, не усиливается, но и не проходит.

Как можно тише я подкралась к спальне Нелли, расположенной рядом с кухней. Звуки определенно раздавались внутри. Я уже коснулась двери и хотела было толкнуть ее, как вдруг из комнаты донесся еще чей-то голос:

— Вот так… Да, да… Вот так… Так… Еще… Еще…

Я узнала шепот Жаккарда.

В ужасе я бросилась прочь и в спешке уронила на пол кинжал. Поднимать его не стала, не хотела терять ни секунды на поиски его в темноте. Как теперь я буду смотреть Жаккарду и Нелли в глаза?

Вбежав в спальню, я заперла дверь. Снова растянулась на влажных простынях и молила Бога послать мне сон. Наконец дремота одолела меня, и утром я проспала дольше, чем обычно.

Одеваясь, я услышала снизу чьи-то голоса. Кажется, Жаккард что-то спокойно обсуждал с сеньором Хантарасом, а Нелли накрывала на стол, ставила перед ними хлеб и утренний эль. Хантарас приходил в этот дом регулярно, но обычно по ночам. Смуглое лицо выдавало в нем чужеземца, а после того как повсюду распространились слухи о надвигающейся войне, лондонцы стали относиться к иностранцам как никогда подозрительно и даже враждебно.

— Позвольте пожелать вам доброго утра, — проговорил, увидев меня, Хантарас с обычной своей учтивостью.

Я бросила взгляд на пол. Кинжала возле двери Нелли не было. Служанка упорно отводила глаза.

Наконец сеньор Хантарас ушел.

— Господин Ролин, — сказала я, — можно поговорить с вами с глазу на глаз?

— Конечно.

Жаккард встал, отряхнул с камзола крошки хлеба. В уголках его карих глаз сверкнули искорки.

Как только мы оказались там, где нас не могла слышать Нелли, я повернулась в нему:

— Сударь, вы ведете себя бесстыдно, и я требую немедленно это прекратить.

— Потрудитесь объяснить, что вы имеете в виду, — ответил он. — А то, признаться, я в последнее время много чего натворил.

— Мало того, что вы совратили служанку, так теперь еще превращаете это в предмет насмешки! — Голос мой дрожал от возмущения. — Это отвратительно. — Я сделала выразительную паузу и заключила: — И сами вы мне отвратительны.

Сунув руки в карманы, Жаккард покачивался передо мной с носков на пятки.

— Но что же делать, иначе мне никак нельзя. Ведь юные служаночки хороши не только в постели… лучших осведомителей, от которых всегда можно узнать, чем занимаются их хозяйки, во всем свете не сыщешь. Вот, например, в Дартфорде…

Уразумев, о чем он толкует, я взорвалась:

— Так вы, значит, совратили и Кити тоже? А я-то гадала, откуда вам все было известно… Да вы знали о каждом моем шаге, были осведомлены обо всех моих планах!

Он широко улыбнулся.

— Я не могу… и не стану больше вам помогать! — выкрикнула я ему в лицо. — Что скажет о вашем непристойном, распутном поведении посланник Шапуи? А сеньор Хантарас? Будьте уверены, я найду способ сообщить им о том, что здесь произошло сегодня ночью.

Теперь Жаккард вынул руки из карманов. Веселые искорки в глазах его погасли.

— Ну, хватит, я сыт по горло вашим визгом… Подумаешь, оскорбленная добродетель. Вы что, думаете, я сплю с этими девицами только удовольствия ради? Ошибаетесь, Джоанна Стаффорд. Я сплю с ними еще и потому, что хочу как можно лучше выполнить приказ, полученный мной от самого императора: «Как зеницу ока беречь Джоанну Стаффорд и доставить ее в Гент в целости и сохранности, а также уничтожать всякого, кто ей угрожает или может помешать ей осуществить важную миссию во благо нашей империи». Признайтесь, вы ведь не имеете ни малейшего понятия о важности собственной миссии, да?

— Вы что, за круглую дуру меня принимаете? — чуть ли не взвизгнула я. — Мне прекрасно известно, что было сказано в пророчестве: меня призовут для свершения какого-то дела, и это решит судьбу нашего государства.

Жаккард рассмеялся:

— Вашего государства? Этого мрачного туманного острова? Неужели вы думаете, что ради этого мы тратим на вас так много средств и усилий? Император Карл и король Франциск — самые могущественные государи во всем христианском мире. А этот ваш король… ну да, он тоже играет свою роль, маленькую, но, к несчастью, довольно важную. Генрих Восьмой может изменить политическое равновесие, соотношение сил. И если воспользоваться ситуацией с умом, триумф императору Карлу обеспечен. И вы поможете ему сделать это, именно вы. Таково предсказание.

Услышав эти слова, я чуть сознание не потеряла. На меня словно бы свалился страшный груз. Вот так откровение: да это же ужас что такое, просто кошмар, и мое обязательство сотрудничать с испанцами тоже настоящий кошмар. Так, значит, они считают, что в результате каких-то моих действий не только восстановится истинная вера в Англии, но и изменится политическое равновесие во всем христианском мире!

— Чье предсказание? — Я наконец пришла в себя и смогла раскрыть рот. — Если я играю такую важную роль, то почему вы упорно не говорите, кто этот ваш третий провидец? Почему используете меня вслепую?

— Вы обязательно узнаете все в свое время, — ответил Жаккард. — А сейчас я скажу вам кое-что другое. Этот ваш король из династии Тюдоров… жестокость его растет с каждым днем. Возможно, от страха перед вторжением, а может быть, от злости на Папу, из-за того, что буквально все католики ополчились против него. А возможно, причина в том, что у Генриха сильно болит нога. Мне доносили, что он спать по ночам не может от боли. Трудно сказать, отчего человек способен превратиться в такое чудовище.

Ледяной страх сжал мое сердце.

— Что же происходит? — спросила я.

— Несмотря на то что король, казалось бы, меняет курс своей политики и снова готов повернуться в сторону Католической церкви, он вдруг с удвоенной яростью опять набросился на монастыри. На этот раз ненависть свою он обрушил на последний из оставшихся, Гластонберийское аббатство. Аббат, старый и больной человек, отказался ему подчиниться, так его мигом отправили в Тауэр. И знаете, что приказал сделать с аббатом Гластонберийским король Генрих?

Я собралась с духом, морально приготовившись услышать о новом злодеянии, но, несмотря на весь свой жизненный опыт, оказалась не готова к тому, что услышала.

— Старика-аббата вывели из дома, запихнули в простую телегу, в которой преступников возят на казнь, притащили на вершину самого высокого холма в Гластонбери. И там его сначала повесили, потом обезглавили, а тело разрубили на части. Голову насадили на кол над воротами в аббатство, а остальные его части тела развезли по всем уголкам государства в назидание подданным.

«Такое впечатление, — подумала я, — что Генрих VIII заглянул в самые кошмарные глубины человеческого воображения и сделал их реальностью».

Но, как оказалось, Жаккард не закончил:

— Я слышал и еще кое-что. Знаете, что проделывают в лондонском Тауэре с людьми, отнюдь вам не посторонними?

Я в ужасе отпрянула от Ролина:

— Что-нибудь с Гертрудой? Или с Эдвардом?

Он покачал головой и сделал шаг в мою сторону:

— Нет, они все еще в темнице. Их пока не тронули. Пока. А я говорю о ближайшей родственнице барона Монтегю.

Я чуть не задохнулась и закрыла глаза.

— Его семидесятилетнюю матушку, графиню Маргарет Солсбери, схватили, привезли на повозке в Тауэр и заперли в тюремной камере с голыми стенами. Король не имеет жалости к женщине, которая родила кардинала Реджинальда Поула, человека, оскорбившего его в Риме, сколько бы ей ни было лет. Скорее всего, ее казнят, как и ее старшего сына.

И только теперь я заплакала. Эта новость убьет Урсулу, она разобьет сердца всех, кто неравнодушен к судьбе рода Поулов.

— Но это еще цветочки, есть кое-что похуже, — продолжал терзать меня Жаккард.

Я его уже почти не видела, глаза мои были полны слез, которые двумя потоками стекали по щекам.

— Что? — прохрипела я.

— Сын барона Монтегю куда-то пропал. Стражи Тауэра никак не могли с ним сладить: на редкость своенравный мальчик. И вот кто-то случайно подслушал, как один из охранников пригрозил удавить проклятого мальчишку в постели. По последним сообщениям, камера его теперь пуста. Никаких сведений о том, что он заболел или умер, нет. Отпрыск Поулов просто исчез. Навсегда.

Я умоляюще протянула к Жаккарду дрожащую руку.

— Не надо больше, — прошептала я. — Хватит.

Ролин взял меня за эту руку. Но не потянул к себе, а встал передо мной на колени, обратив ко мне лицо. Взял и другую руку. Все-таки как он силен, необычайно, просто сверхъестественно силен.

— Джоанна Стаффорд, теперь вы позволите мне руководить вашими поступками? Поймите же, я здесь не для того, чтобы замарать вашу добродетель. Для этого существуют сотни других девиц.

Он еще крепче сжал мои руки. Боль пронизала меня до самых плеч.

— Только вы, — продолжал он, — можете совершить то, что предназначено вам судьбой. Но вы должны слушаться меня: как здесь, так и в Нидерландах, как сейчас, так и все остальное время, пока миссия ваша не подойдет к концу. Обещаете?

— Да, — кивнула я. — Я все понимаю.

Он отпустил мои руки, и я, задыхаясь, рухнула на пол.

— Тогда нам пора собираться, — сказал голландец. — Вопрос с кораблем наконец-то решился. Сеньор Хантарас приходил как раз затем, чтобы это сообщить. Через три дня мы отплываем в Антверпен.

42

Жарким безоблачным утром наемная лодка привезла нас с Жаккардом Ролином в Грейвсенд, что находится в графстве Кент, к востоку от Лондона. В этом городишке, расположенном на южном берегу Темзы, имелась пристань, куда причаливали большие корабли, доставляющие снаряжение и боеприпасы для грядущей войны. Я раньше ничего не знала о таких кораблях, а уж тем более о военном снаряжении. Да и вообще никогда прежде не плавала на судах, только на лодке. Мы миновали излучину реки, и за поворотом, раскрыв рот от изумления, я увидела не менее полудюжины громадных парусников. Настоящий лес мачт раскачивался на воде, вытянувшись вверх чуть не до самого неба.

Жаккард заметил мое удивление и улыбнулся:

— Погодите, в Антверпене вы еще не такое увидите.

С тех пор как Ролин вырвал у меня обещание во всем его слушаться, поведение его по отношению ко мне изменилось. Нарочитая утонченная учтивость куда-то слиняла, насмешливая улыбка исчезла. Теперь он постоянно ночевал в своей спальне за стенкой, но всегда один. Я специально не спрашивала, но, похоже, отношения с Нелли он прекратил: видимо, мои упреки все-таки возымели действие. Однако я все равно чувствовала себя перед служанкой виноватой, поскольку не смогла уберечь ее от ловеласа Жаккарда. Прощаясь с Нелли, я дала ей немного денег. Девушка очень обрадовалась, но мне от этого стало только хуже.

— А на каком паруснике поплывем мы? — спросила я у голландца.

— На самом большом, конечно. — Он указал на массивный двухмачтовый корабль. Длина его от кормы до носа была не менее двухсот футов. — Это галеон, — пояснил Жаккард. — Видите в борту отверстия для пушек?

По палубе корабля сновали десятка два матросов, готовили судно к отплытию. В задней части палубы виднелся квадратный люк, через который в трюм опускали какие-то большие ящики. Неужели такая громадина, да еще переполненная грузами и людьми, способна быстро двигаться по воде? Мне это казалось совершенно невозможным.

— С нетерпением жду встречи с капитаном. Старый морской волк, и не робкого десятка, честное слово.

— Откуда вы знаете?

— Он целую неделю шел от Гамбурга до Лондона с полными трюмами пороха, а в тех водах полно пиратов, шпионов и врагов короля Генриха. Единственная страна, которая решилась послать ему порох, — Германия. Можете себе представить, каков риск? Один меткий выстрел из пушки… Да что там из пушки! Хватило бы и подожженной стрелы… Бабах! И все пошли на дно. — Жаккард засмеялся, подкрепив свои слова энергичным жестом.

Мне подобная перспектива смешной не показалась.

— А сейчас на корабле есть порох? — спросила я.

— Ни унции. Король приказал все отправить в недавно выстроенные крепости. Германия оказала ему огромную услугу. Да и вообще проявляет о Генрихе заботу. Кроме пороха, немцы собираются прислать ему еще и четвертую жену.

— Так, значит, следующей королевой станет принцесса Клевская?

Жаккард подозрительно посмотрел по сторонам — не подслушивают ли нас гребцы — и кивнул:

— Похоже на то. Выбирать можно из двух сестер: или Анна, или Эмилия. Король послал туда Ганса Гольбейна, чтобы тот написал их портреты.

Гребцы налегли на весла. Чем ближе мы подплывали к Грейвсендским докам, тем все более тяжелые мысли одолевали меня. Я никак не могла выбросить из головы пророчество Оробаса: «У короля рождается второй сын. Генрих Восьмой умирает. Мальчик теперь король, он правит страной, а за спиной его стоит Кромвель».

Наша барка достигла причала, и Жаккард нанял двух мальчишек отнести сундук на площадку для багажа. Ждать еще нужно было не меньше часа, но он старался держаться подальше от группы зданий, стоящих возле главного причала. В город мы тоже, разумеется, не пошли, об этом не могло быть и речи. Вместо этого Жаккард подвел меня к каким-то деревьям недалеко от дороги, усадил на упавший ствол одного из них и объяснил:

— Мне нужно показать наши бумаги капитану, а понять, что он за человек, проще, если мы с ним будем беседовать с глазу на глаз. И вообще, чем меньше вас кто-то видит, тем лучше.

Я не стала с ним спорить. Тем более что мне и самой хотелось побыть одной, собраться с духом перед опасным путешествием по морю. Хотя оно и не будет длинным (Жаккард сказал, что всего через два дня мы окажемся в Антверпене), я еще ни разу не покидала Англию. И даже представить себе не могла, что такое рано или поздно случится.

Когда Ролин вернулся, мрачные предчувствия мои только усилились. По лицу голландца было видно, что капитан ему не слишком понравился.

— Да, человек он, конечно, отважный и решительный, но пройдоха, каких мало, — сказал Жаккард. — Боюсь, он не из тех, на кого можно положиться. Я предложил ему кругленькую сумму, чтобы он взял нас на борт, да еще изрядно доплатил за то, чтобы он как можно скорее вышел в море. И капитан пообещал все сделать в лучшем виде. Но если к нему вдруг обратится кто-нибудь другой и предложит больше, можно не сомневаться: он тут же забудет, что я вообще есть на свете. Словом, тот еще жук.

Жаккард некоторое время молчал, а потом вдруг изумленно воскликнул:

— Эт-то что еще такое?

По заболоченному лугу прямо к нам направлялся какой-то рыжеволосый молодой человек. Подойдя ближе, он сорвал с головы шляпу и по-французски спросил, как добраться до постоялого двора под названием «Черный лебедь».

Похоже, это был какой-то пароль. Жаккард сразу вскочил на ноги. Они отошли подальше и принялись о чем-то горячо толковать. В общей сложности эти двое проговорили минут десять, а я за ними все это время наблюдала.

Потом рыжеволосый откланялся и заспешил обратно, откуда явился. Жаккард подошел ко мне, и я впервые увидела, что у него на лбу от волнения выступил пот.

— Надо как можно скорей доставить вас на борт корабля, — сказал он.

— Что случилось?

— То, чего я боялся больше всего, — сдержанно ответил он. — На прошлой неделе в Хартфордшире на ферме Маркуса Соммервиля появился шпион. Весть об этом дошла до Лондона только сегодня, и этот человек прискакал, чтобы предупредить меня.

— Епископ Гардинер? — насмерть перепуганная, спросила я.

Он кивнул.

— Но ведь шпион наверняка сообщит, что меня там нет. И епископ узнает, что его обвели вокруг пальца.

— Не сообщит.

Я ждала объяснений, но Жаккард молча подал мне руку и повел к главной пристани; рука его была твердая, как сталь.

Когда мы подошли к воде, я не выдержала.

— Человека Гардинера убили? — едва слышно прошептала я.

— Немедленно возьмите себя в руки, — не глядя на меня, сказал Жаккард. — Конечно убили. А вы как думали? Но из-за этого возникнут новые трудности. Его исчезновение будет замечено, проведут расследование. Не пройдет и месяца, как в Хартфордшир пошлют нового человека, а то и не одного. И еще я боюсь, что люди Гардинера проследили за нами и знают, что мы здесь.

Яркое отражение солнца в воде слепило глаза, и я приставила ко лбу ладонь. Но она так дрожала, что Жаккард схватил ее и демонстративно поцеловал.

— Это всегда было mission apres mort,[17] и вы знаете это, — прошептал он, наклонившись к моему уху и сжимая плечо.

Я шла по пристани, как сомнамбула, едва передвигая ноги. Шпиона Гардинера убил не сам Жаккард, это произошло далеко отсюда, в Хартфордшире, но он, вне всяких сомнений, одобрял это убийство. И подобное равнодушие к человеческой жизни пугало меня.

По воде к галеону уже скользила цепочка небольших лодок. В одну из них Жаккард усадил на скамью меня и сам устроился рядом. И только наш гребец опустил в воду весла, в лодку спрыгнул еще один пассажир: молодой человек лет двадцати пяти с очень светлыми, почти как у Эдмунда, волосами.

— Простите, ради бога! Надеюсь, я не очень вас стесню, — со смехом обратился он к нам. — Позвольте представиться: Чарльз Адамс. Я прибыл сюда еще на рассвете, чтобы успеть осмотреть новую крепость его величества. Очень интересно. Как вы считаете?

И пока мы плыли к галеону, они с Жаккардом болтали о новых оборонительных сооружениях, возведенных с целью защитить Англию от вторжения армии императора Карла.

— Интересуетесь военными действиями, господин Адамс? — улыбаясь, спросил Жаккард.

Но я достаточно хорошо изучила его и сразу увидела, что улыбка эта деланая. Голландец не доверял Адамсу.

— Я зачислен в лондонское ополчение, если вы об этом, — ответил молодой человек. — Но нет, военные игры не для меня, увы. Я должен продолжать семейное предприятие, поэтому и направляюсь в Амстердам.

Все тем же небрежным тоном Ролин осведомился, чем именно наш спутник занимается.

— Мы торгуем тканями, — отвечал Чарльз. — «Адамс и сыновья», — может, слышали? Проклятое эмбарго нанесло большой удар по нашему бизнесу. Но, слава богу, Кромвель удовлетворил мою просьбу и подписал разрешение отправиться за границу. Я посчитал это добрым предзнаменованием. У меня назначена в Нидерландах встреча с партнерами, и я постараюсь поправить наши дела. Торговые маршруты должны быть снова открыты.

— Это будет не так-то просто, — заметил Жаккард.

— Да… и деловая хватка у меня не та, что у моего отца… была. — Наш собеседник вздохнул. — В прошлом году он умер, и теперь я должен делать все сам. У меня на руках старуха-мать.

— Уверена, что у вас все получится, — вставила я.

Жаккард крепко стиснул мне руку. Десятки раз он твердил мне, чтобы я ни с кем не вступала в разговоры, если только в этом нет крайней необходимости. Но нельзя же все время сидеть и молчать, это привлечет еще большее внимание, да вдобавок господин Адамс сочтет меня неучтивой.

— Вот уже четыре поколения нашей семьи занимаются этим бизнесом, — горделиво улыбаясь, сказал он, глядя на нас обоих. — Габсбурги раз десять, не меньше, пытались задушить английскую торговлю, но у них ничего не вышло! И неважно, какие они там вводят эмбарго и по каким причинам — экономическим или военным — это делают, нас все равно голыми руками не возьмешь. Мы, англичане, — народ непотопляемый!

Жаккард рассмеялся так весело, словно давно не слышал такой остроумной шутки.

Один за другом мы поднялись на борт галеона. Жаккард действительно не поскупился, и нас поместили в офицерской каюте на корме. Пока плывем, придется ночевать с ним вместе: одну ночь точно, а может быть, даже и две — это зависит от ветра. Не откладывая, мы направились прямо туда. В небольшой тесной каюте нас уже поджидал дорожный сундук.

— Ничего, случалось мне спать и в худших условиях, — объявил Жаккард, оглядевшись, и отвесил мне поклон. — Вы займете кровать. А я как-нибудь устроюсь на полу. Одеяла есть.

Сознание важности нашей миссии, похоже, поумерило его похоть. Чему я была очень рада.

— Мне придется все время, пока мы плывем, оставаться здесь? — решила уточнить я.

Он секунду подумал.

— Когда станут разворачивать паруса, вы должны выйти на палубу. Если я буду там без вас, это будет выглядеть странно. Но потом… да уж, прошу вас, лучше оставайтесь здесь.

— Я постараюсь не разговаривать с господином Адамсом, но, если честно, считаю, что он совершенно неопасен.

— Я тоже сомневаюсь, что он шпион Гардинера, но неопасных людей не бывает.

Корабль качнулся. Наверное, поднимали якорь. Мне вдруг стало очень грустно: неужели это не сон и я действительно покидаю Англию?

— Послушайте, Жаккард, допустим, я исполню пророчество и император Карл с королем Франциском одержат победу. Что дальше?

— В каком смысле? — не понял он.

— Что будет с Англией? Вместо протестанта Генриха на троне воцарится католичка Мария и все, довольные, разойдутся по домам?

Он улыбнулся:

— Неужели вы думаете, что мы делаем все это исключительно для того, чтобы поддержать в Англии католическую религию и восстановить законные права леди Марии на престол? Вы хотите знать, какими окажутся последствия? Ну, скорее всего, государство ваше будет расчленено. Яков Шотландский, союзник Франции, передвинет свою границу дальше на юг. Я слышал, что Франция собирается заявить о своих правах на юго-западную часть Англии.[18] Что касается императора Карла, то он, разумеется, будет крепко держать в руках новую королеву, свою кузину. Но это еще не все; он в конце концов получит полную свободу действий в проливе Ла-Манш, свободу торговли, и не только тканями. За это стоит повоевать, как вы считаете?

Несмотря на все зло, которое мне причинил король Генрих, я пришла в ужас, услышав, как собираются надругаться над моей страной.

— А из меня может получиться прекрасный четвертый герцог Бекингем, как вы думаете? — смеясь, спросил голландец, делая вид, что не замечает моего состояния.

Мысль о том, что Жаккард Ролин, этот гнусный шпион и убийца, получит потомственный титул Стаффордов, показалась мне совсем уж отвратительной и непристойной.

Но сейчас у меня нет выбора. Я должна идти вперед. Поэтому я взяла себя в руки и молча поднялась вслед за Жаккардом на палубу.

Скоро здесь собрались все пассажиры корабля, а их было около дюжины. Всем любопытно было посмотреть, как поднимают большие паруса. Несмотря на мучившие меня страхи, зрелище произвело на меня незабываемое впечатление. В подъеме парусов участвует почти вся команда, и каждый четко знает свое место и свои обязанности. Капитан громогласно отдавал один приказ за другим; матросы на палубе изо всех сил тянули канаты, и жилы на их руках вздувались так сильно, что мне казалось, они вот-вот лопнут. Другие матросы с невероятной быстротой и ловкостью карабкались вверх и вниз по мачтам и реям.

И вот треугольные паруса с оглушительным, словно удар грома, хлопком наполнились воздухом. И галеон, набирая скорость, легко заскользил по водам Темзы к открытому морю.

К Жаккарду подошел один из судовых офицеров:

— Господин Ролин, капитан просит оказать ему честь и подняться к нему на капитанский мостик.

Жаккард запрокинул голову и посмотрел вверх. Я проследила за его взглядом и увидела на самой высокой площадке над палубой широкоплечего мужчину с роскошной густой бородой, а рядом с ним — намертво закрепленную серебристую пушечку.

— С огромным удовольствием, — ответил Ролин и повернулся ко мне.

Я не сомневалась, что он сейчас попросит меня немедленно спуститься в каюту.

Но не успел «мой благоверный» и слова сказать, как откуда-то появился Чарльз Адамс.

— Не волнуйтесь, я позабочусь о том, чтобы с вашей прелестной супругой ничего не случилось, — жизнерадостно предложил он.

Жаккард нежно поцеловал меня в щечку и одновременно стиснул мне руку с такой силой, что я чуть не закричала от боли.

Но очень скоро я поняла, что бояться разоблачения рядом с господином Адамсом не приходится. Мне вообще можно было рта не раскрывать. Молодой человек оказался говорлив без меры: он непрерывно разглагольствовал о галеонах, о торговле тканями и о своей обожаемой матушке, которая, судя по всему, души в нем не чаяла. Его болтовня достигла слуха остальных стоявших на палубе пассажиров, и Чарльз неожиданно оказался в центре внимания, а я ограничивалась только тем, что кивала и улыбалась. Каждые несколько минут я поглядывала вверх, туда, где стоял Жаккард с капитаном и другими офицерами. Деньги сделали свое дело: эти люди решили, что Жаккард вполне достоин того, чтобы пригласить его на капитанский мостик. Я надеялась, что ему оттуда видно, что я благоразумно храню молчание.

А тем временем наш галеон набирал скорость. Все кругом говорили, что, если дело пойдет так и дальше, мы скоро будем на месте. Казалось, сама стихия вступила с нами в заговор, чтобы как можно скорей умчать меня от берегов Англии. Я отошла от господина Адамса, переместившись поближе к носу корабля. Свежий ветер раздувал паруса и трепал мое платье.

Чем дальше мы продвигались к западу, тем шире становилась Темза. Вдали уже виднелось ее устье, а за ним — море. Казалось, что это совсем близко; возможно, уже через час мы выйдем в открытое море. И прощай, добрая старая Англия! Галеон раскачивался на волнах, голова кружилась, и я покрепче вцепилась в деревянные поручни у борта. Когда я теперь вернусь обратно? И что изменится тогда, какую страшную весть привезу я с собой на родину? Наверное, я буду уже совсем другим человеком и никогда больше не стану такой, как сейчас.

— Госпожа Ролин, вам нехорошо? Морская болезнь? — послышался сочувственный голос Чарльза Адамса.

Он оставил своих собеседников и направлялся ко мне.

— Простите, что я говорю вам такое, но вы страшно бледны, — продолжал он. — Надеюсь, вы не боитесь пиратов? Если боитесь, то совершенно напрасно! Мы очень неплохо вооружены, а наш капитан — настоящий морской волк, гроза морских разбойников.

Я кивнула, надеясь, что Адамс вернется к остальным пассажирам. Но не тут-то было.

— Госпожа Ролин, позвольте мне угостить вас ягодами. На корабле нет ничего, кроме солонины и хлеба, вот я и позаботился, захватил кое-чего повкуснее. Ей-богу, свежие фрукты и ягоды поднимают настроение.

Господин Адамс порылся в небольшой сумке, которую всюду носил с собой, и вынул бумажный пакет. В нем оказались сочные спелые вишни.

— Матушка сказала, чтобы я обязательно взял их в дорогу, — застенчиво улыбнулся он.

— В таком случае я отказываюсь: ведь она приготовила их для вас, — сказала я.

Но молодой человек упорно не отставал. Пришлось взять одну спелую ягоду и положить в рот. Мягкая, сочная, она была удивительно вкусной. У нас в монастыре тоже росли вишни, и я очень любила лакомиться ими.

Итак, мы стояли на палубе, господин Адамс болтал без умолку, а корабль на всех парусах мчался вперед. Вот нос его резко поднялся на волне вверх, нырнул вниз, и веер брызг осыпал нас. Мы отскочили от поручней. Господин Адамс рассмеялся. Я стряхнула воду со шляпки, но несколько капель попали мне в рот, и я даже вздрогнула, почувствовав вкус соли. Пресная речная вода здесь уже успела смешаться с соленой морской.

— Еще вишенку? — Он снова протянул мне пакет.

Я взяла еще одну. Эта показалась мне еще слаще. Я закрыла глаза; солнце ласкало щеки, а я с наслаждением смаковала сладкий плод. И над головой время от времени хлопали паруса. До чего же хорошо!

— Благодарю вас, — вежливо сказала я. — Я очень люблю вишни.

— Вот и матушка моя тоже, и сестра… У нас под Лондоном есть домик и вишневый сад, там очень много деревьев. Мне говорили, что вишни довольно трудно выращивать… им требуется тщательный уход и все такое.

— Да, — отозвалась я. — У нас в Дартфорде тоже росли вишневые деревья, и мы много ухаживали… — «Господи, что это я? Как это у меня вырвалось слово „Дартфорд“?» Я похолодела.

— Ах, вы до замужества жили в Дартфорде? — спросил он.

— Нет-нет… — промямлила я. — Я… я там гостила у друзей.

Кажется, я совсем запуталась и зарапортовалась: мой промах только усугубился. Но господин Адамс, похоже, ничего не заметил. Он спрятал вишни обратно в сумку и принялся толковать про книги, которые хотел бы купить в Антверпене. Едва слушая его, я только кивала. К счастью, ко мне уже возвращался Жаккард. Слава богу, слава богу, что он не слышал, как я оплошала!

— Жена, кажется, хочет немного отдохнуть, — обратился он к Чарльзу Адамсу.

— Да-да, — энергично закивала я, — я очень устала.

Господин Адамс склонил голову:

— Ну, конечно-конечно… впрочем, я полагал, что вишни немного взбодрят вас.

— О да, вишни были бесподобны, — едва улыбнулась я.

Жаккард проводил меня до каюты, где было очень душно, просто нечем дышать. Но я с радостью оказалась в четырех стенах после того, как столь глупо вела себя на палубе. Сперва хотела было рассказать все Жаккарду, но потом решила не тревожить его еще больше, он и так в каждом встречном видел шпиона. Я была уверена, что Чарльз Адамс скоро забудет мою неловкую оговорку, а возможно, уже и забыл.

Я легла на койку, которую уступил мне один из офицеров, и свернулась калачиком. Жаккард вышел и не возвращался. Не дождавшись его, я уснула. Меня разбудили звуки ключа, поворачиваемого в замке. Дверь кто-то открыл. В каюте было темно, как в погребе, я ничего не видела. Но почуяла чье-то дыхание. Это был Жаккард, и от него пахло вином. Я слышала, как он возится в каюте, устраиваясь на полу. Я снова быстро уснула. Мерное раскачивание огромного судна убаюкало меня, и я погрузилась в глубокое забытье.

В стенке каюты было крохотное застекленное оконце, вполне достаточное, чтобы внутрь проникал свет. Лучи утреннего солнца коснулись моих век. Я открыла глаза и потерла их, просыпаясь.

В нескольких дюймах от меня стоял Жаккард и смотрел на меня сверху вниз.

Я широко распахнула глаза. Нет, в этом взгляде вожделения заметно не было. Напротив, глаза моего спутника были холодны как лед, так он на меня еще ни разу не смотрел.

— Что случилось? — прохрипела я.

— Ничего.

Ролин уже успел переодеться, и я была ему благодарна, что он сделал это, пока я спала, чтобы не смущать меня.

— Я приказал, чтобы нам принесли поесть в каюту, — сказал он. — Оставайтесь здесь, пока я не приду за вами. Ветер попутный, мы будем в Антверпене еще до ночи. — Он помолчал и поинтересовался: — Вы меня хорошо поняли, Джоанна Стаффорд?

— Да, разумеется, что же здесь непонятного? — ошеломленно отозвалась я.

Он вышел из каюты и хлопнул дверью.

Я сполоснула лицо водой из тазика, оделась и позавтракала. Скорее всего, холодность Жаккарда, рассудила я, объясняется просто. Миссия у нас как-никак опасная. Вчера буквально за несколько минут до отплытия он получил дурные новости, а всю прошедшую ночь почти не спал. Сегодня мы ступим на землю Нидерландов, впереди неизвестность. Наверняка все это тоже тревожит его, как и меня; правда, проявляется у нас нервное напряжение по-разному.

Мое беспокойство нарастало, у меня даже руки вспотели, но, слава богу, Жаккард скоро вернулся за мной.

— Сейчас наш сундук заберут наверх, — сообщил он.

Мы покинули каюту и куда-то пошли по узенькому проходу. В конце его, всего в нескольких футах, виднелись ступеньки, ведущие на палубу.

— С Шапуи встретимся вечером, попозже. А как только прибудем в Антверпен, первым делом перекусим. Я знаю одно местечко…

— Перекусим? — удивилась я. — А почему не сразу к Шапуи? Ведь наша миссия для него очень важна.

Голландец не отвечал.

Оказавшись на палубе, я сразу забыла про странную резкость, с которой говорил со мной Жаккард. Как все-таки чудесно снова ощущать на лице свежий ветерок и солнечные лучи. Пока я спала в каюте, наш корабль успел пересечь неширокий пролив. Теперь мы шли по узкому протоку между берегом Нидерландов и каким-то островом. Вот она, процветающая земля с большими городами: Брюсселем, Амстердамом, Антверпеном и Гентом. Видно, что здесь живет больше людей, чем на всем английском побережье. До самого горизонта тянутся крыши теснящихся друг к другу домов, повсюду башни, колокольни и шпили церквей. Наш корабль медленно и осторожно входил в устье реки Шельды. Как и Темза, она глубока и судоходна, по ней мы доберемся до нужного города. Господи, сколько же кораблей на этой реке! Тут и галеоны, такие же огромные, как наш, и множество судов поменьше.

— Давненько я уже здесь не был… такое чувство, будто весь мир устремился в Антверпен, — сказал, подходя к нам, Чарльз Адамс.

— Так оно и есть, — отозвался Жаккард. — Португальцы везут пряности, немцы — печатные книги, купцы из Милана — шелка, венецианцы — свое знаменитое стекло… А сегодня, — он отвесил поклон в сторону собеседника, — прибывает еще и английский торговец тканями. Всех деловых людей так и тянет сюда. Фландрией правит династия Габсбургов, но истинные князья Антверпена — банкиры. Даже евреи нашли здесь для себя надежное прибежище: во Фландрии не одобряют, что их преследуют в Испании.

Остаток пути вверх по Шельде Жаккард весело болтал с Чарльзом Адамсом: о книгах, о вине, о музыке. Наблюдая, как горячо спорят эти двое, я поняла, что они уже не первый час сегодня обсуждают все те же предметы. Похоже, и минувшую ночь Жаккард провел в обществе этого купеческого сынка, к которому проникся явной симпатией.

Никогда не забуду нашего прибытия в порт Антверпена. Солнце в небе стояло уже довольно низко и отражалось во всех окнах прибрежных домов и таверн. Золотистые лучи его тысячами осколков сверкали в воде. К тому времени, когда мы нашли место, где бросить якорь, на город уже опустились сумерки. В ожидании шлюпок, которые должны были отвезти нас на берег, Чарльз Адамс пустился объяснять мне происхождение названия Антверпен.

— Вы не слышали старинную легенду? Говорят, что в незапамятные времена на берегах Шельды обитал великан, который со всех проплывавших мимо его владений требовал дань, а тому, кто отказывался платить, отрубал руку и выбрасывал ее в реку. А «бросать руку» по-голландски звучит как «hand werpen». Именно поэтому город так и называется.

— Какая милая история, — иронически сказала я.

Даже в сумерках было видно, что наш спутник покраснел.

— Пожалуй, я выбрал не самую подходящую тему, чтобы развлечь юную леди, — смущенно пробормотал он. — Надеюсь, вы не сердитесь на меня? Прошу прощения, если невольно вас напугал…

— Не беспокойтесь, моя жена обожает всякие страшные истории, — каким-то странным тоном заметил Жаккард. Что, интересно, он имел в виду?

Но я не успела это как следует обдумать, потому что как раз прибыли шлюпки, и уже совсем скоро мы ступили на твердую землю. Я очень удивилась, услышав, что Жаккард пригласил Чарльза Адамса отужинать с нами, а когда тот, сославшись на усталость, попытался было отказаться, стал настаивать.

— Да ладно вам, посмотрите на меня, я на пять лет старше вас, а совсем не устал, — поддразнивал Жаккард торговца. — Надо же пропустить по бокалу вина за благополучное прибытие, а?

В конце концов уговоры возымели действие, и господин Адамс согласился. Ну и слава богу: Жаккард будет болтать с новым другом, и у него не будет времени изводить меня своими нравоучениями. Близилась ночь, но, в отличие от Лондона и других английских городов, жителям которых строго предписывалось спать в темное время суток, на широких улицах Антверпена было полно народу. Порой я слышала французскую и испанскую речь, но по большей части уши резал очень странный язык: мои спутники пояснили, что это голландский. Из открытых дверей и окон лилась музыка, воздух благоухал приятными ароматами. Вечер был просто чудесный.

Что и говорить, запахами Антверпен сильно отличался от Лондона. Я предполагала, что во всех крупных портовых городах неизбежно воняет нечистотами. Но здесь наряду с этим повсюду чувствовался еще и резкий запах свежеотпечатанных книг, а также витали в воздухе пикантные ароматы самых разных пряностей: гвоздики, корицы, имбиря, перца и еще каких-то экзотических трав, о которых я прежде и понятия не имела.

Окажись я в Нидерландах по другому поводу и при иных обстоятельствах, наверняка бы сейчас с восторгом предвкушала, как стану исследовать неведомые уголки Антверпена. Но, увы, мы явились в этот райский уголок земли с довольно-таки темной миссией.

Жаккард привел нас на какую-то тихую улочку. Таверна оказалась не столь хороша, как я ожидала. Зато Ролина здесь многие знали: он поздоровался с одним посетителем, дружески улыбнулся другому. Оба перекинулись с ним словцом: мол, давненько мы не виделись, где ты пропадал. А потом вдруг как-то незаметно покинули заведение.

Мы уселись за стол. Жаккард стал хвастаться, что таких вин, как в Антверпене, во всем мире не сыщешь.

— Из обеих Америк сюда рекой плывут серебро и пряности, так что даже в самой захудалой таверне всегда имеется отличный выбор французских вин: они здесь лучше, чем в самом Париже.

Чарльз Адамс пригубил вино, которое заказал Жаккард.

— Ну как? — поинтересовался голландец. — Разве оно не великолепно?

— Слегка кисловато на мой вкус, — не сразу ответил Адамс. — Вы уж простите меня за откровенность, господин Ролин.

— Что-о? Они посмели подать моему другу кислое вино? — Жаккард вскочил из-за стола и направился куда-то в задние помещения. Буквально минуты через три он вернулся и поманил господина Адамса.

— Хозяин таверны просит у вас прощения и предлагает нам отведать вина из своих лучших запасов в его личной комнате. Это вино с острова Мадейра. Пойдемте же.

— А как же ваша жена? — спросил господин Адамс, бросив на меня взгляд.

— А что с ней случится? Выпьем вина и сразу вернемся. Оно у хозяина хранится в особой бочке, его надо попробовать сразу же после того, как нальешь.

Как только Чарльз с Жаккардом ушли, я вдруг обратила внимание, что в заведении стало как-то очень уж тихо. Посетителей, кроме нас, больше не было. В углу какая-то пожилая женщина с печальными глазами вытирала стаканы. И только откуда-то из другой таверны, расположенной дальше по улице, доносились едва различимые звуки музыки.

Не знаю, как я вдруг сообразила, что произошло. В таверне стояла полная тишина: не было слышно ни шума, ни каких-либо других подозрительных звуков. И тем не менее я все поняла.

Я вскочила и бросилась к той двери, за которой скрылись мои спутники. Когда я пробегала мимо женщины, полировавшей стаканы, она подняла печальное лицо и взглянула на меня с сочувствием.

Оказывается, эта дверь вела вовсе не в комнату хозяина таверны. За ней обнаружился очень узкий коридор с каменными стенами. В другом конце его, под прикрепленным к стене фонарем, я увидела Жаккарда, склонившегося над Чарльзом Адамсом. Похоже, он только что перерезал торговцу глотку.

43

— Неужели вы думаете, что мне очень хотелось убивать этого мальчишку? — сурово спросил Жаккард, вытирая мокрое от пота лицо. — Просто у нас не было другого выхода.

Он притащил меня обратно в таверну. Дверь на улицу была закрыта и заперта. Я и не слышала, что за мной бесшумно шел человек, который приветствовал Ролина, когда мы только появились здесь, и едва я попыталась закричать, он грубо зажал мне рот ладонью. Оглянувшись, я увидела, как другой приятель Жаккарда волочет тело бедного Чарльза Адамса в дальний конец коридора. Небось, оба — подельники Жаккарда по прошлым миссиям.

Жена хозяина поставила перед Жаккардом стакан, и он залпом осушил его.

— Но зачем? — Я не могла сдержать слез. — Зачем надо было убивать Адамса, ведь это ужасно!

Голландец яростно ткнул в мою сторону пальцем:

— Во всем виноваты только вы одна! Какие бы указания я вам ни давал, сколько бы ни вдалбливал в вашу голову, что очень важно молчать, — все напрасно! Вы умудрились проболтаться ему, что раньше жили в Дартфорде, уже через час после того, как мы оказались на борту!

Я похолодела и в изумлении уставилась на него широко открытыми глазами.

— Вы полагаете, я не видел, как вы там болтали и угощались вишенками? Дай, думаю, разузнаю, что вы там ему наболтали. И, как оказалось, правильно сделал!

Жаккард знаком велел налить ему еще стакан.

— Но разве обязательно было убивать бедного юношу? — резко спросила я.

Ролин от души грохнул кулаком по столу:

— Епископ Гардинер охотится за вами, неужели не понятно? Он рано или поздно обязательно пронюхает, что вас нет в Хартфордшире и никогда там не было. Поверьте мне, это лишь вопрос времени. А уж если Гардинер еще и услышит, что я отплыл на этом корабле в Антверпен в сопровождении молодой жены, то обязательно предпримет меры, чтобы выяснить, кто она такая. Епископ без труда узнает, кто еще из англичан был с нами на борту, и допросит их. А вы опрометчиво сообщили Адамсу, что раньше жили в Дартфорде. Не в Дербишире, как я всех уверяю, а в Дартфорде. Как вы могли?

Я закрыла лицо руками и только всхлипывала, сотрясаясь от страшного раскаяния: ведь по моей вине погиб такой милый, такой добрый молодой человек.

— И прекратите плакать! — со злостью проговорил Жаккард. — Терпеть не могу, когда распускают сопли. Мне и так пришлось немало хлебнуть за последние два дня. Возьмите себя в руки. Мы отправляемся к Шапуи, и немедленно.

— Нет, — решительно заявила я. — Никуда я больше с вами не пойду. Хватит. Уже и так два человека из-за меня погибли. Такой грех на моей совести! Мне теперь до конца жизни не очиститься.

Ролин встал:

— Либо вы немедленно идете со мной к посланнику Шапуи по доброй воле, либо я прикажу связать вас по рукам и ногам и отвезти к нему в дом на первой попавшейся телеге. Выбирайте.

Я тоже встала. Судорожно вцепилась в спинку стула и всем телом подалась вперед.

— Хорошо, я пойду. Но буду делать что-либо, только если сама того захочу, по своей доброй воле… Не забывайте, что говорилось в первом пророчестве.

Голландец молчал. Видно было, что в душе у него происходит борьба. Но он нашел в себе силы и сдержался.

— Я все помню, — пробурчал он наконец. — Если захотите уйти, никто не собирается вас задерживать. Правда, хотел бы я посмотреть, как вы вернетесь в Англию без нашей помощи. У вас ведь в кармане ни гроша, а документы фальшивые.

Он снова помолчал, давая мне время обдумать эти слова, и заключил:

— А пока вы не приняли окончательное решение, нам надо увидеться с Шапуи.

И мы отправились к дому Юстаса Шапуи. Я шагала по улицам Антверпена, а рядом со мной шел Жаккард Ролин — заговорщик и убийца, лжец и совратитель юных девушек, а также, согласно документам, мой муж.

Сначала Жаккард с Шапуи беседовали вдвоем, с глазу на глаз. Потом настала моя очередь удостоиться аудиенции у посланника. Меня провели в его кабинет, обитый дубовыми панелями, где было много книг, картин и всяких дорогих и красивых безделушек.

Увидев меня, Шапуи слегка улыбнулся, и резкие черты его лица смягчились.

— Вы много перенесли за последние дни, Хуана, — сказал он. — Поверьте, мне очень жаль.

Он подвел меня к столу, уставленному напитками и тарелками с едой.

— Благодарю вас, я не голодна, — отказалась я.

Но он настаивал, чтобы я что-нибудь съела.

— Прошу вас, Хуана, подумайте о своем здоровье. Если вы вдруг заболеете, я буду очень огорчен.

— Еще бы, я ведь вам нужна, — горько сказала я. — Вы смотрите на меня, как крестьянин на свинью: сначала будете всячески заботиться и откармливать, а потом возьмете и зарежете.

— Ах вот какого вы обо мне мнения! — тихо проговорил он.

— Я не знаю, что и думать! — взорвалась я. — Мой путь к вашим провидцам устлан трупами… всюду грязь и смерть. Я понимаю, чего вы и все остальные ждете от меня: надеетесь, что я положу конец злу. Но на пути к этому я сама сею зло. Я поклялась, что сделаю все, что смогу, для восстановления в Англии католической веры. Но дорога к этому ведет через убийства! Уже двое отправились из-за меня на тот свет: сначала шпион Гардинера в Хартфордшире, а потом господин Адамс… И не говорите мне, что это угодно Богу! Да такого просто не может быть!

Шапуи кивнул, словно раздумывая над моими словами. Потом протянул руку к полкам, уставленным книгами в кожаных переплетах.

— Вы знаете, почему я купил дом в Антверпене? В этом виновата моя страсть к книгам. Я был другом Эразма Роттердамского, близким другом. Мы часто спорили с ним долгими вечерами… да и не только с ним одним… о принципах гуманизма. Антверпен — книжная столица мира. Шагая по этим улицам, вы, должно быть, почувствовали в воздухе запах типографской краски?

— Да, — кивнула я.

— А вы ведь тоже любите книги, я это знаю, Хуана. Хорошо, давайте рассуждать. Чисто теоретически книгопечатание — благое дело. Вы согласны? А теперь подойдите-ка сюда, к окну, прошу вас.

Я подошла к большому стрельчатому окну, распахнутому в темноту летней ночи. Красивый особняк Шапуи был выстроен на холме, к тому же мы сейчас находились на третьем этаже. Перед нами раскинулась широкая панорама Антверпена, а вдали, за домами, поблескивали сталью воды Шельды.

— Вон там прямо сейчас более пятидесяти типографий печатают книги для нужд протестантского движения. Вы видите сами, как благо превращается в зло. Нидерланды, Швеция, Норвегия, Дания, Швейцария — все эти страны потеряны для нас… пока. Да и Германию тоже разъедает ересь. Мало того, эта зараза через Францию и Шотландию быстро распространяется и у вас на родине. Англия, как нам хорошо известно, уже погрузилась в пучину протестантизма. Католическая религия, Хуана, не должна капитулировать и погибнуть. Тысяча лет разума, религиозного огня и молитв не могут пройти без следа. И только один человек, всего лишь один, стоит между цивилизованным миром и анархией. И вы прекрасно знаете, сколь великую миссию взял на себя император Карл Пятый.

Слова его звучали убедительно. И все-таки я задала посланнику вопрос, который мучил меня с тех пор, как я побывала в Кентербери:

— Но если император столь могущественен, зачем ему нужна я?

Шапуи поморщился:

— Дело в том, что союз с Францией очень хрупок. Король Франциск — человек лживый и двуличный, напрочь лишенный чести и совести. Договор с ним все еще в силе, но нам стало известно, что Франциск тайком ведет переговоры с турками. А они такие же враги Священной Римской империи, как и протестанты. Мой господин Карл Пятый вынужден одновременно воевать на два фронта: со сторонниками Мартина Лютера и с фанатиками-мусульманами. Можете представить, как ему тяжело? Но неважно, в союзе ли с Францией или нет, император справится со всеми трудностями. Разве вы не чувствуете в душе, Хуана, что должны помочь нашему святому делу и услышать пророчества, касающиеся лично вас?

И действительно, я почувствовала, что решимость немедленно устраниться от этого дела, окрепшая было в душе моей после ужасных событий в таверне, стала ослабевать.

— Если я и соглашусь отправиться в Гент, — заявила я, — то лишь после того, как вы расскажете мне про третьего провидца. Я уже много раз просила вас об этом, и ваши отказы для меня оскорбительны. Ваш тайный агент Гертруда Кортни в свое время почти ничего не сказала мне о втором провидце, и я плохо подготовилась к встрече с ним. Если вы и дальше собираетесь держать меня в полном неведении, толку будет мало.

Шапуи задумчиво посмотрел на меня:

— Хорошо, я расскажу вам все, что смогу, об этом человеке. Но при одном условии: вы сначала поужинаете.

Меня это предложение устраивало. Я уселась за стол и зачерпнула ложку тушеного мяса, которое Шапуи назвал vlaamse stoofcarbonaden. Это голландское блюдо — нежная говядина, которую сдобрили перцем и гвоздикой, заправили морковью и протушили в пиве, — оказалось таким вкусным, что я с большим аппетитом съела целую тарелку.

Пока я насыщалась, Шапуи говорил о леди Марии Тюдор и о том, как он беспокоится относительно ее безопасности, особенно теперь, когда его отозвали из страны.

— Устранение любовницы короля не вернуло Марии того достойного положения, на которое мы надеялись. Король не доверяет старшей дочери. Поэтому он арестовал и казнил членов благородных семейств, проявлявших по отношению к ней любовь и заботу. Боюсь, что эта новая королева-протестантка из Германии будет плохо обращаться с леди Марией.

Я вполне разделяла страхи посланника. В этом мы с ним были едины. И вот я наконец закончила трапезу, сложила руки и снова задала свой вопрос:

— И все-таки кто же такой этот третий провидец?

— Человек, которого сейчас везут в Гент, — узник императора. Поэтому не могло быть и речи о том, чтобы отправить его в Англию для встречи с вами. В Нидерландах его держат под стражей.

Сердце мое заныло.

— Так мне придется слушать пророчество из уст преступника?

— Этот человек не опасен, — заверил меня Шапуи. — Его допрашивали в ходе судебного разбирательства по делу о ереси, и во время допросов выявилась его способность пророчествовать. В том числе он огласил пророчество, которое касалось вас. Не приходится сомневаться, этот человек наделен необычайно ярким даром, и равных ему провидцев сейчас попросту нет. Он не называл вашего имени, но говорил о послушнице доминиканского ордена из Англии, в жилах которой течет испанская кровь. Он сообщил о ряде своих видений, в которых видел вас, Хуана, — женщину, которая изменит политическое соотношение сил в христианском мире. Этот человек настаивает на том, что третья часть пророчества может быть оглашена только в городе Генте, где тридцать девять лет назад родился император Карл. Честно говоря, мне и самому бы хотелось, чтобы все было не так сложно. Поверьте, Хуана, я искренне сожалею, что вам пришлось перенести столько неприятностей. Надеюсь, что скоро все закончится. Монах-доминиканец, который первым допрашивал этого человека и узнал о вашей будущей роли, теперь лично охраняет его, несмотря на то что провидец помещен в самую надежную тюрьму.

Я долго молчала, стараясь осмыслить только что услышанное.

— Этот человек — протестант? — спросила я наконец. — Вы сказали, что он совершил преступление против религии…

— Нет, — ответил Шапуи. — Инквизиторы допрашивали третьего провидца, ибо заподозрили в нем converso. В процессе расследования открылось, что он пророчествует: в частности, говорит о собаке, которая взлетит, как сокол, и навсегда ослабит английского быка.

Значит, святая инквизиция. Разумеется, я слышала о существовании этого органа, хотя ни разу в жизни и не видела ни одного инквизитора. Инквизиция была создана в свое время в Испании, чтобы искоренить ересь. Одной из первоочередных задач ее было выявление иудеев и мусульман, которые притворно перешли в христианство, а сами продолжали втайне исповедовать веру предков. Именно таких людей испанцы и называют словом «converso». Наконец-то я узнала правду о третьем провидце.

— Отсюда до Гента три дня пути, нам надо выезжать как можно скорей. Пророчество необходимо услышать четырнадцатого августа до полуночи: это последнее, что я узнал от доминиканца, который присматривает за нашим провидцем. У нас осталось всего четыре дня. Но Жаккард хорошо знает эту страну, он доставит нас туда вовремя.

— Жаккард тоже едет с нами? — прошептала я.

— Понимаю, — посланник так и подался ко мне, — вы с ним не очень поладили. Но разве он хоть раз тронул вас пальцем?

— Нет, — призналась я.

— И впредь не тронет. Во всяком случае, теперь с вами буду я, Хуана. А в Генте вы поступите под юрисдикцию и покровительство монаха-доминиканца.

Я минуту размышляла.

— Ну хорошо, я отправлюсь с вами в Гент. Я зашла уже слишком далеко, теперь пути назад нет. Но в любом случае, что бы ни случилось и чем бы вся эта история ни закончилась, я никогда не прощу Жаккарда за то, что он убил Чарльза Адамса. — Я опустила голову и чуть слышно добавила: — И себя я тоже никогда не прощу.

44

Осталось преодолеть последний отрезок пути. Я наконец-то сняла изрядно надоевший мне шиньон из каштановых волос и перестала называться именем Катрин Ролин, молодой жены Жаккарда, уроженки Дербишира. Голландец приказал мне вместо этого переодеться в мужскую одежду и преобразиться в юношу: в нашей группе, держащей путь в Гент, не должно было быть женщин.

Хотя после убийства бедного Чарльза Адамса постоянная тревога Ролина казалась мне нелепой, притворяться его женой было настолько противно, что я беспрекословно спрятала волосы под шляпу и тесно стянула грудь, чтобы она не выступала под камзолом.

Почти всю дорогу до самого Гента я молчала. Дороги здесь оказались гораздо шире, чем у меня на родине. Мы ехали по деревенской местности, минуя множество богатых процветающих ферм. Я вспомнила о суровой, дикой красоте английской природы, о ее непроходимых лесах, скалистых холмах — и затосковала.

Интересно, что сейчас делает Артур, хорошо ли ему живется в Стаффордском замке? Правильно ли я поступила, отправив его туда? И по Эдмунду я тоже тосковала, как никогда прежде. Как сейчас мне не хватало его чуткости, его доброты, его здравого смысла. Я даже боялась думать о том, что бы он сказал о моем решении отдаться на волю судьбы. Наверное, не одобрил бы, а может, наоборот, рассердился бы, что я не начала действовать раньше.

Шапуи ехал бок о бок с Жаккардом, они о чем-то беседовали. До меня доносились отдельные слова, которые повторялись довольно часто: «Гент», «горожане», «гильдии». Приближаясь к Генту, оба явно испытывали тревогу, но тревога эта была связана вовсе не с третьим провидцем и его пророчеством. Мои спутники говорили о жителях Гента, о том, что сейчас в этом городе начались какие-то волнения.

На следующий день, ближе к вечеру, Жаккард внес весьма странное, на мой взгляд, предложение: мы с Шапуи, а также наши слуги должны ехать вперед и остановиться на одном постоялом дворе, а он сам немного задержится. Зачем это нужно, мне не объяснили. Я лелеяла надежду, что Жаккард навсегда покинет наш маленький отряд, а я продолжу путь до Гента в компании одного только посланника, не считая, конечно, слуг.

Мы с Шапуи благополучно добрались до постоялого двора и сняли там комнаты. Я поужинала и уже готовилась ко сну, как вдруг раздался резкий стук в дверь. Это был слуга Шапуи, которого тот срочно отправил за мной.

Войдя в комнату посланника, я сразу поняла: что-то случилось. Во-первых, вновь объявился Жаккард, а во-вторых, сам Шапуи был явно чем-то сильно взволнован — таким я его еще никогда не видела.

— Оказывается, с самой Англии за нами следил шпион, — сказал он, потирая лоб.

— Господи, этого еще не хватало! — воскликнула я. — Не может быть!

— Я еще на корабле чувствовал, что за нами следят, — вставил Жаккард. — Правда, в Антверпене никакого соглядатая не обнаружил. Но как только мы оказались на дороге в Гент, я снова заподозрил неладное. Поэтому и задержался и расставил шпиону ловушку. Он появился на дороге, как только вы отправились дальше.

— И кто это? — спросила я.

— Тот же самый человек, которого Гардинер послал следить за вами в Дартфорде. Высокий, худой, темноволосый, с близко поставленными глазами. Его отправили за нами именно потому, что он видел вас в Дартфорде и в случае чего мог опознать. Он заплатил капитану кучу денег, и тот спрятал его где-то на корабле. Я оказался прав: Гардинер действительно заподозрил, что вы покинули Англию вместе со мной, прикинувшись моей женой. Он почуял, что здесь что-то не так, и решил до конца все проверить.

— В таком случае все пропало, — испугалась я. — Епископ Гардинер слишком много знает… Но как я вернусь обратно?

— Мы должны завершить нашу миссию! — горячо возразил Шапуи. — А насчет возвращения не беспокойтесь: мы найдем способ, как доставить вас в Англию.

— Мне достоверно известно, что шпион Гардинера не посылал в Англию никаких донесений. На корабле ему не удалось толком разглядеть вас, он так и не понял, действительно ли меня сопровождает Джоанна Стаффорд или нет. А до того как он последовал за нами в Гент, у него просто не было времени, чтобы отправить послание в Англию. Вот что я смог из него вытрясти.

Услышав слово «вытрясти», я похолодела.

— Значит, и этот человек мертв?

Жаккард посмотрел на меня долгим взглядом. Отвечать на мой вопрос он не счел нужным. Выходит, на моей совести теперь еще одна смерть, уже третья.

Спала я плохо, всю ночь меня мучили кошмары. Проснувшись, сразу надела мужской костюм. Жара уже стояла невыносимая, а нам ведь придется ехать очень быстро, чтобы добраться в Гент до наступления ночи. Той самой ночи, когда я должна услышать третье пророчество. Мы не имели права задержаться даже на один день.

Но, как выяснилось, жара была сущим пустяком по сравнению с тем потрясением, которое мне пришлось пережить чуть позже.

— Дальше я ехать не могу, — заявил вдруг Шапуи. — Ни один человек не должен знать, что я замешан в этой интриге. Вы меня понимаете, Хуана? Таково распоряжение самого императора.

— Но вы же обещали, что не покинете меня. — Я была в полном отчаянии.

Шапуи схватил меня за плечи и с силой встряхнул.

— Клянусь вам: все будет хорошо, — сказал он. — Вы мне верите?

Я кивнула.

— Мы непременно решим все ваши проблемы, — продолжал посланник. — Вы обязательно вернетесь на родину. А если вдруг после того, как все свершится, вы не сможете спокойно жить в Англии, мы устроим так, что вы обоснуетесь в Европе. Снова поступите в монастырь доминиканского ордена… Я легко могу найти для вас место в Нидерландах или в Испании. О вас позаботятся, ни о чем не беспокойтесь.

Я понимала, что Шапуи прав. Идти на попятный в любом случае было уже поздно. И я осталась с Ролином.

Мы с Жаккардом старались ехать как можно быстрее; за нами поспешали двое слуг. Было так жарко, что я насквозь вспотела. Жара ввергла меня в какое-то душевное оцепенение, с которым я безуспешно пыталась бороться.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда мы с Жаккардом Ролином добрались до того места, где Шельда впадает в Лейе. Вот он, город, в котором я должна услышать третье, последнее пророчество.

Гент показался мне ничуть не меньше Антверпена. Въехав в него, мы сразу увидели величественный кафедральный собор, выложенный из серого камня. На кривых улочках то и дело попадались красивые здания: то пышный замок, то великолепное аббатство или старинная ратуша. Но атмосфера в Генте заметно отличалась от атмосферы Антверпена. Если портовый город излучал очарование открытости и радостного процветания, то здесь на лицах прохожих ясно читалось выражение подозрительности и недоверия.

— Это город бунтовщиков и смутьянов, — пояснил Жаккард. — Жители Гента отказались платить императору Карлу налоги: заявили, что не станут раскошеливаться, оплачивая его войны. А как ему без денег управлять империей? Это все здешние бюргеры мутят воду: взбаламутили весь Гент и объявили о его независимости.

В первый раз я слышала, чтобы город восстал против своего монарха. И это город, где Карл родился? Новые вопросы не давали мне покоя, грызли мне душу. Если император не в состоянии править Фландрией, колыбелью династии Габсбургов, как же он управляет огромной, раскинувшейся на пол-Европы империей, да еще готовит вторжение в Англию?

Улица, по которой мы ехали, вела нас к огромной городской площади: я увидела ее еще издалека. Оттуда до слуха нашего доносились какие-то звуки. Вскоре стало ясно: это были крики множества людей, сопровождаемые громким свистом. Народу, похоже, собралось очень много: сотни или даже тысячи людей.

Когда мы подъехали к площади совсем близко, Жаккард выругался. Перед нами, окружая возведенный посередине площади помост, колыхалась густая и плотная толпа. Проехать сквозь это скопище народу не было никакой возможности.

— Гравенстеен расположен как раз по другую сторону этой площади, — сказал Ролин. — Нам надо проехать еще три улицы.

— А что такое Гравенстеен?

— Старинная городская тюрьма, там содержится… поджидает вашего прибытия провидец. До полуночи осталось меньше четырех часов. Необходимо пробиться сквозь эту толпу на ту сторону, да еще нам наверняка придется объяснять, почему это мы спешим прочь, когда все жители Гента собрались здесь… Да уж, задача не из легких.

Он спешился и приказал слугам стеречь лошадей, а мне велел:

— Не двигайтесь с места. Я скоро вернусь, только кое-что разузнаю.

Оставшись одна с молчаливыми слугами, я стала думать о предстоящей встрече с провидцем, которого держат в тюремной камере. Бежали минуты, неспокойное море народу все больше пугало меня. Невольно вспомнилась кровожадная толпа на Смитфилде, радостно глазеющая на то, как горит на костре моя любимая сестренка Маргарет.

Я стала молиться, чтобы Господь дал мне силы выдержать все до конца.

Вернулся Жаккард. Новости, которые он принес, были ужасны. Город действительно отказался платить налоги Марии Венгерской, правительнице Нидерландов и родной сестре императора Карла. Горожане заявили, что не признают власти императора и не обязаны хранить верность монархии; они вспомнили про какие-то полузабытые права прежних времен, которые у них были еще до того, как воцарилась династия Габсбургов. Верхушка города, богатые бюргеры, все как один поклялись сжечь документ, согласно которому город Гент присягнул на верность империи. Верным Карлу оставался только глава городского совета, он-то и хранил этот документ в потайном месте и наотрез отказался отдать его бунтовщикам. Но отцы города устроили судебное разбирательство и осудили непокорного главу совета на смерть. Сегодня на этой площади должна была состояться его казнь.

Жаккард махнул рукой в сторону помоста. Я в страхе зажала ладонью рот. Так вот оно что! Я случайно угадала: толпа собралась, чтобы поглазеть на публичную казнь.

Ролин подтолкнул меня, приказывая идти вперед, в сторону помоста.

— Нет-нет, только не это… — слабо сопротивлялась я.

— Это не займет много времени, главу совета должны казнить до захода солнца, — прошептал он мне на ухо. — И тогда мы сможем быстро попасть в Гравенстеен.

Высокий помост теперь был виден гораздо лучше. По четырем углам его ярко горели факелы. Какие-то люди уже тащили осужденного на помост, и он в страхе молотил руками по воздуху. Отчаянные вопли его мешались с насмешливыми выкриками из толпы. За приговоренным следовал человек с поднятым топором. Это был не профессиональный палач, какого я видела на Тауэр-Хилл. Перед обезумевшими от нетерпения горожанами собирался продемонстрировать свое искусство обыкновенный мясник.

Три раза поднимался и падал его топор, пока голова не отделилась от туловища и душа несчастного не взлетела на небеса.

Но я не отводила глаза и твердо смотрела на жуткое зрелище, хотя беспомощный гнев перед безумием и слепой жестокостью этих людей буквально душил меня.

Я искоса бросила взгляд на Жаккарда. Что и говорить, зрелище его тоже смутило, но отвращения на его лице я не заметила. Для него происходящее было лишь досадным препятствием, которое мешало ему осуществить свою mission apres mort.

На помост вскарабкался по ступенькам какой-то богато одетый бюргер и помахал перед толпой листком пергамента, который был охвачен ярким пламенем. Над растерзанным телом главы городского совета горел документ, где стояла подпись императора Карла. Документ, свидетельствовавший о том, что город Гент присягнул на верность Священной Римской империи.

Довольные горожане пустились в пляс, отовсюду слышалось радостное пение. Мы с Жаккардом проталкивались сквозь толпу, стараясь не вызвать подозрений.

— А вы чего не пляшете? А ну пляшите! — кричали на нас со всех сторон. Я прятала лицо, уткнувшись в плечо Жаккарда. Хоть он был мне и противен, я не могла заставить себя улыбаться этим убийцам.

Уж не знаю, удалось бы нам или нет благополучно пробиться сквозь беснующуюся толпу и вовремя выбраться с этой проклятой площади, если бы вдруг не поднялся ветер.

При первых порывах его Жаккард еще крепче сжал мне руку.

— Это еще что? — удивился он. — Минуту назад небо было чистое. Похоже, сейчас будет гроза!

Я посмотрела на небо. Оно было затянуто тучами, которые мчались с такой же скоростью, как совсем еще недавно наш корабль, на всех парусах летевший к Антверпену. Порывы ветра чуть не сбивали с ног.

Добрые горожане Гента, похоже, тоже заметили быстро надвигающуюся грозу.

— Это кара Божия! — прошамкала какая-то старуха.

— Тише ты! — испугалась другая, стоявшая с ней рядом.

Но и остальные, похоже, тоже были напуганы.

— Теперь можно свободно идти в Гравенстеен, — повернулась я к Жаккарду.

— Гроза, похоже, разразится нешуточная, будьте готовы, — сказал он, в наступившем мраке вглядываясь мне в лицо.

— Я-то готова. Подумайте лучше о себе.

Мы кое-как двинулись вперед. Одной рукой Ролин обнял меня, тесно прижав к себе, а другую выставил вперед, стараясь защититься от резких, бьющих прямо в лицо порывов ветра. Именно так мы и проделали последний отрезок пути: если смотреть со стороны — ни дать ни взять влюбленная парочка, отчаянно пытающаяся поскорей добраться до дому.

Вид Гравенстеена произвел на меня ужасное впечатление. Мне казалось, что я достаточно собралась с духом и подготовилась к тому, что третье пророчество услышу в тюрьме. Но теперь, когда я стояла перед высокой каменной башней с узкими, как щели, окнами-бойницами, от которой куда-то в темноту отходили массивные серые стены, меня снова охватил жуткий страх. Мрачная громада Гравенстеена, казалось, поглотила и уничтожила все: и звезды, и луну в небе, и ветер над землей, и тусклые лучики света, зажженного человеческой рукой. В жизни своей я не видела более мрачного места.

Как только мы с Жаккардом подошли к тяжелым дверям, цепи загремели, двери отворились и из них выскочили двое стражников, которые быстро втолкнули нас внутрь.

— Джоанна, не хотите ли для начала почистить перышки и чего-нибудь выпить? — спросил Ролин, вытирая с лица грязь мокрым носовым платком.

— Нет уж, ведите меня сразу к провидцу, — отрезала я.

— Мне всегда нравились энергичные, страстные женщины, — усмехнулся он. — С такими легче работать, уходит гораздо меньше времени. Но сначала позвольте мне переговорить кое с кем, а вы пока отдохните.

И, не обращая внимания на мои протесты, Жаккард ушел. Меня же отвели в маленькую комнатку, где я кое-как привела себя в порядок, вытерла лицо и руки. Слуга налил мне вина и предложил поесть, но я отказалась. На душе было тревожно. Теперь я оказалась полностью в руках Жаккарда Ролина: меня окружали толстые крепкие стены замка, возвышавшегося посреди мятежного города, который взбунтовался против своего суверена. Какая уж тут еда!

Вернулся Жаккард. Я удивилась, увидев на лице его улыбку.

— Все идет хорошо, Джоанна Стаффорд, — сказал он, потирая руки.

Ступая по каменному полу, Жаккард повел меня к центральной башне замка, мимо погасшего камина, такого огромного, что в нем мог бы во весь рост встать взрослый мужчина. По другую сторону каменной арки была лестничная площадка, от которой вверх и вниз отходила каменная лестница.

— Что я должна буду делать? — спросила я.

— Ничего особенного, — ответил он. — На этот раз не будет ни замысловатых пассов, ни ходьбы по кругу, ни вызывания душ умерших или припадков безумия. Никто не станет падать на пол и биться в конвульсиях с пеной у рта, как это было в монастыре. Третьему провидцу требуется лишь несколько… э-э-э… приспособлений. Доминиканец записал весь предполагаемый порядок действий и заранее переслал его Шапуи в Антверпен. Так что я приготовлю все, что необходимо провидцу, дабы сообщить вам пророчество. А пока я буду заниматься подготовкой, вам надо просто пообщаться с этим человеком.

— Просто пообщаться? — как эхо повторила я.

— Самое интересное, как мне кажется, заключается в том, что этот человек… он, если можно так выразиться, в вашем вкусе. Я и сам уже разговаривал с ним… он довольно приятный, очень эрудированный. Нетребовательный, не капризный. Учтивый. Он аптекарь.

От неожиданности я сделала шаг назад:

— Что-о? Жаккард, неужели…

— Нет-нет-нет! — рассмеялся он. — Да вы никак подумали, что я собрался преподнести вам на блюдечке самого Эдмунда Соммервиля?! — Голландец жестом приказал стражнику отомкнуть дверь и продолжил: — Этот человек родом из Южной Франции. Ума не приложу, с чего это его вдруг понесло в Испанию, прямо в лапы инквизиции.

Дверь распахнулась. Жаккард вошел первым и только потом поманил меня.

Камера оказалась совсем маленькой, пол ее был устлан соломой. У стенки стояла скамья. Видимо, совсем недавно здесь зажгли свечи, и в помещении было довольно светло.

На скамье, сложив руки на коленях, сидел очень худой мужчина лет тридцати пяти с каштанового цвета волосами и довольно лохматой бородкой. Увидев нас, он встал; посмотрел сначала на Ролина, а потом перевел испытующий взгляд на меня.

— Джоанна Стаффорд, — торжественно проговорил Жаккард, — позвольте представить вам Мигеля де Нострдама, или господина Мишеля Нострадамуса — именно так звучит его имя по-французски.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

45

— Мне сказали, что вы по профессии аптекарь, это так? — спросила я. Казалось, голос мой дрожит и вибрирует в этой крохотной грязной камере.

— Да, это правда. Прошу вас, садитесь, пожалуйста, — сказал господин Нострадамус по-французски мелодичным голосом и жестом указал на скамью.

Шурша рассыпанной по полу соломой, я прошла к стенке и села.

— Я с юных лет мечтал исцелять людей от разных болезней, — продолжил он, устраиваясь напротив на почтительном расстоянии. — И всегда старался в совершенстве познать искусство медицины. Мои близкие верили, что мечты эти в будущем осуществятся, и оплачивали мое обучение… я учился в двух университетах.

Господин Нострадамус помолчал немного, теребя свою всклокоченную бородку.

— Я боролся с чумой, и весьма успешно, — снова заговорил он. — Мои лекарства спасли многих людей от неминуемой смерти. За мной посылали со всех концов Франции. А в одном городе мне даже назначили пожизненный пенсион. И я возгордился… о, очень, просто страшно возгордился. И когда городок, в котором я жил с женой и детьми, поразила чума, я был уверен, что с моими близкими ничего страшного не случится. Еще бы, ведь я Нострадамус, знаменитый целитель и фармацевт, мои пациенты всегда выздоравливают. — Глаза его заблестели и наполнились слезами. — Но их всех сразила чума: и жену, и обоих детей. Я пытался их спасти, перепробовал все средства. Но, увы, все то, что я применял прежде и что безотказно помогало другим, чужим людям, оказалось бесполезным для тех, кого я любил. Это случилось два года назад. И с тех пор жизнь моя кончена. Мне стало все равно, что со мной происходит. Я пустился в странствия. А в последний год мне стало особенно тяжело. Признаюсь вам, в глубине души я готов умереть. Больше того, я хочу этого, дабы поскорее вновь воссоединиться с родными.

— Но разве инквизиция осудила вас на смерть? — проговорила я, чуть не задыхаясь.

— Нет, — покачал он головой. — Сначала меня допрашивали по поводу моих суждений о церковных статуях, которые я высказывал много лет назад. Говорили, что это попахивает ересью. А потом инквизиторы вдруг вспомнили, что мой дед был иудеем.

Рассудив, что если уж я собираюсь выслушать пророчество господина Нострадамуса, то должна знать все о самом провидце, я спросила:

— Так вы, значит, converso, выкрест?

— Нет, я добрый католик.

— Тогда с чего это инквизиторы утверждают, будто вы вернулись к вере своих предков?

Мой собеседник пожал плечами:

— Фамилия моего деда Гассоне. Но в возрасте двадцати пяти лет он принял христианство и стал называться Пьер де Нострдам. Родители крестили меня и воспитали в католической вере.

Он выпрямился. Мягкая манера его говорить вдруг изменилась. Исчезла невозмутимость; нет, угрозы со стороны Нострадамуса я не чувствовала, но он словно бы внезапно отстранился: смотрел не на меня, а куда-то за меня, по ту сторону, словно вглядываясь в грядущие годы и даже столетия. У меня по спине пробежал холодок.

— Я не соблюдаю еврейских обычаев, но скажу вам, что миром будет править народ Израиля, хотя когда именно это случится, еще скрыто во мраке веков.

Теперь я не сомневалась, что передо мной настоящий провидец.

Нострадамус встал и вскинул голову. Словно прислушивался к чему-то, хотя до моего слуха не доносилось никаких звуков.

Потом опустил голову и поглядел на меня; лицо его вытянулось от жалости и огорчения.

— Кажется, сюда идет господин Ролин… Госпожа Стаффорд, у меня есть что сказать вам.

Через несколько секунд шаги по ступеням лестницы услышала и я.

Мишель Нострадамус поднял обе руки с испачканными грязью ладонями.

— Поверьте, мне очень жаль, — проговорил он. — Простите меня.

Я тоже встала, не отрывая взгляда от его лица:

— Нет, это вы простите меня, ведь пророчество, связанное с моей судьбой, уже стоило вам свободы, а возможно, будет стоить и жизни.

Дверь распахнулась, вошел Жаккард, а за ним и страж, стоявший у двери в камеру. Они внесли три предмета: неглубокую миску, наполненную водой, медный сосуд на трех ножках и деревянную палочку.

Нострадамус установил треножник перед скамьей, осторожно водрузил на него миску с водой.

Жаккард и страж вышли, причем, уходя, голландец бросил на меня испытующий взгляд. Но я сделала вид, что ничего не заметила.

— Отойдите как можно дальше и отвернитесь, пожалуйста, — мягко проговорил Нострадамус.

Я повиновалась. Оказавшись всего в нескольких дюймах от стены, я ничего уже не слышала, не видела и едва дышала — так сильно билось в груди моей сердце. В камере стояла полная тишина. Я понятия не имела, что сейчас произойдет, все было совсем не так, как с сестрой Элизабет или с Оробасом.

Вдруг сверкнула яркая вспышка золотистого пламени, осветившего всю стену. Я повернулась, чтобы посмотреть, что там такое.

Но огня не увидела. Нострадамус сидел перед треножником и сосредоточенно смотрел на миску с водой. Глаза его были широко раскрыты, я даже боялась, что они сейчас выскочат из орбит. Медленно, очень медленно он опустил палочку в воду.

Не отрывая от воды все того же пугающего меня взгляда, он трижды кивнул.

Потом раскрыл рот.

— Когда ворон в петлю влез — пес соколом вспорхнул с небес, — проговорил он каким-то неестественным голосом. — Хочешь осадить быка — поищи медведика. Другого времени больше не будет…

Он умолк.

Потом вынул из воды палочку, поднял ее выше и ткнул в мою сторону:

— Ее рука, что касается чаши. Чаша принадлежит Совету десяти. И должен он испить ее еще до того, как четвертая жена взойдет к нему на ложе. Иначе явится сын по имени Уильям. Да, он явится, и это будет тот самый король Уильям, что разорвет мир на части.

Нострадамус задрожал и откинулся назад. Уронил палочку на пол. Веки его трепетали.

Дверь распахнулась. Вошел Жаккард и, ухмыляясь, посмотрел на меня. Вид у него был очень довольный.

— Ну вот, теперь мы знаем, что надо делать, — потирая руки, сказал он.

За ним осторожно вполз в камеру напуганный страж. Жаккард приказал ему убрать предметы, которые они давеча принесли. Оба теперь не обращали никакого внимания на выбившегося из сил и устало опустившегося на скамью Мишеля Нострадамуса.

— Вы что, подслушивали под дверью? — возмущенно спросила я.

— А как же! Ясное дело, подслушивал! — ответил Ролин, нимало не смутившись, и обеими руками вытолкал меня из камеры.

Жаккард так и сиял от радости. Я подумала даже, что он сейчас закружит меня в какой-нибудь безумной пляске, как те люди, что веселились на городской площади Гента.

— Пойдемте-ка сейчас ко мне в комнату, — сказал он, скаля зубы, — и вместе подумаем, что делать дальше.

Не прошло и минуты, как я уже сидела в мягком кресле в увешанной гобеленами комнате, которую Жаккард называл своей. Я сразу обратила внимание на огромную кровать у стенки, и мне стало не по себе. Впервые за все время пребывания в Гравенстеене я задумалась о том, где мне сегодня предстоит спать.

— Выпейте вот это, — настойчиво предлагал мне Жаккард, протягивая чашу с вином.

— Нет, — твердо отказалась я. — Лучше объясните, что вы имели в виду, когда сказали: «Теперь мы знаем, что надо делать»? Лично я не поняла, о чем речь. Что такое Совет десяти?

Жаккард сделал большой глоток из своей чаши и только потом ответил:

— Конечно, откуда вам знать. Совет десяти в Венеции — это пострашнее инквизиции. Настоящее тайное сообщество отравителей. О, если бы вы знали, какие там есть умельцы, ну просто мастера своего дела.

Я похолодела: отравители, значит. Похоже, Нострадамус имел в виду какой-то яд.

— А при чем тут чаша? — с дрожью в голосе задала я следующий вопрос.

— Мне говорили, что в распоряжении Совета десяти имеется особая чаша, чрезвычайно хитроумное приспособление. В основании этой чаши есть специальное отделение, из которого, когда в нее наливают вино, выделяется нужное вещество. Само вино не отравлено. Можно наливать из любой бутылки или там кувшина — из чего хотите, неважно. Но, смешавшись с этим веществом, вино становится ядом. — Он усмехнулся. — Этот трюк придумал сам Борджиа.

— И яд… он сразу убивает того, кто пьет из этой чаши, да?

— Вовсе нет… Этот человек отведает вина и подумает: «А что, неплохо бы мне после обеда слегка вздремнуть!»

Я во все глаза глядела на Ролина и ничего не понимала. Заметив выражение моего лица, он расхохотался.

— Господи, ну конечно, вино убивает жертву! А вы как думали? Ну, может, не сразу: пройдет час — и готово.

Он помолчал немного, не отрывая от меня взгляда и довольно щурясь.

— Но такой исход вовсе не обязателен. Мне рассказывали, что есть очень хитрый яд, состав его разработал кто-то из Совета десяти… Ну вот, если человек выпьет совсем немного, то в результате начинает страдать половым бессилием… или же… да мало ли какие несчастья могут с бедняжкой приключиться. Только полная чаша ведет к фатальному исходу. Но я уверен, Джоанна, уж вы-то найдете способ, как заставить короля выпить все до единой капли.

Я вскочила:

— Как, вы хотите, чтобы это сделала я? Чтобы именно я подала королю вино в этой вашей хитроумно устроенной чаше?

— Учитывая ваше благороднейшее происхождение и связи при дворе, лучшей кандидатуры нам просто не найти, — радостно сообщил Ролин. — Увы, шпион Гардинера так и не успел написать письмо своему хозяину. Он собирался переговорить с пассажирами, плывшими вместе с нами из Англии в Антверпен, особенно с одним молодым человеком по фамилии Адамс… ну просто очень хотел с ним побеседовать.

Жаккард остановился, чтобы дать мне время осмыслить сказанное.

— В общем, дальнейший план действий таков: мы как можно скорее возвращаем вас в Лондон — где вы опять становитесь Джоанной Стаффорд — и пристраиваем ко двору короля Генриха. Разумеется, надо действовать с умом и всячески остерегаться козней Гардинера. Но мы с Шапуи уже обсудили этот вопрос, и он считает, что существуют достаточно безопасные способы ввести вас в круг приближенных короля.

— Но я не хочу быть отравительницей! — горячо воскликнула я. — И не собираюсь участвовать в подготовке убийства!

Он с досадой шлепнул себя ладонью по ляжке:

— Интересно, а чем, по-вашему, мы тут все это время занимались? Честное слово, не настолько же вы глупы, чтобы до сих пор не понять, что с самого начала это был заговор с целью убийства Генриха?

Я закрыла уши ладонями:

— Ни слова больше, умоляю вас!

С явным усилием Жаккард взял себя в руки.

— Вы очень устали, — мягко сказал он. — Впрочем, если уж на то пошло, с вами всегда было очень трудно работать. Вечно какие-то капризы. Я провожу вас, Джоанна, тут для вас приготовлена отдельная комната. Отложим нашу беседу до завтра.

Мы поднялись вверх по лестнице, и Жаккард привел меня в комнату, расположенную как раз над его спальней. Кровать здесь была застелена чистым бельем, сверху лежало красивое одеяло, на столике меня поджидали еда и питье. Жаккард распорядился даже положить рядом с кроватью Священное Писание.

Но я не проглотила ни крошки. Не прочитала ни строчки. Долгие часы пролежала на кровати, не сомкнув глаз.

Неужели я действительно настолько глупа, что с самого начала не поняла: меня вовлекли в заговор с целью убийства английского короля? Признаться, я надеялась (теперь-то ясно, сколь наивными были мои надежды), что в конце концов должна буду совершить некий акт, который повернет ход истории: ну, что-нибудь вроде неудачной попытки спасти от поругания мощи святого Томаса Бекета. Акт решающий, но не связанный с насилием. О, как я ошибалась, да-да, это была трагическая ошибка! Так вот каково пророчество, к осуществлению которого я шла всю свою жизнь с семнадцатилетнего возраста: я должна стать убийцей!

Что же я такого сделала, чем заслужила подобную участь? Подумать только: самой судьбой мне предназначено совершить омерзительное, презренное убийство, повинуясь плану, состряпанному этими порочными людишками, преступниками в полном смысле этого слова, гнусными представителями породы, выведенной еще во времена растленных Борджиа!

Но минуты складывались в часы, и постепенно картина происходящего менялась в моем сознании: я стала смотреть на случившееся с иной точки зрения. Король, принадлежащий к династии Тюдоров, зверски убил моего дядю, герцога Бекингема, мою кузину Маргарет Булмер, моих друзей Генри Кортни и барона Монтегю, а также многих других знатных людей. Он же разрушил жизнь Эдмунда Соммервиля, Марии Тюдор и моего отца. Осиротил Артура Булмера. Его жестокость породила вереницу достойных глубочайшего сострадания мучеников, начиная с сэра Томаса Мора и кончая аббатом Гластонберийским. Попрана и осквернена Католическая церковь, разрушены монастыри. Сам Папа Римский предал Генриха VIII анафеме и призвал к его свержению. Учитывая все это, я могу рассчитывать на прощение и даже на оправдание, если сотру короля с лица земли.

Но я же не убийца.

Я думала о родителях, о тех, кто был рядом со мной в монастыре, обо всех, кого я любила. Послушницей я всей душой восприняла красоту и силу учения Христа. Как же получилось, что я избрана судьбой для свершения акта жестокого, безжалостного насилия? Неужели я обладаю нужными для этого качествами, необходимой для убийства отчаянной, страстной ненавистью? У меня непростой характер, тут Жаккард прав, и, как у любого человека, есть немало недостатков и слабостей. Но я отказывалась верить в то, что могу стать идеальным орудием убийства.

Я вспомнила исполненные отчаяния слова Гертруды Кортни: «Только вы можете спасти всех нас». Что она имела тогда в виду? Что убийство, совершенное моей рукой, спасет и ее, и ее близких, и Англию? Нет, такого просто не может быть.

И об Эдмунде я тоже много думала. Я перестала противиться судьбе, уготованной мне пророчеством, и отправилась в Гент, чтобы выслушать третьего провидца, — тут Эдмунд наверняка бы одобрил меня. Я хотела восстановить в Англии католическую веру и монастыри, чтобы Эдмунд смог снова жить так, как он жил прежде. Да и я тоже, если подобное было возможно. Цель, что и говорить, благая. Но я не сомневалась, что Эдмунд, как никто другой на этой земле, не пожелал бы, чтобы я совершила ради этого столь ужасное злодеяние.

Жаккард, как и обещал накануне, заглянул ко мне утром. Судя по виду его, он вряд ли спал в эту ночь сном младенца.

— Я послал в Антверпен двух человек, преданных Шапуи, с зашифрованными письмами, в которых объясняется полный смысл пророчества, — сообщил он. — Они отправились перед рассветом: сначала один, а через час — другой. Если убьют одного, доберется второй. Слава богу, они успели уйти, потому что сейчас перед воротами Гравенстеена собралась толпа. Непонятно, откуда это стало известно, но по городу распространился слух, что здесь находится человек, преданный императору. Проникнуть внутрь бунтовщикам вряд ли удастся, но и отсюда они нас не выпустят. Похоже, так просто покинуть Гент не получится.

— Это уже не важно, — отозвалась я. — Я все решила. Я ни за что не буду участвовать в убийстве.

Жаккард посмотрел мне в глаза долгим взглядом.

— Когда меня похоронят, — сказал он наконец, — пусть на моем надгробии напишут: «Этого человека свело в могилу ослиное упрямство женщины по имени Джоанна Стаффорд». — И с этими словами он развернулся и ушел.

46

Жаккард вновь появился только через неделю. Слуги ежедневно приносили мне еду и питье. Даже смену белья и одежды. Но дверь моей спальни всегда была закрыта снаружи. Я была узницей, и моя участь мало чем отличалась от участи Мишеля Нострадамуса.

Войдя в мою комнату, Жаккард с порога сообщил мне последние новости:

— Чтобы привести Гент в покорность, королева Мария Венгерская, правительница Нидерландов, попросила помощи и содействия у императора. Разумеется, она бы хотела, чтобы ее брат прибыл сюда лично, но добраться в Гент из Испании довольно трудно. Уже почти осень, и путешествие затянулось бы из-за распутицы. Горожане уверены, что император до Гента не доберется, а потому им все сойдет с рук. Эти смутьяны совсем обнаглели. Но наш замок надежно охраняется.

Я промолчала. Как ни отвратителен мне был Гравенстеен, я не хотела покидать его только для того, чтобы сломя голову мчаться в Англию исполнять пророчество.

— И все же вас надо срочно отсюда вывести, — продолжал Жаккард, вышагивая из угла в угол. — Вопрос о браке Анны Клевской с Генрихом уже решен окончательно. Только непомерным честолюбием ее брата, герцога Клевского, можно объяснить его согласие отдать сестру замуж за человека, убивающего своих жен одну за другой. Через три-четыре месяца Анна будет в Англии и станет четвертой супругой вашего короля. Так что времени, сами понимаете, у нас в обрез.

— Послушайте, Жаккард, я же сказала: ко мне это не имеет никакого отношения.

Вот тут-то он и потерял терпение. Куда пропала его хваленая сдержанность? Ролин орал, сыпал проклятиями, швырял в стену предметы, которые подвернулись ему под руку. Обзывал меня глупой курицей и упрямой ослицей. Потом вызвал стражников, которые тут же прибежали на зов, готовые выполнить любое его приказание. Он распорядился сунуть меня в тюремную камеру, расположенную как раз под камерой Нострадамуса.

— Посидите тут и хорошенько обо всем подумайте, — заявил он, когда меня втолкнули в крохотную комнатенку без единого окошка.

Я огляделась: посыпанный соломой земляной пол, скамья, а у стены — узенькое ложе, покрытое соломенным тюфяком. Помещение освещалось одной свечкой, и в углу я заметила ведро, предназначенное для нечистот.

— Ничего, я скоро вернусь… И не сомневаюсь, что вы будете как шелковая.

Он уже выходил, когда я вдруг опомнилась:

— Стойте, Жаккард! Подождите!

— А-а! Вам хватило и этого… — ощерился он.

— Я просто хочу на всякий случай напомнить вам: однажды я целых четыре месяца провела в лондонском Тауэре, в камере, которая не идет с этой ни в какое сравнение. И, как видите, жива-здорова.

Глаза его потемнели.

— Ах вот как, Джоанна Стаффорд? Ну, мы еще посмотрим, кто кого, — процедил он сквозь зубы, запирая дверь.

Еду и питье мне в камеру приносили регулярно, как и прежде, когда я обитала в более благоустроенном помещении наверху. Свечи тоже были. Мне позволили иметь книги, так что занять ум тоже было чем. Большую часть времени я проводила в молитвах. Во время пребывания в Тауэре меня ежедневно водили на прогулки, и, признаться, сейчас мне их очень не хватало. Но в Тауэре меня изводили неизвестность и страх за жизнь отца. Сейчас все было иначе. Я вовсе не чувствовала себя потерянной или погибшей. Я достигла состояния полной духовной ясности и чистоты. И твердо решила противостоять планам Жаккарда.

Шли дни, за днями недели. Мне было очень трудно. Я часто чувствовала гнетущую усталость, порой сознание мутилось, и я уже не понимала, что к чему. От вечной сырости ломило кости. Я много плакала. Но все равно держалась. Каждую минуту слабости я молилась Богу, чтобы Он дал мне сил, и Бог вознаграждал меня. Моя решимость стоять на своем не ослабевала.

За дверью то и дело слышались крики, но голос Жаккарда среди них звучал редко. А вот имя Нострадамуса, напротив, упоминалось часто. Значит, он был еще жив, и я от души радовалась этому. Его пророчество, конечно, испугало меня, но я сочувствовала этому французскому аптекарю и искренне желала ему добра. Он, как и я, тоже был вовлечен в события, которые находились не в нашей власти.

А еще в коридорах замка частенько звучали жалобы на господина Ролина, на его грубость и высокомерие. Меня это не удивляло. Но скоро начался ропот и по другому поводу: заканчивались продукты. Похоже, жители города окружили нас плотной осадой и хотят взять измором. Интересно, долго ли мы здесь продержимся?

Ответ на этот вопрос я вскоре узнала: однажды утром ко мне явился Жаккард с бутылкой вина в одной руке и с письмом в другой. Я понимала, что после стольких дней, проведенных в тюремных условиях, выгляжу не лучшим образом. Впрочем, и Ролин тоже не блистал красотой и изяществом. Камзол его был засален и неопрятен, бакенбарды торчали клочками во все стороны, а усы обвисли. Он даже не потрудился хоть немного привести себя в порядок.

— Джоанна Стаффорд! — с порога закричал Жаккард, влетев ко мне в камеру. — У меня прекрасная новость, и ее надо отметить! Эти негодяи в замке недостойны того, чтобы я с ними пировал. Так что у меня остались только вы. Но мы же с вами, в конце концов, муж и жена, наши документы признают законными в любом суде. Так что, считайте, я явился с визитом к собственной супруге.

Он помахал передо мной конвертом:

— Сегодня подбросили к нам в окно. Шапуи нашел-таки человека, который умеет метко стрелять из лука. Он явился в Гент, натянул тетиву и стрельнул, а к стреле предварительно привязал письмецо. Представляете? И у меня теперь есть для вас очень интересная новость, вернее, даже несколько.

— А именно?

— Ого, она заговорила! — ухмыльнулся голландец. — Мадам Ролин изволили заговорить. Еще бы, мы так взволнованы, ведь с нами связался сам посланник. Да-а… Вы всегда восхищались Юстасом Шапуи. Это так трогательно.

Сидя на скамье, я вся внутренне напряглась и попросила:

— Да говорите же, наконец!

— Первая новость: император Карл так разгневался на славный город Гент, что пожелал удовлетворить просьбу сестрицы и вознамерился явиться сюда во главе своей армии и лично наказать бунтовщиков. Он уже отправил королю Франции формальный запрос о разрешении пройти по территории его страны. А мы с вами, как вам известно, находимся сейчас близехонько от французской границы. Так что для императора это будет кратчайший путь.

— Значит, нас скоро освободят. Но когда?

— Возможно, уже в январе.

Жаккард приложился к бутылке и довольно долго не отрывался.

— Ах да, есть и одно осложнение. Королева Мария Венгерская любезно удовлетворила просьбу английского короля и позволила Анне Клевской проехать в Англию через Нидерланды. И скоро, очень скоро немецкая принцесса выезжает в сопровождении своей многочисленной свиты… а может, уже и выехала. Будь у меня возможность непосредственно связаться с регентшей, я бы стал умолять ее любой ценой задержать невесту Генриха. Но, увы…

Я смотрела на Жаккарда во все глаза и внимательно слушала. Похоже, прибыть в Англию раньше Анны Клевской мне так и так не удастся. Я страстно надеялась, что вся эта интрига с отравлением короля провалится, что с прибытием императора мне позволят покинуть Гент и вернуться в Дартфорд.

— И теперь Шапуи прислал мне подробные указания, как следует действовать в сложившихся обстоятельствах, — сказал Ролин, нежно поглаживая письмо. — План его предусматривает два варианта. Первый: мы с вами, используя отвлекающую тактику, как можно скорее покидаем этот замок и во весь опор мчимся в Лондон.

Я покачала головой:

— Не выйдет. Я не согласна и думаю, что вам нелегко будет вывезти из Нидерландов «жену», которая на каждом шагу сопротивляется этому.

Жаккард запрокинул голову и уставился в потолок моей камеры.

— Мы предполагали, что вы поведете себя именно так, хотя в глубине души у меня была крохотная надежда на то, что вы одумаетесь.

— А второй вариант?

— Совет десяти срочно изготовил требуемую чашу, и она уже отослана в Лондон. И буде возникнет необходимость, задачу, обозначенную в пророчестве, исполнит другой человек.

Я даже рот от удивления раскрыла:

— Как другой человек?

— Да, представьте себе, у нас даже есть на примете подходящая кандидатура. Наш человек и знать не будет, что это за чаша такая хитрая… ему будет приказано наполнить ее вином и подать его величеству. Человек этот очень исполнительный и послушный, с ним будет так легко и приятно работать, особенно после тех мучительных месяцев, что мы провозились с вами.

Признаться, я была потрясена таким оборотом дела. И возразила:

— Но в пророчестве прямо говорится, что подать чашу королю должна именно я.

Он сморщился:

— Ну да, в этом-то и вся загвоздка. Именно поэтому второй вариант мы и рассматриваем в качестве запасного. Конечно, было бы предпочтительней, чтобы пророчество исполнила именно Джоанна Стаффорд. Очень жаль, что вы не хотите нам помочь. Неужели вы не понимаете, — он наклонился ко мне поближе, — что, если вы будете продолжать отказываться, вас не погладят по головке?

Я посмотрела в глаза Жаккарда, в эти его карие с золотистыми искорками глаза, которые сводили с ума стольких женщин, и навсегда распрощалась с надеждой спокойно вернуться в Дартфорд.

— Когда император явится в Гент, — сказал голландец, — он наверняка прихватит с собой не только армию, но и инквизиторов. А те сначала закончат разбирательство по делу Мишеля Нострадамуса, — скорее всего, его сожгут на костре, а потом перейдут к рассмотрению дела Джоанны Стаффорд.

Я в ужасе отшатнулась:

— А я-то какое преступление совершила? Да и господин Нострадамус тоже, если уж на то пошло? Он добрый человек и правоверный католик.

— Да ничего подобного, — возразил Жаккард. — Вы с ним оба занимались колдовством и некромантией. А инквизиция подобные вещи ну очень не одобряет.

Я вскочила на ноги и отчаянно выкрикнула:

— Но это все делалось по наущению самого императора и его представителя, посланника Шапуи!

— Разве? А как вы это докажете? Может быть, у вас есть их письменные указания?

— Я не верю, что Шапуи приказал вам сдать меня в руки инквизиции. Это полный бред.

Жаккард протянул мне письмо:

— Хотите почитать? Правда, придется снабдить вас ключом для расшифровки, но я буду только рад, если это поможет.

Я смотрела на письмо, дрожащее в его руке, и чувствовала себя как оплеванная. Не нужен мне был никакой ключ. Я и так поняла, что Шапуи меня предал.

— Если пойдете со мной по доброй воле, инквизиции вам бояться нечего, — настойчиво проговорил Жаккард. — Хотите — верьте, хотите — нет, но мне было бы очень неприятно стать свидетелем того, как Джоанну Стаффорд сжигают на костре. Поверьте, зрелище не для слабонервных, я не раз видел, как это делается.

— Я тоже видела! — выпалила я.

Перед глазами моими снова встала страшная картина: Смитфилд; клубы черного дыма окутывают гибнущую на костре Маргарет. Неужели теперь настанет и моя очередь отправиться вслед за ней? Я вдруг непроизвольно расхохоталась: это был страшный, истерический, совершенно безумный смех, но я ничего не могла с собой поделать.

Хватая ртом воздух, я отчаянно пыталась остановиться и успокоиться. Наконец мне это удалось.

— Это ваша самая худшая новость? — отдышавшись, спросила я.

— Понимаю, вы бы хотели услышать «да». Но, к сожалению, есть кое-что и похуже.

— Хуже, чем быть сожженной на костре? Интересно.

— Сейчас решается вопрос не только о вашей судьбе, но и о судьбе тех, кто вам дорог. Если даже пламя инквизиции не пугает вас и вы намерены и дальше упорно сопротивляться, тогда нам придется привезти в Гент еще одного гостя из Англии.

Я судорожно вцепилась пальцами в скамью. А ведь Жаккард оказался прав: это будет похуже, чем инквизиция. Чтобы заставить меня работать на него, Гардинер использовал в качестве заложника моего отца. Жаккард теперь пользуется тем же оружием, угрожая человеку, которого я люблю. Но кого он имеет в виду?

— Неужели вы говорите про Артура? — пролепетала я. — Но ваши люди вряд ли сумели похитить его из Стаффордского замка и привезти сюда, это невозможно… — Холодный, липкий ужас вполз мне в душу. Мне стало так страшно, что я почти лишилась дара речи.

— Да кому нужен этот сопливый мальчишка? — поморщился Жаккард. — И мы вовсе не собираемся никого похищать в Англии. Но если уж на то пошло, то да будет вам известно, что в случае надобности мы располагаем всеми необходимыми для этого средствами, да и люди у нас работают расторопные и умелые. Сеньор Хантарас, например, человек серьезный и мастер на все руки. Но похищение — дело хлопотное. Мы нашли гораздо более легкий путь: один из наших агентов случайно увидел в списке лиц, подавших заявку на разрешение выехать из Англии, знакомое имя. Разрешение было получено, и особа, возжелавшая спешно покинуть Дартфорд в силу печально сложившихся личных обстоятельств, сейчас путешествует по территориям, подвластным императору Карлу. И мне кажется, вы согласитесь на многое, лишь бы предотвратить грозящие этому человеку неприятности.

— Нет, — простонала я, — нет… не может быть… Это невозможно…

— Отчего же? Уже предпринимаются меры для того, чтобы уберечь его от всяких случайностей, взять, так сказать, под свое крыло и доставить к вам в целости и сохранности. Я говорю об Эдмунде Соммервиле. Ну разве вы не отблагодарите нас за то, что мы дадим вам возможность снова свидеться с вашим монашком?

Я молниеносно вскочила со скамьи, бросилась на Ролина и вцепилась ему в горло.

— Если по вашей вине с Эдмундом что-нибудь случится, я убью вас! Слышите вы, Жаккард? Клянусь всем на свете: я убью вас!

Жаккард с трудом отодрал мои пальцы от своего горла и отшвырнул меня прочь. Я споткнулась обо что-то и рухнула на солому.

— Не женщина — огонь! — усмехнулся Ролин. — Любо-дорого посмотреть! — Он распахнул дверь камеры и обернулся: — Ну подумайте сами, Джоанна Стаффорд, зачем вам убивать меня? Гораздо разумнее будет убить Генриха Восьмого.

47

А приблизительно дня через три в Гравенстеене вдруг поднялся страшный шум, в коридорах раздавались громкие крики. Потом все прекратилось и наступила тишина. Целый день ко мне никто не приходил, еду и питье не приносили. Жевать изъеденное червями мясо и пить вчерашнее прокисшее пиво мне не хотелось, так что я решила попоститься. Свечи тоже все вышли, остался последний огарок. Я терялась в догадках, что же произошло. Возможно, осаду замка сняли и все разбежались. Но вряд ли Жаккард удрал, не сделав последней попытки добиться моего согласия. Однако была и другая возможность: мятежники взяли замок штурмом, а Жаккарда увели или убили.

На двери моей камеры, как и у Мишеля Нострадамуса, в самом верху имелось отверстие, забитое рейками. Сквозь щели в камеру попадал слабый свет. Я прижалась к двери, вытянулась вверх, насколько смогла.

— Эй! Кто-нибудь! Эй!

Ответа не последовало.

Хотя я постоянно старалась укрепить молитвой свой дух и подготовиться к смерти, мне все-таки не хотелось скончаться от голода и жажды в темной вонючей камере. Я страшно злилась на Жаккарда за то, что он лишил меня возможности и неотъемлемого права всякого католика перед смертью исповедаться и причаститься.

От голода кружилась голова. Я пыталась как можно больше спать на своем соломенном тюфяке. Я потеряла счет времени и не знала, что там сейчас за стенами моей темницы — день или ночь. Но, в очередной раз проснувшись, я увидела, что весь пол камеры усеян множеством зажженных свечей. Тут же стояло большое блюдо с едой: мясо, сыр и хлеб. И кружка с элем. В камере также появилось и еще кое-что: стул, на спинке которого висело платье, таз с чистой водой и кусок мыла.

Пощупав парчовую ткань платья, я сразу поняла, откуда оно: Жаккард прислал, кто же еще. Выходит, он никуда не делся, жив-здоров и только что сделал новый ход в затеянной им большой игре: «Надень это платье, выйди со мной из замка, и мы вместе отправимся в иные места, в другое государство. И там станем плести заговоры и убивать, убивать, убивать».

Ну что же, решила я, значит, предстоит еще одно, решающее столкновение между Жаккардом Ролином и Джоанной Стаффорд. Но оно будет последним, на этом все и закончится.

Я с аппетитом поела. Сняла засаленный грязный корсаж с юбкой, помылась. Надела платье. Пышное, из темно-красной парчи, с квадратным вырезом. Ткань, конечно, тонкая, но… наряд предназначался явно не для знатной дамы. И от него пахло плесенью. Интересно, где Жаккард раздобыл это платье?

В замке загремел ключ. Вошел угрюмый страж и кивком велел мне следовать за ним.

Он повел меня не в главную башню, но куда-то вверх по лестнице. Ага, поняла я, мы направляемся в комнату Жаккарда.

Господин Ролин поджидал меня с двумя полными кубками вина на сверкающем серебряном подносе. Увидев, что я вхожу, он сразу заулыбался.

— О, так вы надели, вы все-таки надели это платье! — обрадовался он, но тут же недовольно покачал головой. — Простите, но шнуровка у вас ни к черту. Ну-ка, повернитесь.

Опытные пальцы его ловко забегали по моей спине, исправляя шнуровку. И когда платье стало сидеть, как полагается, к моему глубокому смущению, оказалось, что вырез довольно низко открывает мне грудь.

— Так вы все-таки пошли нам навстречу, — шептал он мне на ухо. — Я безмерно этому рад, просто безмерно…

Я продолжала молчать.

Жаккард опустил руки мне на плечи и осторожно повернул к себе:

— Последний владелец замка держал здесь свою любовницу. Она прекрасно одевалась, любила красивые побрякушки и пила вино из серебряной посуды. — Он махнул рукой в сторону подноса. — Но выходить отсюда женщине не позволяли. Впрочем, ей и здесь было очень даже неплохо. Вы не согласны?

И опять я не проронила ни слова.

— Император уже отправился в поход на Гент, — продолжал Ролин, перейдя на более серьезный тон. — Двинул свои войска на север, к Франции. Захватил с собой двадцать пять белых лошадей, подарит королю Франциску в знак благодарности за то, что тот позволил ему беспрепятственно пройти по своей территории. И естественно, жители Гента в панике: слухи о приближении императора достигли города два дня назад. Чтобы спасти свои жалкие жизни, они пытаются добиться благосклонности Марии Венгерской… ну что ж, как говорится, лучше поздно, чем никогда. И теперь горожане, видите ли, решили, что больше не стоит терроризировать тех немногих, кто сохранил верность императору Карлу.

Он протянул руку к своему кубку и поднял его.

— Я имею в виду нас с вами, Джоанна Стаффорд. Следовательно, для нас обоих нет никаких препятствий, мы хоть сейчас можем спокойно выйти из Гравенстеена. И если поторопимся, то вполне можем попасть в Англию раньше, чем Анна Клевская.

— Послушайте, Жаккард. Я же сказала вам, что не покину этот замок ради убийства короля.

В глазах его мелькнула досада, но сразу пропала.

— Вам нравится это платье? — пробормотал он, притрагиваясь к моему рукаву. — Лучшего предложить не могу, все остальное грязное. А вот если вы согласитесь отправиться со мной в Антверпен, я куплю вам там полдюжины новых нарядов, более подобающих знатной даме. — Он оскалился. — Хотя не могу не признаться: всегда хотел увидеть вас одетой как шлюха. А ведь это платье действительно вам очень идет.

Я сделала шаг назад:

— Пожалуй, мне лучше вернуться обратно в камеру.

Он притронулся к рукоятке кинжала, торчащей из камзола:

— А я думаю, пора переменить вам комнату. Вы отказываетесь покинуть замок, чтобы исполнить нашу миссию? Прекрасно, не смею настаивать. Но император прибудет сюда… дайте подумать… где-то в январе, самое позднее в феврале. В это время года путешествия связаны с большими трудностями. Так почему бы вам не подождать его в более комфортных условиях?

— Я не нуждаюсь в комфорте.

Он засмеялся:

— Так и знал, что вы сейчас именно это скажете. Такое чувство, что мы с вами и вправду женаты. Я всегда заранее знаю, что вы собираетесь сделать или сказать.

И тут до меня вдруг дошло.

— А-а, стало быть, вам так и не удалось заполучить Эдмунда. Иначе вы обязательно использовали бы его, чтобы заставить меня отправиться с вами в Англию.

Жаккард простер ко мне руки и вздохнул:

— Через Шварцвальд — Черный лес — не под силу пробраться даже самому верному и отважному из людей императора.

Я понятия не имела, что это за Черный лес такой. Однако хотя само название звучало довольно зловеще, я испытала огромное облегчение. Теперь мне угрожает только инквизиция. И я готова к судебному разбирательству, в котором будут участвовать монахи-доминиканцы, а если будет на то Божья воля, то и к встрече с самим Христом.

Жаккард поманил меня пальцем:

— Послушайте, мы ведь с вами муж и жена. Так не стоит ли нам пару месяцев, пока не явится император, пожить в этой комнате вдвоем, как вы считаете? Я отпустил из замка всех людей, оставил только одного слугу. Еды у нас на троих достаточно. Ключи от ворот замка у меня.

Он похлопал себя по карману, и действительно, там что-то звякнуло.

— Совсем скоро настанут холода, так не лучше ли вам ночевать здесь, где есть камин?

О, как же этому человеку нравилось вгонять меня в краску. Вот и сейчас, увидев, что я пришла в замешательство от его предложения, Жаккард весь так и просиял от удовольствия.

— Кто знает, — продолжал он, — может, вы окажетесь хорошей женой и я позволю вам сбежать до прихода императора.

Теперь настала моя очередь смеяться.

— Да вы никогда этого не сделаете! Кишка тонка!

— Вы что, думаете, у меня к вам нет никаких таких чувств… ничего, кроме ненависти? — Он был явно озадачен. — Уверяю вас, вы глубоко заблуждаетесь. Вы меня крайне разочаровали и даже расстроили, Джоанна Стаффорд. Да, я много раз бывал на вас чертовски зол. Но всякий раз вспоминал о пророчестве. — Он рассмеялся. — Должен признать, что девица вы очень непростая, не такая, как все. Какова сила воли, а! Мы тут все просто диву давались. И я не обманываю вас, зачем мне желать вашей смерти? Так что, может, поладим?

— Я лучше умру, чем позволю вам прикоснуться ко мне, зарубите это себе на носу, Жаккард! Я лучше умру, чем стану служить вам… чем стану игрушкой в ваших руках! — Я перешла на крик. — Хватит, я сыта по горло! Вы все, включая предателя Шапуи и вашего императора в придачу, вы мне отвратительны!

Куда только девались его добродушие и шутливый тон.

— Берегитесь, я очень не люблю, когда при мне хулят императора!

— Король Англии, — парировала я, — отлучен от Церкви, Папа Римский призвал всех добрых христиан к его свержению. И что делает ваш хваленый император Карл? Вступает в открытый бой с англичанами на море и на суше? Как бы не так! Чтобы избавиться от лишних хлопот и не слишком тратиться, он призывает своих жалких приспешников и приказывает им заставить слабую женщину пойти на грязное и омерзительное убийство… А уж те и рады стараться. Я называю это трусостью. Вы все недостойны Англии! Уж пусть лучше этой страной правит король-еретик.

Жаккард сразу притих.

— Так вы называете меня трусом и жалким приспешником?

— А кто же вы? Ну, вдобавок еще интриган… лжец… и убийца.

Лицо Жаккарда потемнело.

— Ах ты, английская сучка…

Он выхватил кинжал и мгновенно приставил острие к моему горлу.

— Хватит меня оскорблять, это тебе даром не пройдет… — Другой рукой он схватил меня за край декольте. — Сегодня я поучу тебя учтивости, Джоанна Стаффорд. Видит Бог, я пробовал сделать все по-хорошему. Очень старался, сколько времени потратил. Но и мое терпение в конце концов лопнуло…

Не опуская кинжал, он потащил меня к постели. Швырнул навзничь и взгромоздился сверху. Придерживая мне руку локтем, коленом раздвинул мне ноги. Я попыталась лягнуть Ролина, но острие кинжала сразу же впилось мне в кожу. Было очень больно, из глаз брызнули слезы.

Другой рукой Жаккард стал спускать с себя рейтузы, и тут я воспользовалась моментом: извернулась и вскочила так быстро, что он даже не успел вонзить в меня кинжал. Жаккард рванулся за мной, поймал, но я ударила его с такой силой, что выбила из руки кинжал, и он загремел по полу. Мы продолжали борьбу на кровати. Мой противник был очень силен, но страх, ненависть и отчаяние придавали мне сил. Я отбивалась, как могла, и ухитрилась заехать коленом прямо ему в пах. Он дернулся, закричал от боли и обмяк.

Я спрыгнула с кровати и бросилась к двери. Было слышно, как Жаккард у меня за спиной с трудом сползает с кровати, осыпая меня проклятиями. Я понимала: если он сейчас схватит меня, мне не жить. Пощады точно не будет.

В углу что-то блеснуло: серебряный поднос! У меня оставалось несколько секунд, я молнией бросилась к нему. Обеими руками подхватила тяжелое серебро, развернулась, подняла его и что было сил с грохотом опустила поднос на голову Жаккарда.

Он закатил глаза и рухнул на пол как подкошенный.

Я уронила поднос, руки мои дрожали. Опустилась на колени перед Жаккардом, пощупала пульс на шее. Кажется, жив. Только потерял сознание.

Я вытащила у него из кармана ключи, вместе с ними выпал полотняный мешочек с монетами. Я схватила и его: не помешает.

В дверях я немного помедлила. Что, если Жаккард умрет здесь без медицинской помощи? Я столько всего перенесла, упорно отказываясь совершить смертный грех убийства… убийства короля Генриха VIII. Но разве лишить жизни Жаккарда не такой же страшный грех?

Я еще секунду глядела на распростертое на полу тело моего врага. Потом глубоко вздохнула, закрыла дверь на ключ, положила его в карман и стала спускаться по каменным ступеням вниз.

Стражи нигде не было видно. Я прошла через башню и направилась вниз по лестнице, которую запомнила еще с той августовской ночи, когда мы прибыли в Гравенстеен. Несколько минут — и я нашла, что искала. Подобрала нужный ключ и открыла дверь в камеру Мишеля Нострадамуса.

Аптекарь-француз встретил меня с поразительной невозмутимостью.

— Мне нужно каким-то образом вернуться в Англию, — сказала я Нострадамусу. — Боюсь, что Антверпен для меня теперь — место опасное, поскольку там живет дипломат Шапуи. Я серьезно ранила Жаккарда Ролина, но если он выживет и ему удастся отсюда выбраться, он будет искать меня именно там.

Нострадамус улыбнулся:

— Франция, вот куда вам надо бежать. Я сам доставлю вас в Кале, этот французский порт принадлежит Англии. А уж оттуда и до Дувра рукой подать: всего-то навсего нужно переправиться через пролив Па-де-Кале.

Я с сомнением посмотрела на него:

— Думаете, это возможно?

— А почему нет?

Но тут я вспомнила, что говорил Жаккард, и радость моя померкла. Интересно, как я вернусь на родину без денег и с фальшивыми документами?

— Боюсь, что я застряну в Кале. Я прихватила у Жаккарда кое-какие деньги, но не уверена, что этого хватит. Да и до Кале добраться не так-то просто! Господи, а вдруг у нас ничего не получится? Я просто в отчаянии, положение представляется мне совершенно безнадежным…

В глазах Нострадамуса блеснула тусклая искорка.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Надежда есть всегда.

48

И мы с Мишелем Нострадамусом отправились в Кале. И вправду, от Гента до этого города оказалось меньше сотни миль. Но на дворе уже стоял ноябрь. Выйдя из каменной крепости Гравенстеена на волю, я с изумлением глядела на холодное серое небо. Боже мой, я просидела взаперти больше трех месяцев!

Все дороги до самого Гравлина, приморского города во Франции, развезло, идти по ним было почти невозможно. К тому же у нас не было ни лошадей, ни повозки. Впрочем, даже от них посреди такой грязи было бы мало толку. Мы тащились мимо опустевших полей, изредка попадались селения. За день удавалось пройти всего несколько миль, и это страшно меня удручало. На ночь мы останавливались на постоялых дворах или просились на ночлег к крестьянам — все это не бесплатно, разумеется. Всем, кто интересовался, говорили, что мы брат и сестра, как когда-то и с Эдмундом. Переговоры всегда вел Нострадамус, мне лучше было не демонстрировать свой ломаный французский. Первые несколько дней я то и дело оглядывалась, не гонится ли за нами Жаккард. Но опасения оказались напрасными, он так и не появился. Наверное, умер в закрытой на ключ комнате, а если и выбрался, то, скорей всего, отправился в Антверпен.

На всех постоялых дворах только и говорили что о небывалом событии — рейде императора Карла через французские земли во главе пятитысячного, вооруженного до зубов войска. Императора сопровождали герцог Альба со своей свитой, камергерами и поварами, а также — тут Жаккард не соврал — представители святой инквизиции. Все в один голос твердили, что бедным гражданам города Гента теперь придется туго и им можно только посочувствовать.

Нострадамус не спрашивал, почему я так тороплюсь оказаться в Кале. Мы наконец добрались до Гравлина и вечером остановились на большом постоялом дворе, где также имелась и таверна. Перед тем как отправиться спать, мы спросили у хозяина ухи. Заняли столик в тихом уголке и ужинали молча, поскольку оба очень устали в дороге. Я испытывала к своему попутчику глубокую симпатию и доверие, а потому неожиданно призналась:

— Я должна добраться до Лондона и попасть ко двору прежде, чем это совершится.

Нострадамус поднял голову от дымящейся тарелки супа и испытующе посмотрел на меня:

— Так вы хотите предотвратить это? Интересно как?

— Не знаю. Прежде всего надо появиться при дворе, что будет не так-то просто. Но я чувствую, что именно в этом и заключается мое предназначение. Впервые это пришло мне в голову в камере Гравенстеена. Жаккард рассказал, как они намерены поступить: если я не соглашусь взять чашу и подать ее королю, они поручат сделать это какому-то своему человеку. Все случится перед венчанием, и там наверняка будет что-то, связанное с медведем, о котором упоминается во втором пророчестве.

Нострадамус зачерпнул горячий суп ложкой и подул на нее. Я терпеливо ждала: что он на это скажет? Но аптекарь с невозмутимым видом продолжал ужинать. Я не сразу поняла, в чем дело.

— Значит, вы знали заранее, что именно так и будет! — прошептала я, охваченная благоговейным трепетом.

— Не совсем, — отозвался он. — Это трудно объяснить.

— Но почему судьба выбрала именно меня? Когда это произошло? Уж не в тот ли роковой день, когда я встретилась с Элизабет Бартон?

Нострадамус покачал головой:

— Будущее не есть нечто неизменное. Но существуют, как бы это лучше выразиться… некоторые определенные точки… они были известны уже много лет назад. Даже не могу сказать вам точно, когда именно… очень давно.

— И что мне делать с этими вашими точками? — недоуменно спросила я.

— Все, что хотите.

Я оглянулась по сторонам, не подслушивают ли нас.

— Я понимаю: помешав отравителю исполнить злодеяние, я открою дорогу для того, чтобы четвертая жена родила Генриху сына, который станет врагом истинной веры. Это страшное бремя для Англии, но ведь в противном случае император Карл и французский король ввергнут мою родную страну в пучину хаоса и поделят ее на части. А этого тоже нельзя допустить, вы меня понимаете, господин Нострадамус? С тех пор как меня вынудили покинуть монастырь, я многие месяцы и даже годы жила впустую, жизнь моя не имела смысла. А теперь у меня появилась ясная цель. — Обрушив это признание на голову третьего провидца, я выдохлась. Из глаз потекли слезы.

На следующее утро погода наладилась. Мы отправились на берег моря, лазурные воды которого тысячами блесток сверкали на солнце. Высокие волны бились о берег. Вдали поверхность моря была усеяна множеством рыбацких лодок. Решимость не только не покидала меня, но еще более укрепилась.

Там, за горизонтом, на другой стороне пролива, — Англия, и скоро я наконец-то буду дома.

Нострадамус накануне долго беседовал с хозяином постоялого двора.

— Придется нанять повозку, — сообщил он мне. — Сначала доедем до Кале. Туда ведет только одна дорога, хорошая, мощеная. Но путешествие опасное. Дорога проходит в местах, где нет ни одного селения. Кругом болота, местность дикая и пустынная, и, если случится буря, мы можем погибнуть.

— Ну, это вряд ли, — возразила я, глядя в ясное небо. — Только посмотрите, какая прекрасная погода! Откуда вдруг взяться буре?

Нострадамус бросил на меня многозначительный взгляд. Я все поняла и не стала спорить.

— Да-да, конечно, сделаем, как вы скажете.

Мы наняли повозку. Лошадьми правили угрюмые, немногословные крестьяне с морщинистыми лицами. К полудню небо вдруг затянулось тучами, а через час нас настигла буря. Мы с Нострадамусом укрылись было под навесом, но скоро ураганный ветер сорвал и унес его. Ветер был такой ледяной, что нам ничего не оставалось, как только, дрожа от холода, прижаться друг к другу.

— Если я здесь погибну, — прокричала я, — сможет ли еще кто-нибудь помешать королю выпить яд?

— Нет, — ответил Нострадамус, — кроме вас, никто.

Небо еще больше потемнело, буря усилилась. Никогда в жизни мне не было так холодно, страдания казались просто невыносимыми. Я молила Бога сжалиться надо мной и послать мне смерть.

Заметив мое состояние, Нострадамус принялся изо всех сил трясти меня.

— Не вздумайте спать! — кричал он. — Слушайте мой голос!

Но мрак окутал меня со всех сторон. И вдруг посреди этого мрака передо мной всплыло лицо Эдмунда. Я видела его ясно, мой любимый был совершенно таким, каким я его помнила, когда он пришел в особняк Говарда в Саутуарке. Длинные волосы, перепачканные грязью башмаки. Я больше не слышала, что кричит Нострадамус. Я слышала только голос Эдмунда: «Я пришел, чтобы забрать вас домой, сестра Джоанна. Я пришел, чтобы забрать вас домой».

— Эдмунд, — стонала я. — Помоги мне.

Я словно погрузилась в какой-то приятный сон: Эдмунд улыбался мне немного смущенно, словно чего-то стеснялся, и взгляд его карих глаз был уже не пустой и тусклый, как тогда, когда я видела его в последний раз, но полон спокойной мудрости. Мы снова были в Дартфорде, мы с ним были жених и невеста, он держал в руках книжку стихов, заложенную на той странице, с которой собрался мне что-то прочитать.

«Эдмунд! — вскричала я мысленно. — Зачем ты покинул меня? Помнишь, в часовне монастыря Черных Братьев ты обещал всегда быть рядом со мной? Неужели ты забыл это? Ты покинул меня, и мне сейчас очень холодно, и у меня нет больше сил терпеть!»

Прошло какое-то время, ничего не происходило, и я уже лежала без движения. Только слышала вокруг чьи-то незнакомые голоса:

— Холодная, как труп. Совсем ледышка.

— Надо срочно врача… Да только где же его найти?

— Я врач, — раздался вдруг голос Нострадамуса. — Я позабочусь о ней.

Я открыла глаза. Было темно, но дождь кончился, лишь слегка моросило. Я плыла по улицам какого-то города, кругом были люди, они удивленно глазели на меня. Я приподняла голову и увидела лицо Нострадамуса. Это он нес меня по улицам Кале.

— Куда вы меня несете? — прохрипела я.

— Есть тут одно местечко, за городом.

Больше я ничего не слышала, сознание снова покинуло меня.

А потом, всего лишь через несколько мгновений, как мне показалось, я очнулась и обнаружила, что лежу на кровати, стоящей возле окна. Небо за окном было серенькое, слышались крики чаек.

Рядом со мной сидела хорошенькая темноволосая девушка. Увидев, что я открыла глаза, она всплеснула руками и быстро встала.

— Проснулась! — воскликнула девушка по-французски и выбежала из комнаты.

Через минуту появился Нострадамус:

— Ну, как вы себя чувствуете? — Он пощупал мне пульс, потом оттянул веки и внимательно исследовал глаза.

— Да вроде бы неплохо. Где мы?

— У друзей.

— Давно я здесь лежу?

— Три дня. Когда мы подходили к Кале, вы были при смерти. Вы меня простите, это я виноват. Ведь знал, что случится буря, но никак не ожидал, что она будет столь ужасна.

Я села в постели. И почувствовала слабость, голова кружилась.

— Вы сказали тогда, что, добравшись до Кале, мы отправимся в одно местечко за городом. Я запомнила эти ваши слова. Что вы хотели этим сказать? В какое местечко?

— Джоанна, в этом доме живут евреи. Сначала я сходил в синагогу и попросил о помощи.

Он помолчал, ожидая, какой будет моя реакция.

— Я очень благодарна этим людям за доброту и хочу сама им сказать об этом.

Чуть позже, когда я смогла встать с постели, мы спустились вниз, и я познакомилась с семейством Бенуа, приютившим нас с Нострадамусом: мелким торговцем, его женой и тремя дочерьми. Самую младшую звали Рашель, она сама вызвалась сидеть у моей постели, и это ее я увидела, когда очнулась.

— Господин Нострадамус, теперь уже можно показать Джоанне то, что вы хотели? — вдруг взволнованно спросила Рашель.

— Что вы хотели мне показать? — заинтересовалась я.

— Нечто, что имеет непосредственное отношение к вашему возвращению в Англию, — сказал Нострадамус. — Не пугайтесь, вы не увидите ничего плохого, скорее наоборот. Но для этого вам придется выйти из дома.

— Тогда поскорее пойдемте туда, где это можно увидеть.

Я немедленно отвергла все протесты Нострадамуса, суть которых сводилась к тому, что я еще слаба и мне трудно будет идти. Я могла только догадываться о том, что именно мне предстояло увидеть, Рашель явно хотела сделать мне сюрприз, и я не стала настаивать, хотя, признаться, и была сильно заинтригована.

Я плотно пообедала, тем самым доказав всем, что прекрасно себя чувствую, и мы с Нострадамусом и милой девушкой отправились в путь. Дом Бенуа стоял за пределами окруженного высокими стенами города Кале, в маленьком еврейском местечке. Стражники, охранявшие ворота в город, важно кивнули нам, мы вошли и направились к центру. «Вот я наконец и в Кале, — подумалось мне, — этом знаменитом портовом городе, завоеванном Эдуардом Третьим после долгой осады, а теперь единственном владении английской короны на территории Франции».

Рашель указала на большую церковь с высокой башней:

— Вам надо туда.

Я озадаченно посмотрела на Нострадамуса.

Он улыбнулся:

— Оттуда открывается лучший вид из города на бухту. Давайте попробуем, может быть, нам позволят взойти на колокольню.

Мы подошли к двери церкви, и Рашель подтолкнула меня вперед; на лице ее играла взволнованная улыбка.

— Я подожду здесь, — сказала девушка.

Мы с Нострадамусом вошли в храм.

Священник внял нашей просьбе, и по крутым ступеням мы медленно поднялись на самый верх колокольни.

— Вот отсюда все прекрасно просматривается. Идите сюда!

Я подошла к окну. Из него были хорошо видны опоясывающие бухту высокие стены, о которые с яростью бились вспененные волны пролива. В бухте стояло на якоре множество кораблей. Маленькие суденышки плясали на волнах, поднимаемых довольно сильным зимним ветром. Судов было не менее двадцати. На самом большом галеоне развевался флаг, и когда я узнала его, у меня перехватило дыхание. Это был флаг дома Тюдоров.

— Это же английские корабли! — вскричала я.

— Король Англии прислал их сюда, чтобы они сопровождали в порт Дувра его невесту, — пояснил Нострадамус. — Путь Анны Клевской пролегает вовсе не через Антверпен. И очень скоро принцесса будет здесь, в Кале.

49

Анна Клевская появилась в Кале через неделю. Ее сопровождало более двухсот человек свиты: германская знать, горничные и слуги. В честь ее прибытия на самых больших английских кораблях сто пятьдесят раз палили пушки, около пятисот солдат в королевской форме выстроились на улицах, чтобы приветствовать будущую супругу Генриха. Она остановилась в здании казначейства, большом и великолепном. Я же по-прежнему жила в скромном домике Бенуа. И полагала, что наши с принцессой дороги вряд ли пересекутся.

Но гибельные зимние шторма, обрушившиеся на пролив, уравняли всех. Анна Клевская застряла в этом портовом городишке и вынуждена была день за днем ждать, пока погода не сменит гнев на милость и моряки не сообщат, что, слава богу, можно отплывать. Ну и я тоже, конечно, ждала этого. За день до прибытия немцев в Кале я договорилась с капитаном одного из небольших судов английского эскорта, что он возьмет меня на борт. Я отдала ему все свои франки и показала новый документ, тоже фальшивый. Правда, в бумаге, удостоверяющей, что правительство страны разрешает мне выезд, указывалось мое настоящее имя; подделана была только подпись французского чиновника, члена местного совета.

Этим документом снабдил меня Нострадамус, посоветовав лучше не спрашивать, где он его достал, но заверив, что бумага вполне надежная. Я горячо поблагодарила своего нового друга: и за это, и вообще за все, что он сделал для меня с тех пор, как мы покинули Гравенстеен.

— На самом деле, — отвечал он, — это я должен быть вам благодарен, ведь вы, госпожа Джоанна, освободили меня из тюрьмы, хотя вполне могли и не делать этого.

Я уговорила Нострадамуса оставить меня в Кале, в семье приютивших меня Бенуа, а самому поскорей отправляться на родину.

— Мы и так ждем здесь уже несколько недель. Рано или поздно я все равно доберусь до Дувра, — сказала я. — А у вас своя жизнь, свои дела.

Перед тем как расстаться, мы с Нострадамусом в последний раз отправились на прогулку на взморье. Мы медленно шли мимо жалких рыбацких лачуг, выстроенных к северу от песчаных дюн. Ни один человек не попался нам навстречу: суровые декабрьские ветра загнали всех по домам. Но после того, что я испытала, мне все казалось нипочем.

Глядя на горизонт, за которым была Англия, я подумала: «Где-то сейчас бродит Эдмунд?» И поинтересовалась у своего спутника:

— Вы когда-нибудь слышали про Черный лес?

Нострадамус кивнул:

— Да, этот дремучий лес расположен где-то на окраине Германии. Говорят, что он огромный и густой — ну просто сплошь непроходимая чаща, поэтому его и назвали черным. Мало кому удалось оттуда выбраться.

— Но зачем людям вообще туда ходить? — удивилась я.

— О Черном лесе сложено много легенд: считается, что там можно обрести какое-то тайное знание, мистическую силу. Находятся люди, у которых хватает мужества победить страх перед Черным лесом, и они отправляются туда за этим знанием.

Какое-то время мы шагали молча, потом я остановилась и повернулась к Нострадамусу:

— И все-таки, почему судьба избрала именно меня?

— Не знаю, — ответил он. — Сложнее всего увидеть и постичь причины событий.

Я попыталась зайти с другой стороны:

— Хорошо, может, вы в таком случае объясните, почему все происходило именно в такой последовательности? По какой причине мне сначала надо было узнать пророчества от двух других провидцев и только потом от вас? Почему все должно было делаться исключительно по моей доброй воле?

Нострадамус прищурился. Порывы ветра порой были довольно сильными.

— В вас, госпожа Джоанна, есть нечто такое, как бы это сказать… некая алхимия человеческих качеств, которая в определенные моменты начинает работать. Причем это связано не только с вашей… э-э-э… натурой в том виде, в котором вы при рождении получили ее от Бога. Каждая новая встреча с очередным провидцем меняла некоторые свойства вашего характера, постепенно превращая вас именно в того человека, который и будет нужен, когда настанет критический момент.

— Но о каких моих качествах вы говорите? — Я окончательно запуталась. — Боюсь, господин Нострадамус, вы имеете в виду не религиозный пыл истинной веры, который я пыталась воспитать в себе служением Богу, но мою порой излишнюю горячность и безрассудное неистовство, да?

Он не ответил прямо на мой вопрос, но лишь сказал:

— Вера — как раз то качество, которое помогало и помогает мне бороться с самим собой. Помните, Джоанна: я верю в вас.

На этом мы с ним и расстались: третий, последний провидец и объект его рокового пророчества.

— Мы снова встретимся, но это произойдет еще очень не скоро, — улыбаясь, сказал мне на прощанье Нострадамус и отправился в путь, на юг Франции, в свою родную деревушку.

В тот же день, проводив его в дорогу, я пошла в город кое-что купить. Мне нужны были шелковые нитки: мы с дочерьми Бенуа решили заняться рукоделием. Времени свободного у меня было хоть отбавляй, и я подумала, почему бы не научить сестер вышивать: все будет хоть какая-то польза приютившему меня семейству.

Я стояла у прилавка и разговаривала с торговкой, с которой уже успела познакомиться раньше, как вдруг почувствовала, что кто-то дергает меня за кружево на рукаве. Я обернулась и увидела перед собой дородную женщину средних лет в широкополой шляпе.

Заметив мой изумленный взгляд, незнакомка обратилась к двум стоявшим рядом с ней мужчинам. Один был молодой, худощавый и внешне очень походил на ученого; другой — постарше и одет как человек знатный. Женщина заговорила с ними на незнакомом мне языке. Молодой человек внимательно выслушал ее, а потом что-то сказал аристократу по-французски. Тот кивнул и обратился ко мне.

— Позвольте представиться, я — граф Саутгемптон, — сказал он. — На меня возложена высокая миссия встретить госпожу Анну Клевскую, невесту короля Англии, и на протяжении всего пути до Лондона осуществлять ее охрану. Вот эта дама, все называют ее Матушка Лове, возглавляет штат прислуги принцессы. Она хотела бы знать, кто вы такая. По ее словам, она не видела столь искусного шитья с тех пор, как покинула Германию.

Таким образом, мне пришлось открыть свое имя гораздо раньше, чем хотелось бы, но тут уж ничего не поделаешь. Я не могла войти в круг приближенных к королевской семье, не назвав себя и не заявив о своем высоком происхождении.

— Я англичанка. Меня зовут Джоанна Стаффорд.

Глаза Саутгемптона вспыхнули.

— Стаффорд? А вы, случайно, не родственница герцога Бекингема?

— Он мой дядя, сэр.

— Но почему вы здесь? Английские придворные дамы встречают невесту короля в Дувре, Кентербери или Гринвиче. Так было заранее решено и организовано.

— Я не принадлежу ко двору, — ответила я как можно более твердым голосом. — Я путешествовала по Европе и по счастливому совпадению обстоятельств возвращаюсь в Англию одновременно с прибытием туда невесты короля. Я уже заказала себе каюту на одном из кораблей, сопровождающих ее высочество.

Дама опять что-то сказала молодому ученому по-немецки. Он перевел графу на французский, а тот мне: Матушка Лове желает немедленно знать, кто стоит перед ней. Ей объяснили, причем беседа наша все так же протекала в несколько этапов, с использованием французского и немецкого языков.

— Да-да, почему бы и нет? — прокомментировал последнее заявление немки граф Саутгемптон. — Стаффорды — исключительно знатное семейство.

Он повернулся ко мне:

— Матушка Лове говорит, что принцесса Анна обязательно пожелает познакомиться с английской леди из благородного семейства, которая к тому же умеет так искусно шить. Мы надеемся выйти в море завтра. Ваши вещи перенесут на галеон принцессы, и вы сможете удостоиться ее аудиенции.

С бьющимся от волнения сердцем я сделала реверанс.

Но на следующий день мы никуда не отправились. И через день тоже. На берегу, у самой воды, были выставлены наблюдатели, которые круглосуточно следили за погодой, чтобы подать сигнал, когда станет достаточно тихо и ясно для перехода через пролив к берегам Англии, от которой Кале отделяло тридцать миль. Только через три дня, в субботу 27 декабря, на рассвете раздались выстрелы пушек. Это был сигнал к отплытию.

Я быстро явилась на берег, и меня перевезли на самый большой корабль.

На палубе никого не было; принцесса и ее приближенные дамы уже спустились вниз. Было слишком холодно, чтобы любоваться поднятием парусов. Я обрадовалась, решив, что про меня все забыли, но тут ко мне подошел граф Саутгемптон и велел следовать за ним.

В обширной каюте Анны Клевской было не протолкнуться. В плотном кольце немецких дам и английских джентльменов ее даже не было видно.

Вдруг сквозь толпу ко мне пробрался какой-то молодой человек:

— А я и не знал, что с нами будет кто-то из Стаффордов. А тут такая красавица… — Он смерил меня взглядом и поклонился. — Разрешите представиться: Томас Сеймур.

Так вот он каков, брат покойной королевы, «бездельник и грубиян», которому в свое время отказала Мэри Говард, ставшая впоследствии супругой Генри Фицроя.

— Принцесса ждет вас, — нетерпеливо напомнил мне Саутгемптон.

В кресле, обложенная со всех сторон подушками, склонившись над шитьем, сидела молодая женщина в изысканном платье. На голове ее была огромная шляпа необычной треугольной формы. По левую руку от нее стояли Матушка Лове и юный ученый, которого я уже видела в Кале.

Матушка Лове что-то сказала принцессе по-немецки, и та подняла голову. Кивнула, посмотрела на Саутгемптона, потом на меня. На вид Анне Клевской было года двадцать три, щеки ее не были столь бледны, как у большинства англичанок. Цвет лица у нас с ней был почти одинаковый. Нос, пожалуй, несколько длинноват, изящный подбородок, большие карие глаза, длинные ресницы. Взгляд спокойный и исполненный достоинства, как и подобает будущей королеве.

Принцесса что-то ответила Матушке Лове по-немецки (как все-таки резко, даже грубо звучит этот язык). Очевидно, она тоже не знала ни английского, ни французского. «Интересно, — подумала я, — как она станет общаться со своим мужем?»

— Ее высочество хотели бы взглянуть на образец вашего рукоделия, — сообщил мне граф. — Шитье — ее любимое занятие.

Я наблюдала, как будущая королева изучает вышивку. Она принялась так и этак вертеть мою работу, и лицо ее осветилось восхищенной улыбкой. А мне вдруг стало тревожно за эту молодую женщину: я вспомнила, что ее совсем скоро отдадут замуж за Генриха VIII. Брат принцессы, герцог Клевский, должно быть, был человеком не только крайне честолюбивым, но и бессердечным.

С помощью добровольных переводчиков принцесса попросила меня рассказать о себе.

— Леди Анна спрашивает, замужем ли вы, — перевел мне Саутгемптон.

Я отрицательно покачала головой.

Потом она поинтересовалась, где я живу с родителями.

— Можете сообщить ее высочеству, что родители мои умерли и я живу одна в собственном доме.

Когда Матушка Лове сообщила ей по-немецки о моем положении, Анна Клевская слегка смутилась и спросила, как это возможно для женщины благородного происхождения, да и вообще для всякой женщины, жить одной.

Я тяжко вздохнула. Бесполезно пытаться что-то скрыть, придется выкладывать все.

— Пожалуйста, объясните ее высочеству, что я была послушницей в католическом монастыре, но теперь монастырей в Англии больше не существует.

Саутгемптон растерянно заморгал.

— Но это же правда, — сказала я.

Он наконец перевел мои слова на французский. Молодой ученый бросил на меня тревожный взгляд и только потом перевел все на немецкий для Матушки Лове. К моему изумлению, лицо Анны Клевской снова озарилось восхищенной улыбкой.

— Матушка ее высочества, — сообщил мне Саутгемптон, — очень любит монахинь и считает обитателей монастырей своими ближайшими друзьями.

Я ошеломленно уставилась на него. Граф наклонился ко мне поближе и пояснил:

— Матушка принцессы все еще исповедует католическую веру, хотя сын ее, герцог Вильгельм, лютеранин.

Последовала длинная фраза по-немецки. Принцесса сказала, что дамы вроде меня — из хороших семей, в совершенстве владеющие искусством рукоделия и другими полезными навыками, необходимыми всякой замужней женщине, — должны как можно раньше вступать в брак. И теперь, когда я больше не монахиня, нужно меня срочно за кого-нибудь выдать. Если я согласна, она, когда станет королевой, поговорит со своим супругом, королем Англии, о том, чтобы подобрать мне достойного мужа.

Доложив мне все это, граф слегка покраснел. Как и все английские официальные лица, он, конечно, знал о существовании «Акта о шести статьях», согласно которому бывшим монахам и монахиням вступать в брак запрещалось, и с тревогой ждал, что я отвечу.

Я решила благоразумно сменить тему:

— Я благодарю ее высочество, она очень добра ко мне. Но сейчас я должна уделять много времени своему предприятию. Я живу в городе Дартфорде и занимаюсь тем, что тку гобелены… Свой первый гобелен я почти закончила. Теперь мне нужно подыскать подходящего покупателя.

Мои слова породили множество вопросов, которые принцесса возбужденно задавала один за другим, а Саутгемптон передавал мне. Тем временем наш корабль, раскачиваясь на волнах, мчался к берегам Англии, и кое-кто из придворных дам уже стал жертвой морской болезни. Но самой принцессе было хоть бы что.

К несчастью, вскоре Анна Клевская снова вернулась к разговору о моем замужестве.

— Ее высочество, — сказал Саутгемптон, — весьма озабочена вашим положением и считает, что вам обязательно надо в ближайшее время вступить в брак и зажить семейной жизнью. Она говорит, что для всякой нормальной женщины дети — величайшая радость. Бог даст, и она родит королю Англии нескольких сыновей и дочерей. Принцесса надеется, что король удовлетворит смиренную просьбу ее семьи назвать их старшего сына Вильгельмом в честь ее возлюбленного брата.

Я стояла на раскачивающейся палубе, смотрела на милое лицо Анны Клевской, слушала ее искренние речи, а сама трепетала от ужаса. Даже имя совпадает: Вильгельм — это ведь немецкий вариант Уильяма.

— Вам нехорошо, госпожа Стаффорд? — спросил граф Саутгемптон.

— Да, боюсь, что так, — пробормотала я.

Принцессе передали мои извинения. Я уже хотела удалиться, как граф напоследок перевел еще одну просьбу:

— Ее высочество просит вас сопровождать ее на пути в Гринвич, где она встречается с королем. Будет ли вам это удобно?

Я вытаращила на него глаза и молчала.

— Госпожа Стаффорд, будет ли вам это удобно? — раздраженно повторил он вопрос.

— Да, конечно. — Я сделала глубокий реверанс и вышла из каюты принцессы.

Что же делать? Мне отвратительна была мысль о том, что после убийства короля Генриха император Карл и его союзники захватят Англию. Но теперь я не сомневалась: если Анна Клевская родит сына, страшное пророчество сбудется.

Через несколько часов, когда солнце уже почти село, наш корабль достиг берегов Англии. Мы высадились на берег в Диле и по распоряжению лорда Уордена, начальника всех портов графства, нас разместили в Дилском замке. Вся свита будущей королевы, не исключая теперь и меня самой, должна была провести там ночь. А завтра мы отправимся в Дувр и дальше в Кентербери. Я слышала, что королеву ожидают в Лондоне третьего или четвертого января.

Я присоединилась к веренице сопровождающих лиц, которые входили в освещенные ярко горящими факелами ворота замка. По обеим сторонам дорожки стояла жиденькая толпа людей, бросивших вызов зимнему холоду и явившихся на нас посмотреть. Встречала нас небольшая группа местных сановников; я предполагала, что сейчас увижу и самого лорда Уордена.

Но, подойдя ближе, я увидела, что гостей поджидает пышно разодетая пара: высокий дородный мужчина средних лет и молодая черноволосая женщина. Кто-то тихо проговорил: «Герцог и герцогиня Саффолк». И я вспомнила, что год назад уже слышала о них в «Алой розе». Катрин Брэндон была дочерью Марии де Салинас, в замужестве графини Уиллоуби. А супруг ее, герцог Саффолк, считался лучшим другом короля Генриха VIII.

Подошла моя очередь, я опустилась перед ними в реверансе и представилась:

— Джоанна Стаффорд.

Юная герцогиня, облаченная в длинный, богато расшитый плащ из бархата, внимательно всматривалась мне в лицо. Сидевшая рядом с ней собака тоже насторожилась, уставившись на меня.

— Не вы ли когда-то служили при дворе Екатерины Арагонской вместе с моей покойной матушкой? — спросила Катрин Брэндон. — Мне бы хотелось поговорить с вами сегодня вечером, немного попозже.

— Я к вашим услугам, — ответила я и отправилась вслед за толпой, уже вступавшей в замок.

Будущая королева, Матушка Лове и остальные дамы свиты, а также граф Саутгемптон были приглашены наверх, в королевские апартаменты замка. Там к ним должны были присоединиться и герцог Саффолк с супругой.

Остальных, в том числе и меня, проводили в огромный зал, где уже были накрыты длинные столы. Вокруг стоял непрерывный гул бесконечных разговоров. Я нашла себе укромное местечко и немножко перекусила, одновременно стараясь придумать какое-нибудь разумное объяснение для герцогини Саффолк, которая, без сомнения, поинтересуется, каким образом я попала в свиту Анны Клевской.

— Простите, — раздался голос, — госпожа Стаффорд?

Я подняла голову и увидела перед собой улыбающуюся физиономию Томаса Сеймура.

— Меня попросили срочно разыскать вас, — сообщил он. — Если быть откровенным, даже умоляли. Тут есть одна юная леди, которая утверждает, что якобы вы ее знаете, и вот она хочет срочно с вами поговорить.

— Юная леди? — удивилась я. — Не из свиты принцессы?

— Понятия не имею. Если желаете, я провожу вас к ней… А потом, когда начнутся танцы, вы позволите мне быть вашим кавалером?

— Благодарю вас, я не танцую. А теперь, прошу вас, проводите меня к юной леди, которая желает поговорить со мной, — произнесла я подчеркнуто холодно.

В глазах Сеймура вспыхнули искорки: к несчастью, он, похоже, был из числа тех мужчин, кого отказы лишь раззадоривают.

Он так долго вел меня по коридору куда-то вглубь замка, что я заподозрила розыгрыш и уже хотела было заявить, что мне не нравятся подобные шутки. И тут вдруг мы оказались в какой-то нише, где стояла молодая женщина со свечой в руке.

Это была Нелли, которая прислуживала мне на Сент-Полс-роу. На девушке был длинный широкий плащ, однако я сразу заметила, что она беременна. Бедняжка смотрела на меня умоляющими глазами.

— Вы знаете эту даму? — уточнил Сеймур.

— Да. Благодарю вас, сэр Томас.

— Увидимся позже, — сказал он со значением и был таков.

— Нелли, что ты здесь делаешь? — спросила я и вдруг похолодела. — Надеюсь, тебя послал не сеньор Хантарас?

— Нет-нет, я давно его не видела, — успокоила меня девушка. — Мы с матушкой сейчас служим в одном доме в Дувре. И я приехала посмотреть на прибытие новой королевы, а потом увидела вас, госпожа Стаффорд. А еще я хотела поговорить с вами о… Жаккарде. Он, наверное, тоже должен скоро вернуться в Англию?

Я снова почувствовала укол совести: если бы я вовремя позаботилась о бедняжке и еще в Лондоне оградила бы ее от этого человека, ничего этого не произошло бы.

— Жаккард — отец твоего ребенка?

— Да, — прошептала Нелли. — Он уехал из Англии, надолго уехал и не сказал мне ни слова. Госпожа Стаффорд, я не хочу, чтобы нас подслушали. Прошу вас, давайте пойдем вон туда, там есть одно укромное местечко.

Она потащила меня по коридору, толкнула какую-то дверь, и мы оказались в маленькой комнатке, в которой царил жуткий беспорядок.

— Нелли, ты уж, пожалуйста, прости, что я говорю тебе это, мне очень жаль, но ты должна знать правду. Возьми себя в руки и наберись мужества… Видишь ли, Жаккард… возможно, он никогда больше не вернется в Англию.

Нелли ничего не сказала. Свеча освещала ее лицо, и я заметила в глазах своей бывшей служанки какой-то странный блеск.

— Да, — прошептала она наконец. — Я знаю. — И посмотрела куда-то мне за спину.

Тут по полу вдруг промелькнула тень. И внезапно я увидела сеньора Хантараса. В руке он сжимал какой-то предмет. Вот он вскинул руку над головой и с силой ударил им меня по макушке.

Я почувствовала страшную боль. А потом наступил полный мрак.

50

Я была без сознания очень долго. Но наконец потихоньку стала выкарабкиваться из небытия. Я ничего не видела, не могла двигаться. Потом поняла, что глаза мои закрыты плотной повязкой, а руки крепко связаны. Но мне было все равно. Ощущения, которые я испытывала, мне даже нравились. Безмятежно и тихо я плыла по бесконечности мрака.

Когда повязку с моих глаз все-таки сняли, я увидела склонившуюся надо мной незнакомую темноволосую женщину лет сорока.

— Выпейте, — коротко сказала она и дала мне глотнуть некрепкого эля.

— Благодарю вас.

Я огляделась. Связанная по рукам и ногам, я лежала в фургоне, который стоял на месте. Чтобы я не замерзла, на меня навалили кучу одеял. Все окна и двери фургона были закрыты, и не представлялось возможным увидеть, что там снаружи. Я была словно заперта в огромном сундуке. Только сквозь трещины в крыше фургона сочился дневной свет.

— Вы кто, матушка Нелли? — спросила я.

— А кто же еще, — ответил за нее мужчина, сидевший в углу напротив.

Это был сеньор Хантарас. Он быстро наклонился ко мне и потребовал:

— Чтобы ускорить дело и обойтись без лишних мучений, говорите сразу: зачем вы прибыли в Дилский замок в свите Анны Клевской?

Я понимала, что это угроза, но почему-то совсем не испугалась. На душе у меня, как ни странно, было хорошо и спокойно.

— Здравствуйте, сеньор Хантарас, — сказала я и, что уж совсем невероятно, радостно улыбнулась своему мучителю.

Он обернулся к женщине:

— Ты зачем дала ей так много?

Та опустила глаза. В одной руке у матушки Нелли была бутылка, очень похожая на аптекарскую. На дне ее перекатывались какие-то тусклые бусинки.

«А-а, камень бессмертия, или пресловутый красный цветок Индии», — подумала я. Я узнала эти шарики, точно такие же я видела в монастырском лазарете у Эдмунда. Он давал их нашей умирающей прачке, чтобы облегчить ей страдания. А позже признался, что и сам пил настойку из этих дьявольских зернышек. Вот и меня сейчас угостили тем же самым зельем, к которому пристрастился Эдмунд.

Тут я подумала, что, похоже, попала в серьезную переделку. Но сразу же прогнала эту мысль как безумную. Как все это может быть опасно, если мне сейчас так хорошо, если такой мир снизошел мне в душу?

Сеньор Хантарас потряс меня за плечо:

— Говорите немедленно, зачем вы прибыли сюда с Анной Клевской?

Он так крепко сжал пальцы, что мне стало больно. Но я была только рада этому: от боли в голове прояснилось.

— Дабы исполнить пророчество третьего провидца, — ответила я. — Зачем же еще?

И попыталась найти в фургоне хоть какую-то щелку, чтобы выглянуть наружу.

— Где мы? Советую вам немедленно вернуть меня в свиту принцессы. Когда она встретится с королем в Гринвиче, я должна быть с ней.

— Зачем вы напали на Жаккарда Ролина?

Значит, Хантарас знает, что произошло в Гравенстеене. Но он не спросил: «Зачем вы убили?» — он сказал «напали». Выходит, Жаккард жив.

— Я защищалась.

Хантарас долго смотрел мне в лицо. Потом покачал головой:

— Если бы вы и впрямь продолжали работать на нас, то первым делом отправились бы в Антверпен и доложили обо всем Шапуи.

Я не выдержала и рассмеялась:

— А Жаккард сказал, что Шапуи собирался обвинить меня в колдовстве и сдать инквизиции. Вы считаете, что после этого я должна была отправиться прямо к нему в лапы? — Я покачала головой и твердо заявила: — В Кале я оказалась потому, что у меня не было иного пути добраться до Англии. Я решила исполнить пророчество самостоятельно… а Шапуи вашему я больше не доверяю.

Сеньор Хантарас смотрел на меня и хмурился.

— Я и без вас прекрасно знаю, что надо делать. — Я старалась говорить как можно более серьезно. — И пророчество, между прочим, поняла лучше, чем все остальные. — Но в моих устах это прозвучало как пустое бахвальство.

Я старалась выдержать тяжелый взгляд испанца, молила Бога, чтобы он мне поверил.

— Ладно, посмотрим, — сказал Хантарас и повернулся к своей любовнице: — Снова завяжи ей рот и карауль хорошенько. И в следующий раз не давай ей так много настойки.

— А глаза завязать? — спросила мать Нелли.

— Да чего там, она все равно нас видела. Теперь это уже не важно.

Сеньор Хантарас выбрался из фургона. Я слышала, как он обратился к кому-то снаружи, возможно к человеку, стоявшему на страже:

— Пока дело не сделано, убирать ее нельзя.

«Они хотят убить меня. Надо как-то защищаться».

Фургон тронулся с места. Мать Нелли сидела в темном углу, не спуская с меня глаз. А я прислушивалась к словам, доносившимся снаружи. Сначала ничего не понимала, слышала только бессвязные звуки. Но действие зелья понемногу ослабевало, и чувства мои обострились. Наконец я разобрала слова «Рочестер» и «свита принцессы». Так, значит, мы движемся вслед за кортежем Анны Клевской в Лондон. Она выехала из Дила в Дувр, а теперь находится в Рочестере. Через два-три дня мы будем в Лондоне.

Мать Нелли сняла с моего рта повязку и дала мне поесть. Нарезала черного хлеба. Не показывая виду, я постаралась запомнить, куда она положила нож: в открытый ящик возле стенки фургона.

Я молча жевала хлеб, демонстрируя покладистость. Съела все, до единой крошки. И приготовилась действовать решительно. Это мой шанс. Действие настойки еще не закончилось, но другой возможности сбежать у меня, скорей всего, не будет. Эдмунд каждый день понемногу принимал это зелье, но тем не менее исполнял все обязанности. Надо взять себя в руки, любой ценой стряхнуть эту тяжелую полудрему и действовать, а там будь что будет.

— Мне нужно в уборную, — сказала я.

Женщина приподняла меня, поставила на колени, а потом, подталкивая и волоча, подтащила туда, где у них стояло ведерко. Мы почти добрались до него, когда я притворилась, что от усталости упала на дно фургона, а сама перевернулась спиной к стенке, и ящик, где лежал нож, оказался прямо у моих рук.

— Простите, — пробормотала я.

А сама незаметно протянула связанные руки и нащупала лезвие. Перевернула нож, чтобы ухватиться за рукоять. Острое лезвие поранило руку, но я и не вздрогнула. Настойка и здесь помогла, боль почти не чувствовалась.

— Придется снова завязать вам рот, а уж потом садитесь на ведерко, — сказала моя тюремщица, подозрительно вглядываясь мне в лицо.

— Да, конечно, — отозвалась я.

«Теперь у меня есть нож».

Когда мать Нелли снова стала натягивать мне на рот тряпку, я резко рванулась прочь, а затем стремительно обернулась и, недолго думая, вонзила нож ей в ногу.

Она взвизгнула от боли, а я метнулась в заднюю часть фургона. Стала быстро перерезать веревки, стягивающие мои кисти.

Любовница сеньора Хантараса попробовала было броситься за мной, но, видимо, рана оказалась серьезной: женщина упала, извиваясь от боли; в горле у нее что-то булькало.

Собрав последние силы, мать Нелли отчаянно закричала:

— На помощь! На помощь, она убегает!

У меня было всего несколько секунд.

Я перерезала последнюю веревку, левым плечом изо всех сил ударила в заднюю дверь фургона, она распахнулась…

В нескольких футах от меня с раскрытым от изумления ртом стоял какой-то человек. Он тяжело дышал: наверное, прибежал на крик. Я не сразу узнала его, но через несколько секунд вспомнила, где его видела: да это же тот самый рыжеволосый шпион, который разговаривал с Жаккардом как раз накануне нашего отплытия из Англии.

Рыжеволосый бросился на меня. Я ловко увернулась и сама нанесла ему удар.

«Поворот, наклон, выпад» — вот и пригодились уроки Жаккарда.

Противник вовремя отскочил, и мой нож ударил в пустоту. Но рыжий был явно напуган, даже потрясен, поскольку и не подозревал, что женщина способна так драться. Не знал, чему меня научил в свое время сам господин Ролин, один из лучших бойцов Европы. Я не выдержала и рассмеялась.

«Поворот, наклон, выпад. Раз, два, три».

Он снова отскочил, но в глазах его сверкнула какая-то искорка. Да этот тип что-то замышляет, наверняка задумал перехитрить и в конце концов одолеть меня.

Мы продолжали кружить друг против друга на каком-то пустыре. Впрочем, место оказалось не таким уж пустынным, поскольку вскоре послышался крик:

— Что там происходит?

Раздался топот бегущих ног. К нам приближались по меньшей мере двое.

Рыжий, как заяц, порскнул в сторону и скрылся как раз в ту минуту, когда ко мне подбежали двое мужчин. Я успела отбросить нож за кучу какого-то мусора. Как бы я стала объяснять им, откуда у меня в руке взялось окровавленное холодное оружие?

— Что случилось? Вы ранены? — спросил первый незнакомец.

Они оглядели меня с ног до головы. Представляю, каким чучелом я им показалась после того, как три дня провалялась связанная в фургоне.

— Где мы? В Рочестере? — спросила я.

Они переглянулись.

— Конечно, где же еще? — ответил второй мужчина. — Хотите, мы позовем констебля? Или мирового судью?

— А вы знакомы с местным констеблем?

Пожалуй, и впрямь было бы разумно обратиться за помощью к властям. Сеньор Хантарас и рыжий, чьего имени я не знала, скорей всего, постараются убить меня, особенно если вдруг окажется, что мать Нелли погибла от раны. Но какое объяснение я дам этим незнакомцам?

— В этой части Кента я знаю всех констеблей, — похвастался первый.

— А Джеффри Сковилла из Дартфорда, случайно, не знаете? Я бы хотела послать за ним. Это возможно?

Мужчины снова переглянулись, но на этот раз как-то печально.

— Мы оба хорошо знаем Джеффри, — ответил второй. — Он когда-то был констеблем здесь у нас, в Рочестере. Однако сейчас его лучше не трогать. Две недели назад у него умерла при родах жена. И ребенок родился мертвый.

Действие настойки совсем ослабло, и меня охватило чувство подлинного горя.

— Госпожа, я вижу, вы очень расстроены, — произнес первый незнакомец. — Скажите, чем мы можем помочь вам?

— Анна Клевская сейчас в городе? — спросила я, судорожно сглотнув слюну.

Оба, как по команде, кивнули:

— Да, она остановилась во дворце епископа.

Я расспросила, как добраться до дворца епископа, и через несколько минут уже шагала туда. На улице было страшно холодно, а у меня не было даже плаща. Но с другой стороны, нет худа без добра: от холода в голове у меня окончательно прояснилось. Дорога была нескользкая, можно было даже пуститься бегом. Подобрав юбки, я так и сделала; минуя улицу за улицей, я быстро приближалась к большому зданию, силуэт которого виднелся на фоне зимнего неба. Я не сомневалась, что именно туда мне и нужно.

Подбежав совсем близко, я снова перешла на шаг. Улицу заполняли толпы народу; каждому хотелось хоть одним глазком посмотреть на новую королеву Англии.

Вдруг послышался приглушенный рев, довольно странный; я прислушалась, и колени мои задрожали. Как раз в этот момент меня обогнал молодой человек, который вел на веревке собаку.

— Куда вы ведете собаку? — крикнула я ему в спину.

— Медведя травить, — бросил он, взглянув на меня через плечо.

Я поспешила за ним. Рядом с епископским дворцом был выстроен дощатый забор, окружавший специально вырытую в земле яму.

— Ты только погляди! — крикнула какая-то старуха. — Оказывается, новая королева тоже любит смотреть, как травят медведей.

Я прищурилась. А ведь старуха права: окна третьего этажа в епископском дворце были распахнуты, и у одного из них стояла и смотрела вниз женщина в треугольной шляпе. Я узнала Анну Клевскую, а рядом с ней — Матушку Лове.

Несмотря на холод, на лбу у меня выступил пот.

Я бросилась вокруг ямы прямо к дворцу. Перед ним стояла стража, человек двадцать, не меньше. Как же войти внутрь, что бы такое придумать? Помнят ли еще Матушка Лове или Саутгемптон о том, что принцесса изъявила желание видеть меня в своей свите?

— Смотрите, это же король! — вдруг воскликнул один из стражников.

— Да не может быть, — отвечал другой. — Король сейчас в Лондоне.

Но тут раздались еще голоса, люди всматривались в даль и кричали все громче. Они указывали пальцами на появившуюся кавалькаду всадников, которая направлялась прямо к нам.

Король не стал ждать, когда Анна Клевская прибудет в Гринвич. Он захотел увидеть ее немедленно, сегодня же, в Рочестере.

«Хочешь осадить быка — поищи медведика. Когда ворон в петлю влез — пес соколом вспорхнул с небес».

51

Я двинулась во дворец, отчаянно стараясь незаметно проскользнуть мимо стражи. Но не тут-то было. Один из стражников оттеснил меня, и тут я вдруг увидела сэра Томаса Сеймура, который весело с кем-то болтал прямо у выхода из дворца.

— Сэр Томас! — закричала я. — Сэр Томас, это я, Джоанна Стаффорд!

Даме благородного происхождения не пристало кричать вот так, призывая джентльмена обратить на нее внимание. Все присутствующие повернули головы в мою сторону. Какой-то стражник толкнул товарища локтем и засмеялся. Но главное, мне удалось привлечь внимание Сеймура. Он обернулся, увидел меня, раскланялся с собеседником и, как всегда улыбаясь, двинулся в мою сторону.

Но, подойдя поближе, он нахмурился: самодовольная улыбка его сменилась гримасой отвращения.

— Господи, что это с вами?

— Прошу вас, я буду очень благодарна, если вы скажете герцогине Саффолк, что мне срочно нужно с ней поговорить. — Я старалась держаться с достоинством, насколько это было возможно в моем положении.

Сеймур повернулся, чтобы посмотреть на группу людей, которые уже подходили к дворцу.

— Боже мой, да это же король! — воскликнул он и сразу потерял ко мне интерес.

Но я улучила момент, когда все вокруг смотрели только на короля, и незаметно пробралась к двери. Секунда — и я уже внутри.

— Задержите ее! Задержите ее! — раздался крик за моей спиной.

Я быстро огляделась в просторном холле и заметила Катрин Брэндон и ее мужа, герцога Саффолка. Супругов сопровождала собака. На дочери Марии де Салинас был все тот же широкий плащ из темного бархата, что и в Дилском замке. Она заметила меня и поспешила навстречу.

— Я искала вас в Диле и нигде не могла найти, да и не только я одна… Мы все потеряли вас, — сказала Катрин, хмуря брови. — Граф Саутгемптон очень обеспокоился. Куда вы пропали? Боже мой, что это с вами?

Она оглядела меня с ног до головы и еще больше нахмурилась.

— Ваша светлость, вы должны мне помочь, — сказала я.

Она испуганно отшатнулась. Должно быть, подумала, что я сошла с ума. Возможно, она была не так уж далека от истины.

— Ради памяти вашей матушки, — продолжала я. — Я знаю, что она, так же как и моя собственная, преданно и беззаветно любила Екатерину Арагонскую. Мы обе с вами наполовину испанки. Ради наших покойных родительниц, вы поможете мне?

В глазах Катрин сверкнула искорка. Эта женщина действительно любила свою мать.

— Я слышала, что вы приняли обет стать монахиней, это правда? — холодно спросила она.

Я сразу вспомнила, что говорила мне Гертруда Кортни. Герцогиня Саффолк была ревностной последовательницей религиозной реформы.

— Да, это так. Может быть, мы с вами по-разному верим в Бога. Но, прошу вас, помогите мне пройти в дом. Мне срочно нужно видеть принцессу.

И как раз в эту минуту во дворец вошел король, а за ним с шумом появилась и его свита. Генрих был одет как обычный дворянин, на нем была простая куртка, на голове шляпа. Явно с нетерпением, слегка приволакивая ногу, он прошел через вестибюль, и все присутствующие низко склонили перед ним головы. Навстречу государю поспешил его друг, Чарльз Брэндон. Они остановились возле лестницы, ведущей в верхние покои, и стали о чем-то говорить.

Томас и другие джентльмены сразу окружили Генриха и принялись смеяться какой-то шутке, которую отпустил его величество. Чарльз Брэндон вернулся к жене.

— Король собирается устроить спектакль, — сказал он жене, не обращая на меня никакого внимания. — Хочет вызвать Анну, но не говорить, кто он такой: сперва посмотрит, как она будет себя вести, а только потом откроется. Если все пройдет хорошо, он может ускорить свадебную церемонию.

Герцог ухмыльнулся и вернулся к его величеству.

Генрих и его свита двинулись вверх по лестнице. Но я за ними идти не могла: как раз в этот момент меня отыскал начальник королевской стражи.

— Ваша светлость, — обратился он к Катрин Брэндон, — эта женщина вошла сюда без разрешения. Здесь находится король, и мы не можем допустить этого. Она должна немедленно покинуть дворец.

Он проговорил это таким агрессивным тоном, что пес герцогини забеспокоился и глухо зарычал.

— Молчать, Гардинер! — прикрикнула на него хозяйка.

— Как вы сказали? Гардинер? Вы назвали свою собаку этим именем?

— Да, а что? — с вызовом отвечала она.

У меня уже не было сил сдерживаться. Остаточное действие настойки, страх, крайняя усталость — словом, на меня навалилось все сразу. Я чуть ли не пополам сложилась, задыхаясь от истерического смеха.

— Что с вами, госпожа Стаффорд? — воскликнула герцогиня. — Вам нехорошо?

— Все в порядке, — ответила я, выпрямляясь. — Прошу прощения, просто я лично знакома с епископом Винчестерским и поздравляю вас с удачным выбором: лучшей клички для собаки и придумать невозможно.

Катрин Брэндон удивленно заморгала, и на юном личике ее появилась улыбка.

Начальник королевской стражи повторил требование: я немедленно должна покинуть дворец.

— Эта дама, — возразила герцогиня Саффолк, — моя близкая подруга. Сама принцесса пригласила ее в свою свиту. Вам нет нужды беспокоиться.

— Но, ваша светлость, я…

— Оставьте нас, — не выдержала она. — Немедленно!

Он ретировался.

Наверху уже не было видно никого из сопровождающих короля лиц. Возможно, он уже встретился с Анной Клевской.

— Дайте мне ваш плащ, — попросила я Катрин.

— Что?

— Дайте мне ваш плащ! Пожалуйста! Не могу же я предстать перед королем в таком виде.

— Перед королем? — продолжала недоумевать моя собеседница.

— Заклинаю вас, плащ! Por favor!

Широко раскрыв от изумления глаза, Катрин Брэндон расстегнула пуговицы, сняла плащ и вручила его мне. Я накинула его на свое грязное платье, застегнула верхние пуговицы, пригладила прическу и направилась к лестнице.

Бежать по ступенькам я не осмелилась, но, вцепившись пальцами в верхние пуговицы плаща, двигалась настолько быстро, насколько это может позволить себе благородная дама.

На третьем этаже я вышла на длинную галерею. Там, разбившись на небольшие группы, стояло в общей сложности человек тридцать, не меньше. Все смотрели на двух людей посередине. Один, высокий и тучный мужчина, был сам король. А рядом с ним — невысокого роста дама. Не Анна Клевская.

Я узнала Катрин Говард. Девушка протягивала его величеству чашу, изящную серебряную чашу с основанием, украшенным драгоценными камнями.

Я мгновенно метнулась влево, к окнам. Все головы повернулись в мою сторону. Но что мне еще было делать? Сейчас лучше забыть о том, что благородная дама должна двигаться величаво и с достоинством. Король уже взял чашу из рук Катрин. Надо было спешить, в моем распоряжении оставались буквально секунды. И я бросилась к Генриху, как сокол к своей жертве.

Черной молнией я промчалась мимо герцога Саффолка, Томаса Сеймура. Оставалось пятнадцать футов… десять…

Король поднял чашу, поднес к губам, наклонил и… Сейчас, сейчас он выпьет отравленное вино!

— Ваше величество, остановитесь!

Все, кто был в галерее, ошеломленно уставились на меня. Катрин Говард, не веря собственным глазам, изумленно раскрыла рот.

Генрих VIII опустил чашу и посмотрел в мою сторону.

— В чем дело? — надменно проговорил он.

— Я ваша кузина, ваше величество, Джоанна Стаффорд. Вы меня не помните, поскольку я давно не бывала при дворе.

На лице его проступило недоумение, граничащее с раздражением.

— Ну и что из этого?

— Вы позволите мне, ваше величество, забрать сейчас у вас эту чашу?

Я улыбалась: возможно, на меня еще действовала настойка. И продолжала лихорадочно импровизировать:

— Я имела честь встретить и сопровождать Анну Клевскую. И могу заверить вас: о, это благороднейшее юное создание… Думаю, вы найдете ее самой подходящей для себя парой. Вы не должны сейчас больше задерживаться здесь. Скорее спешите к ней. В ее милом обществе вино покажется вам еще слаще…

Король молча смотрел на меня; чаша все еще оставалась у него в руке.

Я ощущала на себе тревожные взгляды придворных, слышала их изумленный шепот. Ворваться без приглашения, броситься к королю и попытаться забрать у него сосуд с вином — это была неслыханная дерзость.

Секунда шла за секундой, король все смотрел на меня испытующим взглядом узеньких холодных голубых глазок, глубоко посаженных на мясистом лице.

Потом Генрих Тюдор протянул мне чашу.

Повернулся и с нетерпеливой улыбкой направился к двери в самом конце галереи, за которой располагались апартаменты Анны Клевской.

Человек, стоявший на страже у покоев принцессы, поклонился. Подойдя к двери, король остановился.

Я сжимала в руках чашу, и сердце мое отчаянно колотилось.

Генрих нажал на дверную ручку и прошел внутрь, а за ним пятеро ближайших его друзей. Дверь за ними закрылась. Никто в галерее так и не понял, что произошло.

— Джоанна, что вы здесь делаете? — спросила Катрин Говард. — Я очень рада вас видеть, но… вас ведь нет в списке приближенных дам новой королевы. А я… я теперь ее фрейлина. Меня официально назначили в Кентербери.

— Рада за вас, Катрин. Позвольте спросить, где вы взяли эту чашу?

Я подняла сосуд повыше — чаша была очень красива, именно из такой и должны пить короли. Господь наш Иисус Христос на Тайной вечере тоже пил из серебряной чаши. И вот теперь для изготовления этого орудия смерти Совет десяти избрал тот же самый благородный металл — какое богохульство!

Катрин так и просияла от удовольствия:

— Это подарок королевы Марии Венгерской семье Говардов. Один очень милый джентльмен из Испании привез эту чашу моему дяде герцогу и сказал при этом, что королева-правительница особо просила, чтобы ее подали королю Англии перед тем, как он женится. Она сказала, что таков свадебный обычай в Нидерландах. Испанский джентльмен выбрал меня, чтобы подать королю эту чашу! Это для меня такая честь! Он сейчас, ну буквально только что, сообщил мне, что король специально примчался в Рочестер, дабы познакомиться с моей госпожой инкогнито. И это прекрасная возможность вручить подарок, поскольку после долгой скачки ему наверняка захочется пить.

Катрин повертела головой, оглядывая галерею.

— Что-то я его больше нигде не вижу. А ведь он только что был здесь. Очень интересно, Джоанна… как это вам удалось удержать короля, ведь он совсем почти ничего не выпил? Посмотрите!

Она указала на красную жидкость, кружившуюся маленьким водоворотом в чаше, которую я крепко сжимала в руке.

— Позвольте, я сама отдам ее помыть. А потом верну вам.

— Но, Джоанна, — заупрямилась Катрин, — почему вы все-таки помешали королю выпить это вино?

— Вот что, Катрин Говард, я хочу вам кое-что сказать. Пожалуйста, выслушайте меня внимательно и запомните на всю жизнь. Испанцы — очень опасные люди, и им ни в коем случае нельзя доверять.

Я повернулась и, сжимая чашу в руке, пошла вон из галереи. Спустившись на второй этаж, я нашла местечко у окна и стала ждать. Прошло почти двадцать минут, и я услышала, как по ступенькам лестницы с шумом спускается разгневанный король. Весь дворец был охвачен каким-то волнением и шумом.

— Она ему не понравилась, — звучала повсюду одна и та же фраза, — она ему не понравилась!

Я уже стояла рядом с Катрин Брэндон, когда к ней подбежал взволнованный муж.

— Никогда не видел, чтобы королю настолько не понравилась женщина… а ведь она будет его супругой! — пробормотал он. — Такое впечатление, что его величество буквально тошнит от Анны Клевской. Он просто вне себя. Вот беда так беда! Настоящая катастрофа!

Король призвал к себе Брэндона, Сеймура, графа Саутгемптона и еще нескольких представителей высшей знати. Он собрал их в комнате на первом этаже. Там произошло бурное обсуждение, после чего Генрих с красным лицом выскочил из комнаты и захромал к своей лошади.

Я собственными глазами видела, как он ускакал — злой, как черт, и глубоко несчастный, но зато живой.

Я вернула герцогине Саффолк ее плащ, попрощалась с Катрин Говард. Бедную девушку так взволновала злосчастная встреча короля с будущей супругой, что она совсем забыла о моем странном поведении и манипуляциях с чашей.

Но был один человек, который все помнил. И когда суматоха немного улеглась, я разыскала сеньора Хантараса: он стоял неподалеку от дворца, в тени ограды, окружавшей яму для травли медведей.

Когда я подошла к нему с протянутой чашей, глаза его вспыхнули адским огнем. Но я демонстративно вылила отравленное вино на землю. Медведь с другой стороны частокола взревел.

— Если не хотите, чтобы семейство Говардов преждевременно сошло в могилу, заберите это обратно. Надеюсь, у вас найдется точно такая же чаша, чтобы вернуть Говардам подарок Марии Венгерской?

— Конечно найдется.

— Ваша любовница жива?

— Рана оказалась неглубокой, — небрежно сказал он; похоже, здоровье Неллиной матери мало его заботило. — Скоро поправится.

— Вот в чем заключался жребий, уготованный мне судьбой, — пояснила я. — И я его исполнила. Господин Мишель Нострадамус может подтвердить мои слова. Король не должен был умереть. Совет десяти состряпал этот яд таким образом, что принявший малую дозу становится бессильным и постепенно сходит с ума. Как раз такую дозу и принял король. Так что второго сына у него не будет. И когда-нибудь, когда Генрих умрет и принц Эдуард тоже умрет, королевой станет леди Мария, и истинная вера в Англии будет восстановлена. Этого желаем все мы, вы согласны? Ведь для этого же меня призывали, этого от меня хотели?

Он молчал.

— Ну, в таком случае передайте посланнику Шапуи… что все кончено.

Я повернулась и пошла прочь от ямы для травли медведей, от епископского дворца… Я отправилась на поиски одной улицы: она называлась Уотлинг-стрит и должна была, я это знала, привести меня домой.

52

Очень скоро перед строителями королевского дворца в Дартфорде встала непростая задача: надо было куда-то девать могилы. Вопрос был очень деликатный. Монахов, монахинь, а также их настоятелей и настоятельниц обычно погребали там, где они жили. Но не годится разрушать одно здание и на могилах тех, кто посвятил себя Господу, возводить новое. Королю это могло принести несчастье. Но строители с честью справились со своей задачей.

Новое кладбище находилось по другую сторону дороги, идущей мимо монастыря, и довольно далеко от него. Так что умершие теперь любовались длинной каменной стеной и небольшой рощицей, пребывая в счастливом неведении относительно того, что на том месте, где их погребли в первый раз, выросло великолепное новое здание. Здесь, вдали от королевской резиденции, покоились и настоятельница Элизабет Кросснер, которая в свое время приняла меня в Дартфорд, и сестра Елена — мастерица, учившая меня ткать гобелены, и трагически погибший брат Ричард, отличавшийся выдающимся умом… а также десятки других братьев и сестер. Здесь же лежал и мой отец, сэр Ричард Стаффорд; он приехал в Дартфорд за несколько недель до своей кончины и умер в монастыре. Я хотела, чтобы отец всегда оставался рядом со мной.

Джеффри Сковилл тоже захотел похоронить жену и дочь на этом кладбище.

Я отправилась туда в первый же день после своего возвращения в город. Дом мой, как ни странно, нисколько не изменился. Томясь в темнице Гравенстеена, я думала, что если мне и суждено вернуться на родину, то я уже больше никогда не буду такой, как прежде. Однако когда я вновь вошла в свой дом на Хай-стрит, мне показалось, что тут все осталось таким же, как и раньше. Предусмотрительный Жаккард Ролин настоял, чтобы я перед отъездом внесла арендную плату за полгода вперед. Он любил повторять, что у человека разумного в запасе всегда должно быть несколько вариантов.

Как мне жить дальше? Стоит ли посылать за Артуром, убеждать кузена Генри снова отдать мне мальчика на воспитание, чтобы я могла выполнить обещание, которое дала умирающему отцу? Теперь я уже сомневалась в том, что смогу достойно воспитать ребенка. Да, в Рочестере я проявила настойчивость и твердость духа, я нашла в себе силы исполнить деяние, которое, я убеждена, было правильным и справедливым. Но на пути к его свершению я наделала столько ужасных ошибок, разрушила столько жизней, что от одной мысли об этом у меня мурашки бежали по спине, а сердце замирало от стыда.

В таком случае что меня ждет в будущем? Я села перед своим станком и уставилась на почти полностью законченный гобелен. На нем была выткана красивая сильная птица с зеленым и фиолетовым оперением, она поднималась из охваченного пламенем гнезда, чтобы вновь возродиться из пепла.

Раздался стук в дверь. Может, не отзываться? Я не была расположена сейчас к разговорам, кто бы там ни пришел.

Оказалось, что это Агата Гуинн, некогда бывшая в Дартфорде наставницей у послушниц. В церкви Святой Троицы она услышала, что якобы кто-то видел, как я захожу в свой дом.

— Джоанна, где вы пропадали так долго? — воскликнула она.

— Путешествовала.

— А-а… Это, наверное, связано с Эдмундом… Он скоро вернется? Нам всем в Дартфорде очень его не хватает.

— Не знаю. — Я опустила голову.

Агата рассказала, что Оливер Гуинн с помощью господина Хэнкока отправил прошение о том, чтобы его брак с бывшей монахиней признали действительным, и, как ни странно, получил положительный ответ.

— Я очень рада за вас.

В дверь опять постучали. Ну, начинается, не успела вернуться, как… одним словом, никакого покоя. Кто там еще из старых знакомых объявился?

Но на этот раз за дверью стоял королевский паж.

— Ее величество королева Анна, — с достоинством произнес он, — специально прислала меня из Лондона, чтобы приобрести гобелен, вытканный госпожой Джоанной Стаффорд.

— Ее величество хочет купить мой гобелен? — не поверила я.

Паж важно кивнул.

Новость ошеломила меня.

— Королева Анна хочет преподнести его в подарок супругу. Ее величество через переводчика приказала мне сообщить вам, что вы вольны назначить любую цену — в разумных пределах, конечно.

— Какая большая честь! — вскричала Агата. — Первый же гобелен попадет к самому королю! Да после этого, Джоанна, у вас просто отбоя от заказчиков не будет. Поздравляю!

— Спасибо, — ответила я и склонила голову еще ниже, чтобы спрятать навернувшиеся на глаза слезы.

Передо мной снова всплыло милое, доверчивое лицо Анны Клевской: именно такой я видела ее на корабле, отплывающем из Кале. Как ей хотелось стать королевой и доброй женой для Генриха!

— Видите ли, гобелен еще не до конца закончен, — сказала я пажу. — Осталось доработать кой-какие детали.

Договорившись, каким образом послать во дворец гобелен, когда он будет готов, я распрощалась с посланцем королевы и Агатой и отправилась по Хай-стрит в сторону бывшего монастыря. И совсем скоро добралась до кладбища.

Могилы Беатрисы Сковилл и ее дочери я нашла на самой окраине погоста, рядом с молодым дубом. Земля теперь совсем замерзла и была холодна как лед, но я все равно опустилась на колени, чтобы помолиться.

— А я и не знал, что вы вернулись, Джоанна, — раздался за спиной мужской голос.

Я подняла голову и увидела Джеффри Сковилла. Голубые глаза его были унылы, из них исчез прежний задорный блеск. В каштановых волосах пробивалось несколько седых прядок. А ему ведь в этом году еще только исполнилось тридцать.

— Мне очень жаль вас, Джеффри, искренне жаль! Позвольте выразить вам самое глубокое сочувствие, — проговорила я.

— Я конченый человек, Джоанна. Жизнь потеряла всякий смысл.

У меня перехватило дыхание.

— Уж я-то знаю, что значит чувствовать себя конченым человеком.

— Как с этим жить, Джоанна? Эх, если бы вы только знали, как я жалею обо всем, что было, — хрипло продолжал он. — Я ведь так и не дал Беатрисе той любви, которой она заслуживала.

— Уверена, Джеффри, вы были хорошим мужем.

Он вздрогнул:

— Да ничего подобного. Я был с Беатрисой, а думал только о вас, Джоанна. Никому этого не понять. Все эти два года я прожил как в лихорадке, в бреду. Пытался освободиться от вас, Джоанна, словно от наваждения, но так и не смог, до сих пор не могу. Не видел, слепец, что Господь даровал мне эту красивую, готовую ради меня на все женщину, которая любила меня так, как никто и никогда не любил… и не полюбит.

Я не могла без слез слушать его.

— Я тоже много страдала, Джеффри, — сказала я, задыхаясь от плача.

— Знаю.

В руке Джеффри держал какую-то книгу. Увидев, что я смотрю на нее, он кивнул.

— Это Библия в переводе Уильяма Тиндейла. Вы наверняка осудите меня, Джоанна, за то, что я ее читаю. Ну и пусть! Это единственная книга, которая приносит мне утешение.

Я глубоко вздохнула:

— Я рада, что она помогает вам.

Сложив руки, я продолжала молиться. Прошло несколько секунд, и рядом со мной раздался негромкий глухой стук. Я повернула голову. Это Джеффри бросил на землю маленький мешочек, тот самый, в котором он хранил опал «Черное пламя».

— Видит Бог, я отдал бы все на свете за то, чтобы Беатриса хоть на минутку оказалась сейчас здесь, рядом со мной… за возможность хотя бы словечком с ней перекинуться. Я бы сказал ей, как жалею о том, что все так получилось.

Я закрыла глаза и продолжала молиться, прося Господа упокоить душу Беатрисы и хоть немного утешить Джеффри. Он больше не сказал ни слова. Я слышала его медленные удаляющиеся шаги. Потом стало совсем тихо, только ветер шумел в ветвях деревьев.

Вдруг я почувствовала, как что-то мягкое падает мне на руки, на голову. Я открыла глаза. Шел снег. Колени мои и пальцы совсем застыли от холода. Я с трудом поднялась на ноги.

На том месте, куда Джеффри бросил свой мешочек, уже ничего не было. Несколько минут я внимательно осматривала все вокруг. Должно быть, Сковилл забрал свой опал.

На кладбище не было ни души. Ко мне тянулись тени деревьев, на которых не осталось ни листочка. Где теперь души тех, кто покоится здесь? Должно быть, они уже прошли Чистилище и теперь восседают рядом с Христом и Его Матерью, Девой Марией, в Царстве Божием.

Когда я закончила молиться, снегопад прекратился. На кладбище было тихо и уныло, приближались вечерние сумерки. Я быстро направилась обратно в город, порой переходя на медленный бег, чтобы разогнать кровь и согреться.

Когда я добралась до Хай-стрит, уже наступила ночь. Народу на улице было совсем мало, всего несколько человек. Надеясь, что меня никто не узнает, я пониже надвинула на голову капюшон.

Подойдя к своему дому, я увидела, что перед ним стоит какой-то человек с большим свертком в руках. Он стоял неподвижно, будто поджидая моего возвращения. Уж не сеньор ли Хантарас прислал его? Было бы наивно думать, что мне больше не угрожают люди, которые хотели убить короля и чей заговор я расстроила.

В этом городе я теперь совершенно одна, мне не к кому обратиться за помощью, на Хай-стрит у меня совсем не осталось друзей. Разве что Джеффри Сковилл, хотя и он теперь живет далеко от центра города.

— Сестра Джоанна? — послышался мужской голос. — Вы уже вернулись?

— Да. — Я перевела дыхание и попыталась успокоиться. — Чем могу вам служить, сэр?

Ночной гость шагнул мне навстречу, и в лунном свете я разглядела его. Лицо его было мне знакомо — и вместе с тем я никак не могла вспомнить, где прежде видела этого человека.

— Я Джон, — тихо сказал он.

Он был без бороды, и я только сейчас признала его. И одежда на нем была чистая. Более того, он никогда не обращался ко мне в такой форме, как абсолютно нормальный человек.

— Вы уже выздоровели, Джон? — осторожно спросила я.

— Да, сестра, — кивнул он. — С самого Рождества не слышу никаких голосов. И теперь живу со своим двоюродным братом. Помогаю ему, собираю дрова для камина и каждый день хожу в церковь.

Он покрепче прижал к себе вязанку дров.

— Джон, неужели вас вылечили? — благоговейным шепотом спросила я. — Неужели это правда?

— Да, сестра. Говорят, это просто чудо.

Но голос его почему-то был печален, звучал как-то подавленно. Он еще раз покрепче перехватил вязанку и поинтересовался:

— А брат Эдмунд, он тоже скоро вернется?

— Увы, этого я не знаю, Джон.

— Он был моим другом.

— Да.

Я уже дрожала от холода. Но только ли от холода?

— Фома Аквинский однажды сказал: «Ничто на свете не ценится больше, чем истинная дружба».

Он опустил голову:

— Спасибо вам, сестра. Буду молить Бога, чтобы Он дал мне еще раз свидеться с братом Эдмундом.

Джон сделал шаг назад и повернулся, чтобы идти. Но снова оглянулся.

— Нам многое нужно простить друг другу, — сказал он напоследок.

Ночь была невыносимо холодной, но я все не заходила в дом: смотрела, как Джон размашистым шагом уходит со своей вязанкой дров, пока он не растворился во мраке, окутавшем Хай-стрит.

53

Лондон, 13 марта 1540 года.

Епископ Стефан Гардинер вел меня по мосткам через ров, опоясывавший лондонский Тауэр. Когда мы подошли к башне Байворд, его приветствовал начальник стражи.

— Господин епископ, сэр Уильям Кингстон, комендант Тауэра, просит прощения, что не может встретить и приветствовать вас лично, он сейчас допрашивает заключенного.

— Понимаю, — ответил епископ и милостиво кивнул.

Стражники один за другим низко склоняли перед ним головы. Гардинер сейчас был в силе как никогда. Я слышала, что сам король настоял на том, чтобы епископ Винчестерский каждую пятницу во время Великого поста совершал перед ним богослужение. В свободное от церковных служб время Гардинер был занят тем, что преследовал сторонников лютеранской ереси, которые нарушали, как всегда, зыбкую границу между истинным послушанием и злостным заблуждением. Кто знал, как долго будет светить ему звезда удачи? А пока Гардинер вовсю пользовался своим положением.

Идти до Белой башни было недалеко. Мне были хорошо знакомы эти стены, так хорошо, что снились по ночам еще почти три года после того, как я вышла отсюда на свободу.

Гардинер наконец нарушил молчание:

— Есть новости из Гента.

— И какие же, господин епископ?

— Четырнадцатого февраля император Карл со всей армией вошел в город. Зачинщиков бунта арестовали, но мне сообщили, что император не будет слишком строг. Казнят не больше тридцати человек.

Я вспомнила этих горожан, так жаждавших крови на главной площади Гента. Насилие порождает насилие, зло порождает зло.

— Да этот несчастный мятеж следовало задавить в корне, — звенящим от гнева голосом продолжал епископ. — Если люди в государстве не подчиняются монарху и считают, что они могут творить, что им вздумается… Нет, с такими противоестественными идеями мириться нельзя. Карл должен был проявить жестокость по отношению к гражданам Гента ради блага их же потомков.

Он замолчал, словно бы ждал, что я на это скажу.

— Это чрезвычайно интересно, — рискнула заметить я.

— Да уж, — отозвался епископ, резко обернулся и пристально посмотрел на меня. — В Нидерландах вообще происходит чрезвычайно много интереснейших вещей. Вы не согласны?

Я часто задавалась вопросом: что именно ему известно? Шпионы, которых Гардинер посылал следить за мной, все как один исчезли с лица земли. Мог ли он с уверенностью утверждать, что я покинула Англию, притворившись женой Жаккарда Ролина? Я говорила всем, что якобы на время уезжала из страны в поисках Эдмунда Соммервиля, но так и не смогла найти его. Никто не знал подробностей моего путешествия. Сеньора Хантараса я больше не видела. Да и Жаккард, насколько мне было известно, в Англию не вернулся.

Мы подошли к башне. Епископа приветствовал еще один стражник и выразил готовность сопровождать нас.

— Не надо, я знаю дорогу, — ответил Гардинер.

По истертым каменным ступеням центральной лестницы я поднялась вслед за епископом на второй этаж. Я хорошо помнила, что от многолетнего использования ступени истерлись, посередине каждой из них образовалось углубление.

— Прошлую ночь король снова провел в Винчестерском дворце, — сказал Гардинер. — Я имел честь быть хозяином на приеме и торжественном обеде. Несколько месяцев уже не видел его таким веселым. Малышка Катрин Говард танцевала до упаду.

Я вздрогнула:

— Катрин Говард присутствовала у вас на приеме?

— Разумеется. Ах да, нам сюда.

Мы подошли ко второй двери. Возле нее стоял страж.

— Сестра Джоанна, — обратился ко мне Гардинер, — я совсем забыл сообщить вам кое о чем. Король выразил желание вызвать вас ко двору. Его величество хочет побеседовать с вами. И заказать серию гобеленов. В четвертой жене ему не нравится абсолютно все, за одним только исключением: он восхищен гобеленом с фениксом, который Анна преподнесла ему в качестве свадебного подарка. А гобелен этот, как известно, ткали вы.

Я смотрела на епископа, не в силах скрыть смятение.

Удовлетворенно улыбнувшись, Гардинер сделал знак стражу, чтобы тот впустил нас.

Гертруда Кортни сидела в кресле у камина, в руках у нее была книга. Комната оказалась довольно уютной. Друзья пожертвовали всем, чем могли, чтобы создать ей комфортные условия, поскольку деньги и имущество Кортни были давно конфискованы.

На маркизе было зеленое платье, изящные домашние туфли, но никаких украшений. В ее положении это было бы явно лишним. Морщины на лице Гертруды обозначились еще глубже, чем в первый раз, когда я видела ее, но глаза сверкали все той же энергией.

— Джоанна! Вы и представить не можете, как мне вас не хватало! — Приятный мелодичный голос ее тоже нисколько не изменился.

— Я вернусь через час, — сказал Гардинер.

— Благодарю вас, епископ! — с чувством проговорила Гертруда. — Я никогда не забуду, что вы для меня сделали.

— Не сомневайтесь, маркиза: я всегда буду продолжать делать для вас все, что в моих силах… но вам следует набраться терпения.

Он знаком велел мне остаться, а сам вышел и закрыл за собой дверь.

— Вы хорошо выглядите, Джоанна, — сказала Гертруда. — Дайте-ка я вас обниму.

Я обняла ее хрупкое, но еще довольно сильное тело и заметила:

— Я слышала, что вас, возможно, скоро отпустят.

Оживление Гертруды сразу исчезло.

— Меня — возможно, но не сына. Пока король жив, Эдвард не покинет Тауэр, — прошептала она и глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.

Мы подошли к камину и сели у огня.

— Говорят, брак с Анной Клевской так и не консумирован, — пробормотала Гертруда.

— Да. Ни для кого не секрет, что королю она с самого начала очень не понравилась. Ходят слухи, якобы советники Генриха усиленно ищут повод для развода. Говорят даже, что его величество не пожелал возлечь с молодой женой. Так что сына она Генриху не родит. Второго сына у него от Анны не будет.

Мы посмотрели друг другу в глаза, и Гертруда прикоснулась пальцем к губам, дав мне понять, что больше этой темы лучше не касаться. В Тауэре у всех стен есть уши: об этом знают и узники, и их посетители.

— Расскажите лучше, что нового в свете, — весело попросила маркиза.

Я пересказала ей все сплетни, которые знала. Когда-то я пренебрегала новостями из Лондона, мне было все равно, что там творится. Но теперь я считала, что гораздо разумнее все знать. Гертруда дала мне какую-то вышивку, и мы занялись рукоделием. Мы не говорили о наших умерших или находящихся сейчас далеко родных и близких, а болтали о всяких пустяках. Было такое ощущение, будто я снова сижу в гостиной особняка «Алая роза».

Время пролетело быстро. В замке звякнул ключ.

Дверь открылась, и в камеру вошел епископ.

— Неужели Джоанне уже пора уходить? — Гертруда хотела задать этот вопрос весело и непринужденно, но голос ее задрожал.

Я еще раз обняла жену покойного Генри. На этот раз она прильнула ко мне так, будто только я одна была в силах освободить ее из тюрьмы.

— Вы жалеете о том, что сделали? — шепнула я на ухо Гертруде.

Этот вопрос давно не давал мне покоя. Она потеряла все: мужа, будущность сына, свободу и состояние. Она знала, что в результате произошло со мной. И мне было чрезвычайно интересно узнать, жалела ли эта женщина о том, что встала на путь заговора?

— Ни капельки, — живо прошептала она в ответ.

Поклонившись в последний раз, я попрощалась с Гертрудой Кортни. И через минуту снова была на зеленой лужайке. Зима уже почти кончилась. Кое-где еще оставались пятна грязного, не до конца растаявшего снега. Сквозь облака пробивались лучи весеннего солнышка.

Где-то здесь неподалеку Белл-Тауэр. Там я когда-то познакомилась с Эдмундом.

Да, ведь именно Гардинер в свое время свел нас. А разлучил нас кто, уж не он ли? Теперь Эдмунд далеко, очень далеко, возможно, все еще в Германии, в Черном лесу. Впрочем, трудно сказать наверняка. Ах, если бы я только могла узнать, где сейчас Эдмунд Соммервиль, я бы на крыльях полетела туда, чтобы с ним «хоть словечком перекинуться», как выразился Джеффри во время нашей последней встречи на кладбище.

Я нашла в себе мужество задать Гертруде вопрос, который давно мучил меня. А теперь не могла сдержаться и решила выяснить кое-что и у самого Стефана Гардинера.

— Господин епископ, — спросила я, — это вы сочинили параграф закона, согласно которому бывшим монахам и монахиням запрещается вступать в брак? И если это так, то не меня ли вы имели в виду, когда писали его? Вы ведь знали, что мы с Эдмундом Соммервилем хотели пожениться.

Он покачал головой:

— Я уже говорил вам, Джоанна, еще в Винчестерском дворце: его величество не желает, чтобы тот, кто однажды принес обет посвятить себя Господу, вдруг взял и вступил в брак. Наш король — человек строгих правил, и вы знаете об этом.

Он остановился и посмотрел мне в глаза. По губам его пробежала слабая улыбка.

— Неужели вы думали, что религиозная политика государства строится так, чтобы уязвить вас лично? Что это моя месть за то, что вам не удалось спасти венец Этельстана… или, скажем, за то, что вы не так давно пошли против моей воли?

Я не мигая смотрела на епископа Винчестерского и молчала. Он подождал и жестом предложил мне идти дальше. Жаккард Ролин, герцог Норфолк и даже дипломат Шапуи — все они угрожали мне, использовали меня, травили и преследовали, им было ровным счетом наплевать на мое счастье, да и жизнь моя для них не стоила и гроша. Но из всех, с кем мне приходилось сталкиваться, Стефан Гардинер, епископ Винчестерский, был самым страшным и опасным.

— Да вас, дорогая моя, никогда и не держали за человека, от которого действительно что-то зависит, — добавил он.

Мы дошли до узенького мостика через ров.

— Поймите же, Джоанна Стаффорд, не всякому дано играть серьезную роль в мировой политике.

— Я запомню ваши слова, господин епископ.

И в лучах уже почти весеннего солнышка, отражающегося в водах Темзы, я вслед за Стефаном Гардинером покинула лондонский Тауэр.

БЛАГОДАРНОСТИ

Большую часть романа «Чаша и крест» я создавала в корпусе Стивена Шварцмана Нью-Йоркской публичной библиотеки. Если бы у меня не было там своего места за столом и собственной полки под номером 92, я бы не написала ни строчки. Поэтому от души благодарю вас, Джей Барксдейл, за то, что позволили мне там работать. Я трудилась над рукописью и из окна видела, как осень 2010 года сменяется зимой, как на смену зиме приходит теплая весна, а потом и лето. Подошел к концу 2011 год, и с первыми снежинками, опускавшимися на лужайки Брайант-парка, я закончила черновой вариант романа.

Изучая тревожные, напряженные 30-е годы XVI века в Англии, я познакомилась с поразительными людьми. Еще раз хочу выразить глубочайшую благодарность: Майку Стиллу, помощнику управляющего Дартфордским городским музеем графства Кент; историку Гансу фон Фелиусу, который помогал мне, в частности, в моих изысканиях, касающихся истории Нидерландов; Эмили Файлдс, стажеру-куратору лондонского Тауэра; а особенно сестре Мэри Катарине Пери и другим доминиканским монахиням из монастыря Девы Марии Розарии. Но и здесь, в Нью-Йорке, важными источниками вдохновения были Музей Клойстерс и сады Музея изящных искусств Метрополитен. Я благодарю персонал за помощь и терпение. А Музей Клойстерс — поистине жемчужина города.

Выражаю также благодарность своим наставникам по писательскому делу: Расселу Роуланду, еще раз на своем семинаре указавшему мне верное направление работы; Розмари Сантини, Максу Адамсу и Грегу Фаллису за их незабываемые мастер-классы. И разумеется, тем, кто первым ознакомился с черновым вариантом рукописи, моему читательскому авангарду: Хэрриет Шэррард, Рейчел Эндрюс, Эмилии Неймарк и Елене Фрабоски.

Эта книга никогда бы не была написана, если бы не мои друзья, работодатели и коллеги. Я благодарю Эллен Левайн, главного редактора журнала «Херст». Без ее великодушной поддержки мои книги не могли бы издаваться на столь высоком уровне. Огромное спасибо Гэри Марморстайну, Лоррейн Гленнон, Донне Булсеко, Меган Дим, Изабель Гонзалес-Уайтакер, Ники Огуннайке, Тиш Хамилтон, Энтони Де Кертису, Эвелин Нанли, Элейн Девлин Бежельман, Бреку и Санди Морган, Дэвиду и Иллизе Стернлихт, Брету Уотсону, Шону О’ Нейлу, Брюсу Фреттсу, Мишель Куп, Китти Белл Сибилл, Дейву Дайамонду, Дугу Солтеру, Дэвиду и Ники Гарднер, Ольге Чеселка и Мэгги Мерфи. Особая благодарность фантастической команде Джейсона Бинна из журнала «Дюжур» во главе с Кейт Поллок и Николь Веккьярелли.

Я должна также поблагодарить онлайновое сообщество, которое с самого начала оказало мне весьма значительное содействие: группу «Yahoo Tudor», возглавляемую Ларой Икинс; сообщества «Создатели исторической прозы об Англии» во главе с Деброй Браун и «По следам Тюдоров» во главе с Натали Грюенингер; удивительных товарищей по оружию из «Book Pregnant» и несравненных блогеров, которые оказали поддержку моим романам «Крест и корона» и «Чаша и крест». Эми Бруно и Эм Джей Роуз, надеюсь, вам не нужно напоминать о том, как высоко я ценю вашу помощь и вас лично. Я восхищаюсь и своими новыми друзьями, которых нашла в «Обществе исторических романистов», организациях «Детективщики Америки» и «Международное сообщество авторов триллеров». Кроме того, шлю теплый привет писателю и кинорежиссеру Кристи Лебланк, которая создала рекламные ролики, посвященные моим книгам, а также писателю и продюсеру Тельме Адамс, которая поверила в меня и купила права на мою первую книгу.

Мне очень повезло: вместе со мной над романом «Чаша и крест» работали талантливые и глубоко чувствующие редакторы. Я очень признательна Хедер Лазэр, старшему редактору подразделения «Тачстоун бук» издательства «Саймон и Шустер»; Женевьеве Пегг, выпускающему редактору издательства «Орион паблишинг груп», и Элеонор Драйден, редактору этого издательства. Я также глубоко благодарна Джессике Рот, возглавляющей отдел печати и рекламы в «Тачстоуне», Мередит Виларелло, менеджеру по маркетингу из этого же издательства, Шерлин Ли, художнику, и Мари Флорио из издательства «Саймон и Шустер».

Огромное спасибо Хайди Ланж, моему агенту из «Сэнфорд джей гринбургер ассошиейтс», за ее неустанную поддержку, а также ее прекрасным помощницам Рейчел Диллон Фрайд и Стефании Делман. Кроме того, я всегда могла положиться на Кейт Макленнан из «Абнер стейн»: выражаю ей свою признательность, а также «Ханниган, Салки и Гетцлер».

И конечно, я не смогла бы стать романисткой без поддержки своих родных и близких. Так что отдельное спасибо моему мужу и детям, маме и сестрам, всем моим замечательным кузенам и кузинам, дядюшкам и тетушкам, племянникам и племянницам, а также всем остальным, более дальним родственникам. Надеюсь, вы знаете, как я люблю вас всех.

Примечания

1

Об удивительных приключениях Джоанны Стаффорд подробно рассказывается в предыдущем романе Нэнси Бильо «Крест и корона», вышедшем в издательстве «Азбука» в 2013 году.

2

Тауэр-Хилл — небольшая возвышенная местность в Лондоне к северо-западу от Тауэра, в Средние века место публичной казни.

3

Мама, матушка (исп.).

4

Пожалуйста (исп.).

5

Благодатное паломничество — крупное восстание 1536 года, начавшееся в Йорке, а затем перекинувшееся на всю Северную Англию. Главными причинами бунта стали разрыв Генриха VIII с Римско-католической церковью и повсеместное закрытие католических монастырей с секуляризацией их земель.

6

Здравствуйте (лат.).

7

Имеется в виду Джейн Сеймур — третья жена Генриха VIII.

8

Тайберн — деревня в графстве Миддлсекс; с 1196 по 1783 год являлась официальным местом проведения казней.

9

Да хранит вас Бог (лат.).

10

Истина (лат.).

11

1 ноября.

12

Не правда ли? (фр.)

13

В описываемый исторический период Брюссель принадлежал Бургундии, которая наряду с Нидерландами входила в состав Священной Римской империи.

14

«Акт о супрематии» — документ, принятый парламентом в 1534 году и провозгласивший Генриха VIII единственным верховным земным главой Церкви в Англии. Вскоре был принят «Акт об измене», согласно которому лица, отказавшиеся под присягой признать «Акт о супрематии», объявлялись государственными изменниками.

15

Екатерина Сиенская (1347–1380) — итальянская религиозная деятельница и писательница позднего Средневековья.

16

Совершенно верно (фр.).

17

Здесь: миссия на грани смерти (фр.).

18

Так называемая West Country — территория, включающая в себя графства Корнуолл, Девон и Сомерсет.

Content

Нэнси Бильо
ЧАША И КРЕСТ

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Десять лет тому назад

1

2

3

4

5

6

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

7

8

9

10

11

12

13

14

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

41

42

43

44

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

45

46

47

48

49

50

51

52

53

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания